НА ГЛАВНУЮ (кнопка меню sheba.spb.ru)ТЕКСТЫ КНИГ БК (кнопка меню sheba.spb.ru)АУДИОКНИГИ БК (кнопка меню sheba.spb.ru)ПОЛИТ-ИНФО (кнопка меню sheba.spb.ru)СОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИ (кнопка меню sheba.spb.ru)ПРОФЕССИОНАЛЬНО-ТЕХНИЧЕСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ В СССР (кнопка меню sheba.spb.ru)ФОТО-ПИТЕР (кнопка меню sheba.spb.ru)НАСТРОИ СЫТИНА (кнопка меню sheba.spb.ru)РАДИОСПЕКТАКЛИ СССР (кнопка меню sheba.spb.ru)ВЫСЛАТЬ ПОЧТОЙ (кнопка меню sheba.spb.ru)

Избранные педагогические произведения. Корчак Я. — 1979 г.

Януш Корчак

Избранные педагогические произведения

*** 1979 ***


DjVu

<< ВЕРНУТЬСЯ К СПИСКУ

 

      Полный текст книги


      Книга рассчитана на широкий круг читателей, интересующихся вопросами воспитания подрастающего поколения.
      © Издательство «Педагогика», 1979 г.


      СОДЕРЖАНИЕ
     
      М. И. Кондаков, М. Ф. Шабаева. Жизнь и педагогические взгляды Януша Корчака VIII
      А. Левин. О педагогическом наследии Януша Корчака (Перевод с польского Е. С. Рубенчик)
     
      ПРАВО РЕБЕНКА НА УВАЖЕНИЕ Пренебрежение — недоверие 3
      Неприязнь 8
      Право на уважение 14
      Право ребенка быть тем, что он есть 19
     
      КАК ЛЮБИТЬ РЕБЕНКА Ребенок в семье 27
      Интернат 126
      Летние колонии 184
      Дом Сирот 214
     
      ВОСПИТАТЕЛЬНЫЕ МОМЕНТЫ Предварительные замечания 267
      Городская школа — первый класс 269
      IV. [Стефан] 272
     
      ПРАВИЛА ЖИЗНИ. Вступление 301
      Педагогика Самые близкие нам люди 302
      для детей и для взрослых Дом — квартира 306
      Взрослые дома 310
      Двор — парк 314
      Улица 319
      Школа 323
      Развлечения 327
      Богатый — бедный 332
      Мысли — чувства 336
      Здоровье 341
      Способности 345
      Симпатичный — несимпатичный 349 Достоинства — недостатки 354
      Мальчики — девочки 358
      Прошлое — будущее 363
      Три дополнения к этой книжке 367
     
      ШУТОЧНАЯ ПЕДАГОГИКА. Вступление
      Мои каникулы. Беседы Старого Деревня — город Доктора по радио
      Дошкольник
      Прогулка
      Драки
      Взрослые и мы — дети Как рождаешься?
      Мои советы
      Тащи давай, кавалер!
     
      ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПУБЛИЦИСТИКА
      Теория и практика
      Воспитание воспитателя ребенком
      Воришка Открытое окно Каста авторитетов Чувство
      Замечания о разных типах детей
      Эпидемии проступков
      Честолюбивый воспитатель
      Преступное наказание
      Расположение и неприязнь
      Дважды два — четыре
      Есть школа!
      Современная школа
      ДНЕВНИК

     

      ЖИЗНЬ И ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ ЯНУША КОРЧАКА
      Януш Корчак (Генрик Гольдшмит) родился 22 июля 1878 г. в семье известного варшавского адвоката и получил воспитание, основанное на прогрессивных традициях польской культуры.
      В гимназические годы Генрик много читает, пробует свои силы в литературе и, вынужденный помогать семье, осиротевшей после смерти отца, становится репетитором. Скоро, однако, он начинает видеть в уроках нечто большее, чем просто средство заработка. Работа с детьми пробуждает у него глубокий интерес к внутреннему миру ребенка, заставляет размышлять об условиях жизни детей, о воспитании. По окончании гимназии Генрик решает стать детским врачом. Поступив на медицинский факультет Варшавского университета, он продолжает много времени уделять детям: ведет преподавательскую деятельность, работает в созданных общественностью бесплатных читальнях.
      В студенческие годы Генрик Гольдшмит не прекращает заниматься литературой: он пишет о детях (главным образом бедноты), об их жизни и переживаниях. Его произведения публикуются в различных польских журналах. За драму «Каким путем» он в 1899 г. получает премию на литературном конкурсе, в котором участвует под псевдонимом Януш Корчак. С тех пор этот псевдоним остается за ним навсегда.
      В 1904 г., Корчак начинает работать врачом в детской больнице Варшавы и вскоре приобретает популярность как прекрасный, гуманный врач. Он слывет «доктором бедняков» — их он лечит бесплатно и даже иногда отдает им на лекарства и пропитание свои гонорары.
      В 1905 г., во время русско-японской войны, Корчак как врач был мобилизован в армию. О демократических настроениях, о дружеских отношениях с солдатами, о неизменности педагогических устремлений свидетельствует его выступление в 1905 г. на железнодорожной станции, через которую возвращалась в Россию воинская часть Корчака. Выступив по просьбе солдат, Корчак приветствовал начинающуюся в России революцию, которая должна принести, говорил он, свободу людям и лучшую жизнь для обездоленных детей.
      По возвращении в Польшу Корчак продолжает работать в детской больнице. Медицинская практика дает ему возможность изучать психологию детей разных социальных слоев общества. Постепенно Корчак приходит к выводу о социальной неустроенности жизни и о том, что главными ее жертвами становятся дети. В 1906 г. он издает отдельной книгой печатавшееся ранее в журнале произведение «Дитя гостиной», в котором обвиняет существующий строй в том, что он порождает разделение общества на противоположные классы; меньшинство, имея все, лишает большинство самого необходимого, прививает взгляды, воспитательные идеалы, моральные нормы, оправдывающие и укрепляющие мир насилия и несправедливости; дети, живущие «там, наверху», пишет Корчак, вдыхая миазмы разложения, зачастую вырастают лишенными человечности.
      Вскоре Януш Корчак становится членом правления общества «Помощь сиротам», принимает активное участие в разработке проекта специального здания для детского дома, участвует в воспитательной работе этого учреждения. В летнее время он бесплатно работает в детских колониях под Варшавой. Постоянное глубокое изучение положения и воспитания детей приводит его к мысли о важнейшем значении педагогики в жизни. Он решает переменить профессию. В 1912 г. Корчак становится руководителем Дома Сирот и остается им до конца своей жизни.
      Первая мировая война прервала работу Януша Корчака с детьми. Он был призван в армию в качестве врача дивизионного госпиталя. На фронте под грохот пушек и в часы временного затишья он создает одну из самых замечательных своих книг — «Как любить ребенка». С рукописью этой книги Корчак возвращается на родину и с головой уходит в работу Дома Сирот.
      Он живет в мансарде этого дома, чтобы быть ближе к своим воспитанникам, и целиком посвящает себя детям. В его комнате — лишь самые необходимые вещи и книги по медицине, педагогике, томпкн Марка Аврелия, А. П. Чехова, Марселя Пруста; на низком широком подоконнике — крошки хлеба для птиц. Известный польский писатель Игорь Невсрли, работавший секретарем Корчака и преподавателем труда в Доме Сирот, а затем с 1930 г. — редактором журнала для детей «Малое обозрение», так описывает его жилище: «Ясная, светлая комната, атмосфера задумчивости, но отнюдь не отшельничества. Здесь всегда был какой-нибудь квартирант, какой-нибудь ребенок, а то и двое. Одни выздоравливали после болезни, другие приходили в себя после тяжелых переживаний... ища тишины и покоя у Доктора, как называли здесь Корчака» (К 100-летшо со дня рождения Я. Корчака. Варшава, 1978, с. 3).
      В Варшаве до сих пор существует воспитательное учреждение, связанное с именем Корчака. В 1919 г. он начал работать в сиротском приюте на 50 человек под названием Наш Дом. Там воспитывались дети рабочих — сироты и дети политических заключенных.
      Вера в силы, добрые начала и разум ребенка, вера в человека, ограничение своевластия воспитателей — все это сделало руководимые Я. Корчаком
      воспитательные учреждения образцовыми. Они стали играть определенную роль в общественной жизни Польши. Современники Корчака отмечают, что он превратил наблюдение за ребенком в науку. «Кто фиксирует факты и коллекционирует документы, — писал он в предисловии к книге Марии Фаль-ской, — тот получает материал для объективной, не идущей на поводу у эмоции дискуссии» (Яворский М. Януш Корчак. Варшава, 1978, с. 57). Наблюдения вдумчивого педагога, систематически углубляемые знания о детях служили не только разработке теоретических положений, но и решению конкретных воспитательных задач.
      Корчак систематически интересовался литературой и педагогической, мыслью России. «Из писателей больше всего я обязан Чехову — гениальному диагносту и клиницисту общества», — писал он. В 30-е гг. ему удалось прочесть «Педагогическую поэму», хотя советские издания с трудом проникали в буржуазно-помещичью Польшу. Корчак высоко оценил книгу А. С. Макаренко, назвав ее настоящей педагогикой.
      В предвоенные годы Корчак издал книги, где в популярной форме излагал свои педагогические взгляды: «Право ребенка на уважение» и «Правила жизни. (Педагогика для детей и для взрослых)».
      Корчак был врагом фраз, формальных увещеваний. «Я думаю, — писал он, — многие дети вырастают в отвращении к добродетели потому, что ее безустанно внушают, перекармливая хорошими словами». Он умел разговаривать с детьми, разъяснять йм самое сложное в человеческих отношениях, всегда находил подходящие примеры, образы, облекал свои мысли в убедительные, точные слова. Во многих работах Корчака ярко запечатлена его манера бесед с детьми.
      В 1935 — 1936 гг. Корчак выступает по радио с беседами для детей и о детях под псевдонимом Старый Доктор. Беседы Старого Доктора вскоре стали очень популярным как среди взрослых, так п среди детей. Но в 1936 г. власти запретили ему выступать по радио. Корчак глубоко переживал происходящее. В этих невыносимых условиях он продолжал свой самоотверженный труд, отдавал целиком себя детям, литературе. В одной из последних своих статей «Одиночество старости» Корчак, живший по принципу «все — для других, ничего — для себя», говорит, что каждый, подводя итоги своей жизни, должен спросить себя: «Жил ли ты? Какой же след ты оставляешь на земле? Сколько деревьев посадил? Сколько кирпичей уложил на стройке? Кому и сколько отдал тепла?»
      Кшда началась вторая мировая война, Януш Корчак, человек одной из самых мирных профессий, надел форму офицера, считая своим долгом вместе со.всей страной встать на борьбу с фашизмом, Он продолжал ходить в офицерской форме даже тогда, когда в Варшаву вошли гитлеровцы, сразу начавшие свои кровавые бесчинства. В Доме Сирот его стараниями продолжалась как бы прежняя жизнь: дети учились, трудились, собирались органы самоуправления, устраивались веселые вечера, ставились спектакли. Руководитель Дома ежедневно ходил по все более пустеющему городу, выпрашивая везде,
      где было можно, средства для содержания детей. Но фашистские палачи занесли руку и над мирным Домом Сирот. Друзья Корчака, стремившиеся спасти его от гибели, добыли для него соответствующие документы. Но Старый Доктор отказался от всего этого, сказав Игорю Неверли: «Не оставишь своего ребенка в болезни, несчастье, в опасности. А здесь двести детей. Как можно оставить их одних в запломбированном вагоне, в газовой камере?» Корчак не мог и не хотел спасать одного себя.
      Герой одной из книг Корчака король Матиуш мечтал, чтобы у детей всего мира — белых, черных, желтых — было одно знамя. По мысли Корчака, оно должно быть зеленым: это цвет надежды. В условиях гетто Корчак осуществил мечту Матиуша — свою мечту — о зеленом знамени детей — символе солидарности и надежды. У этого знамени он вместе с детьми дал клятву «жить и работать согласно с правдой и справедливостью». С этим знаменем он вместе с детьми, не подозревавшими, что это их последний путь, отправился на вокзал, а оттуда в товарных вагонах — в Треблинку, в один из лагерей смфги.
      Сегодня на месте этого концлагеря вереница серых каменных глыб с надписями: «Болгария, Польша, Чехословакия, СССР, Франция, Югославия, Бельгия...» За 16 месяцев здесь было уничтожено 800 тыс. человек из этих стран. Особый знак указывает дорогу, которая вела в газовые камеры. Этот путь смерти гитлеровцы издевательски называли «дорогой на небо». На одном из монолитов надпись на 6 языках: «Никогда больше». А чуть поодаль — памятная плита: «Януш Корчак и дети». На плите лента, вобравшая в себя цвета национального флага социалистической Польши.
      Жизнь Януша Корчака является лучшим свидетельством того, что в педагогической работе наряду с одаренностью, знанием дела особое значение имеет нравственный пример, самоотверженность, гражданский пафос и высочайшее бескорыстие. В деятельности Корчака эти качества нашли самое яркое воплощение, потому что краеугольным камнем его педагогической системы была необыкновенно глубокая любовь к детям, кровная заинтересованность в их судьбах, горячее стремление передать им то, что открылось самому педагогу, и то, с чем должны войти воспитанники в жизнь.
      История свидетельствует, что трагической стороной деятельности педагога было и будет несовпадение педагогических идеалов с действительностью, отрыв воспитания от жизни. И самое большое счастье для него — совпадение задач воспитания с задачами общества, когда потребности педагогики и жизни пересекаются. Не случайно А. С. Макаренко говорил: «Настоящая педагогика — это та, которая повторяет педагогику всего нашего общества». Янушу Корчаку не довелось испытать этого счастья. Он жил, работал и формировался как личность и как педагог в других условиях. Он называл своих воспитанников «подрастающим пролетариатом с маленькими ножками». Счастью воспитанников Дома Сирот мешала несправедливость социального строя буржуазно-помещичьей Польши.
      Корчак не дошел до пониманиядого, каковы реальные пути, ведущие к справедливому устройству общественных отношений, но он был глубоко убеж-
      ден в том, что создание разумной системы воспитания детей, основанной на знании их возрастных и индивидуальных особенностей, возможно лишь в новых общественных условиях. «Многие наши ошибки, — признает Корчак, — происходят оттого, что мы имеем дело с детьми принуждения, рабства, крепостничества, испорченными, обиженными, бунтующими; приходится с трудом догадываться, какие они на самом деле и какими могут быть» (Корчак Я. Избранные педагогические произведения. М., 1966, с. 45 — 46).
      Он отмечал, что в современном ему обществе мало делается, «чтобы познать ребенка и создать условия, в которых он мог бы существовать и зреть» (с. 21). Между интересами и стремлениями ребенка и тем, что ему разрешено и позволено, — огромный разрыв: «Ребенок имеет право желать, домогаться, требовать, имеет право расти и созревать, а достигнув зрелости, приносить плоды. А цель воспитания: не шуметь, не рвать башмаки, слушаться и выполнять приказания, не критиковать, а верить, что все они ему во благо» (с. 89).
      Для того чтобы развивать волю, мужество, самостоятельность и другие ценные качества у ребенка, необходима, утверждает Корчак, система воспитания, основанная на детской активности и самодеятельности, на мобилизации собственных усилий и труда детей в интересах их воспитания и перевоспитания. Дети, как и взрослые, должны переживать радости преодоленных трудностей, достигнутых успехов, трудом добытых побед, испытывать горечь неудач, постоянно добиваться новых успехов и достижений. «Если вы умеете определять радость ребенка и ее силу, — пишет Я. Корчак, — вы дол-жнььзнать, что самая высокая радость — преодоленной трудности, достигнутой цели, раскрытой тайны, радость триумфа и счастье самостоятельности, овладения и обладания» (с. 24).
      Велика также, отмечает Корчак, воспитательная роль правильных отношений детей друг с другом. Нравственное развитие ребенка в значительной мере определяется тем, как он чувствует себя в ребячьем обществе. Благополучие ребенка зависит не столько от того, как его оценивают взрослые, но и — это в равной, а может быть, и в большей степени — от мнения сверстников, у которых свои, но не менее твердые оценки и представления о правах членов своего, ребячьего общества. Формирование Корчака, писателя и врача, профессионального педагога и создателя оригинальной системы воспитания проходило в самой тесной связи с развитием его взглядов на значение в жизни детей «ребячьего общества», на отыскание путей и средств организации воспитанников в детский коллектив.
      Большой заслугой Корчака следует считать разоблачение концепции, созданной теми педагогами начала XX в., которые провозглашали наступление «века ребенка», добивались «предоставления детям неограниченных прав», выступали с теориями «свободного воспитания» и требовали организации |«детских республик» без руководства со стороны старших. Своим наблюдательным взглядом врача и педагога Корчак проникал в глубокие тайники детского общества, в которых, как он говорил, «концентрируется конспиративная жизнь интерната». Ловкие и двуличные воспитанники, действуя исподтишка, прибегая к тайным угрозам, могут заставить замолчать, поддаться и смириться младшего, более слабого, хотя и более честного. Нередко здесь укореняется террор злых сил, отравляя общую атмосферу, расширяя «моральные эпидемии», калеча и опустошая детские души. «Много было у меня архитруднейших мыслей на тему: что делать, чтобы дерзкий кулак заменить справедливостью. Я пробовал по-разному», — писал он (с. 329).
      В Доме Сирот Корчак создал стройную систему детского самоуправления. Оиа включала: 1) совет самоуправления; 2) товарищеский суд; 3) детский парламент.
      Эта интересная и оригинальная система организации детской жизни в условиях интерната содержала в себе богатый арсенал воспитательных средств, стимулирующих развитие у детей активности, самостоятельности и самодеятельности. Корчак стремился сделать систему гибкой и многосторонней, с тем чтобы она могла охватить разнообразную жизнь и всего коллектива детей, -и каждого отдельного воспитанника.
      Очень важно, по мнению Корчака, чтобы каждый воспитанник имел конкретную программу самовоспитания и самоусовершенствования с учетом своих индивидуальных особенностей и требований коллектива. В этих целях им установлено несколько званий, определяющих права и обязанности воспитанника. Эти звания помогают ему усвоить твердый закон жизни — человек отвечает за свои поступки. Они учат подниматься вверх, дают радость победы, предостерегают, что можно вновь «упасть», вселяют веру в возможность новой победы.
      Особое значение для всего уклада жизни ребят в детском доме Корчака имела стройная система педагогически обоснованных мер и действий, обеспечивающая тот нравственный климат в детском доме, который имел своим основанием строгий порядок, честность, заботу воспитанников друг о друге и взаимопомощь.
      Оригинальная система самоуправления, разработанная Корчаком, во многом не утратила своей ценности и в настоящее время. Прогрессивные педагоги мира широко используют лежащие в ее основе методы и средства, направленные на развитие активности, самостоятельности и самодеятельности детей, на органическое слияние интересов коллектива с интересами личности, на создание такого нравственного климата, который обеспечивает эффективность воспитательной работы в целом.
      В сознании и сердце Корчака, как в фокусе, собирались сЬциальные и нравственные проблемы воспитания. В основу своей педагогики он положил чудесный сплав любви и уважения к ребенку и светлую мечту о мире, где дети будут избавлены от всего, что их унижает, где их счастье будет обусловлено счастьем и свободой всего народа.
      Рассматривая педагогическое наследие Корчака, мы отдаем прежде всего дань глубокого уважения его непосредственной работе с детьми, его практической деятельности, которая, безусловно, могла бы стать образцом для после-
      дующих поколений воспитателей. И вместе с тем мы даем себе полный отчет о необходимости подойти к его деятельности более широко, чтобы не упустить из поля зрения ни одной грани его теории воспитания, создание которой поставило Корчака в один ряд с выдающимися педагогами мира.
      Нашим общим долгом перед памятью этого замечательного человека яв ляется борьба с догматическим и поверхностным прочтением его трудов, с «модой» на его высказывания, используемые внеисторическим, цитатническим методом.
      Корчак — наш современник. Он вместе с нами шагает в будущее. Соединение педагогики и медицины, глубокое изучение возрастных особенностей детей, новый характер отношений между воспитателями и воспитанниками, формирование новых методов воспитания, поиск наиболее успешных способов воздействия на детей — все это уже получило наименование «педагогики сердца». Януш Корчак подарил нам эту педагогику, утвердив своими трудами и героической смертью бессмертие добра и человечности.
      М. Кондаков, М. Шабаева
     
      О ПЕДАГОГИЧЕСКОМ НАСЛЕДИИ ЯНУША КОРЧАКА
      Так счастливо для меня сложилось, что первые шаги в своей профессии воспитателя (это были 1937 — 1939 гг.) я сделал в Доме Сирот на Крохмальной улице в Варшаве. Директором Дома был доктор Януш Корчак, а заведующей, главной воспитательницей и его ближайшим помощником — Стефания Виль-чинска. Необычайное чувство охватывало каждого, кто входил сюда. Уже с порога ему открывался совсем иной, удивительный мир, в котором протекала жизнь детей... В этом доме я и познакомился с искусством воспитания Яну-ша Корчака. Там же я получил из его рук распространявшуюся тогда нелегально «Педагогическую поэму» А. С. Макаренко. Корчак говорил об авторе этой книги с самой большой признательностью, подчеркивая, что это произведение написано подлинным педагогом.
      Когда несколько лет спустя (1944 — 1945) в тяжелые годы войны мне привелось организовывать детский дом для польских ребят и затем руководить им (это было в Советском Союзе в Свердловской области), я уже ясно представлял себе, с чего нужно начать и что необходимо сделать для того, чтобы дети почувствовали себя «новыми хозяевами в новом доме».
      Практика эта была продолжена в освобожденной Польше в учебно-воспитательном центре имени Януша Корчака, организованном мною в первые послевоенные годы. Это был целый детский городок, в котором жили свыше пятисот ребят: от 3-летних дошкольников до 15 — 17-летних подростков. Как мне помогало в работе с ними корчаковское вйдение ребенка, его потребностей, стремлений, возможностей, то есть все то, что мне довелось почерпнуть при общении с Янушем Корчаком, непосредственном знакомстве с его системой воспитания.
      Еще в юности Корчака восхищала творческая деятельность великих людей. «Все они, — писал он в 1902 г., — ...нацелены всей своей индивидуальностью в один фокус, из которого расходятся лучи их мыслей, но под одним, строго определенным углом». Этим строго определенным направлением, пунктом, в котором сосредоточивались все наиболее важные жизненные устремления самого Корчака, был ребенок. Детям он подчинил все: личную жизнь, врачебный опыт, талант писателя, самые сокровенные мысли и стремления и, наконец, искусство воспитателя.
      Как он к этому пришел? Может быть, случайное переплетение жизненных обстоятельств толкнуло его на этот путь? Или же это был сознательный выбор жизненного пути, сознательное самоопределение? Где следует искать истоки и каковы побудительные мотивы его педагогической деятельности и творчества? Если мы не попытаемся ответить на этот вопрос, мы не сможем уловить внутреннюю логику, которой была проникнута вся жизнь этого удивительного человека.
      Педагогические интересы Корчака сложились очень рано. В «Дневнике», писавшемся им незадолго до смерти, он, возвращаясь мысленно к своим детским годам, вспоминает, что уже в пятилетием возрасте думал о том, «что делать, чтобы не было грязных, оборванных и голодных детей». Товарищ Корчака по школьной скамье Леон Рыгер рассказывает в своих воспоминаниях, что уже в гимназические годы Корчак любил наблюдать за играми детей. Решение Корчака стать врачом, говорит Л. Рыгер, было определено педагогическими интересами. «Писатель, по моему мнению, — объяснял Корчак ДРУГУ — должен стремиться не только познавать, но и лечить человеческие души. Он должен быть воспитателем, как, например, наш Прус. А чтобы быть воспитателем, нужно быть диагностом. Медицина может здесь многое сказать».
      Вопросам воспитания Корчак посвятил свой первый фельетон, написанный в 1896 г., когда ему едва исполнилось 18 лет. Корчак назвал его «Гордиев узел», поясняя, что этим гордиевым узлом является прежде всего воспитание, от которого зависят развитие и прогресс человеческого общества. Несколько лет спустя он заявит: «Я человек, которого чрезвычайно трогают вопросы воспитания». В 1900 г. он публикует в журнале «Вендровец» цикл статей под названием «Дети и воспитание». В них Корчак обращается к обществу с призывом исправить хотя бы грубейшие ошибки в воспитании, критикует оторванные от жизни знания для знаний, говорит о перегрузке детей, о пренебрежении физическим воспитанием.
      Первую свою, еще юношескую, повесть, написанную в 1901 г. на материале впечатлений, полученных от многочисленных посещений районов варшавской бедноты, Корчак назвал «Дети улицы». О горькой участи детей бедняков рассказывает он и в «Картинках из жизни больницы» (1908 — 1909).
      На страницах рассказа «Исповедь мотылька» (1914), написанного в форме дневника юноши-гимназиста, Корчак делится своими планами реформаторской деятельности в области педагогики, мечтая создать большой труд о воспитании.
      Корчак очень внимательно следил за научной литературой своего времени, не только медицинской, но и по педагогике, психологии, философии. Когда представилась возможность, он познакомился с воспитательными учреждениями Швейцарии, Германии, Франции, Англии. Хорошо знал он и наиболее известных реформаторов системы воспитания различных времен. Личность и деятельность Песталоцци уже с юношеских лет вызывали у него восхищение.
      Обращался он и к педагогическим сочинениям Л. Н. Толстого, особенно к его работе «Кому у кого учиться писать: крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?». Взгляды Л. Н. Толстого, выраженные в этой статье, были близки Корчаку-писателю, Корчаку-педагогу.
      Общественно-политическая ориентация Корчака была с самого начала определенна, однозначна: он страстно выступал против материального и духовного насилия над человеком. Внутренней потребностью Корчака было стремление прийти людям на помощь, прежде всего тем, кто оказался в крайней нищите, в безвыходном положении. В этом взгляде на мир и человека, в жизненной философии Корчака, проникнутой активной заботой о людях, лежат наиболее глубокие мотивы его литературного творчества и всей его деятельности. Я. Корчак обличал язвы общества, от которых страдают люди при капитализме: нищету, безработицу, страшную детскую смертность, дискриминацию в области образования. На протяжении многих лет он сотрудничал с прогрессивными польскими общественными журналами («Глос», «Пшеглонд сполечны», «Сполеченьство», «Ведза»), поддерживал контакты со многими представителями передовой интеллигенции Польши — учеными, общественными деятелями, писателями.
      Накануне революции 1905 — 1907 гг. Корчак опубликовал в журнале «Кольце» сатирические фельетоны, выражая в них протест против социального неравенства и несправедливости. Часть их вошла затем в книгу «Всякая всячина» (1905). Годом позже вышло в свет его произведение «Дитя гостиной». Эта книга была бескомпромиссным отрицанием мещанского быта, нравов, обычаев и образа мышления, мещанского стиля жизни, традиционного воспитания, изолирующего детей от действительности, от всего того, что происходит в обществе, раздираемом классовыми противоречиями.
      В начале 30-х гг. Корчак написал пьесу «Сенат безумцев» с подзаголовком «Зловещая юмореска». В ней обличаются быт и нравы буржуазно-помещичьей Польши и звучит глубокая тревога за судьбы мира, которой проникнуто почти все литературное творчество Корчака. Даже в книге для детей «Король Матиуш Первый» (1923) он призывает к исправлению мира, размышляет о причинах, мешающих осуществлению мечты о свободе и счастье, которая веками волнует человечество. «Нельзя оставить мир таким, какой он есть», — писал он другу. С самых ранних лет Корчак не мог спокойно пройти мимо несправедливости и зла, которые видел на каждом шагу, мимо проблем, которые требовали решения. «Слова: голодный ребенок, дрожащий от холода ребенок, ребенок-сирота — можно произнести холодно, но нельзя без слез быть очевидцем великих детских обид», — писал он.
      Корчак очень рано узнал — как студент, затем врач, а потом воспитатель в летних колониях — всю безграничность несправедливости и бесправия, которые претерпевали в капиталистическом обществе дети, особенно дети бедноты, дети подвалов, социального дна. Но ему не была безразлична также судьба других детей — «детей гостиных», живущих в достатке и получающих так называемое хорошее воспитание. Они, говорил Корчак, тоже переживают
      свои драмы и трагедии. Он видел, как в буржуазных семьях часто не замечают детей, почти каждое соприкосновение с ребенком отмечено там непониманием его внутреннего мира, стремлений и настроений. Занятые собой, взрослые думают только о собственных интересах, собственном покое и часто ранят душу ребенка даже тогда, когда ими руководит любовь к нему. Ибо, как замечает Корчак, надо знать, как любить ребенка. (Именно так впоследствии он и назовет свой главный труд.)
      Встав на защиту ребенка в условиях буржуазного общества, Корчак бросает миру взрослых людей вызов. Он настойчиво требует исключить из жизни все, что обижает ребенка, ранит его впечатлительность и оскорбляет в нем чувство собственного достоинства, что обрекает его на психическое и физическое прозябание. Необходима, считал Корчак, радикальная перестройка мпра, такая, чтобы в нем нашлось достаточно места для детей, их жизни и деятельности.
      В своей программной работе «Право ребенка на уважение» он требует, чтобы в борьбе за изменение отношений между людьми заметили наконец ребенка и учли его права. Необходимо «покончить, — призывает Корчак, — с фикцией нашего сентиментального, слащавого и покровительственного отношения к ребенку, нужно наконец задать себе вопрос, на что у него есть право». Дети и молодежь составляют третью часть человечества, они имеют право нато, чтобы с ними считались.
      Корчак говорил также, что необходимым условием воспитания детей является умение вникать в мир их переживаний, чувствовать и сопереживать вместе с ними. Надо уметь, писал он, «...по-детски радоваться и грустить, любить и сердиться, обижаться и стыдиться, бояться и доверять». То есть без умения быть не только взрослым, но и ребенком нет настоящего воспитателя, нет настоящего воспитания.
      Корчак шел к «великому синтезу ребенка». В течение многих лет в процессе своей врачебной и воспитательной практики он тщательно собирал факты — результаты своих наблюдений за ребенком с самого начала его жизни. Исследования Корчака имели целью создать всеобъемлющую науку о ребенке, которая учитывала бы достижения различных научных дисциплин.
      Глубокое знание детской психики, уважение к детям лежат в основе также и всей практической деятельности Корчака — врачебной, общественной, воспитательной. Необходимо подчеркнуть, что уже с юношеских лет Корчак связывал свои жизненные планы и реформаторские поиски с деятельностью воспитательных учреждений для детей бедноты. Студентом он вел общественную работу в бесплатных читальнях благотворительного общества. Уже тогда молодой человек поражал окружающих его людей умением установить непосредственный контакт с «бурной толпой подростков».
      Когда в конце XIX в. организуется Общество летних колоний, которое «ставит своей целью заботиться об улучшении здоровья ослабленных детей из неимущих слоев населения города Варшавы», Корчак активно включается в деятельность этого общества. В 1903 г. и 1907 — 1908 гг. он работает в колониях и постепенно овладевает там «азбукой воспитательной практики». Встречи с большим количеством детей становятся для него неиссякаемым источником наблюдений и опыта, которые он вскоре передаст на страницах двух книжечек о жизни в колониях: «Моськи, Иоськи и Сруле» (1910), «Юзьки, Яськи и Франки» (1911). Первая из этих книг была переведена на русский язык и печаталась в отрывках еще до первой мировой войны. Эти книги очень своеобразны и как литературные произведения, и как педагогические: с одной стороны, автор обращается непосредственно к детям, вовлекая их в полную приключений и своеобразной прелести жизнь летних колоний; с другой — это что-то вроде дневника воспитателя, стремящегося проникнуть во внутренний мир ребенка и заставляющего глубоко задуматься над методами воздействия на детей.
      В описании опыта, приобретенного при работе с детьми, в способах регистрации и анализа чувств и впечатлений ребят, в методах работы с ними можно уже увидеть зачатки воспитательной системы Я. Корчака, создание которой явилось результатом сознательного поиска новых решений. В 1907 — 1908 гг. в отрывках печаталась его повесть-утопия «Школа жизни». Она в общих чертах раскрывает педагогическую концепцию и воспитательную систему Я. Корчака. В своем анализе положения детей в капиталистическом обществе Корчак опирается на работу Ф. Энгельса «Положение рабочего класса в Англии», ссылается на опыт Песталоцци, находится под несомненным влиянием эксперимента Р. Оуэна в Нью-Ланарке. Использует он также и свои наблюдения, сделанные во время посещения наиболее известных зарубежных просветительно-воспитательных учреждений. «Школа жизни» — это фантастическая картина школы будущего, свободной народной школы, которая вводит учащихся в круг живых знаний, необходимых в практической деятельности, и одновременно приобщает детей к общественной жизни, воспитывает у них восприимчивость к проявлениям социальной несправедливости и вовлекает в активное участие в преобразовании мира.
      В практической деятельности Корчака этого периода уже можно обнаружить элементы подобной воспитательной системы. Это касается прежде всего способа организации жизни детского коллектива, а также привлечения ребят к активному выполнению четко продуманных и дифференцированных общественно полезных заданий. Все эти формы и методы работы нашли широкое применение в воспитательной системе, которую Я. Корчак создавал и развивал на протяжении своей тридцатилетней деятельности (1912 — 1942) в Доме Сирот в Варшаве.
      День, когда Я. Корчак стал руководителем этого учреждения, был поворотным пунктом в его жизни. Не видя реальной возможности развернуть воспитательную деятельность в широком масштабе, он концентрирует свои усилия на работе с детьми-сиротами, находящимися в труднейшей жизненной ситуации. Это было не «дезертирство» (хотя сам он иногда это слово употреблял) и не измена медицине, а поиски более эффективных способов вмешаться в перестройку мира. Корчак был и оставался врачом, взгляд медика на
      человека был характерен для всей его деятельности, но он понимал, что медицина может предотвращать болезни, может лечить, смягчать боль, но не может изменить мир, сделать человека лучше. Такую перспективу открывала перед ним воспитательная деятельность, понимаемая в широком смысле этого слова.
      С тех пор и навсегда он связывает свою личную жизнь и все свои планы с судьбой учреждения, работу которого он с самого начала строит согласно своим воспитательным принципам. В Доме Сирот на Крохмальной он создает научно-экспериментальную лабораторию, позволяющую ему реализовать и проверять свои педагогические идеи. В конце 30-х гг. он пишет другу: «Плацдармом для моих размышлений и выводов был интернат».
      v При оценке достижений Корчака принято отмечать его заслуги в области воспитания в интернате. Но при этом порой забывают, что его общественные и педагогические интересы включали в себя также семью, школу, отдых детей, школьную прессу и даже суд для несовершеннолетних. В каждой из этих областей он оставил след, передлагая свои решения.
      Когда Корчак начинал работу в Доме Сирот, он уже знал, к чему стремится, чего хочет достичь. Он ясно представлял направление воспитательной работы; некоторые элементы его системы воспитания уже были проверены им на практике. Этой педагогической зрелостью Корчака, по-видимому, следует объяснить тот удивительный факт, что в относительно короткое время, в течение 2 — 3 лет, Дом Сирот превратился в образцовое учреждение. Его стали называть гордостью Польши.
      В чем состоит значение педагогического опыта Я. Корчака? Почему такое сильное впечатление производили руководимые им воспитательные учреждения на людей, которые их посещали? Причин много. Пожалуй, одной из самых важных являлось то, что новаторские поиски Я. Корчака приходились на период, когда мрачные традиции еще господствовали в детских домах и сиротских приютах, чьи функции органичивались обеспечением детей скудной пищей и убогой приютской одеждой и где унижалось достоинство детей. Сохранились вопиющие документы и художественные произведения, показывающие мерзость воспитательной практики, применяемой в такого рода филантропических, благотворительных учреждениях.
      Этим глубоко укоренившимся за десятки лет традициям Корчак противопоставил совершенно новую концепцию воспитания, совершенно новую опеку над детьми, построенную на основе знаний новейших достижений науки о ребенке, его развитии, потребностях и способах их удовлетворения. Свою систему он описал в таких книгах, как «Интернат» и «Дом Сирот», представляющих собой части его основного произведения «Как любить ребенка». Необходимо, однако, учитывать, что они написаны на основании опыта первых трех лет существования Дома Сирот (1912 — 1914). Когда началась первая мировая война, Корчак был призван в армию и должен был покинуть на четыре года Дом, детей, Варшаву. Однако он постоянно мысленно возвращался к педагогическому опыту, накопленному им за несколько лет, предшествовавших началу войны. При каждом удобном случае — во время постоев, в лазарете, «под грохот пушек» — Корчак пытался записывать свои педагогические размышления. Когда он возвращался с войны, его основной педагогический труд был почти полностью готов. В 1919 г. из печати вышла первая часть этого труда — «Ребенок в семье», а в 1920 г. он был опубликован полностью под общим заглавием «Как любить детей» (с 1929 г. книга стала называться «Как любить ребенка»). В этом произведении Корчак сформулировал свое педагогическое кредо. Книга «Как любить ребенка» бесспорно является настоящим путеводителем в области воспитания и имеет непреходящую ценность. С неослабевающим интересом и волнением уже в течение более пятидесяти лет изучают эту книгу поколения педагогов и людей, не связанных с этой профессией. В настоящее время книга эта широко известна во многих странах и пользуется большим признанием. Корчак дал в ней тщательный анализ положения ребенка в семье, в летних колониях и в воспитательных учреждениях. Он показал, что ребенок желает жить собственной жизнью и имеет на это право, что ребенок неутомимый исследователь, который масштабом своей восприимчивости превосходит взрослых, и что контакты с отдельным ребенком, как и с детским коллективом, требует знания законов детской психики.
      Воспитательная система Дома Сирот, описанная в книге «Как любить ребенка», не потеряла своей актуальности и в наше время. Я постараюсь остановиться на тех элементах системы, которые, по моему мнению, имеют наиболее устойчивый характер и сохранили свое значение до настоящего времени.
      Первый вопрос, на который стоит обратить внимание, — это приспособление всей организации жизни детского дома к потребностям развития (физического и психического) воспитанников. Дети, принятые в Дом Сирот, нуждались в глубоко продуманной опеке, ведь еще недавно они жили в ужасных, не поддающихся описанию условиях.
      Когда я пишу эти строки, перед моими глазами встают сырые подвалы, норы и сколоченные из фанеры конуры городских окраин. Оттуда-то и извлекали детей. До сих пор не могу забыть 6 — 7-летнего мальчишку-заморыша, которого в моем присутствии принимали в Дом Сирот. Это был первый день его пребывания там. Он стоял в спальне перед большой «настоящей» кроватью со свежей белой простыней и долго не мог поверить, что теперь это его кровать, что с этого дня он будет здесь спать.
      Хотя Дом Сирот постоянно испытывал материальные и финансовые затруднения, дети всегда получали хорошую, питательную еду. Спали они в больших просторных помещениях. Рядом со спальнями находились хорошо оборудованные умывальни. Каждый ребенок имел свой индивидуальный комплект туалетных принадлежностей. Полотенца вешались на закрепленной у стены специально сконструированной «лежачей лестнице», чтобы, не соприкасаясь друг с другом, быстрее сохли. Раз в неделю производилось купание детей. Можно даже сказать — обряд купания. Корчак, если у него было время, сам принимал участие в этом обряде. Он мыл самых маленьких детей и при случае учил этому воспитателей. Когда дети после ужина находились в спальнях, их взвешивали и измеряли. Это делал чаще всего сам Корчак. Еженедельные результаты измерений записывались. Таким образом создавались диаграммы веса и роста, которые становились предметом обсуждений воспитателей. Они спрашивали себя: почему некоторые дети не прибавляют в весе, чем объяснить это? Переживаниями ребенка? Обеспокоенностью? И так от вопросов относительно простых доходили до более сложных — таких, как состояние здоровья ребенка, контакты его с семьей, ровесниками, воспитателями, учителями, успехи его и неудачи.
      Перед сном воспитатели читали детям или рассказывали содержание различных книжек, фильмов или событий, взятых из жизни. Иногда рассказывали сами ребята: в коллективе всегда найдется хороший рассказчик.
      Эыход в школу по утрам тоже превращался в своеобразный ритуал. После завтрака нужно было спуститься в раздевалку. Начиналась чистка обуви. Потом мытье рук, пальто на плечи, завтрак в ранец. И наконец, прощание с воспитателем, который стоит тут же и помогает детям по мере надобности.
      Может показаться, что я занимаюсь здесь регистрацией слишком прозаических фактов, однако без знания всех этих деталей организации жизни детского дома нельзя уловить и понять особенности системы воспитания, действовавшей в Доме Сирот. С этими мелочами, о которых я говорю, по сути дела, приходится сталкиваться всюду, в каждом воспитательном учреждении. Однако зачастую всем этим действиям не придается сколько-нибудь серьезного значения, к ним относятся кое-как, формально. Редко где они становятся элементами системы, формирующей устойчивые навыки. Воспитанники же Корчака выносили из Дома укоренившуюся на всю жизнь любовь к чистоте, гигиене, ритуалу ежедневного наведения порядка.
      Характерная черта системы Я. Корчака — воспитание уважительного отношения к труду, орудиям труда и к тем воспитанникам и взрослым, кто работал лучше других. Этот культ труда можно было заметить уже с самого порога. В небольшом холле, ведущем в глубь Дома, на наиболее видном месте размещались щетки, ведра, тряпки. Именно эти предметы в других учреждениях стыдливо прятали по углам, где-нибудь за шкафами, в местах, которые меньше всего бросались в глаза. Здесь же они как бы являлись визитной карточкой. Почти все работы по Дому (кроме приготовления пищи и стирки, хотя и в этом помогали дети) выполнялись самими воспитанниками.
      Составляемый ежемесячно список дежурств охватывал все действия, выполнение которых обеспечивало чистоту и порядок. Воспитанники добровольно, по собственному выбору, изъявляли желание нести то или иное дежурство. Согласно этим заявкам, совет самоуправления распределял обязанности. Время, необходимое для выполнения каждого дежурства, определялось в так называемых единицах труда, каждая из которых равнялась получасовой работе. Так труд становился измеримым, осязаемым, исчисляемым. Месячный баланс «заработанных» единиц труда показывал действительный вклад каждого ребенка в совместное хозяйствование и до некоторой степени определял его положение в коллективе. Дети, получавшие определенное число единиц труда (например, 500), по предложению совета самоуправления награждались памятными открытками. Следует сказать, что воспитанники Кор-чака очень высоко ценили эти открытки и берегли их как самые святые реликвии.
      Необходимо добавить, что способы выполнения каждого действия в работе по самообслуживанию были детально продуманы, проверены на практике и, как бы мы сегодня сказали, выполнялись по определенному алгоритму. О том огромном значении, которое Корчак придавал продуманному, четкому и точному выполнению даже самой простой работы, свидетельствует, между прочим, его последняя статья, написанная для еженедельной газеты Дома Сирот и названная «Зачем я убираю со стола посуду?».
      Очень часто, когда характеризуют систему Корчака, подчеркивают, что его воспитательные учреждения представляли собой своеобразные детские республики. Сам Корчак их так не называл. Но тем не менее его постулаты относительно прав детей и практическая их реализация позволяют нам говорить именно о детских республиках. Делами Дома ведал совет самоуправления, в состав которого входили депутаты, представлявшие определенные группы воспитанников. Совет самоуправления (при участии опекуна-воспита-теля) устанавливал правила, нормировавшие все основные области жизни учреждения и обязательные для всех без исключения воспитанников и взрослого персонала.
      На страже этих прав, их строгого соблюдения стоял не только совет самоуправления, но и товарищеский суд, который играл особую роль в жизни детского дома: он разрешал всякие спорные вопросы и конфликты, возникавшие между детьми, а иногда между детьми и взрослыми. Он являлся одним из наиболее характерных элементов воспитательной системы Я. Корчака. Деятельность суда осуществлялась на основе составленного Корчаком специального кодекса из 1000 параграфов. В нем чуть ли не вся жизненная философия и педагогические идеи Корчака. Эти параграфы учат взаимной терпимости, лучшему пониманию мотивов различных проступков (особенно таких, которые могут вызвать протест окружающих). В них уточняются правовые и этические принципы, регулирующие жизнь коллектива и ребенка в коллективе. «Приговоры» товарищеского суда сообщались на чтениях еженедельной газеты. Эти газеты, кстати, на чтение которых приходили все (воспитанники, весь персонал, даже бывшие воспитанники, а также друзья детского дома), подводили еженедельный «баланс» жизни Дома Сирот. В них регистрировались и рассматривались наиболее важные проблемы, рассказывалось о радостях и печалях отдельных детей и всего учреждения. Они являлись бесценным источником знаний о том, что делается в детской среде. Я. Корчак в течение многих лет писал статьи в эти газеты, комментируя разные, большие и малые, повседневные дела. Значительная часть этих материалов погибла. Сохранились лишь статьи, которые Корчак писал в 1913 — 1914 гг. и затем после 1919 г. для детского журнала «На солнце».
      Корчак придавал очень большое значение воздействию общественного мнения. Эту роль до некоторой степени выполняли газеты Дома, а также, например, плебисциты доброжелательности. Систематически, несколько раз в год, воспитанники высказывали свое отношение к ровесникам: любят (+), не любят ( — ), равнодушны (0). Таким образом создавался «баланс доброжелательности и недоброжелательности», который характеризовал атмосферу взаимоотношений между воспитанниками, определял положение каждого в детском коллективе.
      Весь уклад жизни в детском доме, все применяемые методы воспитания вызывали у детей раздумья о себе, о своем поведении, побуждали к постоянному стремлению стать лучше. Показателем общественного признания или непризнания были так называемые категории гражданства, присваиваемые тому или иному воспитаннику на общем собрании детей. Корчак также пользовался методом индивидуальных пари. Он бился об заклад с отдельными воспитанниками, которые желали преодолеть в себе определенные слабости или недостатки.
      Система, создаваемая в воспитательных учреждениях Я. Корчака, господствовавшая в них атмосфера, постоянные усилия совершенствовать формы, непрерывная проверка достигнутых результатов — все это способствовало решению многих проблем воспитания в жизни большого коллектива.
      Одна из таких важных проблем — обеспечить каждому ребенку чувство безопасности, выработать в нем уверенность в себе — с успехом решалась в Доме Сирот.
      Более сложной, как известно, является проблема удовлетворения эмоциональных потребностей детей: потребность близости, тепла, доброжелательности, интимности. Нелегко этого достичь в воспитательных учреждениях, где проживают десятки детей. В воспитательной системе Корчака мы находим много любопытных решений, направленных на осуществление этих целей. Стоит, например, обратить внимание на институт опеки старших детей над вновь прибывавшими, который приводил со временем к созданию целых «семей» опекунов и подопечных. Выявление специфических и разнообразных потребностей детей и неустанное стремление их удовлетворить — устойчивый и очень современный элемент корчаковской системы.
      Характеризуя ее, нельзя не подчеркнуть и то, что весь уклад жизни в Доме Сирот и Нашем Доме оказывал воспитательное воздействие не только на ребят, но и на взрослых. Воспитатели, как и воспитанники, подчинялись одним и тем же правилам, должны были к ним применяться. Кстати говоря, в детском доме было лишь несколько постоянных воспитателей. Большей частью — одна женщина и один мужчина. Весь остальной воспитательский коллектив состоял из так называемых бурсистов — участников своеобразных преподавательских курсов, созданных при Доме Сирот. Бурса существовала с 1923 до 1937 г., и в ней обучалось в разное время от 10 до 26 человек. Создавая это учреждение, Корчак хотел предоставить старшим воспитанникам, достигшим четырнадцатилетнего возраста, возможность оставаться еще несколько лет в детском доме. Они должны были выполнять в течение двух-че-
      тырех часов в день опекунско-воспитательные обязанности, например помогать младшим в выполнении домашних заданий, выдавать книги в библиотеке и т. д. Со временем в бурсу стали принимать на тех же условиях молодых людей извне, преимущественно учащуюся молодежь. Таким образом, родился чрезвычайно оригинальный институт воспитания педагогов, обучейие которых профессии воспитателя шло непосредственно «на рабочем месте». Кор-чак придавал огромное значение этой молодой смене будущих воспитателей. Он систематически встречался с буренетами: проводил беседы, отвечал на вопросы, спорил, анализировал наиболее сложные ситуации в воспитательной работе.
      Детальная регламентация жизни в Доме навлекала иногда на Корчака обвинения в чрезмерной бюрократизации всей воспитательной работы, однако дети прекрасно разбирались в многочисленных правилах, нормировавших различные области жизни, — иногда даже лучше, чем воспитатели, взрослые.
      Нередко упрекали Корчака и в том, что его система создает тепличные условия, что он изолирует детей от жизни и ребята, покидая Дом в четырнадцатилетием возрасте, не готовы в полной мере к встрече с жестокостью буржуазного мира. Корчак и сам видел эту опасность. Но все-таки на примере своего Дома от пытался доказать, что можно жить по-другому, что люди должны быть честными, заботиться друг о друге, руководствоваться в жизни разумом, а не силой. С этим сознанием его воспитанники входили в жизнь, которая не была и не могла быть легкой в условиях буржуазной Польши.
      Иногда также отмечалось, что воспитательная система Я. Корчака пошла по пути чрезмерной индивидуализации и даже педоцентризма. На самом деле было совсем не так. Несмотря на огромную любовь Корчака к детям, ребенок был для него не предметом культа, а объектом вдумчивого научного анализа. Усилия, приложенные Корчаком для того, чтобы лучше познать и понять детей, глубже проникнуть в мир их переживаний, отнюдь не привели его к выводу, что всю организацию жизни детей следует приспособить, к их спонтанным мимолетным настроениям или требованиям. Он понимал, насколько опасно предоставлять детям полную, неограниченную свободу, знал, что это, как правило, приводит к распаду воспитательной работы. Он писал: «Стало быть, все позволять? Ни за что: из скучающего раба мы сделаем изнывающего от скуки тирана. А запрещая, закаляем как-никак волю, хотя бы лишь в направлении обуздания себя... И это чего-то да стоит, как — правда, односторонняя — подготовка к жизни. Позволяя же детям «все», бойтесь, как бы, потакая капризам, не подавить сильных желаний. Там мы ослабляли волю, здесь отравляем».
      Одновременно Корчак отдавал себе отчет в том, насколько опасным было бы слишком далеко идущее ограничение свободы ребенка, его естественной экспрессии н желания действовать. Такого рода практика приводила в конечном итоге к торможению развития детей и к подавлению их личности.
      Корчак избежал этих двух опасностей, которые угрожают любой воспитательной системе. Он осуществлял идею совместного с детьми руководства жизнью коллектива, придав этой идее очень конкретную и оригинальную форму.
      Каждое близкое соприкосновение с творчеством и деятельностью выдающихся педагогов-новаторов ставит перед нами важную проблему: что нужно делать, чтобы не растерять те богатства опыта и размышлений, которые эти педагоги нам передали; какие существуют реальные возможности использовать и применять их наследие в наших современных условиях? Обращение к педагогическому наследию Корчака и всякие попытки продолжения его дела не могут быть сведены лишь к применению отдельных форм и методов его работы с детьми. Ни в чем не уменьшая значения и оригинальности таких форм воспитательной работы, как товарищеский суд, плебисциты и т. д., нужно, однако, ясно отдавать себе отчет в том, что они были только орудием реализации определенной педагогической концепции, то есть чем-то производным, вторичным по отношению к основным теоретическим посылкам, которыми Корчак руководствовался в своей деятельности.
      Часто имя Януша Корчака связывается преимущественно с его незаурядными достижениями в области воспитательной работы в интернате. Действительно, в этом отношении нм сделано очень много. Он открыл новые возможности воздействия на отдельного ребенка и на детский коллектив интерната в целом. Однако для Корчака Дом Сирот и Наш Дом представляли собой, как я уже говорил, «плацдарм» для глубоких размышлений о воспитании вообще. В своих литературных произведениях Корчак рассматривал наиболее общие вопросы воспитания и обращался к широкому кругу людей, интересующихся воспитательной проблематикой. Он достиг большой известности не только как писатель, но и как выдающийся знаток психики ребенка, педагог-новатор, общественный деятель.
      Педагогическое наследие Я. Корчака и сегодня чрезвычайно актуально. Об этом мы не должны забывать в поисках новых путей в педагогике и новых решений, соответствующих нашему времени. Поэтому мы постоянно возвращаемся и будем возвращаться к педагогическому наследию Януша Корчака,
      Александр Левин
      Нет детей — есть люди, но с иным масштабом понятий, Иными источниками опыта, иными стремлениями, иной игрой чувств.
     
      ПРАВО
      РЕБЕНКА
      НА
      УВАЖЕНИЕ
     
      ПРЕНЕБРЕЖЕНИЕ - НЕДОВЕРИЕ
      С ранних лет мы растем в сознании, что большое — важнее, чем малое.
      — Я большой, — радуется ребенок, когда его ставят на стол.
      — Я выше тебя, — отмечает он с чувством гордости, меряясь с ровесником.
      Неприятно вставать на цыпочки и пе дотянуться, трудно мелкими шажками поспевать за взрослым, из крохотной ручонки выскальзывает стакан. Неловко и с трудом влезает ребенок на стул, в коляску, на лестницу; не может достать дверную ручку, посмотреть в окно, что-либо снять или повесить, потому что высоко. В толпе заслоняют его, не заметят и толкнут. Неудобно, неприятно быть маленьким.
      Уважение н восхищение вызывает большое, то, что занимает много места. Маленький же повседневен, неинтересен. Маленькие люди — маленькие и потребности, радости и печали.
      Производят впечатление — большой город, высокие горы, большие деревья. Мы говорим:
      — Великий подвиг, великий человек.
      А ребенок мал, легок, не чувствуешь его в руках. Мы должны наклониться к нему, нагнуться.
      А что еще хуже, ребенок слаб.
      Мы можем его поднять, подбросить вверх, усадить против воли, можем насильно остановить на бегу, свести на нет его усилия.
      Всякий раз, когда он не слушается, у меня про запас есть сила. Я говорю: «Не уходи, не тронь, подвинься, отдай». И он знает, что обязан уступить; а ведь сколько раз пытается ослушаться, прежде чем поймет, сдастся, покорится!
      Кто и когда, в каких исключительных условиях осмелится толкнуть, тряхнуть, ударить взрослого? А какими обычными и невинными кажутся нам наши шлепки, волочения ребенка за руку, грубые «ласковые» объятия!
      Чувство слабости вызывает почтение к силе; каждый, уже не только взрослый., но и ребенок постарше, посильнее, может выразить в грубой форме неудовольствие, подкрепить требование силой, заставить слушаться: может безнаказанно обидеть.
      Мы учим на собственном примере пренебрежительно относиться к тому, что слабее. Плохая наука, мрачное предзнаменование.
      Облик мира изменился. Уже не сила мускулов выполняет работы и обороняет от врага, не сила мускулов вырывает у земли, у моря и лесов владычество, благосостояние и безопасность. Закабаленный раб — машина! Мускулы утратили свои исключительные права и цену. Тем больший почет уму и знаниям.
      Подозрительный чулан, скромная келья мыслителя разрослись в залы исследовательских институтов. Нарастают этажи библиотек, полки гнутся под тяжестью книг. Святыни гордого разума заполнились людьми. Человек науки творит и повелевает. Иероглифы цифр и знаков опять и опять обрушивают на толпы новые достижения, свидетельствуя о мощи человечества. Все это надо охватить памятью и постичь.
      Продлеваются годы упорной учебы, все больше школ, экзаменов, печатного слова. А ребенок маленький, слабенький, живет еще недолго — не читал, не знает...
      Грозная проблема — как делить завоеванные пространства, какие кому давать задания и вознаграждения, как освоить покоренный земной шар. Сколько и как разбросать мастерских, чтобы накормить алчущие труда руки и мозг, как удержать человечий муравейник в повиновении и порядке, как застраховать себя от злой воли и сумасбродства личности, как наполнить часы жизни действием, отдыхом, развлечениями, уберечь от апатии, пресыщения, скуки. Как сплачивать людей в дисциплинированные союзы, облегчать взаимопонимание; когда разъединять и делить. Здесь подгонять, ободрять, там сдерживать, здесь разжигать пыл, там гасить.
      Осторожно действуют политики и законодатели, да и то часто ошибаются.
      И о ребенке взрослые совещаются и решают; но кто станет спрашивать у наивного его мнения, его согласия: что он может сказать?
      Кроме ума и знаний в борьбе за существование и за вес в обществе помогает смекалка. Человек расторопный чует поживу
      и срывает куш; вопреки всем расчетам, сразу и легко зашибает деньгу; поражает и вызывает зависть. Досконально приходится знать человека, и уже не алтари, а хлева жизни.
      А ребенок семенит беспомощно с учебником, мячом и куклой, смутно чувствуя, что без его участия где-то над ним совершается что-то важное и большое, что решает, есть ему доля или нет доли, карает и награждает и сокрушает.
      Цветок — предвестник будущего плода, цыпленок станет ку-рицей-несушкой, телка будет давать молоко. А до тех пор — старания, траты и забота — убережешь ли, не подведет ли?
      Все растущее вызывает тревогу, долго ведь приходится ждать; может быть, и будет опорой старости, и воздаст сторицею. Но жизнь знает засухи, заморозки и град, которые побивают и губят жатву.
      Мы ждем предзнаменований, хотим предугадать, оградить; тревожное ожидание того, что будет, усиливает пренебрежение к тому, что есть.
      Мала рыночная стоимость несозревшего. Лишь перед законом и богом цвет яблони стоит столько же, что и плод, и зеленые всходы — сколько спелые нивы.
      Мы пестуем, заслоняем от бед, кормим и обучаем. Ребенок получает все без забот; чем он был бы без нас, которым всем обязан?
      Исключительно, единственно и все — мы.
      Зная путь к успеху, мы указываем и советуем. Развиваем достоинства, подавляем недостатки. Направляем, поправляем, приучаем. Он — ничто, мы — все.
      Мы распоряжаемся и требуем послушания.
      Морально и юридически ответственные, знающие и предвидящие, мы единственные судьи поступков, душевных движений, мыслей и намерений ребенка.
      Мы поручаем и проверяем выполнение по нашему хотению и разумению — наши дети, наша собственность — руки прочь!
      (Правда, кое-что изменилось. Уже не только воля и исключительный авторитет семьи — еще осторожный, но уже общественный контроль. Слегка, незаметно.)
      Нищий распоряжается милостыней как заблагорассудится, а у ребенка нет ничего своего, он должен отчитываться за каждый даром полученный в личное пользование предмет.
      Нельзя порвать, сломать, запачкать, нельзя подарить, нельзя с пренебрежением отвергнуть. Ребенок должен принять и быть
      доготьным. Все в назначенное время п в назначенном месте, благоразумно и согласно предназначению.
      Может быть, поэтому он так ценит ничего не стоящие пустячки, которые вызывают у нас удивление и жалость: разный хлам — единственная по-настоящему собственность и богатство — шнурок, коробок, бусинки.
      Взамен за этп блага ребенок должен уступать, заслуживать хорошим поведением — выпроси или вымани, но только не требуй! Ничто ему не причитается, мы даем добровольно. (Возникает печальная аналогия: подруга богача.)
      Из-за нищеты ребенка и милости материальной зависимости отношение взрослых к детям аморально.
      Мы пренебрегаем ребенком, ибо он не знает, не догадывается, не предчувствует. Не знает трудностей и сложности жизни взрослых, не знает, откуда паши подъемы и упадки и усталость, что нас лишает покоя и портит нам настроение: не знает зрелых поражений и банкротств. Легко отвлечь внимаиие наивного ребенка, обмануть, утаить от него.
      Он думает, что жизнь проста и легка. Есть папа, есть мама; отец зарабатывает, мама покупает. Ребенок не знает ни измены долгу, ни приемов борьбы взрослых за свое и не свое.
      Свободный от материальных забот, от соблазнов и от сильных потрясений, он не может о них и судить. Мы его разгадываем моментально, пронзаем насквозь небрежным взглядом, без предварительного следствия раскрываем неуклюжие хитрости.
      А быть может, мы обманываемся, видя в ребенке лишь то, что хотим видеть?
      Быть может, он прячется от нас, быть может, втайне страдает?
      Мы опустошаем горы, вырубаем деревья, нстробляем диких зверей. Там, где раньше были дебри и топи, — все многочисленнее селения. Мы насаждаем человека на новых землях.
      Нами покорен мир, пам служат и зверь, и железо; порабощены цветные расы, определены в общих чертах взаимоотношения наций и задобрены массы. Далеко еще до справедливых порядков, больше на свете обид и мытарств.
      Несерьезными кажутся ребячьи сомнения и протесты.
      Светлый ребячий демократизм не знает иерархии. Прежде времени печалит ребенка пот батрака и голодный ровесник, злая доля Савраски и зарезанной курицы. Близки ему собака и птица, ровня — бабочка и цветок, в камушке и ракушке он видит брата. Чуждый высокомерию выскочки, ребенок не знает, что душа только у человека.
      Мы пренебрегаем ребенком, ведь впереди у него много часов жпзни.
      Чувствуем тяжесть наших шагов, неповоротливость корыстных движений, скупость восприятий и переживаний. А ребенок бегает и прыгает, смотрит на что попало, удивляется и расспрашивает; легкомысленно льет слезы и щедро радуется.
      Ценен погожий осенний день, когда солнце редкость, а весной и так зелено. Хватит и кое-как, мало ему для счастья надо, стараться не к чему. Мы поспешно и небрежно отделываемся от ребенка. Презираем многообразие его жизни и радость, которую ему легко дать.
      Это у нас убегают важные минуты и годы; у него время терпит, успеет еще, подождет.
      Ребенок не солдат, не обороняет родину, хотя вместе с ней и страдает.
      С его мнением нет нужды считаться, не избиратель: не заявляет, не требует, не грозит.
      Слабый, маленький, бедный, зависящий — ему еще только быть гражданином.
      Снисходительное ли, резкое ли, грубое ли, а все — пренебрежение.
      Сопляк, еще ребенок — будущий человек, не сегодняшний. По-настоящему он еще только будет.
      Присматривать, ни на минуту не сводить глаз. Присматривать, не оставлять одного. Присматривать, не отходить ни на шаг.
      Упадет, ударится, порежется, испачкается, прольет, порвет, сломает, испортит, засунет куда-нибудь, потеряет, подожжет, впустит в дом вора. Повредит себе, нам, покалечит себя, нас, товарища по игре.
      Надзирать — никаких самостоятельных начинаний — полное право контроля и критики.
      Не знает, сколько и чего ему есть, сколько и когда ему пить, не знает границ своих сил. Стало быть, стоять на страже диеты, сна, отдыха.
      Как долго? С какого времени? Всегда. С возрастом недоверие к ребенку принимает иной характер, но не уменьшается, а даже возрастает.
      Ребенок не различает, что важно, а что неважно. Чужды ему порядок, систематический труд. Рассеянный, он забудет, пренебрежет, упустит. Не знает, что своим будущим за псе ответит.
      Мы должны наставлять, направлять, приучать, подавлять, сдерживать, исправлять, предостерегать, предотвращать, прививать, преодолевать.
      Преодолевать капризы, прихоти, упрямство.
      Прививать осторожность, осмотрительность, опасение и беспокойство, умение предвидеть и даже предчувствовать.
      Мы, опытные, знаем, сколько вокруг опасностей, засад, ловушек, роковых случайностей и катастроф.
      Знаем, что и величайшая осторожность не дает полной гарантии — и тем более мы подозрительны: чтобы иметь чистую совесть, и случись беда, так хоть не в чем было бы себя упрекнуть.
      Мил ему азарт шалостей, удивительно, как он льнет именно к дурному. Охотно слушает дурные нашептывания, следует самым плохим примерам.
      Портится легко, а исправить трудно.
      Мы ему желаем добра, хотим облегчить; весь свой опыт отдаем без остатка: протяни только руку — готовое! Знаем, что вредно детям, помним, что повредило нам самим, пусть хоть он избежит этого, не узнает, не испытает.
      «Помни, знай, пойми».
      «Сам убедишься, сам увидишь».
      Не слушает! Словно нарочно, словно назло.
      Приходится следить, чтобы послушался, приходится следить, чтобы выполнил. Сам он явно стремится ко всему дурному, выбирает худший, опасный путь.
      Как же терпеть бессмысленные проказы, нелепые выходки, необъяснимые вспышки?
      Подозрительно выглядит первичное существо. Кажется покорным и невинным, а по существу хитро и коварно.
      Умеет ускользнуть от контроля, усыпить бдительность, обмануть. Всегда у него готова отговорка, увертка, утаит, а то и вовсе солжет.
      Ненадежный, вызывает разного рода сомнения.
      Презрение и недоверие, подозрения и желание обвинить.
      Печальная аналогия: дебошир, человек пьяный, взбунтовавшийся, сумасшедший. Как же — вместе, под одной крышей?
     
      НЕПРИЯЗНЬ
      Это ничего. Мы любим детей. Несмотря ни на что, они наша услада, бодрость, надежда, радость, отдых, светоч жизни. Не спугиваем,} не обременяем, не терзаем; дети свободны и счастливы...
      Но отчего они как бы бремя, помеха, неудобный привесок? Откуда неприязнь к любимому ребенку?
      Прежде чем он мог приветствовать этот негостеприимный мир, в жизнь семьи уже вкрались растерянность и ограничения. Канули безвозвратно краткие месяцы долгожданной законной радости.
      Длительный период неповоротливого недомогания завершают болезнь и боли, беспокойные ночи и дополнительные расходы. Утрачен покой, исчез порядок, нарушено равновесие бюджета.
      Вместе с кислым запахом пеленок и пронзительным криком новорожденного забряцала цепь супружеской неволи.
      Тяжело, когда нельзя договориться и надо додумывать и догадываться.
      Но мы ждем, быть может, даже и терпеливо.
      А когда наконец он начнет ходить и говорить, — путается под ногами, все хватает, лезет во все щели, основательно-таки мешает и вносит непорядок — маленький неряха и деспот.
      Причиняет ущерб, противопоставляет себя нашей разумной воле. Требует и понимает лишь то, что его душеньке угодно.
      Не следует пренебрегать мелочами: обида на детей складывается и из раннего вставания, и смятой газеты, пятен на платьях и обоях, обмоченного ковра, разбитых очков и сувенирной вазочки, пролитого молока и духов и гонорара врачу.
      Спит не тогда, когда нам желательно, ест не так, как нам хочется; мы-то думали — засмеется, а он испугался и плачет. А хрупок как! Любой недосмотр грозит болезнью, суля новые трудности.
      Если один из родителей прощает, другой — в пику тому — не спускает и придирается; кроме матери имеют свое мнение о ребенке отец, няня, прислуга и соседка; и наперекор матери или тайком наказывают ребенка.
      Маленький интриган бывает причиной трений и неладов между взрослыми; всегда кто-нибудь недоволен и обижен. За поблажку одного ребенок отвечает перед другим. Часто за мнимой добротой скрывается простая небрежность, ребенок делается ответчиком за чужие вины.
      (Девочки и мальчики не любят, когда их называют: дети. Общее с самыми маленькими название заставляет отвечать за давнее прошлое, разделять дурную репутацию малышей, выслушивать многочисленные попреки к ним, старшим, уже не относящиеся.)
      Как редко ребенок бывает таким, как нам хочется, как часто рост его сопровождается чувством разочарования!
      — Кажется, ведь уже должен бы...
      Взамен того, что мы даем ему добровольно, он обязан стараться и вознаграждать, обязан понимать, соглашаться п уметь отказываться; и прежде всего — испытывать благодарность. И обязанности, и требования с годами растут, а выполняются чаще всего меньше и иначе, чем мы хотели бы.
      Часть идущего на воспитание времени, прав, пожеланий мы передаем школе. Удваивается бдительность, повышается ответственность, возникают столкновения противоречивых полномочий. Обнаруживаются недостатки.
      Родители благосклонно простят ребенка: потворство их вытекает из ясного сознания вины, что дали ему жизнь, нанесли вред, искалечив. Порой мать ищет во мнимой болезни ребенка оружие против чужих обвинений и собственных сомнений.
      Вообще голос матери не вызывает доверия. Он пристрастен, некомпетентен. Обратимся лучше к мнению опытных воспита-телей-специалистов: заслуживает ли ребенок нашего расположения?
      Воспитатель в частном доме редко находит благоприятные условия для работы с детьми.
      Скованный недоверчивым контролем, он вынужден лавировать между чужими указками и своими убеждениями, извне идущим требованием и своим покоем и удобством. Отвечая за вверенного ему ребенка, он терпит последствия сомнительных решений законных опекунов и работодателей.
      Вынужденный утаивать и обходить трудности, воспитатель легко может деморализоваться, привыкнув к двуличию, озлобится и обленится.
      С годами расстояние между тем, что хочет взрослый и к чему стремится ребенок, увеличивается: растет знание нечистых способов порабощения.
      Появляются жалобы на неблагодарную работу: если бог хочет кого покарать, то делает его воспитателем.
      Дети, живые, шумные, интересующиеся жизнью и ее загадками, нас утомляют; их вопросы и удивление, открытия и попытки — часто с неудачным результатом — терзают.
      Реже мы — советчики, утешители, чаще — суровые судьи. Немедленный приговор и кара дают один результат:
      проявления скуки и бунта будут реже, зато сильнее и упорнее. Стало быть, усилить надзор, преодолеть сопротивление, застраховать себя от неожиданностей.
      Так катится воспитатель по наклонной плоскости:
      пренебрегает, не доверяет, подозревает, следит, ловит, журит, обвиняет и наказывает, ищет приемлемых способов, чтобы не допустить повторения;
      все чаще запрещает и беспощаднее принуждает, не хочет видеть стараний ребеп-ка получше написать страницу пли заполнить час жизни; сухо констатирует: плохо.
      Редка лазурь прощений, часты багрянцы гнева и возмущения.
      Насколько большего понимания требует воспитание группы детей, насколько легче впасть здесь в ошибку обвинений и обид!
      Один маленький, слабенький и то утомляет, единичные проступки и то сердят; а как надоедлива, навязчива и неисповедима в своих реакциях толпа!
      Поймите же наконец: не дети, а толпа. Масса, банда, свора — не дети.
      Ты сжился с мыслью, что ты сильный, п вдруг чувствуешь себя маленьким и слабым. Толпа, этот великан с большим общим весом и суммой громадного опыта, то сплачивается в солидарном отпоре, то распадается на десятки пар ног и рук — голов, каждая из которых таит иные мысли и сокровенные желания.
      Как трудно бывает новому воспитателю в классе или в интернате, где дети, содержавшиеся в строгом повиновении, — обнаглевшие и опустошенные — организовались на основах бандитского пасилия! Как сильны они и грозны, когда общими усилиями ударят в твою волю, желая прорвать плотину, — не дети, стихия!
      Сколько их, скрытых революций, о которых воспитатель умалчивает; ему стыдно признаться, что он слабее ребенка.
      Раз проученный, воспитатель ухватится за любое средство, чтобы подавить, покорить. Никаких фамильярностей, невинных шуток; никаких бурчаний в ответ, передергиваний плечами, жестов досады, упрямого молчания, гневных взглядов! Вырвать с корнем, мстительно выжечь пренебрежение и злобную строптивость! Вожаков он подкупит особыми правами, подберет себе приспешников, не позаботится о справедливости наказаний, были бы суровы, — в назидание, чтобы вовремя погасить первую искру бунта, чтобы толпа-богатырь даже мысленно не отваживалась разгуляться или ставить требования.
      Слабость ребенка может пробуждать нежность, сила ребячьей массы возмущает и оскорбляет.
      Существует ложное обвинение, что от дружеского обращения ребята наглеют, и ответом на доброту будут недисциплинированность н беспорядки.
      Но не станем называть добротой беспечность, неумение и беспомощную глупость. Кроме продувных хапуг и мизантропов, среди воспитателей встречаются люди никчемные, не удержавшиеся ни на одной работе, не способные ни к какому ответственному посту.
      Бывает, учитель заигрывает с детьми, хочет быстро, дешево, без труда вкрасться в доверие. Хочет порезвиться, если в хорошем настроении, а не кропотливо организовывать жизнь коллектива. Подчас эти барские поблажки перемежаются с приступами дурного настроения. Такой учитель делает себя посмешищем в глазах детей.
      Бывает, честолюбцу кажется, что легко переделать человека, убеждая и ласково наставляя: стоит лишь растрогать и выманить обещание исправиться. Такой учитель раздражает и надоедает.
      Бывает, напоказ — друзья, на словах — союзники, на деле — коварнейшие враги и обидчики. Такие учителя вызывают отвращение.
      Ответом на третирование будет пренебрежение, на дружелюбие — неприязнь, бунт, на недоверие — конспирация.
     
      Годы работы все очевиднее подтверждали, что дети заслуживают уважения, доверия и дружеского отношения, что нам приятно быть с ними в этой ясной атмосфере ласковых ощущений, веселого смеха, первых бодрых усилий и удивлений, чистых, светлых и милых радостей, что работа эта живая, плодотворная и красивая.
      Одно лишь вызывало сомнение и беспокойство.
      Отчего подчас самый надежный — и подведет? Отчего — правда, редко, но бывают — внезапные взрывы массовой недисциплинированности всей группы? Может, и взрослые не лучше, только более солидные, надежные, спокойней можно на них положиться?
      Я упорно искал и постепенно находил ответ.
      1. Если воспитатель ищет в детях черты характера п достоинства, которые кажутся ему особо ценными, если хочет сделать всех на один лад, увлечь всех в одном направлении, его введут в заблуждение: одни подделаются под его требования, другие искренне поддадутся внушению — до поры до времени. А когда выявится действительный облик ребенка, не только вос-
      питатель, но и ребенок болезненно ощутит свое поражение. Чем больше старание замаскироваться или повлиять — тем более бурная реакция; ребенку, раскрытому в самых своих доподлинных тенденциях, уже нечего терять. Какая важная отсюда вытекает мораль!
      2. Одна мера оценки у воспитателя, другая у ребят: и он, и они видят душевное богатство; он ждет, чтобы это душевное богатство развилось, а они ждут, какой им будет прок от этих богатств уже теперь: поделится ли ребенок, чем владеет, или сочтет себя вправе не дать — гордый, завистливый эгоист, скряга! Не расскажет сказки, не сыграет, не нарисует, не поможет и не услужит — «будто одолжение делает», «упрашивать надо». Попав в изоляцию, ребенок широким жестом хочет купить благосклонность у своего ребячьего общества, которое радостно встречает перемену. Не вдруг испортился, а, наоборот, понял и исправился.
      3. Все подвели, всем скопом обидели.
      Я нашел объяснение в книжке о дрессировке зверей — и не скрываю источника. Лев не тогда опасен, когда сердится, а когда разыграется, хочет пошалить; а толпа сильна, как лев...
      Решение надо искать не столько в психологии, сколько — и это чаще — в медицине, социологии, этнологии, истории, поэзии, криминалистике, в молитвеннике и в учебнике по дрессировке. Ars longa .
      4. Настал черед самого солнечного (о, хоть бы не последнего!) объяснения. Ребенка может опьянить кислород воздуха, как взрослого водка. Возбуждение, торможение центров контроля, азарт, затмение; как реакция — смущение, неприятный осадок — изжога, сознание вины. Наблюдение мое клинически точно. И у самых почтенных граждан может быть слабая голова.
      Не порицать: это ясное опьянение детей вызывает чувство растроганности и уважения, не отдаляет и разделяет, а сближает и делает союзниками.
      Мы скрываем свои недостатки и заслуживающие наказания поступки. Критиковать и замечать наши забавные особенности, дурные привычки, смешные стороны детям не разрешается. Мы строим из себя совершенства. Под угрозой высочайшей обиды оберегаем тайны господствующего класса, касты избранных — приобщенных к высшим таинствам. Обнажать бесстыдно и ставить к позорному столбу можно лишь ребенка.
      Мы играем с детьми краплеными картами; слабости детского возраста бьем тузами достоинств взрослых. Шулеры, мы так подтасовываем карты, чтобы самому плохому в детях противопоставить то, что в нас хорошо и ценно.
      Где наши лежебоки и легкомысленные лакомки-гурманы, дураки, лентяи, лодыри, авантюристы, люди недобросовестные, плуты, пьяницы и воры? Где наши насилия и явные и тайные преступления? Сколько дрязг, хитростей, зависти, наговоров, шантажей, слов, что калечат, дел, что позорят! Сколько тихих семейных трагедий, от которых страдают дети, первые мученики — жертвы!
      И смеем мы обвинять и считать их виновными?!
      А ведь взрослое общество тщательно просеяно и процежено. Сколько человеческих подонков и отбросов унесено водосточными канавами, вобрано могилами, тюрьмами и сумасшедшими домами!
      Мы велим уважать старших, опытных, не рассуждая; а у ребят есть и более близкое им начальство — подростки, сих навязчивым подговариванием и давлением.
      Преступные и неуравновешенные ребята бродят без призора и пихаются, расталкивают и обижают, заражают. И все дети несут за них солидарную ответственность (ведь и нам, взрослым, подчас от них чуть-чуть достается). Эти немногочисленные возмущают общественное мнение, выделяясь яркими пятнами на поверхности детской жизни; это они диктуют рутине ее методы: держать детей в повиновении, хотя это и угнетает, в ежовых рукавицах, хотя это и ранит, обращаться сурово, что значит грубо.
      Мы не позволяем детям организоваться; пренебрегая, не доверяя, недолюбливая, не заботимся о них; без участия знатоков нам не оправиться; а знатоки — это сами дети.
      Неужели мы столь некритичны, что ласки, которыми мы преследуем детей, выражают у нас расположение? Нужели мы не понимаем, что, лаская ребенка, это мы принимаем его ласку, беспомощно прячемся в его объятия, ищем защиты и прибежища в часы бездомной боли, бесхозной покинутости — слагаем на него тяжесть страданий и печалей?
      Всякая иная ласка — не бегства к ребенку и не мольбы о надежде — это преступные поиски и пробуждение в нем чувственных ощущений.
      «Обнимаю, потому что мне грустно. Поцелуй, тогда дам».
      Эгоизм, а не расположение.
     
      ПРАВО НА УВАЖЕНИЕ
      Есть как бы две жизни: одна — важная и почтенпая, а дру-ная — снисходительно нами допускаемая, менее ценная. Мы говорим: будущий человек, будущий работник, будущий гражда-
      нин. Что они еще только будут, что потом начнут по-настоящему, что всерьез это лишь в будущем. А пока милостиво позволяем им путаться под ногами, но удобнее нам без них.
      Нет! Дети были, и дети будут. Дети не захватили нас врасплох и ненадолго. Дети — не мимоходом встреченный знакомый, которого можно наспех обойти, отделавшись улыбкой и поклоном.
      Дети составляют большой процент человечества, населения, нации, жителей, сограждан — они наши верные друзья. Есть, были и будут.
      Существует ли жизнь в шутку? Нет, детский возраст — долгие, важные годы в жизни человека.
      Жестокпе законы Древней Греции и Рима позволяют убить ребенка. В средние века рыбаки вылавливают из рек неводом тела утопленных младенцев. В XVII веке в Париже детей постарше продают нищим, а малышей у собора Парижской богоматери раздают даром. Это еще очень недавно! И по сей день ребенка бросают, когда он помеха.
      Растет число внебрачных, подкинутых, беспризорных, эксплуатируемых, развращаемых, истязуемых детей. Закон защищает их, но в достаточной ли мере? Многое изменилось на свете; старые ваконы требуют пересмотра.
      Мы разбогатели. Мы пользуемся уже плодами пе только своего труда. Мы наследники, акционеры, совладельцы громадного состояния. Сколько у нас городов, зданий, фабрик, копей, гостиниц, театров! Сколько на рынках товаров, сколько кораблей пх перевозит. Налетают потребители и просят продать.
      Подведем баланс, сколько из общей суммы причитается ребенку, сколько падает на его долю не из милости, не как подаяние. Проверим на совесть, сколько мы выделяем в пользование ребячьему народу, малорослой нации, закрепощенному классу. Чему равно наследство и каким обязан быть дележ; не лишпли ли мы, нечестные опекуны, детей их законной доли — не экспроприировали ли?
      Тесно детям, душно, скучно, бедная у них, суровая жизнь.
      Мы ввели всеобщее обучение, принудительную умственную работу; существует запись и школьная рекрутчина. Мы взвалили на ребенка труд согласования противоположных интересов двух параллельных а вторитетов.
      Школа требует, а родители дают неохотно. Копфликты между семьей и школой ложатся всей тяжестью на ребенка. Родители
      солидаризуются с не всегда справедливыми обвинениями ребенка школой, чтобы избавить себя от навязываемой ею над ним опеки.
      Солдатская учеба тоже лишь подготовка ко дню, когда призовут солдата к подвигу; но ведь государство солдата обеспечивает всем. Государство дает ему крышу над головой и пищу; мундир, карабин и денежное довольствие являются правом его, не милостыней.
      А ребенок, подлежа обязательному всеобщему обучению, должен просить подаяния у родителей или общины.
      Женевские законодатели спутали обязанности и права; тон декларации не требование, а увещание: воззвание к доброй воле, просьба о благосклонности.
      Школа создает ритм часов, дней и лет. Школьные работники должны удовлетворять сегодняшние нужды юных граждан. Ребенок — существо разумное, он хорошо знает потребности, трудности и помехи своей жизни. Не деспотичные распоряжения, не навязанная дисциплина, не недоверчивый контроль, а тактичная договоренность, вера в опыт, сотрудничество и совместная жизнь!
      Ребенок не глуп; дураков среди них не больше, чем среди взрослых. Облаченные в пурпурную мантию лет, как часто мы навязываем бессмысленные, некритичные, невыполнимые предписания! В изумлении останавливается подчас разумный ребенок перед агрессией язвительной седовласой глупости.
      У ребенка есть будущее, но есть и прошлое: памятные события, воспоминания и много часов самых доподлинных одиноких размышлений. Так же как и мы — не иначе, — он помнит и забывает, ценит и недооценивает, логично рассуждает и ошибается, если не знает. Осмотрительно верит и сомневается.
      Ребенок — иностранец, он не понимает языка, не знает направления улиц, не знает законов и обычаев. Порой предпочитает осмотреться сам; трудно — пойросит указания и совета. Необходим гид, который вежливо ответит на вопросы.
      Уважайте его незнание!
      Человек злой, аферист, негодяй воспользуется незнанием иностранца и ответит невразумительно, умышленно вводя в заблуждение. Грубиян буркнет себе под нос. Нет, мы не доброжелательно осведомляем, а грыземся и лаемся с детьми — отчитываем, выговариваем, наказываем.
      Как плачевно убоги были бы знания ребенка, не приобрети он их от ровесников, не подслушай, не выкради из слов и разговоров взрослых.
      Уважайте труд познания!
      Уважайте неудачи и слезы!
      Не только порванный чулок, но и поцарапанное колено, не только разбитый стакан, но и порезанный палец, синяк, шишку — а значит, боль.
      Клякса в тетрадке — это несчастный случай, неприятность, неудача.
      «Когда папа прольет чай, мамочка говорит: «Ничего», а мне всегда попадает».
      Непривычные к боли, обиде, несправедливости, дети глубоко страдают и потому чаще плачут, но даже слезы ребенка вызывают шутливые замечания, кажутся менее важными, сердят.
      «Ишь, распищался, ревет, скулит, нюни распустил».
      (Букет слов из словаря взрослых, изобретенный для детского пользования.)
      Слезы упрямства и каприза — это слезы бессилия и бунта, отчаянная попытка протеста, призыв на помощь, жалоба на халатность опеки, свидетельство того, что детей неразумно стесняют и принуждают, проявление плохого самочувствия и всегда — страдание.
      Уважайте собственность ребенка и его бюджет! Ребенок делит со взрослыми материальные заботы семьи, болезненно чувствует нехватки, сравнивает свою бедность с обеспеченностью соученика, беспокоится из-за несчастных грошей, на которые разоряет семью. Он не желает быть обузой.
      А что делать, когда нужно и шапку, и книжку, и на кино; тетрадку, если она исписалась, и карандаш, если его взяли или потерялся; а ведь хотелось бы и дать что-либо на память близкому другу, и купить пирожное, и одолжить соученику. Столько существенных нужд, желаний и искушений — и нет!
      Не вопиет ли факт, что в судах для малолетних преобладают именно дела о кражах? Недооценка бюджета ребенка мстит за себя — и наказания .не помогут. Собственность ребенка — это не хлам, а нищенски убогие материал и орудие труда, надежды и воспоминания.
      Не мнимые, а подлинные сегодняшние заботы и беспокойства, горечь и разочарования юных лет.
      Ребенок растет. Интенсивнее жизнь, чаще дыхание, живее пульс, ребенок строит себя — его все больше и больше; глубже врастает в жизнь. Растет днем и ночью, и когда спит и когда бодрствует, н когда весел и когда печален, когда шалит и когда стоит перед тобой и кается.
      Бывают весны удвоенного труда развития и затишья осени. Вот разрастается костяк, и сердце не поспевает; то недостаток, то избыток; иной химизм угасающих и развивающихся желез, иные неожиданности и беспокойство.
      То ему надо бегать — так как дышать, — бороться, поднимать тяжести, добывать; то затаиться, грезить, предаться грустным воспоминаниям. Попеременно то закалка, то жажда покоя, тепла и удобства. То сильное стремление действовать, то апатия.
      Усталость, недомогание (боль, простуда), жарко, холодно, сонливость, голод, жажда, недостаток чего-либо или избыток, плохое самочувствие — все это не каприз и не школьная отговорка.
      Уважайте тайны и отклонения тяжелой работы роста!
      Уважайте текущий час и сегодняшний день! Как ребенок сумеет жить завтра, если мы не даем ему жить сегодня сознательной, ответственной жизнью?
      Не топтать, не помыкать, не отдавать в рабство завтрашнему дню, не остужать, не спешить и не гнать.
      Уважайте каждую отдельную минуту, ибо умрет она и никогда не повторится, и это всегда всерьез; раненая — станет кровоточить, убитая — тревожить призраком дурных воспоминаний.
      Позволим детям упиваться радостью утра и верить. Именно так хочет ребенок. Ему не жаль времени на сказку, па беседу с собакой, на игру в мяч, на подробное рассматривание картинки, на перерисовку буквы, и все это любовно. Он прав.
      Мы наивно боимся смерти, не сознавая, что жизнь — это хоровод умирающих и вновь рождающихся мгновений. Год — это лишь попытка понять вечность по-будннчному. Мир длится столько, сколько улыбка или вздох. Мать хочет воспитать ребенка. Не дождется! Снова и снова иная женщина иного встречает и провожает человека.
      Мы неумело делим годы на более зрелые и менее зрелые; а ведь нет незрелого сегодня, нет никакой возрастной иерархии, никаких низших и высших рангов боли и радости, надежды и разочарований.
      Играю ли я пли говорю с ребенком — переплелись две одинаково зрелые минуты моей и его жизни; и в толпе детей я всегда на мгновение встречаю и провожаю взглядом и улыбкой какого-нибудь ребенка. Сержусь ли, мы опять вместе — только моя злая мстительная минута насилует его важную и зрелую минуту жпзни.
      Отрекаться во имя завтра? А чем оно так заманчиво? Мы всегда расписываем его слишком яркими красками. Сбывается предсказание: валится крыша, ибо не уделено должного внимания фундаменту здания.
     
      ПРАВО РЕБЕНКА БЫТЬ ТЕМ, ЧТО ОН ЕСТЬ
      — Что из него будет, кем вырастет? — спрашиваем мы себя с беспокойством.
      Хотим, чтобы дети были лучше нас. Грезится нам совершенный человек будущего.
      Надо бдительно ловить себя на лжи, клеймя одетый в красивые слова эгоизм. Будто самоотречение, а по существу — грубое мошенничество.
      Мы объяснились с собой и примирились, простили себя и освободили от обязанности исправляться. Плохо нас воспитали. Но поздно! Пороки и недостатки уже укоренились. Не позволяем критиковать нас детям и не контролируем себя сами.
      Отпустили себе грехи и отказались от борьбы с собой, взвалив эту тяжесть на детей.
      Воспитатель поспошно осваивает особые права взрослых: смотреть не за собой, а за детьми, регистрировать не свои, а детские вины.
      А вина ребенка — это все, что метит в наш покой, в самолюбие и удобство, восстанавливает против себя и сердит, бьет по привычкам, поглощает время и мысли. Мы не признаем упущений без злой воли.
      Ребенок не знает, не расслышал, не понял, прослушал, ошибся, не сумел, не может — все это его вина. Невезение или плохое самочувствие, каждая трудность — это вина и злая воля.
      Недостаточно быстро или слишком быстро и потому недостаточно исправно выполненная работа — вина: небрежность, лень, рассеянность, нежелание работать.
      Невыполнение оскорбительного и невыполнимого требования — вина. И наше поспешное злое подозрение — тоже его вина. Вина ребенка — наши страхи и подозрения и даже его старание исправиться.
      «Вот видишь, когда ты хочешь, ты можешь».
      Мы всегда найдем, в чем упрекнуть, и алчно требуем все больше и больше.
      Уступаем ли мы тактично, избегаем ли ненужных трений, облегчаем ли совместную жизнь? Не мы ли сами упрямы, привередливы, задиристы н капризны?
      Ребенок привлекает наше внимание, когда мешает и вносит смуту; мы замечаем п помним только эти моменты. И не видим, когда он спокоен, серьезен, сосредоточен. Недооцениваем безгрешные минуты беседы с собой, миром, богом. Ребенок вынужден скрывать свою тоску и внутренние порывы от насмешек и резких замечаний; утаивает желание объясниться, не выскажет и решения исправиться.
      Не бросит проницательного взгляда, затаит в себе удивление, тревогу, скорбь, гнев, бунт. Мы хотим, чтобы он подпрыгивал и хлопал в ладоши — он и показывает ухмыляющееся лицо шута.
      Громко говорят о себе плохие поступки и плохие дети, заглушая шепот добра, но добра в тысячу раз больше, чем зла. Добро сильно и несокрушимо. Неправда, что легче испортить, чем исправить.
      Мы тренируем свое внимание и изобретательность в высматривании зла, в расследовании, в вынюхивании, в выслеживании, в преследовании, в ловле с поличным, в дурных предвидениях и в оскорбительных подозрениях.
      (Разве мы приглядываем за стариками, чтобы не играли в футбол? Какая мерзость — упорное выслеживание у детей онанизма.)
      Один из мальчиков хлопнул дверью, одна постель плохо постлана, одно пальто запропало, одна клякса в тетрадке. Если мы и не отчитываем, то уж, во всяком случае, ворчим, вместо того чтобы радоваться, что лишь один, одна, одно.
      Мы слышим жалобы и споры, но насколько больше прощений, уступок, помощи, заботы, услуг, уроков, глубоких и красивых влияний! Даже задиры и злюки не только заставляют лить слезы, но и расцветать улыбки.
      Ленивые, мы хотим, чтобы никто и никогда, чтобы из десяти тысяч секунд школьного дня (сосчитай) не было ни одной трудной.
      Почему ребенок для одного воспитателя плох, а для другого хорош? Мы требуем стандарта добродетелей и поведения и, сверх того, по нашему усмотрению и образцу.
      Найдешь ли в истории пример подобной тирании? Поколение Неронов расплодилось.
      Кроме здоровья, бывают и недомогания, кроме достоинств и положительных качеств — недостатки и пороки.
      Кроме небольшого числа детей, растущих в обстановке веселья и празднеств, для кого жизнь — сказка и величавая легенда, доверчивых и добродушных, существует основная масса детей, кому с юных лет мир жестко и без прикрас гласит суровые истины.
      Испорченные презрительным помыканием некультурности и бедности или чувственно ласковым пренебрежением пресыщенности и лоска...
      Испачканные, недоверчивые, восстановленные против людей, не плохие.
      Для ребенка пример не только дом, по и коридор, двор, улица. Ребенок говорит языком окружающих — высказывает их взгляды, повторяет их жесты, подражает их поступкам. Мы не знаем чистого ребенка — каждый в той или иной степени загрязнен.
      О, как он быстро высвобождается и очищается! От этого не лечат, это смывают; ребенок рад, что нашел себя, и охотно помогает. Стосковался по бане и улыбается тебе и себе.
      Такие наивные триумфы из повести о сиротках одерживает каждый воспитатель; случаи эти сбивают с толку некритически мыслящих моралистов, что, мол, легко. Халтурщик рад-радеше-нек, честолюбивый приписывает заслугу себе, а деспота сердит, что так выходит не всегда; одни хотят всюду добиться подобных результатов, увеличивая дозу убеждения, другие — нажима.
      Кроме детей лишь загрязненных встречаются и с ушибами и ранами; колотые раны не оставляют шрамов п сами затягиваются под чистой повязкой; чтобы зажили рваные раны, приходится дольше ждать, остаются болезненные рубцы; их нельзя задевать. Коросты и язвы требуют большего старания и терпения.
      Говорят: тело заживает; хотелось бы добавить: и душа.
      Сколько мелких ссадин и инфекций в школе и интернате, сколько соблазнов и неотвязных нашептываний; а как мимолетно и невинно их действие! Не будем опасаться грозных эпидемий там, где атмосфера интерната здоровая, где много кислорода и света.
      Как мудр, постепенен и чудесен процесс выздоровления! Сколько в крови, соках, тканях важных тайн! Как каждая нарушенная функция и затронутый орган стараются восстановить равновесие и справиться со своим заданием! Сколько чудес в росте растения и человека — в сердце, в мозгу, в дыхании! Самое маленькое волнение или напряжение — и уже сильнее трепыхается сердце, уже чаще пульс.
      Так же силен и стоек дух ребенка. Существует моральная устойчивость и чуткая совесть. Неправда, что дети легко заражаются.
      И верно, поздно, к сожалению, попала педология в школьные программы. Нельзя проникнуться уважением к таинству исправления, не поняв гармонии тела.
      Халтурный диагноз валит в одну кучу детей подвижных, самолюбивых, с критическим направлением ума, всех «неудобных», но здоровых и чистых — вместе с обиженными, надутыми, недоверчивыми — загрязненными, искушенными, легкомысленными, послушно следующими дурным примерам. Незрелый, небрежный, поверхностный взгляд смешивает, путает их с редко встречающимися преступными, отягощенными дурными задатками детьми.
      (Мы, взрослые, не только сумели обезвредить пасынков судьбы, но и умело пользуемся трудом отверженных.)
      Вынужденные жить вместе с ними, здоровые дети вдвойне страдают: их обижают и втягивают в преступления.
      Ну, а мы? Не обвиняем ли легкомысленно всех ребят огулом, не навязываем ли солидарную ответственность?
      «Вот они какие, вот на что они способны».
      Наитягчайшая, пожалуй, несправедливость.
      Потомство пьянства, насилия и исступления. Проступки — эхо не внешнего, а внутреннего наказа. Черные минуты, когда ребенок понял, что он иной, что ничего не поделаешь, он — калека и его предадут анафеме и затравят. Первое решение — бороться с силой, которая диктует ему дурные поступки. Что другим далось даром, так легко, что в других пустяк и повседневность — погожие дни душевного равновесия, — он получает в награду за кровавый поединок с самим собой. Он ищет помощи и, если доверится — льнет к тебе, просит, требует: «Спасите!» Проведал о тайне и жаждет исправиться раз и навсегда, сразу, одним усилием.
      Вместо того чтобы благоразумно сдерживать легкомысленный порыв, отдалять решение исправиться, мы неуклюже поощряем и ускоряем. Ребенок хочет высвободиться, а мы стараемся уловить в сети; он хочет вырваться, а мы готовим коварные силки. Дети жаждут явно и прямо, а мы учим только скрывать. Дети дарят нам день, целый, долгий и без изъяна, а мы отвергаем его за одно дурное мгновение. Стоит ли это делать?
      Ребенок мочился под себя ежедневно, теперь реже, было лучше, опять ухудшение — не беда! Дольше перерывы между приступами у эпилептика. Реже кашляет, спала температура у больного туберкулезом. Еще и не лучше, но нет ухудшения. И это врач ставит в плюс лечению. Здесь ничего не выманишь и не заставишь.
      Отчаявшиеся, полные бунта и презрения к покорному, льстивому братству добродетели, стоят ребята перед воспитателем, сохранив, быть может, единственную и последнюю святыню — нелюбовь к лицемерию. II эту святыню мы хотим повалить и исполосовать! Мы совершаем кровавое преступление, обрушивая на ребят голод и пытки, и зверски подавляем не сам бунт, а его неприкрытость, легкомысленно раскаляя добела ненависть к коварству и к ханжеству.
      Дети не отказываются от плана мести, а откладывают, поджидая удобного случая. И если они верят в добро — затаят в глубине души эту тоску по добру.
      — Зачем вы родили меня? Кто просил у вас эту собачью жизнь?
      Перехожу к раскрытию сокровеннейших тайн, к труднейшему разъяснению. Для нарушений и упущений достаточно терпеливой п дружеской снисходительности; преступным детям необходима любовь. Их гневный бунт справедлив. Надо понять сердцем их обиду на гладкую добродетель и заключить союз с одиноким заклейменным проступком. Когда же, как пе сейчас, одарить его цветком улыбки?
      В исправительных домах — еще инквизиция, пытки средневековых наказаний, солидарная ожесточенность и мстительность узаконенных гонений. Разве вы не видите, что самым хорошим ребятам жаль этих самых плохих: чем они виноваты?
     
      Недавно смиренный врач послушно подавал больным сладкие сиропы и горькие микстуры; связывал горячечных больных, пускал кровь и морил голодом в мрачных преддвериях кладбища. Безучастный к бедноте, угождал имущим.
      Но вот он стал требовать — и получил.
      Врач завоевал детям пространство и солнце, как, к нашему стыду, генерал дал ребенку движение, веселое приключение, радость товарищеской услуги, наказ честно жить в беседах у лагерного костра под усеянным звездами небом.
      А какова роль наших воспитателей? Каков их участок работы?
      Страж стен и мебели, тишины во дворе, чистоты ушей и пола; пастух, который следит, чтобы скот не лез в потраву, не мешал работе и веселому отдыху взрослых; хранитель рваных штанов и башмаков и скупой раздатчик каши. Страж льгот взрослых и ленивый исполнитель их дилетантских капризов.
      Ларек со страхами и предостережениями, лоток с моральным барахлом, продажа на вынос денатурированного знания, которое лишает смелости, запутывает и усыпляет, вместо того чтобы пробуждать, оживлять и радовать. Агенты дешевой добродетели, мы должны навязывать детям почитание и покорность и помогать взрослым расчувствоваться и приятно поволноваться. За жалкие гроши созидать солидное будущее, обманывать и утаивать, что дети — это масса, воля, сила и право.
      Врач вырвал ребенка из пасти у смерти, задача воспитателей дать ему жить, завоевать для него право быть ребенком.
      Исследователи решили, что человек зрелый руководствуется серьезными побуждениями, ребенок — импульсивен; взрослый —
      логичен, ребенок во власти прихоти воображения; у взрослого есть характер и определенный моральный облик, ребенок запутался в хаосе инстинктов и желаний. Ребенка изучают не как отличающуюся, а как низшую, более слабую и бедную психическую организацию. Будто все взрослые — ученые-профессора.
      А взрослый — это сплошной винегрет, захолустье взглядов и убеждений, психология стада, суеверие и привычки, легкомысленные поступки отцов и матерей, взрослая жизнь сплошь, от начала и до конца, безответственна! Беспечность, лень, тупое упрямство, недомыслие, нелепости, безумство и пьяные выходки взрослых...
      ...И детская серьезность, рассудительность и уравновешенность, солидные обязательства, опыт в своей области, капитал верных суждений и оценок, полная такта умеренность требований, тонкость чувств, безошибочное чувство справедливости.
      Каждый ли из нас обыграет ребенка в шахматы?
      Давайте требовать уважения к ясным глазам, гладкой коже, юному усилию и доверчивости. Чем же почтеннее угасший взор, покрытый морщинами лоб, жесткие седины и согбенная покорность судьбе?
      Восход и закат солнца. Утренняя и вечерняя молитва. И вдох, и выдох, и сокращение, и расслабление сердца.
      Солдат все солдат — и когда идет в бой, и когда возвращается, покрытый пылью.
      Растет новое поколение, вздымается новая волна. Идут и с недостатками, и с достоинствами; дайте условия, чтобы дети вырастали более хорошими! Нам не выиграть тяжбы с гробом нездоровой наследственности, ведь не скажем мы василькам, чтобы стали хлебами.
      Мы не волшебники — и не хотим быть шарлатанами. Отрекаемся от лицемерной тоски по совершенным детям.
      Требуем: устраните голод, холод, сырость, духоту, тесноту, перенаселение!
      Это вы плодите больных и калек, вы создаете условия для бунта и инфекции: ваше легкомыслие и отсутствие согласия.
      Внимание: современную жизнь формирует грубый хищник, homo тарах: это он диктует методы действий. Ложь — его уступки слабым, фальшь — почет старцу, равноправие женщины и любовь к ребенку. Скитается по белу свету бездомная Золушка — чувство. А ведь именно дети — князья чувств, поэты и мыслители.
      Уважайте, если не почитайте, чистое, ясное, непорочное святое детство!
     
      КАК
      ЛЮБИТЬ
      РЕБЕНКА
     
      РЕБЕНОК В СЕМЬЕ
      ...
      1. Как, когда, сколько, почему?
      Я предвижу много вопросов, которые ждут ответа п сомнений,
      нуждающихся в разъяснении.
      И отвечаю:
      — Не знаю.
      Всякий раз, когда, отложив книгу, ты начинаешь раздумывать, книга достигла цели. Если же, быстро листая страницы, ты станешь искать предписания и рецепты, досадуя, что их мало, знай: если и есть тут советы и указания, это вышло не помимо, а вопреки воле автора.
      Я не знаю и не могу знать, как неизвестные мне родители могут в неизвестных мне условиях воспитывать неизвестного мне ребенка, подчеркиваю — «могут», а не «хотят», а не «обязаны».
      В «не знаю» для науки — первозданный хаос, рождение новых мыслей, все более близких истине. В «не знаю» для ума, неискушенного в научном мышлении, — мучительная пустота.
      Я хочу научить понимать и любить это дивное, полное жизни п ярчайших неожиданностей творческое «не знаю» современной науки о ребенке.
      Я хочу, чтобы поняли: никакая книга, никакой врач не заменят собственно зоркой мысли и внимательного наблюдения.
      Часто можно встретить мнение, что материнство облагораживает женщину, что лишь как мать она созревает духовно. Да, материнство ставит огненными буквами вопросы, охватывающие все стороны внешнего и внутреннего мира, но их можно и не заметить, трусливо отодвинуть в далекое будущее или возмущаться, что нельзя купить их решение.
      Велеть кому-нибудь дать тебе готовые мысли — это поручить другой женщине родить твое дитя. Есть мысли, которые надо са-
      мому рожать в муках, и они-то самые ценные. Это они решают, дашь ли ты, мать, грудь или вымя, воспитаешь как человек или как самка, станешь руководить или повлечешь на ремне принуждения или, пока ребенок мал, будешь играть им, находя в детских ласках дополнение к скупым или немилым ласкам супруга, а потом, чуть подрастет, бросишь без призора или захочешь переламывать.
      2. Ты говоришь: «Мой ребенок».
      Когда тебе и говорить это, как не во время беременности?
      Биение крохотного, словно персиковая косточка, сердца — эхо твоего пульса. Твое дыхание несет кислород и ему. Одна кровь течет и в нем, и в тебе — и ни единая алая капля крови еще не знает, останется она твоей или его или прольется и умрет, как дань, взимаемая таинством зачатия и родов. Кусок хлеба, который ты жуешь, — материал ему на созидание ножек, на которые он встанет и побежит, кожицы, которая их покроет, глаз, которыми он будет смотреть, мозга, в котором вспыхнет мысль, ручонок, которыми он к тебе потянется и, улыбаясь, назовет: «мама».
      Вместе вам переживать решающий момент; сообща станете испытывать общую боль. Ио пробьет час — знак:
      — Готов.
      И одновременно он, ребенок, скажет: «Хочу жить своей жизнью», а ты, мать, скажешь: «Живи теперь своей жизнью».
      Сильными спазмами ты станешь его выталкивать из своего чрева, не считаясь с его болью; мощно и решительно он станет пробиваться, не считаясь с твоей болью.
      Зверский акт.
      Нет — и ты, и он подвластны сотне тысяч неуловимых, легких и дивно точных импульсов, дабы, забирая свою долю жизни, вы не взяли больше, чем принадлежит вам по праву, всеобщему и извечному.
      «Мой ребенок».
      Нет, даже в долгие месяцы тягости и часы родов ребенок не твой.
      ...
      4. Ты говоришь: «Мой ребенок».
      Нет, это ребенок общий, матери и отца, дедов и прадедов. Чье-то отдаленное «я», спавшее в веренице предков, — голос истлевшей, давно забытой гробницы вдруг заговорил в твоем ребенке.
      Три сотни лет тому назад, в военное или в мирное время, кто-то овладел кем-то (в калейдоскопе скрещивающихся рас, народов, классов) с согласия или насильно, в минуту ужаса или любовной истомы — изменил или соблазнил. Никто не знает, кто и где, но бог записал это в книгу судеб, а антрополог пытается разгадать по форме черепа и цвету волос.
      Бывает, впечатлительный ребенок фантазирует, что он в доме родителей — подкидыш. Да: тот, кто породил его, умер столетия назад.
      Ребенок — это пергамент, сплошь покрытый иероглифами, лишь часть которых ты сумеешь прочесть, а некоторые сможешь стереть или только перечеркнуть и вложить свое содержание.
      Страшный закон? Нет, прекрасный. В каждом твоем ребенке он видит первое звено бессмертной цепи поколений. Поищи в своем чужом ребенке эту дремлющую свою частицу. Быть может, и разгадаешь, быть может, даже и разовьешь.
      Ребенок и беспредельность.
      Ребенок и вечность.
      Ребенок — пылинка в пространстве.
      Ребенок — момент во времени.
      5. Ты говоришь: «Он должен... Я хочу, чтобы он...»
      И выбираешь для него, каким должен стать, — жизнь, какую желала бы.
      Ничего, что кругом скудость и заурядность. Ничего, что кругом серость.
      Люди суетятся, хлопочут, стараются — мелкие заботы, тусклые стремления, низменные цели...
      Несбывшиеся надежды, мучительные сожаления, вечная тоска.
      Всюду несправедливость.
      Цепенеешь от бездушия, задыхаешься от лицемерия.
      Имеющее клыки и когти нападает, тихое уходит в себя.
      И не только страдают люди, а и марают душу...
      Кем должен быть твой ребенок?
      Борцом или только работником? Командующим или рядовым? Или только счастливым?
      Где счастье, в чем счастье? Знаешь ли к нему путь? Да и есть ли такие люди, которые знают?
      Справишься ли?..
      Как предвидеть, как оградить?
      Мотылек над пенным потоком жизни... Как придать прочность крыльям, не снижая полета, закалять, не утомляя?
      Собственным примером, помогая советами, словом и делом?
      А если отвергнет?
      Лет через пятнадцать он обращен к будущему, ты — к прошлому. У тебя воспоминания и привычки, у него поиски нового и дерзновенная надежда. Ты сомневаешься, он ждет и верит, ты боишься, а он бесстрашен.
      Юность, если она не глумится, пе проклинает, не презирает, всегда стремится переделать несовершенпое прошлое.
      Так и должно быть. И все ж...
      Пусть ищет, лишь бы не плутал, пусть взбирается, лпшь бы не сорвался, пусть искореняет, лишь бы не разбил в кровь руки, пусть борется, только осторожно-осторожно.
      Скажет:
      — Я другого мнения. Довольно опеки.
      — Значит, не доверяешь?
      — Не нужна я тебе?
      — Тяготишься моей любовью?
      — Неосмотрительное мое дитя, не знаешь ты жизни, бедное, неблагодарное!
      6. Неблагодарное.
      Благодарна ли земля солнышку, что ей светит? Дерево зерну, что из него выросло? Поет ли соловушка матери, что выгрела его грудью?
      Отдаешь ли ребенку то, что взяла у родителей, или лишь одалживаешь, чтобы получить обратно, тщательно записывая и высчитывая проценты?
      Заслуга ли любовь, что ты требуешь плату?
      «Мать-ворона мечется, как безумная, почти садится на плечи парнишке, цепляется клювом за его палку и, повиснув над ним, точно молотом бьет головой по стволу, отгрызая небольшие веточки, и каркает хриплым, натужным, сухим голосом отчаяния. А когда мальчик сбросит птенца, она кидается наземь и, волоча крылья, раскрывает клюв, хочет закаркать — голоса нет — так она машет крыльями и скачет — смешная, ошалевшая — в ноги парнишке. Когда же перебьют всех ее детей, мать-ворона взлетает на дерево, забирается в пустое гнездо и, кружа по нему, все думает» (Жеромский) .
      Материнская любовь — стихия. Люди ее переделали на свой лад. Весь цивилизованный мир, за исключением народных масс, которых не коснулась культура, занимается детоубийством. Супруги, у которых двое детей, хотя могло быть двенадцать, — убийцы десятерых неродившихся, а среди них был один, пмешто он — «их ребенок». Быть может, среди нерожденных они убили самого ценного.
      Так что же делать?
      Воспитывать не этих детей, которые но родились, а этих, которые рождаются и будут жить.
      7. Здоров ли?
      Еще так странно, что он уже больше не она сама. Еще недавно в их двойной жизни боязнь за ребенка была частицей боязни за саму себя.
      Она так желала, чтобы это уже кончилось, так сильно хотела, чтобы эта минута уже была повади. Думала, будет свободна от забот и тревог.
      А сейчас?
      Странная вещь: раньше ребенок был ей ближе, более свой, в его безопасности она была больше уверена, лучше его понимала. Думала, что она знает, сумеет... С момента, когда забота о нем перешла в чужие руки, опытные, оплачиваемые и уверенные, мать — одинокая, отодвинутая на задний план — испытывает беспокойство.
      Мир его уже у нее отнимает.
      И в долгие часы вынужденного бездействия мать спрашивает себя: что я ему дала, чем наделила, чем наградила?
      Здоровый? Так почему плачет?
      Почему худенький, плохо сосет, не спит, спит так много, отчего у него такая большая головка, ножки скрючены, стиснуты кулачки, красная кожица, белые прыщики на носу, косят глазки, почему он икает, чихнул, давится, охрип?
      Так и должно быть? А может, ее обманывают?
      И она смотрит на это маленькое, беспомощное существо, не похожее ни на одно из точно таких же маленьких и беспомощных существ, которые она видела на улице или в парке.
      Неужели и он через три-четыре месяца?..
      А может, они ошибаются?
      Может, проглядели?
      Мать с недоверием слушает врача, изучая его взглядом: она желает понять по глазам, пожатию плечами, поднятой брови, нахмуренному лбу: говорит ли он правду и достаточно ли сосредоточен.
      8. «Красив ли? А мне все равно». Так говорят неискренние матери, желая подчеркнуть свой серьезный взгляд на цели воспитания.
      Красота, грация, приятный голос — капитал, переданный тобой ребенку; как ум и как здоровье, он облегчает жизненный путь. Но не следует переоценивать красоту: не подкрепленная
      другими достоинствами, она может принести вред. (И тем более требует зоркой мысли.)
      Красивого ребенка надо воспитывать иначе, чем некрасивого. А раз воспитания без участия в нем самого ребенка не существует, не надо стыдливо утаивать от детей значения красоты, ибо это-то и портит.
      Это псевдопрезрение к человеческой красоте — пережиток средневековья. Человеку, чуткому к прелести цветка, бабочки, пейзажа, — как остаться равнодушным к красе человека?
      Хочешь скрыть от ребенка, что оп красив? Если ему не скажет об этом никто из домашних, скажут чужие люди: на улице, в магазине, в парке, всюду — восклицанием, улыбкой, взглядом, взрослые или ровесники. Скажет злая доля детей некрасивых и безобразных. И ребенок поймет, что красота дает особые права, как понимает, что это его рука и она ему служит.
      Как слабый ребенок может развиваться благополучно, а здоровый — попасть в катастрофу, так и красивый — оказаться несчастным, а одетый в броню непривлекательности — невыделяе-мый, незамечаемый — жить счастливо. Ибо ты должен, обязан помнить, что жизнь, заметив каждое ценное качество, захочет купить его, выманить или украсть. Это равновесие тысячных отклонений рождает неожиданности, изумляющие воспитателя мучительными многократными «почему?».
      — А мне все равно, красивый или некрасивый.
      Ты начинаешь с ошибки и лицемерия.
      9. Умен ли?
      Вначале мать спрашивает с тревогой, вскоре она будет требовать.
      Ешь, хотя и сыт, хотя бы с отвращением; ложись спать, хотя бы со слезами, даже если заснешь лишь через час. Должен, требую, чтобы ты был здоров.
      Не играй песком, не ходи растрепой: требую, чтобы ты был красив.
      «Он еще не говорит... Он старше на... несмотря на это, еще... Он плохо учится...»
      Вместо того чтобы наблюдать, изучать и знать, берется первый попавшийся «удачный» ребенок и предъявляется требование своему: вот на кого ты должен быть похож.
      Нельзя, чтобы ребенок состоятельных родителей стал ремесленником. Пусть уж лучше будет человеком падшим и несчастным. Не любовь к ребенку, а родительский эгоизм, не благо личности, а тщеславие толпы, не поиски пути, а путы шаблона.
      Ум бывает активный и пассивный, живой и вялый, настойчивый и безвольный, покладистый и своенравный, творческий и подражательный, показной и глубокий, конкретный н абстрактный, ум математика, естественника, писателя; блестящая и посредственная память; ловкая манипуляция случайными знаниями и честная нерешительность; врожденные деспотизм, вдумчивость, критицизм; преждевременное и запоздалое развитие; односторонность или разносторонность интересов.
      Но кому какое до этого дело?
      «Пусть хоть четыре класса окончит», — опускают руки родители.
      Предчувствуя блистательный Ренессанс физического труда, я вижу кандидатов для него во всех классах общества. А до тех пор — борьба родителей и школы с каждым исключительным, нетипичным, слабым или неровным по своим способностям ребенком.
      Не «умен ли вообще», а скорее «какого склада у него ум?».
      Наивныи призыв к семье добровольно принести тяжелую жертву. Пристальное изучение способностей ребенка обуздает эгоистичные амбиции родителей. Разумеется, это песнь отдаленного будущего.
      10. Хороший ребенок.
      Надо остерегаться смешивать хороший с — удобным.
      Мало плачет, ночью нас не будит, доверчив, спокоен — хороший.
      А плохой капризен, кричит без явного к тому поводу, доставляет матери больше неприятных эмоций, чем приятных.
      Ребенок может быть более или менее терпелив от рождения, независимо от самочувствия. С одного довольно единицы нездоровья, чтобы дать реакцию десяти единиц крика, а другой на десяток единиц недомогания реагирует одной единицей плача.
      Один вял, движения ленивы, сосание замедленно, крик без острого напряжения, четкой эмоции.
      Другой легко возбудим, движения живы, сон чуток, сосание яростно, крик вплоть до синюхи.
      Зайдется, задохнется, надо приводить в чувство, порой с трудом возвращается к жизни. Я знаю: это болезнь, мы лечим от нее рыбьим жиром, фосфором и безмолочной диетой. Но болезнь эта позволяла младенцу вырасти человеком могучей воли, стихийного натиска, гениального ума. Наполеон в детстве заходился плачем.
      Все современное воспитание направлено на то, чтобы ребенок был удобен, последовательно, шаг за шагом стремится усыпить, подавить, истребить все, что является волей и свободой ребенка, стойкостью его духа, силой его требований.
      Вежлив, послушен, хорош, удобен, а и мысли нет о том, что будет внутренне безволен и жизненно немощен.
      11. Крик ребенка — неприятный сюрприз для молодой матери.
      Знала, дети плачут, но, думая о своем, проглядела: ждала одних пленительных улыбок.
      Станет соблюдать все необходимое, воспитывать будет разумно, современно, под наблюдением опытного врача. Ее ребенок не должен плакать.
      Но наступает ночь, когда она, ошеломленная (живы еще отзвуки тяжких часов, длившихся столетия), едва ощутив сладость усталости без забот, лени без самобичевания, отдыха после завершенной работы, отчаянного напряжения, первого в ее изнеженной жизни; едва уступив иллюзии, что все кончилось, ибо оно, дитя — этот другой — уж само дышит; умиленная, способная задавать лишь полные таинственных шепотов вопросы природе, не требуя даже ответа...
      ...Вдруг слышит...
      Деспотичный крик ребепка, который чего-то требует, на что-то жалуется, домогается помощи, а она не понимает!
      Бодрствуй!
      «Да раз я пе могу, пе хочу, не знаю как!»
      Этот первый крик при свете ночника — предвестник борьбы сдвоенной жизни: одна, зрелая, которую заставляют уступать, отрекаться и жертвовать, защищается; другая, новая, молодая, завоевывает своп права.
      Сегодня ты не винишь его; он не понимает, страдает. Но есть на циферблате времени час, когда скажешь: «И я чувствую, и я страдаю».
      12. Бывают новорожденные и младенцы, которые мало плачут, — тем лучше. Но есть и такие, у которых от крика взбухают на лбу вены, выпячивается темечко, багровая краска заливает личико и головку, губы синеют, беззубый ротик дрожит, животик вздувается, судорожно стискиваются кулачки, ножки колотят по воздуху. Вдруг он умолкает без сил, с выражением полной покорности глядит «с упреком» на мать, жмурит глаза, моля о сне, а после нескольких поспешных вдохов и выдохов опять подобный, а может, и еще сильнее приступ крика.
      Неужто выдержат это маленькие легкие, крохотное сердце, юный мозг?
      На помощь, врача!
      Проходит вечность, прежде чем врач появляется и выслушивает со снисходительной улыбкой ее опасения, такой чужой, неприступный, профессионал, для него этот ребенок — один нз тысячи. Появляется, чтобы через минуту уйти к другим страданиям, слушать иные жалобы, появляется сейчас, днем, когда на душе повеселело: солнце, на улице люди; появляется, когда ребенок как раз заснул, видно, изнуренный часами без сна, и еле заметны следы кошмарной ночи.
      Мать слушает, иногда слушает невнимательно. Мечты о враче-друге, советчике, проводнике в тяжелом странствии развеялись безвозвратно.
      Она вручает гонорар и опять остается одна в печальном убеждении, что доктор — безучастный чужой человек, который не поймет. Да он и сам колеблется, ничего не сказал определенно.
      13. Знай она, как важны эти первые дни и недели, и не столько для здоровья ребенка сейчас, сколько для будущности их обоих!
      А уж как легко упустить!
      Вместо того чтобы примириться с мыслью, что если врачу ее ребенок интересен лишь тем, что приносит доход или льстит тщеславию, так и для мира он ничто, и дорог лишь ей...
      Вместо того чтобы примириться с современным состоянием науки, которая догадывается, старается узнать, изучает и делает шаг вперед — знает, но не уверепа, помогает, но не дает гарантий...
      Вместо того чтобы мужественно установить: воспитание ребенка — это не милая забава, а дело, требующее капиталовложений — тяжких переживаний, забот бессонных ночей и много, много мыслей...
      Вместо того чтобы переплавить все это в огне чувств на честное знание без иллюзий, без детского фырканья и эгоистичной горечи, она способна перевести ребенка вместе с няней в дальнюю комнату, потому что «не может смотреть» на мучения крошки, «не может слышать» его жалобных призывов; способна опять и опять вызывать врачей, не приобретая никакого опыта, — прибитая, отупевшая, одуревшая.
      Как наивна радость матери, что она поняла первую неясную речь ребенка, угадала путаные, недоговоренные слова!
      Лишь сейчас?.. Лишь это?.. И не больше?..
      А язык плача и смеха, язык взгляда и губ сковородочкой, язык движений и сосания?..
      Не отрекайся от этих ночей! Они дают то, чего не даст книга и ничей совет. Ценность этих ночей не только в знании, но и в глубоком душевном перевороте, который не позволяет вернуться
      к бесплодным размышлениям: «Что могло бы быть, что должно бы быть, как было бы хорошо, если бы...», а учит действовать в условиях, которые налицо.
      В эти ночи может родиться дивный союзник, ангел-хранитель ребенка — интуиция материнского сердца, ясновидение, которое состоит из пытливой воли, зоркой мысли, неомраченных чувств.
      14. Бывало и так: вызывает меня мать.
      — Ребенок здоров, с ним ничего нет. Но я хотела бы, чтобы вы его посмотрели.
      Осматриваю, даю несколько указаний, отвечаю на вопросы. Да здоров же, милый, веселый!
      — До свидания!
      И в тот же вечер или на другой день:
      — Доктор, у ребенка жар.
      Мать заметила то, чего я, врач, не сумел прочесть при поверхностном осмотре во время краткого визита.
      Часами склоненная над малышом, не владея методом наблюдения, она не знает, что именно она заметила, и, не доверяя себе, не смеет признаться в сделанных ею тонких наблюдениях.
      А она заметила, что у ребенка хрипоты нет, но голос глуховатый. Лепечет чуть меньше или тише. Раз вздрогнул во сне, несколько сильнее, чем обычно. Рассмеялся, когда проснулся, но потише. Сосал чуть медленнее, может быть, с более длительными передышками, как бы рассеянно. Улыбнувшись, скривился, а может, это только показалось? Любимую игрушку бросил в гневе — отчего?
      Сотней симптомов, которые заметили ее глаз, ухо, сосок, сотней микрожалоб ребенок сказал: «Мне нездоровится. Нехорошо мне сегодня».
      Мать не верила в то, что она заметила, потому что в книжке ни об одном таком симптоме не читала.
      15. В бесплатную поликлинику мать-рабочая приносит двухмесячного младенца.
      — Не сосет. Еле возьмет сосок, бросает. С ложечки пьет. Иной раз во сне, а то и не во сне как вскрикнет вдруг...
      Осматриваю рот, горло — ничего не вижу.
      — Дайте ему, пожалуйста, грудь.
      Ребенок хватает сосок, сосать не хочет.
      — Вот ведь какой стал!
      Наконец ребенок берет грудь, быстро, как бы в отчаянии, делает несколько сосательных движений и с криком выпускает.
      — Вы поглядите, у него что-то на десне.
      Осматриваю во второй раз, покраснение, но странное: только на одной стороне.
      — Вот тут что-то чернеется, зубик, что ли?
      Вижу что-то твердое, желтоватое, овальное, с черным ободком. Приподнимаю, подается, под ним — маленькое красненькое углубление с кровяным краем.
      Наконец это «что-то» у меня в руках: конопляная шелуха!
      Над люлькой висит клетка с канарейкой. Канарейка бросила шелуху, та упала на губу, проскользнула в рот и впилась в десну.
      Ход моих мыслей: stomatitis catarrhalis, soor, stom. aphtosa, gingivitis, angina 1 и т. д.
      А мать: больно, что-то во рту.
      Я два раза производил осмотр... А она?
      16. Если иногда врача удивляет точность и дотошность материнских наблюдений, то, с другой стороны, он с равным удивлением устанавливает, что зачастую мать не умеет не то, что понять, а даже заметить самый наипростейший симптом.
      Ребенок от рождения плачет, мать ничего больше не увидела. Плачет и плачет...
      Возникает ли плач внезапно, сразу достигая вершины, или жалобное хныканье постепенно переходит в крик? Быстро ли младенец успокаивается, сразу после выделения кала или мочи, или после того, как вырвало (или сам выплюнул)? Вдруг ли разревется во время купания, одевания, вставания или, словно жалуясь, плачет протяжно, без внезапных вспышек? Какие при этом делает движения? Трется головкой о подушку, чмокает губами? Успокаивается ли, если носить, а распеленаешь и положишь на животик, часто ли меняет положение? Засыпает после плача крепким сном и надолго или просыпается при любом шорохе? Плачет до или после сосания, больше утром, вечером или ночью?
      Успокаивается ли во время сосания? Надолго? Или не хочет сосать? Как не хочет? Бросает сосок, чуть веял в рот, или при глотании? Сразу или спустя некоторое время? Решительно не желает или можно склонить на сосание? Как сосет? Отчего не сосет?
      Если насморк, то как будет сосать? Жадно и сильно, потому что хочется пить, а потом частыми небольшими глотками и неровно, делая передышки, потому что не хватает дыхания? А если и дальше глотание болезненно, то что будет?
      1 Stomatitis catarrhalis (simplex) (лат.) — катаральное воспаление слизистом оболочки рта; soor (лат.) — афты; stom. aphtosa (лат.) — афтозпое воспаление рта; gingivitis (лат.) — воспаление десен; angina (лат.) — ангина.
      Плачут не только с голоду и от болей в «животике», но и когда болят губы, десны, язык, горло, нос, палец, ухо, кости; от боли в поцарапанном клизмой заднем проходе, при болезненном выделении мочи, при тошноте, жажде, перегревании, зуде кожи, на которой еще сыпи нет, но появится через месяц, другой; плачут из-за жесткой тесемки, складки на пеленке, ворсинки ваты, которая встала в горле, шелухи от семечка из Канарейкиной клетки.
      Вызови врача на десять минут, но и сама наблюдай все двадцать часов.
      17. Из-за книг с их готовыми формулами притупилось зрение и обленилась мысль. Живя чужим опытом, наблюдениями и взглядами, люди настолько утратили веру в себя, что не хотят смотреть своими глазами. Будто печатное слово — откровение, а не результат наблюдений — только чьих-то, а не моих, вчерашних, а не сегодняшних, над чьим-то, а не над моим ребенком.
      А школа выработала трусость, страх выдать, что не знаю.
      Сколько раз мать, записав на листке вопросы, которые хочет задать врачу, не решается их высказать. И как исключительно редко даст ему этот листок, потому что она там «написала глупости».
      Сама скрывая, что она не знает, сколько раз она заставит и врача скрыть сомнения и колебания, ответить определенно! Как неохотно принимает широкая публика ответы условные, как не любит, когда врач размышляет вслух над колыбелью! Как часто врач, вынужденный быть пророком, становится шарлатаном!
      Порой родители не хотят знать то, что они уже узнали, и видеть то, что они уже увидели.
      Роды в кругах, где царит фанатизм удобств, являются чем-то столь редким и злостно-исключительным, что мать категорически требует от природы щедрой награды. Если мать согласилась на лишения, на неприятности, недомогания беременности и муку родов, ребенок должен быть таким, каким она его придумала.
      Хуже того: привыкнув, что на деньги можно купить все, она не хочет смириться с фактом, что есть что-то, что может получить нищий и чего не подадут, как ни проси, магнату.
      Сколько раз в поисках того, что снабжено на рынке общей этикеткой «здоровье», родители покупают фальсификаты, которые или не помогают, или приносят вред.
      18. Младенцу — грудь матери, все равно, родился он потому, что бог благословил супругов или девица потеряла стыд; шепчет мать: «Мое сокровище» — или вздыхает: «Как мне быть, горемыке»; почтительно поздравляют ее светлость или бросят деревенской девчине: «Тьфу, потаскуха».
      Проституция, которая служит мужчине, находит свое социальное дополнение в институте кормилиц, который служит женщине.
      Следует глубоко осознать: это освященное традицией кровавое злодеяние по отношению к ребенку бедняка даже не на благо ребенку богатых. Ведь кормилица могла бы кормить и двоих зараз: своего и чужого. Молочная железа даст столько молока, сколько от нее потребуют. У кормилицы тогда пропадает молоко, когда ребенок выпивает молока меньше, чем дает грудь.
      Формула: молочная грудь, слабый ребенок — молоко пропадает.
      Странная вещь: в менее серьезных случаях мы склонны обращаться за советами ко многим врачам, а в столь важном: может ли мать сама кормить грудью — довольствуемся одним, подчас неискренним, подсказанным случайными людьми.
      Каждая мать может кормить, у каждой достаточное количество молока; и только незнание техники кормления лишает ее этой врожденной способности.
      Боли в груди, трещины на сосках являются некоторым препятствием. Но страдание окупается сознанием, что мать вынесла всю тягость, не переложив ничего на плечи купленной рабыне. Ибо кормление — это продолжение беременности, «только ребенок переместился наружу и, отрезанный от последа, взял грудь и пьет не красную, а белую кровь».
      Пьет кровь? Да, материнскую — это закон природы, а не убиенного молочного брата — что узаконили люди.
      Отголосок интенсивной борьбы за право ребенка на грудь. Сегодня во главе угла стоит жилищный вопрос. А что будет завтра? Такпм образом, интересы автора определяются текущим моментом.
      19. Может, и я сочинил бы медицинский «Египетский сонник» для матерей.
      «Вес три с половиной кило при рождении означает здоровье, благополучие».
      «Испражнения зеленые, слизистые: беспокойство, неприятное известие».
      Может, и я составил бы «Любви зерцало», сборник советов и указаний.
      Но я убедился, что нет предписания, которого не довела бы до абсурда некритичная крайность.
      Старая система:
      Грудь тридцать раз в сутки, попеременно с «касторочкой». Младенец переходит из рук в руки, его качают, «тетешкают» все перепростуженные тетки. Подносят к окну, к зеркалу, хлопают в ладоши, гремят погремушками, поют песенки — ну, просто ярмарка!
      Новая система:
      Каждые три часа грудь. Ребепок при виде приготовлений проявляет нетерпение, сердится, плачет. Мать смотрит на часы: еще четыре минуты. Ребенок спит, мать его будит — пора кормить, голодного отнимает от груди — время истекло. Лежит — не надо трогать. Не приучать к ношению на руках. Выкупанный, сухой, сытый ребенок должен спать. Не спит. Надо ходить на цыпочках, завесить окна. Больничная палата, морг.
      Не мысль работает, а предписание приказывает.
      20. Не: «Как часто кормить», а: «Сколько раз в сутки». Такая постановка вопроса развязывает матери руки; пусть сама устанавливает часы, как лучше ей и ребенку.
      Сколько раз в сутки должен сосать ребенок?
      От четырех раз до пятнадцати.
      Как долго держать у груди ребенка?
      От четырех минут до сорока пяти и дольше.
      Мы встречаем: грудь легко и трудно отделяющую молоко, с обильным и скудным молоком, с хорошо выраженными сосками и невыраженными, с тугими и ранимыми. Мы встречаем детей сильно, неровно и лениво сосущих. Поэтому единого рецепта нет.
      Сосок слабо выражен, но прочный; новорожденный активный; пусть он сосет часто и подолгу, чтобы «разработать» грудь.
      Молочная мать, ребенок слабый. Может, лучше перед кормлением отцедить часть молока и заставить ребенка напрягаться? Не может справиться? Дать грудь, а оставшееся молоко отцедить.
      Грудь туговата, ребенок вялый. Он начинает пить минут через десять.
      На одно глотательное движение может приходиться от одного до пяти сосательных. Количество молока в одном глотке может быть больше или меньше.
      Берет грудь, сосет, но не глотает; редко, часто глотает.
      «По подбородку течет». Может, потому, что молока много, а может, и потому, что молока мало, ребенок изголодался, сильно втянул в себя и поперхнулся — но только первыми глотками.
      Как можно, не зная ребенка и матери, давать предписания?
      «Кормить по десяти минут пять раз в сутки» — это схема.
      21. Без весов нет техники кормлепия грудью. Все, что мы не сделаем, будет игрой в жмурки!
      Кроме взвешивания, нет иного способа узнать, высосал ребенок три ложки молока или десять.
      А от этого зависит, как часто он должен сосать, как долго, из обеих или из одной груди.
      Весы могут быть непогрешимым советчиком, если видеть то, что есть на самом деле, и могут стать тираном, если мы захотим получить схему «нормального» роста ребенка. Как бы нам один предрассудок — о зеленых испражнениях — не сменить на другой — об идеальных кривых!
      Как взвешивать?
      Следует отметить, что бывают матери, которые убили много сотен часов на гаммы и этюды, а ознакомиться с весами им в тягость. Взвешивать до и после кормления? Такая возня! Бывают и другие, которые не отмахиваются от весов, а окружают их вниманием — этого любимого домашнего врача.
      Дешевые весы для грудных детей, такое распространение весов, чтобы «забрели под соломенную стреху», — это социальный вопрос. Кто его поднимет?
      22. Как это происходит, что одно поколение детей выросло под лозунгом: молоко, яйца, мясо, а другое получает каши, овощи, фрукты?
      Я мог бы сГгветить: прогресс химии, исследования в области обмена веществ.
      Нет, суть изменений ищи глубже.
      Новая диета является выражением доверия науки к живому организму, уважением к его воле.
      Когда давались белки и жиры, хотели стимулировать развитие организма, специально подбирая диету, а сейчас мы даем все: пусть живой организм сам выбирает, что ему надо, что приносит пользу, пусть сам управляет своими силами, активом унаследованного здоровья и потенциальной энергией развития.
      Не что мы даем ребенку, а что он усваивает. Каждое насилие и излишество — это балласт, каждая односторонность — возможная ошибка.
      Даже будучи близки к истине, мы можем сделать ошибку, а повторяя ее последовательно из месяца в месяц, мы наносим вред организму или усложняем ему работу.
      Когда, как и чем прикармливать?
      Тогда, когда ребенку не хватает высосанного им литра молока; не сразу, а постепенно и всегда дождавшись реакции организма; прикармливать всем, в зависимости от ребенка, его ответа.
      23. А кашки?
      Следует отличать науку о здоровье от торговли здоровьем.
      Жидкость для выращивания волос, эликсир для зубов, пудр которая омолаживает кожу, кашки, облегчающие прорезывай зубов, — зачастую это позор для науки и никогда — ее гордое взлет, достижение.
      Фабрикант обеспечит кашками и нормальный стул, и эффе ный вес, даст то, что мать тешит, а ребенку по вкусу. Но ребеь станет водянистым, рыхлым, раскормленным, может быть, вяль может быть, с пониженной жизнеспособностью.
      И всегда фабрикант дискредитирует грудь, правда, осторожн пробуждая сомнения, потихоньку подкапываясь, искушая п m такая слабостям толпы.
      Кто-нибудь скажет: ученые со всемирно известными имепами выразили одобрение. Но и ученые — люди: и среди них есть более проницательные и менее проницательные, осмотрительные и легкомысленные, честные и фальсификаторы. Сколько их, генералов науки не силой гения, а оборотливостью или привилегией богатства и рождения! Наука нуждается в дорогостоящих лабораториях, а их дают не только за подлинные достоинства, но и за притворство, и за повторство, и за интриги.
      Я присутствовал на заседании, где паглая самоуверенность присваивала плоды двенадцати лет добросовестного исследовательского труда. Я знаю открытие, сфабрикованное к известному международному съезду. Питательный препарат, значение которого подтвердило несколько десятков светил, оказался фальсификатом; был судебный процесс; скандал быстро замяли.
      Не кто похвалил кашку, а кто не хотел ее хвалить, несмотря на все старания агентов и фабрикантов. А они-то уж умеют домогаться и добиваться. Предприятия-миллионеры обладают большим влиянием; это сила, перед которой не каждый устоит.
      Многие моменты в этих разделах — отголоски моего бракоразводного процесса с медициной. Я видел и отсутствие опеки, и халтурность медицинской помощи. (Каменьского недооценивали, Брудзиньскин первым сумел потребовать п добиться равноправия для педиатрии.) На нищете и запустении стала нахально наживаться иностранная промышленность медицинских препаратов. Сегодня у нас есть пункты опеки, фабричные ясли, летние колонии, детские здравницы, школьные медицинские пункты, больничные кассы. Еще беспорядок н нехватки, но мы дожили: видим начало. Теперь можно верить в кашки и лекарства: их задача не подменять гигиену и социальное обеспечение, а помогать нм.
      24. У ребенка жар, насморк.
      Ему ничто не угрожает? Когда он выздоровеет?
      Наш ответ — равнодействующая ряда суждений на оспове того, что мы знаем и сумели заметить.
      А значит: сильный организм преодолеет слабую инфекцию “два-три дня. Если инфекция сильнее или ребенок слабее, недомогание продлится неделю. Посмотрим.
      Либо: недомогание легкое, но ребенок очень мал. Катар у мла-нцев часто переходит со слизистой носа на гортань, трахею, Цонхи. Увидим.
      ,п Наконец, на сто подобных случаев девяносто оканчиваются острым выздоровлением, в семи — болезненное состояние затягивается, в трех — развивается осложнение и может наступить Смерть.
      Примечание: а может, за легкой простудой скрывается другое заболевание?..
      Но мать не хочет предполагать, она хочет иметь полную уверенность.
      Можно диагноз уточнить, исследуя выделения носа, получить анализы мочи, крови, спинномозговой жидкости, можно сделать рентгеноскопию, вызвать специалистов. Возрастет процент безошибочности в диагностике, прогнозировании и даже лечении. Но уравновесит ли этот плюс вред многократных осмотров и присутствие большого числа докторов, каждый из которых может внести в волосах, складках одежды, при разговоре более опасную инфекцию?
      Где ребенок мог простудиться?
      Можно было этого избежать.
      А не вырабатывает ли эта легкая инфекция иммунитет против более сильной, с которой ребенок столкнется через неделю, через месяц, и не совершенствует ли она защитный механизм: в термическом центре мозга, железах, составных частях крови? И можем ли мы изолировать ребенка от воздуха, которым он дышит, а один кубический сантиметр его содержит тысячи бактерий?..
      Не явится ли это новое столкновение того, к чему мы стремимся, с тем, перед чем вынуждены отступить, еще одной попыткой вооружить мать не образованием, а разумом, без которого ей не воспитать правильно ребенка?
      25. Пока смерть косила рожениц, не очень-то думали о новорожденном. Его заметили, когда асептика и техника медицинской помощи научились сохранять жизнь матери. Пока смерть косила младенцев, все внимание науки должно было направляться на бутылочку и пеленку. Теперь, может быть, уже недолго — н наряду с вегетативным обликом ребенка мы четко разглядим психический склад, жизнь и развитие ребенка до года. То, что сделано до сих пор, даже еще не начало работы.
      Бесконечный ряд психологических проблем и проблем на грани физиологии и психологии младенца.
      Наполеон страдал родимчиком. Бисмарк был рахитиком, и уж бесспорно каждый пророк и преступник, герой и предатель, большой и малый, атлет и замухрышка был младенцем, прежде чем стать взрослым человеком. Еели мы хотим изучать амебы мыслей, чувств и стремлений до того, как они развились, дифференцировались и сложились, мы должны обратиться к младенцу.
      Только безграничное невежество и поверхностность взгляда могут позволить недоглядеть, что младенец представляет собой некую строго определенную индивидуальность, состоящую из врожденного темперамента, силы интеллекта, самочувствия и жизненного опыта.
      26. Сто младенцев. Я склоняюсь над кроваткой каждого. Вот они, чья жизнь исчисляется неделями или месяцами, — разного веса и с разным прошлым своей кривой, больные, выздоравливающие, здоровые и с трудом цепляющиеся за жизнь.
      Встречаю разные взгляды, от угасших, словно подернутых пеленой, без выражения, и от упорных, болезненно-сосредоточенных до оживленных, приветливых и даже задорных. И улыбка приветствия, внезапная, дружеская, или улыбка после внимательного наблюдения, лишь в ответ на мою улыбку и ласковое слово-поощрение.
      Что сразу мне показалось случайностью, повторяется в течение многих дней. Я записываю, выделяя доверчивых и недоверчивых, спокойных и капризных, веселых и мрачных, неуверенных, боязливых и враждебных.
      Всегда веселый: улыбается до и после кормления, разбуди его — сонный, разомкнет веки, улыбнется и уснет. Всегда мрачный: с беспокойством встречает тебя, уже готовый заплакать, за три недели улыбнулся, и то мельком, лишь раз...
      Осматриваю горло. Живой, бурный, страстный протест. Или лишь досадливо сморщится, нетерпеливо мотпет головой и уже добродушно улыбается. Или подозрительно насторожен при каждом движении чужой руки, впадает в гнев раньше, чем испытал боль...
      Массовая прививка оспы: по пятидесяти детей в час. Это уже эксперимент. И опять — у одних немедленная и энергичная реакция, у других — постепенная и слабая, а у третьих — безразличие. Один младенец довольствуется удивлением, другой дохо-
      дит до беспокойства, третий бьет тревогу; один быстро приходит в равновесие, другой долго помнит, не прощает...
      Кто-нибудь скажет: возраст. Да, но только до известной степени. Быстрота ориентации, память пережитого. О, мы знаем детей, которые приобрели горький опыт знакомства с хирургом; знаем, что есть дети, которые не хотят пить молоко, потому что им давали белую эмульсию с камфорой.
      А разве психический облик зрелого человека складывается из чего-то другого?
      27. Один младенец:
      Родился, уже примеренный с холодом воздуха, жесткой пеленкой, беспокойством звуков, работой сосания. Сосет трудолюбиво, расчетливо и смело. Уже улыбается, уже агукает, уже владеет руками. Растет, совершенствуется, ползает, ходит, лепечет, говорит. Как и когда это произошло?
      Спокойное, безоблачное развитие...
      Второй младенец:
      Прошла неделя, прежде чем научился сосать. Ряд тревожных ночей. Неделя без хлопот, однодневная буря. Развитие несколько вялое, прорезывание зубов тяжелое. В общем, бывало по-разному, но теперь уже все в порядке: спокойный, милый, потешный.
      Быть может, прирожденный флегматик и недостаточно продуманная опека, недостаточно хорошая грудь, развитие благополучное.
      Третий младенец:
      Стремительный. Весел, легко возбудим, испытывая неприятные впечатления, начало которых в его организме или вне организма, борется отчаянно, не щадя сил. Живые движения, неожиданные смены, сегодняшний день не похож на вчерашний. Усваивает и забывает попеременно. Развитие скачкообразное, с резкими подъемами и падениями. Неожиданности от самых приятных до мнимо грозных. Невозможно определить.
      Наконец: легко возбудим, раздражителен, сила, но капризная; может быть, представляет собой большую ценность...
      Четвертый младенец:
      Если сосчитать солнечные и дождливые дни, первых окажется немного. Недовольство как основной тон. Нет болей, так есть неприятные ощущения; не ворчит, так куксится. Было бы хорошо, да... Никогда безоговорочно.
      Это ребенок с предрасположением к некоторым заболеваниям, неразумно воспитываемый...
      Температура комнаты, сто граммов молока лишних, сто граммов питьевой воды недостает — все это оказывает влияние не
      только гигиеническое, но и воспитательное. У младенца, которому предстоит столько всего изучить, додумать, узнать, освоить, полюбить и возненавидеть, разумно защищать и завоевывать, — должно быть хорошее самочувствие независимо от врожденного темперамента и быстрого или вялого ума.
      Вместо навязанного неологизма: «osesek» я употребляю старое выражение: «niemowlQ». Греки говорили: «ценное», римляне: «infans». Если таково было желание польского языка, к чему нам переводить некрасивое немецкое «Saugling»? Нельзя произвольно хозяйничать в словаре старых и важных слов.
      28. Зрение. Свет и тьма, ночь и день. Во сне мало что происходит, наяву больше; случается что-то хорошее (грудь) или плохое (боль). Новорожденный смотрит на лампочку. И не смотрит: глазные яблоки то сходятся, то расходятся. Позже, водя взглядом за медленно передвигаемым предметом, поминутно улавливает его и теряет из виду.
      Контуры тени, первые наметки линий, и все это без перспективы. Мать на расстоянии одного метра — уже другая тень, чем когда склоняется над ним вблизи. Сбоку ее лицо — словно серп месяца, и только подбородок и губы — если смотреть снизу, лежа у матери на коленях; то же лицо — с глазами, и еще по-другому — с волосами, когда сильнее нагнется. А слух и обоняние говорят, что все это одно и то же.
      Грудь — это светлое облако, вкус, запах, теплота, доброта. Младенец выпускает грудь и смотрит, изучая взглядом то удивительное что-то, которое появляется над грудью и откуда плывут звуки и веет теплом дыхания. Младенец не знает, что грудь, лицо, руки составляют единое целое — мать.
      Кто-то чужой протягивает руки. Обманутый знакомым движением, знакомой картиной, ребенок переходит в эти руки. И тут только замечает ошибку. На этот раз руки отдаляют его от знакомой тени, приближая к чему-то чужому, вселяющему страх. Внезапным движением ребенок поворачивается к матери и, уже в безопасности, смотрит и удивляется или, чтобы избежать опасности, уткиется матери в грудь.
      Наконец лицо матери перестает быть тенью, оно изучено руками. Младенец многократно хватал мать за нос, трогал удивительный глаз, который попеременно то блестит, то, матовый, прикрыт веком, и изучал волосы. А кто из нас не видал, как он отгибает губу, осматривает зубы, заглядывает в рот, сосредоточенный, суровый, важный! Только ему мешает пустая болтовня, поцелуи и шутки — то, что у нас называется «забавлять» ребенка.
      Это мы забавляемся, он изучает. У него уже есть очевидные для пего истины, предположения и вопросы в стадии исследования.
      29. Слух. Все, начиная с далеких отголосков — уличного шума за окном, тиканья часов, разговоров и стука — и кончая обращенным непосредственно к ребенку шепотом и словами вслух, — все это создает хаос раздражений, которые он должен классифицировать и понять.
      Сюда следует добавить звуки, которые издает сам ребенок, а значит, крик, агуканье, бормотанье. Прежде чем он узнает, что это он сам, а не кто-нибудь, кого не видно, агукает и кричит, пройдет много времени. Когда он лежит и бубнит свое «абб, аба, ада», он слушает и исследует ощущения, которые он испытывает, шевеля губами, языком, гортанью. Не зная еще себя, он устанавливает лишь произвольность одоления звукотворчества.
      Когда я говорю младенцу на его собственном языке: «аба, абб, адда», он с удивлением присматривается ко мне — таинственному существу, издающему хорошо известные ему звуки.
      Вдумайся мы глубже в сущность сознания младенца, мы нашли бы там значительно больше, чем нам сперва представлялось, только не то и не в таком виде, как нам это представлялось. «Бедная моя малявочка, бедная моя голодная крошка, она хочет ам-ам, хочет маляко». Младенец прекрасно понимает, он ждет, когда кормящая расстегнет лиф и подложит ему под подбородок платочек, и злится, если очень уж задержат ожидаемое угощение. И все-таки всю эту тираду мать произнесла самой себе, а не ребенку. Он легче закрепил бы в памяти те звуки, которыми хозяйка скликает домашнюю птицу: «цып-цып-цып» или «утя-утя».
      Младенец мыслит ожиданием приятных впечатлений и боязнью впечатлений неприятных; о том, что он мыслит не только зрительными, но и звуковыми образами, можно судить хотя бы по заразительности крика; крик возвещает несчастье, или крик автоматически приводит в движение аппарат, выражающий неудовольствие. Внимательно приглядитесь к младенцу, когда он слушает плач.
      30. Младенец упорно стремится овладеть внешним миром: желает одолеть окружающие его злые, враждебные силы и заставить служить на благо себе добрых духов. У него есть два заклятия, которыми он пользуется, прежде чем завоюет третье чудесное орудие воли: свои руки. Эти два заклятия — крик и сосание.
      Если вначале младенец кричит, потому что его что-то беспокоит, то потом он научится кричать, чтобы предупредить возмож-
      ное беспокойство. Оставь его одного — плачет, заслышав шаги, успокаивается; хочет сосать — плачет, увидев приготовления к кормлению, перестает плакать.
      Младенец действует в пределах сведений, которые у него имеются (а их мало), и средств, которыми он располагает (а они невелики). Совершает ошибки, обобщая отдельные явления и связывая два следующие друг за другом факта как причину и следствие (post hoc, propter hoc x). He в том ли источник интереса и симпатии, которые вызывают у него башмачки, что он приписывает башмакам свою способность ходить? Так и пальтецо является тем волшебным ковром из сказки, который переносит его в мир чудес — на прогулку.
      Я вправе делать подобные предположения. Если историк литературы вправе строить догадки, что хотел сказать Шекспир, создавая «Гамлета», то и педагог вправе делать, пусть даже ошибочные, предположения, когда они, за неимением иных, дают все же практические результаты.
      Итак:
      В комнате душно. У младенца сухие губы, слабо отделяется тягучая густая слюна, младенец капризничает. Молоко — пища, а ему хочется пить, — значит, дать ему воды. Но он «не хочет пить»; вертит головой и выбивает из рук ложку. Нет, он хочет пить, только еще не умеет. Ощутив на губах желанную жидкость, он мотает головой, ища сосок. Придерживаю ему голову левой рукой и прикладываю ложку к верхней губе. Он не пьет, а сосет воду, жадно сосет — выпил пять ложек и спокойно засыпает. Если я ему раз-другой неумело подам жидкость с ложечки, он поперхнется, испытает неприятное чувство, и тогда уже на самом деле не захочет пить с ложки.
      Второй пример:
      Младенец, постоянно капризничающий, недовольный, успокаивается во время кормления грудью, когда его пеленают, купают, вообще при частой смене положения. Этого младенца беспокоит сыпь. Мне отвечают, что сыпи нет. Нет, так, наверное, будет. Через два месяца сыпь-таки появляется.
      Третий пример:
      Младенец сосет кулачки, когда ему что-то мешает, все неприятные ощущения, а значит, и беспокойство нетерпеливого ожидания он желает смягчить благодетельным, хорошо знакомым ему актом сосания. Сосет кулачки, когда хочется есть, пить, когда перекормлен и неприятный осадок во рту, когда что-нибудь болит, когда перегрет, когда чешется кожа или десны. Отчего это 1
      1 Post hoc, (ergo) propter hoc (лат.) — после этого, а значит, из-за этого.
      бывает: врач предсказывает зубы, ребенок явно испытывает неприятные ощущения в челюсти или деснах, а зубы не показываются в течение нескольких недель? Не раздражает ли прорезывающийся зуб мелких нервных волокон уже в самой кости? Добавлю, что и теленок, прежде чем у него вырастут рога, страдает подобным образом.
      И тут путь таков: инстинкт сосания, сосание, чтобы не страдать, сосание как удовольствие или привычка.
      31. Повторяю: основным тоном и содержанием психической жизни младенца является стремление овладеть неведомыми стихиями, тайной окружающего его мира, откуда исходит добро и зло. Желая овладеть, младенец стремится познать.
      Повторяю: хорошее самочувствие облегчает объективное изучение, а всякие неприятные ощущения, причина которых лежит внутри его организма, а значит, в первую очередь, боль, затмевают его шаткое сознание. Чтобы убедиться в этом, надо присматриваться к младенцу, когда он здоров, страдает или болен.
      Ощущая боль, младенец не только кричит, но и слышит свой крик, чувствует этот крик в горле, видит его сквозь полуприкрытые веки в виде расплывчатых образов. Все это — сильное, враждебное, грозное, непонятное. Ребенок должен хорошо помнить эти минуты и бояться их; а не зная еще себя, связывает их со случайно возникшими перед ним картинами. Это и есть, наверное, источник многих непонятных симпатий младенца, антипатий, страхов и странностей.
      Изучать развитие интеллекта младенца неимоверно трудно, ибо младенец по многу раз усваивает и забывает: это и движение вперед, и затишье, и отступление. Быть может, изменчивость самочувствия играет в этом важную, а может, и главную роль.
      Младенец изучает свои руки. Распрямляет, водит ими вправо или влево, отдаляет, приближает, расставляет пальцы, сжимает в кулачок, что-то говорит им и ждет ответа, правой рукой хватает левую и тянет, берет погремушку и смотрит на странно изменившийся вид руки, перекладывает погремушку из одной руки в другую, сует в рот, тут же вынимает и опять разглядывает — внимательно, не спеша. Бросает погремушку, хватается за пуговицу на одеяле, изучает причину полученного отпора. Младенец не играет, имейте же, черт подери, глаза на лбу и заметьте его усилие воли, чтобы постичь! Это ученый в лаборатории, ищущий решение проблемы величайшей важности, которое от него ускользает.
      Младенец навязывает свою волю криком. Потом мимикой лица и движением рук, и наконец — речью.
      32. Раннее утро, скажем, пять часов утра.
      Проснулся, улыбается, лепечет, двигает ручонками, садится, встает на ножки. Матери хочется еще поспать.
      Конфликт двух хотений, двух потребностей, двух столкнувшихся эгоизмов; третий момент одного и того же процесса: мать страдает, а ребенок рождается для жизни; матери хочется отдохнуть после родов, а ребенок требует пищи; хочется вздремнуть, а ребенок желает бодрствовать. И таких конфликтов будет без конца. Это не пустяк, а проблема; будь отважна в своих чувствах н, отдавая ребенка наемной нянюшке, скажи себе прямо «не хочу», хотя бы тебе врач и сказал, что не можешь, ибо он всегда скажет так на втором этаже с окнами на улицу и никогда — на чердаке.
      Бывает и так: мать отдает ребенку свой сон, но требует за это плату, а значит, целует, ласкает, прижимает к себе теплое, розовое, шелковистое тельце. Будь начеку: это сомнительный акт экзальтированной чувствительности, скрытой, затаившейся в любви материнского тела, а не сердца. Знай, что ребенок охотно прильнет к тебе, раскрасневшись от сотни поцелуев, с блестящими от радости глазами, то есть твой эротизм находит в нем отклик.
      Значит, отказаться от поцелуя? Этого я не могу требовать, считая разумно дозированный поцелуй ценным воспитательным фактором; поцелуй успокаивает боль, смягчает резкое замечание, будит раскаяние, награждает усилия, является символом любви, как крест — символом веры, и действует как таковой. Я говорю: является символом любви, а не что должен являться символом любви. А впрочем, если это странное желание прижимать к себе, гладить, обонять, впитывать в себя ребенка не вызывает у тебя сомнений, — делан как знаешь. Я ничего не запрещаю и не предписываю.
      33. Когда я смотрю на младенца, как он открывает и закрывает коробочку, кладет в нее и вынимает камешек, встряхивает и прислушивается; когда годовалый ребенок тащит скамеечку, сгибаясь под ее тяжестью и пошатываясь; когда двухлетний, услышав, что корова это «му-у», прибавляет от себя «ада-му-у», а «ада» — это имя их собаки, то есть делает архилогичные языковые ошибки, которые следует записывать и оглашать...
      Когда среди разного хлама у ребенка постарше я вижу гвозди, веревочки, тряпочки, стеклышки, потому что это «пригодится» для осуществления сотни замыслов; когда дети пробуют, кто дальше «скакнет»; мастерят, возятся, затевают игру; спрашивают: «Когда я думаю о дереве, то у меня в голове маленькое дерево?»; дают нищему не двушку, чтобы видели и похвалили, а двадцать
      шесть грошей, все свое состояние, ведь он такой старый и бедный и скоро умрет...
      Когда подросток, поплевав на ладонь, приглаживает волосы, потому что должна прийти подруга сестры; когда девушка пишет мне в письме, что «мир подлый, а люди звери», и умалчивает, почему; когда юнец гордо бросает бунтарскую, но такую избитую, лежалую мысль — вызов...
      О, я целую этих детей взглядом, мыслью и спрашиваю: вы, дивная тайна, что несете? Целую усилием воли: чем могу вам помочь? Целую их так, как астроном целует звезду, которая была, есть и будет. Этот поцелуй должен быть равно близок экстазу ученого и покорной молитве. Но не изведает его чар тот, кто в поисках свободы потерял в давке бога.
      34. Ребенок еще не говорит. Когда он заговорит?
      Правда, речь — показатель развития ребенка, но не единственный и не главный. Нетерпеливое ожидание первого слова — это ошибка, доказательство воспитательной незрелости родителей.
      Если новорожденный в ванночке вздрогнет и взмахнет руками, теряя равновесие, он как бы говорит: «боюсь» — крайне любопытен этот рефлекс страха у существа, столь далекого от понимания опасности. Даешь грудь — не берет, как бы говорит: «Не хочу». Протягивает руку к желаемому предмету: «Дай». Перекошенным от плача ртом и оборонительным жестом говорит: «Я тебе не доверяю», иногда спрашивает мать: «Можно ли ему довериться?»
      Чем является пытливый взгляд младенца, как не вопросом: «Что это?» Тянется за чем-нибудь, с трудом достает и глубоко вздыхает — этим вздохом облегчения он говорит: «Наконец-то». Попробуй отнять, десятком оттенков поведения он скажет тебе: «Не отдам». Поднимает голову, садится, встает: «Действую». Чем является улыбка рта, глаз, как не: «О, как хорошо мне на свете»?
      Языком мимики говорит, языком зрительных образов и памяти чувств мыслит.
      Мать надевает на него пальтецо, ребенок рад, поворачивается всем корпусом в сторону двери, выражая нетерпение, подгоняя. Мыслит картинами прогулки и воспоминанием об испытанных тогда приятных ощущениях. Младенец питает к доктору дружеские чувства, но, завидев у него в руках ложку, сразу распознает в нем врага.
      Младенец понимает язык не слов, а мимики и интонаций.
      — Где у тебя носик?
      Не понимая ни одного из этих четырех слов, он по голосу и по движению губ знает, какого от него ждут ответа.
      Не умея еще говорить, он умеет вести весьма сложную беседу.
      — Не тронь, — говорит мать.
      Несмотря на это, он протягивает ручонку и берет запрещенный предмет, мило склоняет головку, улыбается, проверяя, не возобновит ли мать еще строже запрещение или, обезоруженная изощренным кокетством, уступит, разрешит.
      Еще не сказав ни одного слова, ребенок лжет, беспардонно лжет. Желая освободиться от несимпатичной особы, он подает условный знак, грозный сигнал и, сидя на известном сосуде, взглядывает издевательски и с торжеством на окружающих.
      Попробуй подшутить над ним, протягивая и тут же отдергивая требуемый предмет, ребенок не всегда рассердится, подчас только обидится.
      Ребенок и без слов умеет быть деспотом, приставать неотвязно, тиранить.
      35. Очень часто, когда врач спрашивает, когда именно ребенок начал говорить и ходить, мать, смутившись, дает робко приблизительный ответ:
      — Рано, поздно, нормально.
      Она считает, что дата столь важного факта должна быть точной и что любое сомнение представит ее в дурном свете; я упоминаю об этом, чтобы показать, как непопулярна у населения мысль, что даже точное научное наблюдение лишь с трудом дает приблизительную линию развития ребенка, и как повседневно школярское желание скрыть свое незнание.
      Как отличить, когда младенец вместо «ам, ан, ама» впервые сказал: «мама», а вместо «аб-ба» — «баба»? Как определить, когда слово «мама» уже тесно связано в его сознании с образом матери, и ничьим другим?
      Ребенок прыгает на коленях у матери, стоит, поддерживаемый ею или сам, опершись о край сетки у кроватки; стоит какой-то момент без посторонней помощи; сделал несколько шагов по полу и много шагов в воздухе; барахтается, ползает, ходит на четвереньках; толкает перед собой стул, не теряя равновесия; четверть хождения, полухождение, три четверти хождения, прежде чем наконец начнет ходить. Да и тут — и вчера, и всю неделю ходил, а опять не умеет. Чуть устал, пропало вдохновение. Упал и перепугался, боится, двухнедельная пауза...
      Головка, бессильно опущенная на плечо матери, — еще не доказательство тяжелой болезни, так бывает при всяком недомогании.
      Ребенок в любом своем новом движении подобен пианисту, которому нужны хорошее самочувствие и душевный покой, чтобы
      с успехом исполнить трудное музыкальное произведение; даже исключения из этого правила схожи. Бывало, рассказывает мать, ребенку «уже нездоровилось, но он не поддавался и еще пуще, может быть, ходил, играл, говорил»; тут следует самообвинение: «я думала, мне только кажется, что он нездоров, и пошла с ним гулять»; самооправдание: «такая была хорошая погода» — и вопрос: «это ему могло повредить?».
      36. Когда ребенок должен уже ходить и говорить? Тогда, когда он ходит и говорит. Когда должны прорезываться зубки? Именно тогда, когда прорезываются. И тёмячко как раз тогда должно зарастать, когда зарастает. И спать младенец должен столько часов, сколько ему надо, чтобы выспался.
      Ну да, мы знаем, когда это в общем происходит. В каждой популярной брошюре даны эти прописные истины для детей вообще, оборачивающиеся ложью для одного, твоего.
      Потому что бывают младенцы, которым требуется больше сна и меньше сна; бывают ранние, а уже гнилые еще когда прорезываются зубы и поздние здоровые зубы здоровых детей; темячко зарастает и на девятом месяце жизни, и на четырнадцатом у здоровых детей; глупышки иногда начинают лепетать рано, а умные подолгу не говорят.
      Номера пролеток, рядов в театре, сроки уплаты за квартиру — все то, что для порядка придумали люди, можно соблюдать; но кто умом, воспитанным на полицейских указах, захочет объять живую книгу природы, тот обрушит на себя всю тяжесть беспокойств, разочарований и неожиданностей.
      Я вменяю себе в заслугу, что на поставленные выше вопросы я ответил не рядом цифр, которые я зову «маленькими правдами». Ведь важно не то, прорезываются сперва нижние или верхние зубы, резцы или клыки — это может заметить каждый, у кого глаза есть и календарь, — а чем является живой организм и что ему нужно — вот она, «великая истина», доступная лишь исследователю.
      Даже у честных врачей должны быть две нормы поведения: с разумными родителями врачи — естествоиспытатели, они сомневаются, предполагают, решают трудные проблемы и ставят интересные вопросы; с неразумными — чопорные гувернеры: отсюда досюда — и знак ногтем на букваре.
      «Каждые два часа по ложечке. Яичко, полстакана молока и два сухарика».
      37. Внимание! Или мы с вами сейчас договоримся, или навсегда разойдемся во мнениях! Каждую стремящуюся ускользнуть
      и притаиться мысль, каждое слоняющееся без призора чувство надлежит призвать к порядку и построить усилием воли в шеренгу!
      Мы дали слишком обильную или пеподходящую пищу: чересчур много молока, несвежее яйцо — ребенка вырвало. Дали неудобоваримые сведения — не попял, неразумный совет — не усвоил, не послушался. Это не пустая фраза, когда я говорю: счастье для человечества, что мы не в силах подчинить детей нашим педагогическим влияниям и дидактическим покушениям на их здравый рассудок и здравую человеческую волю.
      У меня еще не выкристаллизовалось понимание того, что первое, неоспоримое право ребенка — высказывать свои мысли, активно участвовать в наших рассуждениях о нем и приговорах. Когда мы дорастем до его уважения и доверия, когда он поверит нам и са.м скажет, в чем его право, загадок и ошибок станет меньше.
      38. ...
      Бытует мнение, что чем выше смертность среди детей пролетариата, тем крепче поколение, которое выживает и вырастает. Нет: плохие условия, убивающие слабых, ослабляют сильных и здоровых. Зато мне кажется правдой, что чем больше мать из состоятельных кругов страшится мысли о возможной смерти ребенка, тем меньше у него условий стать хоть сколько-нибудь физически развитым и духовно самостоятельным человеком. Всякий раз, когда я вижу в выкрашенной белой масляной краской комнате, среди белой полированной мебели, в белом платьице, с белыми игрушками бледного ребенка, я испытываю неприятное чувство: в этой хирургической палате, а не детской комнате должна воспитаться малокровная душа в анемичном теле.
      «В этом белом салоне с электрической лампочкой в каждом углу можно заболеть эпилепсией», — говорит Клодина .
      Может быть, тщательные исследования покажут, что перекармливание нервов и тканей светом равно вредно, как и отсутствие света в темном подвале.
      Есть два слова: свобода и воля. Свобода, мне кажется, — это право владеть собой, располагать собой. А в слове «воля» присутствует элемент воли — действия, порождаемого стремлением. Наша детская комната с симметрично расставленной мебелью и наши прилизанные городские сады не являются местом для проявления личной свободы ребенка, ни той мастерской, где найдет для себя инструменты его деятельная воля.
      Комната маленького ребенка возникла из акушерской клиники, а той диктовала предписания бактериология. Смотрите, как бы,
      оберегая от бактерий дифтерита, не поместить ребенка в атмосферу, перенасыщенную затхлостью скуки и безволия. Сегодня нет спертого воздуха от сушеных пеленок, зато есть запах йодоформа.
      Очень много перемен. Уже не только белый лак мебели, но и пляжи, экскурсии, спорт, скаутизм. Также лишь начало. Чуть больше свободы, однако жизнь ребенка по-прежнему тусклая, душная.
      39. — Ку-ку, бедная детусенька, где у тебя бобо?
      Ребенок с трудом отыскивает чуть видные знаки позавчерашних царапин, показывает место, где, ушибись он сильнее, был бы синяк, доходит до совершенства в нахождении коросточек, пятнышек и следов.
      Если каждое «бобо» взрослого сопровождают тон, жест, мимика бессильной покорности и безнадежного смирения, детские «фи», «бяка», «нехороший» сочетаются с проявлениями отвращения и ненависти. Надо видеть, как младенец держит перепачканные в шоколаде руки, пока мама не вытрет их батистовым платочком, все его отвращение и беспомощность, чтобы задать вопрос: «Не лучше было бы, если бы ребенок, ударившись лбом о стул, давал ему пощечину, а во время мытья, с глазами, полными мыла, плевался и пинал няньку?..»
      Двери — прищемит палец, окно — высунется и упадет, косточка — подавится, стул — опрокинет на себя, нож — порежется, палка — выколет глаз, поднял с пола коробок — заразится, спичка — ай, пожар, горит!
      «Сломаешь руки, попадешь под машину, укусит собака. Не ешь слив, не пей сырую воду, не ходи босой, не бегай на солнце, застегни пальто, завяжи шарфик. Вот видишь, не послушался. Гляди — хромой, гляди — слепой. «На помощь» — кровь! Кто дал ему ножницы?»
      Ушиб — это не синяк, а боязнь сотрясения мозга; рвота — не засорение желудка, а боязнь скарлатины. Всюду ловушки и опасности, все грозное, зловещее.
      И если ребенок поверит и не съест украдкой фунт незрелых слив и, обманув бдительность старших, не зажжет с сильно бьющимся сердцем где-нибудь в углу спичку, если послушно, пассивно, доверчиво подчинится требованию избегать всяких опытов, отказываться от попыток и отрекаться от каждого усилия воли — что предпримет он, когда в себе, в своем духовном существе почувствует что-то, что грызет, жжет, ранит?
      Есть ли у вас план, как возносить ребенка с младенчества через детство в период созревания, когда, подобно удару молнии, поразят ее менструации, его эрекции и поллюции?
      Да, ребенок еще сосет грудь, а я уже спрашиваю, как будет рожать, ибо это проблема, над которой и два десятка лет думать не слишком много.
      40. Из страха, как бы смерть не отняла у нас ребенка, мы от-нимаем ребенка у жизни; не желая, чтобы он умер, не даем ему жить.
      Сами воспитанные в деморализующем пассивном ожидании того, что будет, мы беспрерывно спешим в волшебное будущее. Ленивые, не хотим искать красы в сегодняшнем дне, чтобы подготовить себя к достойной встрече завтрашнего утра: завтра само должно нести с собой вдохновение. И что такое это «хоть бы он уже ходил, говорил», что, как не истерия ожидания?
      Ребенок будет ходить, будет обивать себе бока о твердые края дубовых стульев. Будет говорить, будет перемалывать языком сечку серых будней. Чем это сегодня ребенка хуже, менее ценно, чем завтра? Если речь идет о труде, сегодня — труднее.
      А когда наконец это завтра настало, мы ждем новое завтра. Ибо в принципе наш взгляд на ребенка — что его как бы еще нет, он только еще будет, еще не знает, а только еще будет знать, еще не может, а только еще когда-то сможет — заставляет нас беспрерывно ждать.
      Половина человечества как бы не существует. Жизнь ее — шутка, стремления — наивны, чувства — мимолетны, взгляды — смешны. Да, дети отличаются от взрослых; в жизни ребенка чего-то недостает, а чего-то больше, чем в жизни взрослого, но эта их отличающаяся от нашей жизнь — действительность, а не фантазия. А что сделано нами, чтобы познать ребенка и создать условия, в которых он мог бы существовать и зреть?
      Страх за жизнь ребенка соединен с боязнью увечья; боязнь увечья сцеплена с чистотой, залогом здоровья; тут полоса запретов перекидывается на новое колесо: чистота и сохранность платья, чулок, галстука, перчаток, башмаков. Дыра уже не во лбу, а на коленках брюк. Не здоровье и благо ребенка, а тщеславие наше и карман. Новый ряд приказов и запретов вызван нашим собственным удобством.
      «Не бегай, попадешь под лошадь. Не бегай, вспотеешь. Не бегай, забрызгаешься. Не бегай, у меня голова болит».
      (А ведь в принципе мы даем детям бегать: единственное, чем даем им жить.)
      И вся эта чудовищная машина работает долгие годы, круша волю, подавляя энергию, пуская силы ребенка на ветер.
      Ради завтра пренебрегают тем, что радует, печалит, удивляет, сердит, занимает ребенка сегодня. Ради завтра, которое ребенок
      не понимает и не испытывает потребности понять, расхищаются годы и годы жизни.
      «Мал еще, помолчи немножко. — Время терпит. Погоди, вот вырастешь... — Ого, уже длинные штанишки. — Хо-хо! Да ты при часах. — Покажись-ка: у тебя уже усы растут!»
      И ребенок думает:
      «Я ничто. Чем-то могут быть только взрослые. А вот я уже ничто чуть постарше. А сколько мне еще лет ждать? Но погодите, дайте мне только вырасти...»
      И он ждет — прозябает, ждет — задыхается, ждет — притаился, ждет — глотает слюнки. Волшебное детство? Нет, просто скучное, а если и бывают в нем хорошие минуты, так отвоеванные, а чаще краденые.
      Ни слова о всеобщем обучении, сельских школах, городах-парках, харцерстве . Так все это было безнадежно далеко и потому несущественно. Книга, ее содержание зависят от того, какими категориями переживаний и опыта оперирует автор, каково было поле его деятельности и творческая лаборатория, — какова была почва, вскормившая его мысль. Вот почему мы встречаем наивные суждения у авторитетов, и тем более иностранных.
      41. Стало быть, все позволять? Ни за что: из скучающего раба мы сделаем изнывающего со скуки тирана. А запрещая, закаляем как-никак волю, хотя бы лишь в направлении обуздания, ограничения себя, развиваем изобретательность, умение ускользнуть из-под надзора, будим критицизм. И это чего-то да стоит, как — правда, односторонняя — подготовка к жизни. Позволяя же детям «все», бойтесь, как бы, потакая капризам, не подавить сильных желаний. Там мы ослабляли волю, здесь отравляем.
      Это не «делай что хочешь», а «я тебе сделаю, куплю, дам все, что хочешь, ты только скажи, что тебе дать, купить, сделать. Я плачу за то, чтобы ты сам ничего не делал, я плачу за то, чтобы ты был послушный».
      «Вот съешь котлетку, мама купит тебе книжечку. Не ходи гулять — на тебе за это шоколадку».
      Детское «дай», даже просто протянутая молча рука должны столкнуться когда-нибудь с нашим «нет», а от этих первых «не дам, нельзя, не разрешаю» зависит успех целого и огромнейшего раздела воспитательной работы.
      Мать не хочет видеть этой проблемы, предпочитает лениво, трусливо отсрочить, отложить на после, на потом. Не хочет знать, что ей не удастся, воспитывая ребенка, ни устранить трагичную коллизию неправильного, неисполнимого, не проверенного на деле хотения и проверенного на деле запрета, ни избежать еще более трагичного столкновения двух желаний, двух прав в одной обла-
      сти деятельности. Ребенок хочет взять в рот горящую свечку — я не могу ему этого позволить; он требует нож — я боюсь дать, он тянется к вазе, которую мне жалко, хочет играть со мной в мяч — а я хочу читать. Мы должны разграничивать его и мои права.
      Младенец тянется за стаканом — мать целует ручонку, не помогло — дает погремушку, велит убрать с глаз соблазн. Если младенец вырывает руку, бросает на пол погремушку, ищет взглядом спрятанный предмет, а затем сердито смотрит на мать, спрашиваю: кто прав? Обманщица мать или младенец, который ее презирает?
      Кто не продумает основательно вопроса запретов и приказов, когда их мало, тот растеряется и не охватит всех, когда их будет много.
      42. Деревенский мальчишка Ендрек. Он уже ходит. Держась за дверной косяк, осторожно переваливается через порог в сени. Из сеней по двум каменным ступенькам сползает на четвереньках. У избы встретил кошку: оглядели друг друга и разошлись. Споткнулся о ком сухой грязи, остановился, глядит. Нашел палочку, сел, ковыряет в песке. Валяются очистки от картофеля, берет в рот, песок во рту, морщится, плюет, бросает. Опять встал на ноги, бежит прямо на собаку; дрянная собака его опрокидывает. Сморщился, вот-вот заревет, да нет, вспомнил что-то и тащит метлу. Мать по воду пошла; ухватился за подол и бежит уже увереннее. Кучка ребят постарше, с тележкой — он глядит; прогнали его — встал в сторонку, глядит. Дерутся два петуха — глядит. Посадили Ендрека на тележку, везут, вывалили. Мать позвала. И это лишь одна, первая половина шестнадцатичасового дня.
      Никто не говорит ему, что мал; сам чувствует, когда не под силу. Никто не говорит ему, что кошка царапается, что он не умеет сходить по ступенькам. Никто не учит, как относиться к большим ребятам. «По мере того как Ендрек подрастал, прогулки уводили его все дальше от хаты» (Виткевич) .
      Часто путает, ошибается; в результате — шишка, в результате — большая шишка, в результате — шрам.
      Да пет, я вовсе не хочу заменить чрезмерную заботу отсутствием всякой заботы. Я лишь показываю, что деревенский годовалый ребенок уже живет, тогда как наш зрелый юноша еще только будет когда-то жить. Боже мой, да когда же?
      43. Бронек хочет открыть дверь. Двигает стул. Останавливается и отдыхает, помощи не просит. Стул тяжелый, Бронек устал. Теперь тащит попеременно то за одну, то за другую ножку. Работа идет медленно, но становится легче. Стул уже от двери близко; Бронеку кажется, что дотянется, вскарабкивается, встал на ноги. Я придерживаю слегка за платьице. Пошатнулся, испугался, слез. Придвигает к самой двери, но ручка осталась в стороне. Вторая неудачная попытка. Ни тени нетерпения. Опять трудится, лишь дольше передышки. Взбирается в третий раз: нога — вверх, рывок рукой, упор на согнутое колено, повис, ищет равновесия, новое усилие, рука цепляется за край стула, лег на живот, пауза, бросок тела вперед, встал на колени, выпутывает ноги из платья — стоит. Бедные вы мои лилипутики в стране великанов! Голова у вас вечно задрана вверх, чтобы что-нибудь да увидеть. Окно где-то высоко, как в тюрьме. Чтобы сесть на стул, надо быть акробатом. Напряжение всей мускулатуры и всех сил ума, чтобы достать наконец дверную ручку...
      Дверь открыта, Бронек глубоко вздохнул. Этот глубокий вздох облегчения мы видим уже у младенцев после каждого усилия воли, длительного напряжения внимания. Когда кончаешь интересную сказку, ребенок тоже вздыхает. Я хочу, чтобы это поняли.
      Такой глубокий отдельный вздох доказывает, что до этого дыхание было замедленное, поверхностное, недостаточное; затаив дыхание, ребенок смотрит, ждет, следит, силится вплоть до полного исчерпания кислорода, до отравления тканей. Организм шлет сигнал тревоги в дыхательный центр; наступает глубокий вздох, который восстанавливает кислородный обмен.
      Если вы умеете определять радость ребенка и ее силу, вы должны знать, что самая высокая радость — преодоленной трудности, достигнутой цели, раскрытой тайны, радость триумфа и счастье самостоятельности, овладения и обладания.
      — Где мама? Нет мамы. Ищи.
      Нашел! Почему так смеется?
      — Убегай, мама сейчас тебя поймает! Ой, не может догнать!
      Ох, и счастлив же!
      Почему хочет ползать ходить, вырывает из рук? Обычная сценка: семеня ножонками, ребенок отходит от няньки, видит — нянька гонится, он давай убегать, и, забыв об опасности, летит, очертя голову, в экстазе свободы — и или растягивается во весь рост на земле, или, пойманный, вырывается, пинается ногами и визжит.
      Скажете: избыток энергии? Это физиологическая сторона, а я ищу психофизиологическую.
      Спрашиваю: почему ребенок хочет, когда пьет, сам держать стакан, чтобы мать даже не притрагивалась; почему, когда уже и не хочется есть, ест, если позволили самому черпать ложкой? Почему с такой самозабвенной радостью гасит спичку, волочит
      комнатные туфли отца, несет скамеечку бабушке? Подражание? Нет, нечто значительно большее и ценнейшее.
      — Я сам! — восклицает ребенок тысячи раз жестом, взглядом, смехом, мольбой, гневом, слезами.
      44. — А ты умеешь сам открывать дверь? — спросил я у пациента, мать которого предупредила меня, что он боится докторов.
      — Даже в уборной, — поспешно ответил он.
      Я рассмеялся. Мальчуган смутился, а я еще больше. Я вырвал у него признапие в тайном торжестве и осмеял.
      Нетрудно догадаться, что было время, когда все двери уже стояли перед ним настежь, а дверь от уборной не поддавалась его усилиям и была целью его честолюбивых стремлений; он походил в этом на молодого хирурга, который мечтает провести трудную операцию.
      Он не доверялся никому, зная, что в том, что составляет его внутренний мир, он не найдет отклика у окружающих.
      Быть может, не раз его обругали или обидели недоверием: «И чего ты там все вертишься, чего ты там ковыряешься? Оставь, испортишь. Сию же минуту марш в комнату!»
      Так он украдкой, тайком трудился и наконец... открыл!
      Обратили ли вы внимание, как часто, когда раздается в передней звонок, вы слышите просьбу:
      — Я отворю?
      Во-первых, замок у входных дверей трудный, во-вторых, чувство, что там, за дверью, стоит взрослый, который сам не может сладить и ждет, когда ты, маленький, поможешь...
      Вот какие небольшие победы празднует ребенок, уже грезящий о дальних путешествиях; в мечтах он — Робинзон на безлюдном острове, а в действительности рад-радехонек, когда позволят выглянуть в окошко.
      — Ты умеешь сам влезать на стул? Умеешь прыгать на одной ножке? А можешь левой рукой ловить мячик?
      И ребенок забывает, что не знает меня, что я стану осматривать ему горло и пропишу лекарство. Я затрагиваю то, что в нем берет верх над чувством смущения, страха, неприязни, и он радостно восклицает:
      — Умею!
      Видали ли вы, как младенец долго, терпеливо, с застывшим лицом, открытым ртом и сосредоточенным взглядом снимает и натягивает чулочек или башмачок? Это не игра, не подражание, не бессмысленное битье баклуш, а труд.
      Какую пищу дадите вы его воле, когда ему исполнится три года, пять лет, десять?
      45. Я!
      Когда новорожденный сам себя царапает; когда младенец, сидя, тащнт в рот ногу, валится назад и сердито ищет вокруг виновника; когда, дернув себя за волосы, морщится от боли, но возобновляет опыт; когда ударяет себя ложкой по голове и смотрит вверх — что там такое, чего он не видит, но чувствует? — он не знает себя.
      Когда изучает движения рук; когда, сося кулачок, внимательно рассматривает его; когда во время кормления бросает сосать и сравнивает ногу с грудью матери; когда, семеня ножонками, останавливается и глядит вниз, выискивая то, что поддерживает его совсем иначе, чем материнские руки; когда сравнивает правую ногу, в чулке, с левой, без чулка, он стремится познать и знать.
      Когда, купаясь, исследует воду, отыскивая во многих неосознающих себя каплях себя, каплю сознающую, он предугадывает великую истину, которую заключает короткое слово «я».
      Лишь художник-футурист может изобразить нам младенца таким, каким он себя видит: пальцы, кулачок, менее четко ноги, быть может, животик, быть может, даже и голова, но только пунктирной линией, как на карте Заполярья.
      Работа еще не кончена: оборачиваясь, он наклоняет голову, чтобы увидеть, что таится у него сзади, изучает себя в зеркале и присматривается к фотографии, находя то углубление пупка, то возвышение родинки; а тут уже ждет его новая работа: надо отыскать себя среди окружающих. Мать, отец, какой-то дядя, какая-то тетя, одни часто появляются, другие редко — полным-полно таинственных личностей, чье происхождение неясно, а поступки загадочны.
      Едва ребенок установил, что мама у него для того, чтобы выполнять его желания или идти им наперекор, папа приносит деньги, а тети — шоколадки, как у себя в мыслях, где-то в себе он открывает новый, еще более удивительный невидимый мир.
      А дальше надо отыскать себя в обществе, себя в человечестве, себя во Вселенной.
      Вот, волосы седые, а работа не кончена.
      46. Мое.
      Где таится эта простейшая мысль-чувство? Быть может, сливается с понятием «я»? Быть может, когда младенец протестует против завертывания рук, он борется за них как за «мое», а не за «я»? А забирая у него ложку, которой он стучит по столу, ты лишаешь его не собственности, а способности давать выход энергии, высказываться на особый лад, звуком?
      Рука эта — не совсем рука, а скорее послушный дух Алла-дина — держит бисквит, приобретя новую ценную собственность, и ребенок эту собственность защищает.
      Каким образом понятие собственности вяжется у него с понятием повышенной мощи? Лук для дикаря был не только собственностью, но и усовершенствованной рукой, поражавшей на расстоянии.
      Ребенок не хочет отдать газету, которую рвет, ибо он исследует, тренируется, ибо это материал, как рука — инструмент, который звука не издает и в еду не годится, но в соединении с погремушкой — говорит, а в соединении с булочкой придает сосанию добавочное приятное ощущение.
      И лишь потом приходят подражание, соперничество, желание выдвинуться. Ибо собственность вызывает уважение, повышает цену, дает власть. Без мяча он остался бы незамеченным, а с мячом может занять в игре видное положение независимо от заслуг; с игрушечной саблей становится офицером, с вожжами — кучером; а рядовой, лошадка — тот, кто ничем не владеет.
      «Дай мне, позволь, уступи» — просьба, которая щекочет салю л юбие.
      «Захочу — дам, а не захочу — не дам», в зависимости от каприза, потому что это «мое».
      47. Хочу иметь — имею, хочу знать — знаю, хочу мочь — могу — вот три разветвления общего ствола воли, корни которой два чувства: удовлетворения и неудовлетворения.
      Младенец старается понять себя и окружающий его мир, жи-эой и мертвый, — с этим связано его благополучие. Спрашивая словами или взглядом: «Что это?» — он требует не название, а оценку.
      — Что это?
      — Фн, брось, это бяка, это нельзя брать в руки.
      — Что это?
      — Цветочек, — и улыбка, и ласковое выражение лица — разрешение.
      Бывает, спрашивая о предмете нейтральном и получая название без эмоциональной мимической оценки, ребенок не знает, что делать с ответом, и, удивленно и как бы разочарованно глядя на мать, повторяет, растягивая, название. Чтобы понять, что кроме желаемого и нежелаемого есть еще мир нейтральный, ему надо иметь опыт.
      — Что это?
      — Вата.
      — Ва-а-ата? — и ребенок всматривается в лицо матери, ожидая указания, что об этом думать.
      Путешествуй я в обществе туземца по субтропическому лесу и спроси я при виде растения с неизвестным мне плодом: «Что это?» — туземец, не зная языка, но угадывая мой вопрос, отвечал бы окриком, гримасой или улыбкой, что это яд, вкусная пища или бесполезный предмет, который не стоит класть в рюкзак.
      Детские «что это?» означают: какой? для чего служит? какая мне от него может быть польза?
      48. Обычная, но интересная картинка:
      Сошлись, семеня еще не твердыми ножонками, два малыша; у одного мяч или пряник, а другой хочет это отнять.
      Матери неприятно, когда ее ребенок вырывает что-нибудь у другого ребенка, не хочет отдать, поделиться, «дать поиграть». То, что ребенок выходит из общепринятой нормы условных приличий, компрометирует ее.
      В сцене, о которой идет речь, ход событий может быть троякий:
      Один ребенок вырывает, другой удивленно смотрит, потом переводит глаза на мать, ожидая оценки непонятной ситуации.
      Или: один старается вырвать, но коса нашла на камень — подвергшийся нападению прячет предмет общих вожделений за спину, отталкивает нападающего, опрокидывает его. Матери спешат на помощь.
      Или: смотрят друг на дружку, боязливо сходятся, один неуверенно тянется, другой также неуверенно защищается. И только после долгой подготовки вступают в конфликт.
      Здесь играет роль возраст обоих и жизненный опыт. Ребенок, у которого есть старшая сестра или старший брат, уже многократно выступал в защиту своих прав или собственности, а подчас атаковал и сам. Но откинем все случайное, и мы увидим две отличные индивидуальности, два характерных типа: деятельный и бездеятельный, активный и пассивный.
      «Он добрый: все отдаст».
      Или:
      «Глупышка: все у себя даст забрать».
      Это не доброта и не глупость.
      49. Кротость, слабее жизненный порыв, ниже взлет воли, боязнь действия. Ребенок избегает резких движений, живых экспериментов, трудных начинаний.
      Меньше действуя, меньше и добывает фактических истин, потому вынужден больше верить и дольше подчиняться.
      Менее ценный интеллект? Нет, просто иной. У ребенка пассивного меньше синяков и досадных ошибок, и ему не хватает горь-
      кого опыта; хотя приобретенный он, может быть, помнит лучше. У активного больше шишек и разочарований, и, быть может, он скорее их забывает. Первый переживает медленнее и меньше, но, может быть, глубже.
      Пассивный удобнее. Оставленный один, не выпадет из коляски, не поднимет по пустякам весь дом на ноги, поплачет и легко успокоится, не требует слишком настойчиво, меньше ломает, рвет, портит.
      — Дай, — не протестует. — Надень, возьми, сними, съешь, — подчиняется.
      Две сценки:
      Ребенок не голоден, но на блюдечке осталась ложка каши, значит, должен доесть, количество назначено врачом. Нехотя открывает рот, долго и лениво жует, медленно и с усилием глотает. Другой, тоже не голодный, стискивает зубы, энергично мотает головой, отталкивает, выплевывает, защищается.
      А воспитание?
      Судить о данном ребенке по двум диаметрально противоположным типам детей — это говорить о воде на основании свойств кипятка и льда. Шкала — сто градусов, где же мы поместим свое дитя? Но мать может знать, что врожденное, а что с трудом выработанное, и обязана помнить, что все, что достигнуто дрессировкой, нажимом, насилием, непрочно, неверно и ненадежно. И если податливый, «хороший» ребенок делается вдруг непослушным и строптивым, не надо сердиться на то, что ребенок есть то, что он есть.
      50. Крестьянин, чей взор устремлен на небо и землю — сам плод и продукт земли, — знает предел человеческой власти. Быстрая, ленивая, пугливая, норовистая лошадь, ноская курица, молочная корова, урожайная и неурожайная почва, дождливое лето, зима без снега — всюду встречает он что-то, что можно слегка изменить или изрядно подправить надзором, тяжким трудом, кнутом. А бывает, что и никак не сладишь.
      У мещанина слишком высокое понятие о человеческой мощи. Картофель не уродился, но достать можно, надо только заплатить подороже. Зима — надевает шубу, дождь — калоши, засуха — поливают улицы, чтобы не было пыли. Все можно купить, всякому горю помочь. Ребенок бледен — врач, плохо учится — репетитор. А книжка, поясняя, что надо делать, создает иллюзию, что можно всего добиться.
      Ну как тут поверить, что ребенок должен быть тем, что он есть, что, как говорят французы, экзематика можно выбелить, но не вылечить?
      Я хочу раскормить худого ребенка, я делаю это постепенно, осторожно, и — удалось: килограмм веса завоеван. Но достаточно небольшого недомогания, насморка, не вовремя дапной груши, и пациент теряет эти с трудом добытые два фунта.
      Летние колонии для детей бедняков. Солнце, лес, река; ребята впитывают веселье, доброту, приличные манеры. Вчера — маленький дикарь, сегодня он — симпатичный участник игр. Забит, пуглив, туп — через неделю смел, жив, полон инициативы и песен. Здесь перемена с часу на час, там с неделю на неделю; кое-где никакой. Это не чудо и не отсутствие чуда; есть только то, что было и ждало, а чего не было, того и нет.
      Учу недоразвитого ребенка: два пальца, две пуговицы, две спички, две монеты «два». Он уже считает до пяти. Но измени порядок слов, интонацию, жест — и опять не знает, не умеет.
      Ребенок с пороком сердца: смирный, медлительные движения, речь, даже смех. Задыхается, каждое движение поживее для него — кашель, страдание, боль. Он должен быть таким.
      Материнство облагораживает женщину, когда она отказывается, отрекается, жертвует; и деморализует, когда, прикрываясь мнимым благом ребенка, отдает его на растерзание своему тщеславию, вкусам и страстям.
      Мой ребенок — это моя собственность, мой раб, моя комнатная собачка. Я щекочу его за ухом, глажу по спинке, нацепив бант, веду на прогулку, дрессирую, чтобы был смышлен и вежлив, а надоест мне:
      «Иди поиграй. Иди позанимайся. Спать пора!»
      Говорят, лечение истерии заключается в этом:
      «Вы утверждаете, что вы петух? Ну и оставайтесь им, только не пойте».
      — Ты вспыльчив, — говорю я мальчику. — Ладно, дерись, только не слишком больно, злись, но только раз в день.
      Если хотите, в этой одной фразе я изложил весь педагогический метод, которым я пользуюсь.
      51. Видишь этого мальчишку, как он носится, крича во все горло, и барахтается в песке? Он будет когда-нибудь знаменитым химиком и сделает открытия, которые принесут ему уважение, высокий пост, состояние. Да-да, вдруг между гулянкой и балом вертопрах одумается, запрется в своей лаборатории и выйдет ученым. Кто бы мог ожидать?
      Видишь другого, как равнодушно следит сонным взглядом за игрой сверстников? Зевнул, встал, — может, подойдет к разыгравшейся ребятне? Нет, опять сел. И он станет знаменитым химиком и сделает открытия. Чудеса: кто бы мог предполагать?
      Нет, ни маленький сорванец, ни соня не будут учеными. Один станет учителем физкультуры, а другой почтовым служащим.
      Это преходящая мода, ошибка, неразумие, что все невыдающееся кажется нам неудавшимся, малоценным. Мы болеем бессмертием. Кто не дорос до памятника на площади, хочет иметь хотя бы переулок своего имени — дарственную запись на вечные времена. Если не четыре столбца посмертно, то хотя бы упоминание в тексте: «Принимал деятельное участие... Оставил сожаление о себе в широких общественных кругах».
      Улицы, больницы, приюты носили когда-то имена святых патронов, и это имело смысл; позже — монархов, это было знамением времени; нынче — ученых и артистов, и в этом нет никакого смысла. Уже воздвигаются памятники идеям и безымянным героям — тем, у кого нет памятника.
      Ребенок не лотерейный билет, на который должен пасть выигрыш в виде портрета в зале магистратуры или бюста в фойе театра. В каждом есть своя искра, которая может зажигать костры счастья и истины, и в каком-нибудь десятом поколении, быть может, заполыхает он пожаром гения и спалит род свой, одарив человечество светом нового солнца.
      Ребенок не почва, вспаханная наследственностью под посев жизни; мы можем лишь содействовать росту того, что дает буйные побеги еще до первого его вздоха.
      Известность нужна новым сортам табака и новым маркам вина, но не людям.
      52. Стало быть, фатум наследственности, абсолютная предопределенность, банкротство медицины, педагогики? Фраза мечет молнии.
      Я назвал ребенка сплошь исписанным пергаментом, уже засеянной землей? Отбросим сравнения, они вводят в заблуждение.
      Существуют случаи, когда при современном уровне знаний мы бываем бессильны. Сегодня их меньше, чем вчера, но они существуют.
      Существуют случаи, когда в современных условиях жизни мы бываем беспомощны. Этих несколько меньше.
      Вот ребенок, которому самое горячее желание добра и самые упорные старания дадут мало.
      А вот другой, которому дали бы много, да мешают условия. Одному деревня, горы, море дадут немного, другому и помогли бы, да мы не можем их ему предоставить.
      Когда мы встречаем ребенка, гибнущего из-за недостатка ухода, воздуха и одежды, мы не виним родителей. Когда мы видим ребен-
      ка, которого калечат излишней заботой, перекармливают, перегревают, оберегая от мнимых опасностей, мы склонны винить мать, нам кажется, что беде легко помочь, было бы желание понять. Нет, нужно очень большое мужество, чтобы действием, а не бесплодной критикой оказать сопротивление нормам поведения, обязательного для данного класса или прослойки. Если там мать не может умыть ребенка и вытереть ему нос, здесь не может позволить ходить чумазым и в худых башмаках. Если там со слезами забирает из школы и отдает в учение к мастеру, здесь с равно мучительным чувством должна посылать в школу.
      — Пропадет мой парнишка без школы, — говорит одна, отнимая книжку.
      — Испортят мне моего ребенка в школе, — говорит другая, покупая новые полпуда учебников.
      53. Для широких кругов общества наследственность является фактом, который заслоняет собой все встречающиеся исключения, для науки — это проблема, находящаяся в стадии изучения. Существует обширная литература, стремящаяся решить один лишь вопрос: рождается ли ребенок туберкулезных родителей уже больным, только с предрасположением или заражается после рождения? Принимали ли вы во внимание, когда думали о наследственности, следующие простые факты: что, кроме передачи по наследству болезней, существует передача по наследству крепкого здоровья, что братья и сестры не являются братьями и сестрами по полученным ими плюсам и минусам, запасам здоровья и его изъянам? Не принимали? А должны были и обязаны были принимать. Первого ребенка рожают здоровые родители; второй будет уже ребенком сифилитиков, если родители заболели этой болезнью; третий — ребенком сифилитиков-туберкулезников, если родители заразились еще и туберкулезом. В этом отношении эти трое детей — чужие друг другу люди: не отягощенный тяжелой наследственностью, отягощенный, дважды отягощенный тяжелой наследственностью. И наоборот, больной отец вылечился, и из двоих детей этого отца первый ребенок — больного родителя, второй — здорового.
      Потому ли ребенок нервный, что рожден нервными родителями, или потому, что воспитан ими? Где граница между невропатич-ностью и утонченностью психической конституции — наследственной одухотворенностью?
      Рожает ли отец-гуляка расточителя-сына или заражает своим примером?
      «Скажи мне, кто тебя породил, и я скажу, кто ты» — но не всегда.
      «Скажи мне, кто тебя воспитал, и я скажу, кто ты» — и это не так.
      Отчего у здоровых родителей бывает слабое потомство? Отчего в порядочной семье вырастает подлец? Отчего в заурядной семье появляется знаменитый потомок?
      Кроме законов наследственности надо параллельно изучать воспитывающую среду, тогда, может быть, не одна загадка найдет свое разрешение.
      Воспитывающей средой я называю тот дух, который царит в семье; отдельные члены семьи не могут занимать по отношению к нему произвольной позиции. Этот руководящий дух подчиняет и не терпит сопротивления.
      54. Догматическая среда.
      Традиция, авторитет, обряд, веление как абсолютный закон, необходимость как жизненный императив. Дисциплина, порядок и добросовестность. Серьезность, душевное равновесие и ясность, вытекающая из твердости, ощущения прочности и устойчивости, уверенности в себе, в своей правоте. Самоограничение, самопреодо-левание, труд как закон, высокая нравственность как навык. Благоразумие, доходящее до пассивности, одностороннего незамеча-ния прав и правд, которые не стали традицией, не освятил авторитет, не закрепил механически шаблон поступков.
      Если уверенность в себе не перейдет в своеволие, а простота в грубость, эта плодородная воспитывающая среда либо сломает чуждого ей духом ребенка, либо изваяет воистину прекрасного человека, который будет уважать суровых наставников, ибо они не тешились им, а вели тяжелым путем к ясно начертанной цели.
      Неблагоприятные условия, ущемление физических потребностей не меняют духовного существа среды. Прилежание переходит в истовый труд, спокойствие — в отрешенность человека, ожесточившегося в стремлении устоять; иногда робость и смирение, всегда сознание своей правоты и надежда. И апатия, и энергия здесь не слабость, а сила, которую тщетно пытается одолеть чужая злая воля.
      Догмой могут быть земля, костел, отчизна, добродетель и грех; могут быть наука, общественно-политическая работа, богатство, борьба, а также бог — бог как герой, божок или кукла. Не во что, а как веришь.
      55. Идейная среда.
      Сила ее не в твердости духа, а в полете, порыве, движении. Здесь не работаешь, а радостно вершишь. Творишь сам, не дожидаясь. Нет повеления — есть добрая воля. Нет догм — есть пробле-
      мы. Нет благоразумия — есть жар души, эптузиазм. Сдерживающим началом здесь — отвращение к грязи, моральный эстетизм. Бывает, здесь временами ненавидят, но никогда не презирают. Терпимость тут не половинчатость убеждений, а уважение к человеческой мысли, радость, что свободная мысль парит на разных уровнях и в разных направлениях — сталкиваясь, снижая полет и взмывая — наполняет собой просторы. Отважный сам, ты жадно ловишь отзвуки чужих молотов и с любопытством ждешь завтрашнего дня, его новых восторгов, недоумений, знаний, заблуждений, борьбы, сомнений, утверждений и отрицаний.
      Если догматическая среда способствует воспитанию пассивного ребенка, то идейная — хорошая почва под посев активных детей. Я полагаю, корни многих неприятных сюрпризов в том, что одному дают десять высеченных на камне заповедей, когда он хочет сам выжечь их жаром своего сердца в своей груди, а другого неволят искать истины, которые он должен получать готовыми. Не видеть этого можно, если подходить к ребенку с «Я из тебя сделаю человека», а не с пытливым: «Каким ты можешь быть, человек?»
      56. Среда безмятежного потребления.
      У меня есть столько, сколько надо, — а значит, мало, если я ремесленник или чиновник, или много, если я владелец обширных поместий. И я хочу быть тем, кто я есть, а значит, мастером, начальником станции, адвокатом, писателем. Работа для меня не служение чему-то, не место в жизни, не самоцель, а средство для обеспечения себе удобств, желательных условий.
      Душевный покой, беззаботность, чувствительность, приветливость, доброта, трезвости сколько надо, самосознание, какое добывается без труда.
      Нет упорства ни в желании сохранить, продержаться, ни в стремлении достичь, найти.
      Ребенок живет в атмосфере внутреннего благополучия и ленивой консервативной привычки, снисходительности к современным течениям, среди привлекательной простоты. Здесь он может быть всем, чем хочет: сам — из книжек, бесед, встреч и жизненных впечатлений — ткет себе основу мировоззрения, сам выбирает путь.
      Добавлю: взаимная любовь родителей. Редко ребенок чувствует ее отсутствие, когда ее нет, но жадно впитывает ее, когда она есть.
      «Папа на маму сердится, мама с папой не разговаривает, мама плакала, а папа как хлопнет дверью» — это туча, которая застилает небесную синеву и сковывает ледяной тишиной радостный гомон детской.
      Я сказал во вступлении:
      «Велеть кому-нибудь дать тебе, матери, готовые мысли — это поручить чужой женщине родить твое дитя».
      Может, не один из вас подумал:
      «А мужчина? Разве не чужая женщина рожает его ребенка?»
      Нет: любимая, не чужая.
      57. Среда внешнего лоска и карьеры.
      Опять выступает упорство, но оно вызвано к жизни холодным расчетом, а не духовными потребностями. Ибо нет здесь места для полноты содержания, есть одна лукавая форма — искусная эксплуатация чуждых ценностей, приукрашивание зияющей пустоты. Лозунги, на которых можно заработать. Этикет, которому надо покоряться. Не достоинства, а ловкая самореклама. Жизнь не как труд и отдых, а вынюхивание и обхаживание. Ненасытное тщеславие, хищность, недовольство, высокомерие и раболепие, зависть, злоба, злорадство.
      Здесь детей и не любят, и не воспитывают, здесь их только оценивают, теряют на них или зарабатывают, покупают и продают. Поклон, улыбка, пожатие руки — ясное дело, все здесь подсчитано: и брак, и плодовитость. Добывается деньгами, повышением в чине, орденом, связями в высших сферах.
      Если в подобной среде вырастает нечто положительное, это лишь видимость, лишь более искусная игра, точнее пригнанная маска. Однако и в среде распада и гангрены, в муках и душевном раздвоении вырастает иногда пресловутая «жемчужина в навозной куче». Такие случаи показывают, что наряду с общепризнанным законом о влиянии воспитания существует и другой — закон антитезы. Мы видим проявление этого закона, когда у скряги вырастает расточитель, у безбожника — человек богобоязненный, у труса — герой, чего нельзя односторонне объяснять одной «наследственностью».
      58. В законе антитезы выступает сила противопоставления себя внушениям, исходящим из разных источников и осуществляемым разными способами. Это защитный механизм сопротивления и самообороны, в некотором роде инстинкт самосохранения духовного склада, чуткий, действующий автоматически.
      Если морализаторство уже достаточно дискредитировано, то влияние примера, среды пользуется в воспитании полным доверием. Отчего тогда это влияние так часто подводит?
      Спрашиваю: почему ребенок, услышав ругательное слово,
      старается его повторить вопреки запретам, а и уступив угрозам, хранит в памяти?
      Где источник этой с виду злой воли, когда ребенок упорствует, хотя мог бы легко уступить?
      — Надень пальто.
      Нет, хочет идти без пальто.
      — Надень розовое платье.
      А ей как раз хочется голубое.
      Не настаиваешь — послушается, станешь настаивать, просить или угрожать — заартачится и уступит лишь по принуждению.
      Почему чаще всего в период созревания ребенка наше банальное: «да» сталкивается с его: «нет»? Не есть ли это одно из проявлений того глубокого противодействия соблазнам, которые сейчас идут изнутри, а могут прийти извне?
      «Печальная ирония судьбы велит добродетели жаждать греха, а преступлению видеть непорочные сны» (Мирбо) .
      Преследуемая религия находит более горячий отклик. Стремление усыпить национальное самосознание успешнее его пробуждает. Я, может быть, смешал здесь факты из разных областей, но мне лично гипотеза о законе антитезы объясняет многие парадоксальные реакции на воспитательные воздействия — и удерживает от многочисленных слишком частых и энергичных попыток влиять даже в самом желательном направлении.
      Дух, который царит в семье? Согласен. Но где дух эпохи? Останавливался у границ попранной свободы; мы трусливо прятали от него ребенка. «Легенда молодой Польши» Бжозовского не уберегла меня от узкого взгляда на жизнь.
      59. Что представляет собой ребенок? Что представляет хотя бы только физически? Развивающийся организм. Правильно. Но увеличение в весе и в росте — лишь одно из многих проявлений этого развития. Науке уже известно несколько частных моментов роста; он неравномерен, темп его то живой, то вялый. Кроме того, мы знаем, что ребенок не только растет, но и меняет пропорции.
      Широкие массы родителей не знают и этого. Сколько раз, бывало, мать вызывает врача, жалуясь, что ребенок побледнел, похудел, тельце сделалось вялое, личико и головка уменьшились. Она не знает, что младенец, вступая в период первого детства, утрачивает жировые складки, что с развитием грудной клетки голова скрадывается расширяющимися плечами, что как части тела, так и внутренние органы развиваются по-разному, что мозг, сердце, желудок, голова, глаза, кости конечностей растут каждый по-своему, что, не будь этого, взрослый человек был бы чудовищем с огромной головой на коротком толстом туловище и не мог бы
      двигаться на двух жировых валиках ног, что росту сопутствует изменение пропорций.
      Мы имеем несколько десятков тысяч измерений, десяток не вполне совпадающих графиков обычного процесса роста и не знаем ничего о значении встречающихся у детей ускорений, запозданий и отклонений в развитии. Зная с пятого на десятое анатомию роста, мы не знаем его физиологию, потому что добросовестно изучали больного ребенка и лишь недавно начали приглядываться, и то издали, к здоровому. Вот уже сто лет, как нашей клиникой является больница и не начала еще быть школа.
      60. Ребенок переменился. С ним что-то случилось. Мать не всегда умеет сказать, в чем перемена, зато у нее всегда готов ответ на вопрос, чему следует ее приписать.
      — Ребенок переменился после прорезывания зубов, после прививки от кори, после отнятия от груди, после того как выпал из кроватки.
      Уже ходил и вдруг перестал ходить; просился на горшок и опять мочится; «ничего» не ест, спит неспокойно, мало или чересчур много, стал капризен, слишком подвижен или слишком вял, похудел.
      Другой этап:
      После поступления в школу, после возвращения из деревни, после кори, после прописанных ванн, после испуга из-за пожара. Изменился сон, аппетит, изменился характер: раньше ребенок был послушный, теперь озорник; раньше прилежный, теперь рассеянный и ленивый. Бледненький, сутулится, какие-то некрасивые выходки. Может, невоспитанные товарищи, может, учеба, может, болен?
      Двухлетнее пребывание в Доме Сирот и скорее разглядывание ребенка, чем изучение, позволили установить: все, что известно как неуравновешенность периода созревания, переживается ребенком на протяжении ряда лет в виде небольших и неярких переломов, равно критических, лишь менее бросающихся в глаза и потому еще не замеченных наукой.
      Стремясь к единству взглядов на ребенка, некоторые рассматривают его как организм быстро утомляющийся. Отсюда большая потребность в сне, слабая сопротивляемость болезням, уязвимость органов, малая психическая выносливость. Взгляд правилен, да не для всех этапов развития. Ребенок бывает попеременно то сильным, бодрым и жизнерадостным, то слабым, усталым и угрюмым. Если он заболевает в критический период, мы склонны думать, что организм его уже был подточен болезнью; я же считаю, что болезнь развилась на почве мимолетного ослабления, что или
      она притаилась и ждала наиболее благоприятных условий для нападения, или, случайно занесенная извне, расхозяйничалась, не встретив сопротивления. Если мы перестанем в будущем разбивать цикл жизни на искусственные: младенец, ребенок, юноша, зрелый человек и старик, то основанием для периодизации явятся уже не рост и внешнее развитие, а еще не известное нам глубокое преобразование всего организма в целом, которое Шарко проследил в лекции об эволюции артрита на двух поколениях от колыбели и до могилы.
      61. Между первым и вторым годом жизни ребенка часто меняют домашнего врача. В это время ко мне поступали пациенты — дети матерей, разобиженных на моего предшественника, который якобы не проявил должной компетенции, и наоборот, матери бросали меня, обвиняя, что то или иное пежелательное явление возникло по моей оплошности. И те, и другие правы постольку, поскольку врач считал младенца здоровым, как вдруг выплывал не предусмотренный им ранее незаметный изъян. Но стоит терпеливо переждать критический момент, и ребенок, слегка отягощенный наследственностью, восстановит мимолетно нарушенное равновесие, а в состоянии более сильно отягощенного наступит улучшение, и дальнейшее развитие юной жизни опять протекает спокойно.
      Если в этот первый — как и во второй, школьный, — период нарушенных функций применять определенные меры, улучшение приписывается именно им. И если сегодня нам уже известно, что улучшение при воспалении легких или тифе наступает после завершения цикла болезни, тут неурядица должна продолжаться до тех пор, пока мы не установим этапы развития ребенка и не наметим особые кривые развития для детей разного типа.
      В кривой развития ребенка есть и весны, и затишья осени, периоды и напряженного труда, и отдыха в целях доделки, завершения выполненной в спешке работы и предварительного сбора запасов для дальнейшего построения организма. Семимесячный плод уже способен жить, а ведь еще два долгих месяца (почти четвертую часть беременности) он дозревает во чреве матери!
      Младенец, утраивающий за год исходный вес, имеет право на отдых. Молниеносный путь, который проделывает его психическое развитие, дает ему также право забыть кое-что из того, что он уже умел или знал и что мы преждевременно записали в прочные завоевания.
      62. Ребенок не хочет есть.
      Простенькая задачка по арифметике.
      Ребенок родился 8 фунтов с лишним, через год он утроил свой
      вес и весит уже 25 фунтов. Продолжай он расти в том же темпе, к концу второго года он весил бы 25 ф. Х3=75 ф.
      К концу третьего года: 75 ф. X 3=225 ф.
      К концу четвертого года: 225 ф. хЗ = 675 ф.
      К концу пятого года: 675 ф.хЗ = 2025 ф.
      Чтобы прокормить это пятилетнее чудовище, весящее 2000 фунтов и потребляющее ежедневно количество пищи, равное Ve — V? своего веса, как это имеет место у младенцев, требовалось бы ежедневно 300 фунтов продуктов питания.
      В зависимости от механики роста ребенок ест мало, очень мало, много, очень много. Кривая веса поднимается медленно или внезапно, а то и не меняется месяцами. Она неумолимо последовательна: недомогая, ребенок в течение нескольких дней теряет в весе, зато в последующие на столько же и прибавляет, повинуясь внутреннему голосу, говорящему: «столько, и не больше». Когда здоровый, но недокармливаемый по бедности ребенок переходит на нормальную диету, он за неделю восполняет недостачу и достигает своего веса. Если каждую неделю взвешивать ребенка, через некоторое время он уж угадывает, прибыл в весе или убыл:
      «На прошлой неделе я убыл на триста граммов, видно, нынче прибавлю на пятьсот. — Сегодня я вешу меньше, я не ужинал. — Опять я на пятьсот прибавил, спасибо...»
      Ребенок хочет угодить родителям: неприятно огорчать мать, выполнение родительской воли приносит ему неисчислимую пользу. А значит, если не съест котлетку и не выпьет молоко, это оттого, что не может. Если же заставлять, повторяющееся через определенные промежутки времени расстройство желудка с соответствующей диетой отрегулирует нормальное увеличение в весе.
      Принцип: ребенок должен есть столько, сколько хочет, не больше и не меньше. Даже при усиленном питании больного ребенка меню можно составлять лишь при его участии и вести лечение лишь под его контролем.
      63. Заставлять детей спать, когда им не хочется спать, преступление. Таблица, устанавливающая, когда и сколько часов спать ребенку, — абсурд. Определить необходимое для данного ребенка количество часов сна легко, если есть часы: надо определить, сколько он проспит не просыпаясь и проснется выспавшимся. Я говорю: «выспавшимся», а не «бодрым». Бывают периоды, когда ребенку требуется больше сна, и такие, когда ребенок, хотя и устал, хочет не спать, а просто полежать в постели.
      Период утомления: вечером неохотно ложится — не хочется спать; утром неохотно поднимается — не хочется вставать. Ве-
      чером делает вид, что не спится, а то не позволят вырезать, лежа в постели, картинки, играть в кубики или в куклы, погасят свет и запретят разговаривать. Утром делает вид, что спит, а то велят сейчас же вставать и умываться холодной водой. С какой радостью приветствует он кашель или жар, которые позволяют оставаться в постели!
      Период безмятежпого равновесия: быстро заснет, но проспется ни свет ни заря, полон энергии, потребности движения, озорной инициативы. Его не остановят ни пасмурное небо, ни холод в комнате: босой, в одной рубашке, разогреется, прыгая по столу и стульям. Что делать? Класть поздно спать, даже, о ужас, в одиннадцать часов. Позволить играть в постели. Спрашивается, почему разговоры перед сном должны «перебивать сон», а нервничанье, что поневоле приходится быть непослушным, не «перебивает сои»?
      Принцип — неважно, правильный ли — рано ложиться, рано вставать — родители ради собственной выгоды сознательно исказили; получилось: чем больше сна, тем полезнее для здоровья. К ленивой дневной скуке добавляют нервирующую скуку вечернего ожидания сна. Трудно вообразить более деспотичный, граничащий с пыткой приказ:
      — Спи!
      Лоди, которые поздно ложатся спать, бывают больны потому, что ночью они пьянствуют и распутничают, а должны ходить на работу рано, и они недосыпают.
      Неврастеник, который как-то встал на рассвете и чувствовал себя прекрасно, поддался внушению
      Что ребенок, рано ложась спать, меньше находится при искусственном освещении — не такой уже большой плюс в городе, где нельзя с зарей выбежать на лужайку, и он валяется при опущенных шторах в постели уже обленившийся, уже мрачный, уже капризный — дурное предзнаменование для начинающегося дня...
      Я не могу здесь в нескольких десятках строк развить тему (это относится ко всем затронутым в книге проблемам). Моя задача — пробуждать бдительность...
      64. Что представляет собой ребенок как отличная от пашей душевная организация? Каковы его особенности, потребности, каковы скрытые, пе замеченные еще возможности? Что представляет собой эта половина человечества, живущая вместе с нами, рядом с нами в трагичном раздвоении? Мы возлагаем на нее бремя завтрашнего человека, не давая прав человека сегодняшнего.
      Если поделить человечество на взрослых и детей, а жизнь — на детство и зрелость, то детей и детства в мире и в жизни много, очень много. Только, погруженные в свою борьбу и в свои заботы, мы их не замечаем, как не замечали раньше женщину, крестьянина, закабаленные классы и народы. Мы устроились так, чтобы дети нам как можно меньше мешали и как можно меньше догадывались, что мы на самом деле собой представляем и что мы на самом деле делаем.
      В одном из парижских детдомов я видел два ряда перил у лестницы: высокие для взрослых, низкие для малышей. Этим да еще школьной партой и исчерпал себя гений изобретателя. Мало, очень мало! Взгляните на нищенские площадки для ребят со щербатой кружкой на ржавой цепи у бассейна в магнатских парках европейских столиц.
      Где дома и сады, мастерские и опытные поля — орудия труда и знания для детей, людей завтрашнего дня? Еще одно окно да тамбур, отделяющий класс от клозета, — архитектура дала лишь столько; клеенчатая лошадка и жестяная сабля — столько дала промышленность; яркие картинки да рукоделия на стенах — немного; сказка? — не мы ее выдумали.
      На наших глазах из наложницы возникла женщина-человек. Веками играла она насильно навязанную роль, воплощая тип, выработанный самовластием и эгоизмом мужчины, который не желал замечать женщину-труженицу, как не замечает и сейчас труженика-ребенка.
      Ребенок еще не заговорил, он все еще слушает.
      Ребенок — это сто масок, сто ролей способного актера. Иной с матерью, иной с отцом, с бабушкой, с дедушкой, иной со строгим и с ласковым педагогом, иной на кухне и среди ровесников, иной с богатыми и с бедными, иной в будничной и в праздничной одежде. Наивный и хитрый, покорный и надменный, кроткий и мстительный, благовоспитанный и шаловливый, он умеет так до поры до времени затаиться, так замкнуться в себе, что вводит нас в заблуждение и использует в своих целях.
      В области инстинктов ему недостает лишь одного, вернее, он есть, только пока еще рассеянный, как бы туман эротических предчувствий.
      В области чувств превосходит нас силой, ибо не отработано торможение.
      В области интеллекта по меньшей мере равен нам, недостает лишь опыта.
      Оттого так часто человек зрелый бывает ребенком, а ребенок — взрослым.
      Вся же остальная разница в том, что ребенок не зарабатывает деньги и, будучи на содержании, вынужден подчиняться.
      Детские дома теперь уже меньше похожи на казармы и монастыри — это почти больницы. Гигиена есть, зато нет у них улыбки и радости, неожиданности и шаловливости; они серьезны, если не суровы, только по-другому. Архитектура их еще не заметила; «детского стиля» нет. Взрослый фасад, взрослые пропорции, старческий хлад деталей. Французы говорят, что Наполеон колокол монастырского воспитания заменил барабаном — правильно; я добавлю, что над духом современного воспитания тяготеет фабричный гудок.
      65. Ребенок неопытен.
      Приведу пример, попытаюсь объяснить.
      — Я скажу маме на ушко.
      И, обнимая мать за шею, бормочет таинственно:
      — Мамочка, спроси доктора, можно мне булочку (шоколадку, компот).
      При этом поглядывает на доктора, кокетничая улыбкой, чтобы подкупить, вынудить позволение.
      Старшие дети шепчут на ухо, младшие говорят обычным голосом...
      Был момент, когда окружающие признали, что ребенок достаточно созрел для морали:
      «Есть желания, которые нельзя высказывать. Эти желания бывают двоякие: одни вовсе не следует иметь, а если уж они есть, их надо стыдиться; другие допустимы, но только среди своих».
      Нехорошо приставать; нехорошо, съев конфетку, просить вторую. А иногда вообще нехорошо просить конфетку: надо ждать, когда сами дадут.
      Нехорошо делать в штанишки, но нехорошо и говорить: «Хочу пись-пись», будут смеяться. Чтобы не смеялись, надо сказать на ухо.
      Порой нехорошо вслух спрашивать:
      — Почему у этого дяди нет волос?
      Дядя засмеялся, и все засмеялись. Спросить можно, да только шепотом, на ухо.
      Ребенок не сразу поймет, что цель говорения на ухо — чтобы тебя слышало лишь одно доверенное лицо; и ребенок говорит на ухо, но громко;
      — Я хочу пись-пись, я хочу пирожное.
      А если и тихо говорит, все равно не понимает. Зачем скрывать то, о чем все присутствующие и так от мамы узнают?
      У чужих ничего не надо просить, почему тогда у доктора можно, да еще вслух?
      — Почему у этой собачки такие длинные уши? — спрашивает ребенок тихим-претихим шепотом.
      Опять смех. Можно было и вслух спросить, собачка не обидится. Но ведь нехорошо спрашивать, почему у этой девочки некрасивое платье? Ведь и платье не обидится?
      Как объяснить ребенку, сколько здесь скверной зрелой фальши?
      И как потом растолковать, отчего вообще нехорошо говорить на ухо?
      60. Ребенок неопытен.
      Смотрит с любопытством, жадно слушает и верит,
      «Яблоко, тетя, цветочек, коровка» — верит!
      «Красиво, вкусно, хорошо» — верит!
      «Бяка, брось, нельзя, не тронь» — верит!
      «Поцелуй, поздоровайся, поблагодари» — верит!
      «Ушиблась, детусенька, дай мамочка поцелует; уже не больно».
      Ребенок улыбается сквозь слезы, мамочка поцеловала, уже не больно. Ушибся — бежит за лекарством-поцелуем.
      Верит!
      — Любишь меня?
      — Люблю...
      — Мама спит, у мамы головка болит, маму будить нельзя.
      Так он тихонько, на цыпочках подходит к маме, осторожно тянет за рукав и шепотом спрашивает. Он не разбудит, он только задаст вопрос. А потом: «Спи, спи, мамочка, у тебя головка болит».
      — Там, наверху, боженька. Боженька непослушных детей не любит, а послушным дает булочки, постряпушечки. Где боженька?
      — Там, высоко, наверху.
      Идет странный человек по улице, весь белый.
      — Кто это?
      — Пекарь, он печет булочки, постряпушечки.
      — Да? Что он, боженька?
      Дедушка умер, и его в землю закопали.
      — В землю закопали? — удивляюсь я. — А есть ему как дают?
      — А его выкапывают, — отвечает ребенок, — топором выкапывают.
      — Коровка дает молочко.
      — Коровка? — спрашивает недоверчиво. — А откуда коровка берет молочко?
      И сам себе отвечает:
      — Из колодца.
      Ребенок верит, ведь всякий раз, когда сам хочет что-нибудь придумать, он ошибается — приходится верить.
      67. Ребенок неопытен.
      Уронил стакан на пол. Вышло что-то очень страпное. Стакан
      пропал, зато появились совсем другие предметы. Ребенок наклоняется, берет в руки осколок, порезался, больно, из пальца течет кровь. Все полно тайн и неожиданностей.
      Двигает перед собой стул. Вдруг что-то мелькнуло перед глазами, дернуло, застучало. Стул стал другой, а сам он сидит на полу. Опять боль и испуг. Полно на свете чудес и опасностей.
      Тащит одеяло, чтобы извлечь из-под него себя. Теряя равновесие, хватается за материну юбку. Встав на цыпочки, дотягивается до края кровати. Обогащенный опытом, стаскивает со стола скатерть.
      Опять катастрофа!
      Ребенок ищет помощи, потому что сам не способен справиться. При самостоятельных попытках терпит поражение. Завися же от других, раздражается.
      И если даже и не доверяет или не совсем доверяет — его много раз обманывали, — ему все равно приходится следовать указаниям взрослых так же, как неопытному работодателю терпеть недобросовестного работника, без которого он не может обойтись, или как паралитику сносить грубости санитара.
      Подчеркиваю, всякая беспомощность, всякое удивление незнания, ошибка при использовании опыта, пеудачная попытка подражать и всякая зависимость напоминают ребенка, несмотря на возраст индивида. Мы без труда находим детские черты у больного, у старика, солдата, заключенного. Крестьянин в городе, горожанин в деревне удивляются, как дети. Профан задает детские вопросы, человек несветский делает детские промахи.
      68. Ребенок подражает взрослым.
      Лишь подражая, ребенок учится говорить и освапвает большинство бытовых форм, создавая видимость, что сжился со средой взрослых, которых он не может постичь, которые чужды ему по духу и непонятны.
      Самые грубые ошибки в наших суждениях о ребенке происходят именно потому, что истинные его мысли и чувства затеряны среди перенятых им у взрослых слов и форм, которыми он пользуется, вкладывая в них совершенно иное, свое содержание.
      Будущее, любовь, родина, бог, уважение, долг — все эти окаменевшие в словах понятия рождаются, живут, растут, меняются, крепнут, слабеют, являясь чем-то иным в каждый период жизни. Надо сделать над собой большое усилие, чтобы не смешать кучу песка, которую ребенок зовет горой, со снежной вершппой Альп. Кто вдумается в душу употребляемых людьми слов, у того сотрется разница между ребенком, юношей и взрослым, невеждой и мыслителем; перед ним предстанет человек интеллектуальный
      независимо от возраста, класса, уровня образования и культуры, существо, мыслящее в пределах большего или меньшего опыта. Люди разных убеждений (я говорю не о политических лозунгах, подчас насильно внедряемых) — это люди с разным опытом.
      Ребенок не понимает будущего, не любит родителей, не догадывается о родине, не постигает бога, никого не уважает и не знает обязанностей. Говорит «когда вырасту», но не верит в это, зовет мать «самой-самой любимой», но не чувствует этого; родина его — сад или двор. Бог для него добрый дядюшка или надоеда-ворчун. Ребенок делает вид, что уважает, уступая силе, воплощенной для него в том, кто приказал и следит. Надо помнить, что приказать можно не только с помощью палки, но и просьбой и ласковым взглядом. Подчас ребенок угадывает будущее, но это лишь моменты, своего рода ясновидение.
      Ребенок подражает? А что делает путешественник, которого мандарин пригласил принять участие в местном обряде или церемонии? Смотрит и старается не отличаться, не вызывать замешательства, схватывает суть и связь эпизодов, гордясь, что справился с ролью. Что делает человек несветский, попав на обед к знатным господам? Старается приспособиться. А конторщик в имении, чиновник в городе, офицер в полку? Не подражают ли они речью, движениями, улыбкой, манерой стричься и одеваться патрону?
      Есть еще одна форма подражания: когда девочка, идя по грязи, приподнимает короткое платьице, это значит, что она взрослая. Когда мальчик подражает подписи учителя, он проверяет до известной степени свою пригодность для высокого поста. Эту форму подражания мы легко найдем и у взрослых.
      69. Эгоцентризм детского мировоззрения — это тоже отсутствие опыта.
      От эгоцентризма личного, когда его сознание является средоточием всех вещей и явлений, ребенок переходит к эгоцентризму семейному, более или менее длительному в зависимости от условий, в которых воспитывается ребенок; мы сами укореняем его в заблуждении, преувеличивая значение семьи и дома и указывая на мнимые и действительные опасности, угрожающие ему вне досягаемости нашей помощи и заботы.
      — Оставайся у меня, — говорит тетя.
      Ребепок со слезами на глазах льнет к матери и ни за что не остается.
      — Он ко мне так привязан.
      Ребенок с удивлением и испугом смотрит на чужих мам, которые даже ему не тети.
      Но настает минута, когда он начинает спокойно сопоставлять то, что видит в других домах, с тем, что есть у него. Сначала ему хочется только такую же куклу, сад, канарейку, но у себя дома. Потом замечает, что бывают другие матери и отцы, тоже хорошие, а может, и лучше?
      — Вот если бы она была моей мамой...
      Ребенок городских задворков и деревенской избы приобретает соответствующий опыт раньше, познавая печаль, которую никто с ним не делит, радость, которая веселит лишь домашних, понимает, что день его именин — праздник лишь для него самого.
      «А мой папа, а у нас, а моя мама» — это столь часто встречающаяся в детских спорах похвальба своими родителями скорее полемическая формула, а подчас и трагичная защита иллюзии, в которую хочешь верить, но начинаешь сомневаться.
      — Погоди, вот я скажу папе...
      — Очень я твоего папу боюсь.
      И правда, папа мой страшен только для меня самого.
      Эгоцентричным я назвал бы и взгляд ребенка на текущий момент — по отсутствию опыта ребенок живет одним настоящим. Отложенная на неделю игра перестает быть действительностью. Зима летом кажется небылицей. Оставляя пирожное на завтра, ребенок отрекается от него поневоле. Ребенку трудно понять, что испорченный предмет может стать не сразу негодным к употреблению, а лишь менее прочным, быстрей поддающимся износу. Рассказ о том, как мама была девочкой, — интересная сказка. С удивлением, граничащим с ужасом, смотрит ребенок иа чуждого пришельца, который зовет его отца — товарища своих детских лет — по имени.
      — Меня еще не было на свете...
      А юношеский эгоцентризм: все на свете начинается с нас?
      А партийный, классовый, национальный эгоцентризм? Многие ли дорастают до сознания места человека в человечестве и Вселенной? С каким трудом люди примирились с мыслью, что Земля вращается и является лишь планетой! А глубокое убеждение масс, вопреки всякой действительности, что в XX веке ужасы войны невозможны?
      Да и наше отношение к детям — не проявление ли эгоцентризма взрослых?
      Я не знал, что ребенок так крепко помнит п так терпеливо ждет. Многие паши ошибки происходят оттого, что мы имеем дело с детьми принуждения, рабства и крепостничества, исковерканными, обиженными и бунтующими; приходится с трудом догадываться, какие они на самом деле есть и какими могут быть.
      70. Наблюдательность ребенка.
      На экране кинематографа потрясающая драма. Вдруг раздается звонкий возглас ребенка:
      — Ой, собачка...
      Никто не заметил, а он заметил.
      Подобные возгласы слышишь подчас в театре, в костеле, во время многих торжеств; они вызывают переполох среди ближних и улыбки в публике.
      Не охватывая целого, не вдумываясь в непонятное содержание, ребенок, счастливый, приветствует знакомую, близкую деталь. Но ведь и мы радостно приветствуем в многочисленном чужом и стеснительном для нас обществе случайно встреченного знакомого...
      Не будучи в состоянии жить бездеятельно, ребенок заберется в любой уголок, заглянет в каждую щель, сыщет и спросит; ему интересно все: и движущаяся точечка — букашка, и блестящая бусинка, и услышанное слово или фраза. Как же похожи мы на детей в чужом городе, в необычной среде!..
      Ребенок знает окружающих, их настроения, повадки, слабости, знает н, можно добавить, умело их использует. Угадывает расположение, чувствует лицемерие, схватывает на лету смешное. Читает по нашим лицам так, как крестьянин по небу, какую оно сулит погоду. Ведь и ребенок годами всматривается и изучает; и в школах, и в интернатах; эта работа по вниканию в нас ведется у них коллективно, общими усилиями. Только мы не хотим замечать и, пока они не нарушат нам наш драгоценный покой, предпочитаем обольщаться, что — наивный — ребенок не знает, не понимает, легко дает себя обмануть видимости. Иная точка зрения поставила бы перед нами дилемму: или открыто отречься от права на мнимое совершенство, или искоренить в себе то, что унижает нас в их глазах, делает посмешищем, обедняет.
      71. Говорят, ребенок в поисках все новых эмоций и впечатлений ничем не может долго заняться, даже игра ему быстро надоедает: час тому назад друг уже ему враг, чтобы через минуту опять стать закадычным приятелем.
      Наблюдение, в общем, правильное: в поезде ребенок капризничает, посадишь в саду на скамейку — сердится, в гостях — пристает, любимая игрушка заброшена в угол, на уроке вертится, даже в театре не усидит спокойно.
      Учтем, однако, что в вагоне он был возбужден, устал, на скамейку его взгромоздили против воли, в гостях смущался, игрушку и товарища ему выбрали, учиться заставили, а рвался он в театр в твердой вере, что приятно проведет время.
      Как часто похожи мы на ребенка, когда он, нацепив кошке бантик, потчует ее грушей, дает поглядеть картинки и удивляется, что негодяйка хочет тактично улизнуть или, отчаявшись, царапнет!
      В гостях ребенку хотелось бы посмотреть, как открывается коробка, которая стоит на подзеркальнике, и что там блестит в углу, и есть ли в большой книжке картинки, хотелось бы поймать золотую рыбку в аквариуме и съесть много-много шоколадок. Но он ничем не выдаст своих желаний, ведь это некрасиво.
      — Пойдем домой, — торопит дурно воспитанный ребенок.
      Ему обещали забаву: флажки, фейерверки, спектакль, он ждал и разочаровался.
      — Ну как, весело тебе?
      — Очень, — отвечает он, зевая или подавляя зевоту, чтобы не обидеть.
      Летние колонии. Рассказываю в лесу сказку. Во время рассказа поднимается и уходит один мальчик, затем другой, третий. Это меня удивило, назавтра спрашиваю их: один положил под куст палку, вспомнил про нее, когда я рассказывал, и испугался, как бы не взяли; у второго болел порезанный палец, а третий не любит вымышленных историй. Не уйдет ли и взрослый из театра, если пьеса его не занимает, докучает боль пли оставил в кармане пальто портсигар?
      У меня есть много доказательств того, что ребенок может неделями, месяцами заниматься одним и тем же и не желать перемены. Любимая игрушка никогда не теряет очарования. Одну и ту же сказку выслушает много раз с неослабным интересом. И наоборот, у меня есть доказательства того, что матерей раздражает однообразие интересов ребенка. Сколько раз, случалось, матери просят врача «разнообразить диету, кашки и компоты ребенку уже надоели».
      — Вам они надоели, а не ребенку, — приходилось мне им объяснять.
      72. Скука — тема для солидпых исследований.
      Скука — одиночество, отсутствие впечатлений; скука — избыток впечатлений, шум, гам, суматоха. Скука — нельзя, погоди, осторожно, нехорошо. Скука нового платья, скованности и смущения, наказов и заказов и обязанностей.
      Полускука балкона и выглядывания из окошка, прогулки, визита, игры со случайными и неподходящими товарищами.
      Скука — острая, как болезнь с высокой температурой, и хроническая, с рецидивами и осложнениями.
      Скука — дурное самочувствие ребенка: значит, чрезмерная жара, холод, голод, жажда, переедание, сонливость и часы принудительного сна, боль и усталость.
      Скука — апатия, безразличие, малоподвижность, неразговорчивость, понижение жизненного тонуса. Ребенок лениво подымается, ходит сгорбившись, шаркая ногами, потягивается, отвечает мимикой, односложно, тихим голосом, досадливо морщась. Нетребователен, но каждое обращенное к нему требование встречает в штыки. Отдельные непонятные и слабомотивированные внезапные взрывы.
      Скука — усиленная подвижность. Ни минуты не усидит на месте, ничем не займется, капризен, недисциплинирован, злобен; обижает, задирает, досаждает, плачет и злится. Подчас нарочно идет на скандал, видя в ожидаемом наказании желанное сильное ощущение.
      Часто мы видим сознательное упорство злой воли там, где существует банкротство воли; и избыток энергии там, где отчаяние усталости.
      Скука приобретает иногда черты массового психоза. Не умея организовать игру или стесняясь, не подходя друг другу по возрасту и характеру или в необычных условиях, дети впадают в неистовство бессмысленного крика и шума.
      Кричат, толкаются, опрокидывают и тянут за ноги, кружатся до потери сознания, падая на пол; взаимно подзадоривая друг друга, закатываются ненатуральным смехом. Чаще всего «игру» (и это раньше, чем назреет естественная реакция) прерывает катастрофа: драка, порванная одежда, сломанный стул, ушиб посильней, а значит, замешательство и взаимные обвинения. Порой настроение крика и шума гаснет; раздается чье-нибудь «бросьте дурить» или «постыдились бы, что вы делаете», инициатива переходит в энергичные руки — и сказка, хоровое пение, беседа.
      Боюсь, эти не слишком частые патологические состояния массовой действующей на нервы скуки некоторые воспитатели склонны считать нормальной игрой детей, «предоставленных самим себе».
      73. Даже игры детей, как нечто несерьезное, не дождались солидных клинических исследований.
      Следует помнить, что играют и взрослые, не только дети; что не всегда дети играют охотно; что не все, что мы зовем игрой, на самом деле игра; что многие детские игры — подражание серьезной деятельности взрослых; что игры на вольном просторе одни, а в стенах города или дома другие; и что мы можем рассматривать детские игры лишь с точки зрения места, которое они занимают в современном обществе.
      Мяч.
      Погляди на усилия самого маленького поднять мяч с земли и проковылять по полу в задуманном направлении.
      Погляди на изнурительные упражнения старшего, как он старается научиться ловить правой и левой рукой, заставить отскочить несколько, раз от земли, от стены, подбить лаптой, попасть в цель. Кто дальше всех, кто выше всех, кто метче всех, кто больше всех. Соревнование, познавание путем сравнения своей ценности, победы и поражения, совершенствование.
      Неожиданности часто комического характера. Уже был в руках — и выскользнул, отскочил от одного и попал прямо в руки к другому; ловя мяч, стукнулись головами; улетел под шкаф и сам оттуда покорно выкатывается.
      Треволнения. Мяч падает на траву, поднять — значит рисковать. Потерялся — поиски. Едва не выбил стекло. Залетел на шкаф, как достать? Совещание. Ударил или не ударил? Кто виноват: кто криво бросил или кто не поймал? Оживленный спор.
      Индивидуализация, внесение разнообразия. Ребенок обманывает: делает вид, что бросает; целится в одного, кидает в другого; ловко прячет мяч, будто у него его нет. Бросил и дунул на мяч, чтобы быстрей летел; ловит и падает понарошку; пытается поймать ртом; ему бросили мяч, а он делает вид, что боится; притворяется, что мяч его ушиб. Колотит мячик: «Ты, мячик, я тебе дам!» «Там, в мячике, что-то стучит», — трясет и слушает.
      Есть дети, которые сами не играют, а любят смотреть, подобно тому как смотрят взрослые на играющих в бильярд или в шахматы. И в игре в мяч бывают интересные, неверные и гениальные движения.
      Целесообразность движений — лишь одна из многих сторон, которые делают этот вид спорта приятным.
      74. Игры не столько стихия ребенка, сколько единственная область, где мы предоставляем ему более или менее широкую инициативу. Лишь в играх ребенок чувствует себя до некоторой степени независимым. Все остальное — мимолетная милость, временная уступка, на игру же у ребенка есть право.
      Играя в лошадки, войну, сыщиков-разбойников, пожарных, ребенок дает выход своей энергии в мнимо целенаправленных движениях, на какой-то миг поддается иллюзии или сознательно убегает от подлинной жизни. Потому-то так ценят дети участие ровесников с живым воображением, разносторонней инициативой, большим запасом почерпнутых из книг мотивов и так покорно подчиняются их часто деспотичной власти — благодаря им легче облечь туманные грезы в видимость действительности. В присут-
      ствии взрослых и чужих дети стесняются, стыдятся своих игр, сознавая их ничтожность.
      Сколько в ребячьих играх горького сознания недостатков подлинной жизни, сколько мучительной по ней тоски!
      Палка для ребенка не лошадь, но, не имея настоящей лошади, приходится мириться и с деревянной. И если дети плывут на перевернутом стуле по комнате — это не катание на лодках на озере...
      Когда у ребенка в плане дня купание без ограничений, лес с ягодами, удочки, птичьи гнезда высоко на деревьях, голубятня, куры, кролики, сливы в чужом саду, цветник перед домом, игра становится ненужной или меняет в корне характер.
      Какой ребенок сменяет живую собаку на игрушечную, на колесиках? Какой ребенок отдаст настоящего пони за коня-ка-чалку?
      Ребенок обращается к игре поневоле, спасаясь от злой скуки, прячась от ужасающей пустоты, скрываясь от холодного долга. Да, ребенок лучше уж будет играть, чем зубрить грамматические правила или таблицу умножения.
      Ребенок привязывается к кукле, щеглу, цветку в горшке, потому что пока еще у него ничего больше нет; узник или старик привязываются к тому же самому, потому что у них уже ничего нет. Ребенок играет во что попало, лишь бы убить время, не зная, что с собой делать, не имея другого выбора.
      Мы слышим, как девочка преподает кукле правила хорошего тона, как пугает ее и отчитывает; и не слышим, как жалуется ей в постели на окружающих, поверяет шепотом заботы, неудачи, мечты.
      — Что я тебе скажу, куколка! Только никому не повторяй.
      — Ты добрый песик, я на тебя пе сержусь, ты мне не сделал ничего плохого.
      Это одиночество ребенка наделяет куклу душой.
      Жизнь ребенка не рай, а драма.
      75. Пастушонок охотнее будет играть в карты, чем в мячик: довольно набегался, гоняясь за коровами. Маленький продавец газет или мальчик на побегушках носятся вовсю лишь поначалу; быстро учатся размерять усилия, раскладывая их на целый день. Не играет в куклы ребенок, которому приходится нянчить младенца; наоборот, бежит от неприятной обязанности.
      Значит, дети не любят работать? Труд детей бедняков утилитарен, не воспитывает, не рассчитан на их силы и индивидуальные склонности. Было бы смешно выдавать жизнь нищих детей за пример для подражания: и здесь скука, зимняя скука тесной лачуги и летняя — двора или придорожной капавы, скука лишь в
      пной форме. И ни родители, пн мы не можем заполнить ребенку дня так, чтобы ряд их, логично связанных друг с другом, раскрывал красочное содержание жизни, от вчера через сегодня к завтра.
      Многочисленные игры ребят — работа.
      Если вчетвером строят шалаш: копают обрезком жести, стеклом, гвоздем землю, вбивают колья, связывают их, накрывают крышей из веток и выстилают пол мхом, работая то напряженно и молча, то вяло, но зато проектируя улучшения, строя дальнейшие планы, делясь результатами добытых наблюдений, — это не игра, а неумелая работа несовершенными орудиями над недостаточным материалом, стало быть, малоплодотворная, но организованная так, что каждый в зависимости от возраста, сил и умения вносит столько усилий, насколько его хватает.
      Если детская комната, вопреки нашим запретам, так часто бывает мастерской и складом хлама, а значит, складом материалов для предполагаемых работ, не в этом ли направлении обратить нам поиски? Быть может, для комнаты маленького ребенка нужен не линолеум, а воз полезного для здоровья желтого песку, изрядная вязанка палок и тачка камней? Быть может, доска, .картон, фунт гвоздей, пила, молоток и токарный станок были бы более желанным подарком, чем игра, а учитель труда полезнее, чем преподаватель гимнастики или игры на пианино? Но тогда пришлось бы изгнать из детской больничную тишину, больничную чистоту и боязнь порезанных пальцев.
      Разумные родители с неприятным чувством приказывают: «Играй» — и с болью слышат в ответ: «Все только играй и играй». А что поделаешь, коли нет ничего другого?
      Многое изменилось. Игры и развлечения не только допускаются с пренебрежением, а введены уже в школьную программу; все громче требование школьных участков. Перемены с часу на час; психика среднего отца семейства и воспитателя не поспевает.
      76. Вопреки тому, что сказано выше, бывают дети, которым и одиночество не слишком надоедает, да и в деятельности они не нуждаются. Этих тихоньких, которых чужие матери ставят в пример, дома «не слышно». Они не скучают, сами себе выдумают игру, в которую, прикажи, станут играть, прикажи, послушно бросят. Это пассивные дети; они хотят немного и не сильно, а потому легко уступают, и вымысел заменяет им действительность, тем более что этого-то и желают взрослые.
      В толпе такие ребята теряются, страдают от холодного безразличия, ие поспевают за ее бурным потоком. Вместо того чтобы понять, и здесь матери стремятся переделать, насильно навязать то, что лишь медленно, осторожно удается выработать изнуритель-
      ным усилием, опытом многих неуспехов, неудачных попыток, мучительного унижения. Всякий неосмотрительный наказ ухудшает положение вещей. «Поди поиграй с ребятами» оскорбляет одного так же, как другого: «Поиграли и хватит».
      Как же их легко узнать в толпе!
      Например, хоровод в саду. Несколько десятков ребятишек поют, держась за руки, двое на первых ролях в середине.
      — Ну ступай же, поиграй с ними!
      Девочке не хочется, она не знает игры, детей; когда раз как-то пробовала, ей сказали: «Нам не нужно, у нас и так много» или: «Да ты растяпа». Быть может, завтра или через неделю она и попробует опять... Но мать не хочет ждать, силком выталкивает. Робея, девочка нехотя берет за руки соседок, хочет, чтобы ее не замечали, и так и будет стоять, — быть может, и заинтересуется постепенно, быть может, и сделает первый шаг к примирению с новой коллективной жизнью... Тут мать совершает новую бестактность — думает приохотить ее более живым участием:
      — Девочки, почему у вас все одни и те же в кругу? Вот эта еще не была, выберите ее!
      Одна из коноводок отказывает, две другие соглашаются, но неохотно.
      Бедная дебютантка оказывается в недоброжелательном коллективе.
      Сцена эта кончилась слезами девочки, гневом матери, замешательством среди участников хоровода.
      77. Хоровод в саду как практическое упражнение в наблюдательности для воспитателя: количество подмеченных моментов. Общее наблюдение (трудное, всех занятых в игре детей), индивидуальное (одного произвольно выбранного ребенка).
      Инициатива, начало, расцвет и распад игры. Кто подает сигнал, организует, ведет за собой, чей выход из игры конец сборищу? Кто выбирает соседей, а кто берет за руку двух случайных ребят? Кто охотно разлучается, чтобы дать место новому участнику, и кто протестует? Кто часто меняет место, и кто придерживается одного? Кто в перерывах терпеливо ждет, и кто торопит: «Ну, скорее! Ну, давайте начинать!»? Кто стоит неподвижно, и кто переминается с ноги на ногу, размахивает руками, громко смеется? Кто и зевает, да не уходит, и кто бросает играть: потому ли, что неинтересно, потому ли, что обиделся; кто пристает, пока не получит главную роль? Мать хочет втолкнуть в хоровод совсем маленького ребенка: «Нет, он еще мал», а другой: «Ну чем он помешает, пускай себе стоит».
      Если бы игрой руководил взрослый, он ввел бы очередность, поверхностно справедливое распределенпе ролей и, считая, что помогает, внес бы принуждение. Двое и все одни и те же бегают (кошка и мышка), играют (в волчок), выбирают (при танце), а остальные, видно, скучают? Один смотрит, другой слушает, третий поет — про себя, вполголоса, а то и в голос, четвертый и хочет вступить в круг, да не решается, а сердце так п стучит... А десятилетний заправила-психолог быстро оценивает, захватывает и распоряжается.
      При каждой коллективной деятельности, а значит, и в игре ребята, делая одно и то же, отличаются друг от друга хотя бы одним мелким штрихом.
      И мы узнаем, чем ребенок является в жизни, среди людей, в действии, какова его не истинная, а рыночная цена, что впитывает в себя и что сам способен дать и как смотрит на это толпа, какова его самостоятельность, сопротивляемость массовому внушению. Из дружеской беседы мы узнаем, к чему он стремится, а наблюдая в толпе, что способен осуществить; здесь — каково его отношение к людям, там — скрытые мотивы этого отношения. Если мы видим ребенка только одного, мы будем знать его односторонне.
      Если имеет авторитет — как его приобрел, как использует; если не имеет — хочет ли иметь, страдает ли от того, что не имеет, злится ли, дуется ли, завидует ли пассивно, добивается или отступает? Часто спорит или редко, справедливо или несправедливо, руководствуясь самолюбием или капризом, тактично или грубо навязывает свою волю? Избегает вожаков или льнет к ним?
      «Послушайте, давайте делать вот так! Подождите, так, может, лучше! А я не играю! Ладно, скажи, как ты хочешь?»
      78. Что такое спокойные игры детей, как не беседа, обмен мнениями, мечты на избранную тему, драматизированная греза о могуществе? Играя, дети высказывают свои истинные взгляды, подобно тому как автор в романе или пьесе развивает главную мысль. Поэтому часто видишь здесь бессознательную сатиру на взрослых: дети играют в школу, наносят визиты, принимают гостей, угощают кукол, покупают и продают, нанимают и увольняют прислугу... Пассивные игру в школу принимают всерьез, хотят, чтобы похвалили; активные предпочитают роль озорников, и часто их выходки вызывают общие протесты — не выдают ли они невольно свое подлинное отношение к школе?
      Не имея возможности выйти хотя бы в сад, ребенок тем охотнее путешествует по необитаемым островам и океанам; у него нет даже Полкана, который слушался бы его, но он лихо командует
      полками. Будучи ничем, хочет быть всем. Но только ли ребенок? А политические партии? По мере приобретения влияния на общественные события не меняют ли они воздушные замки на ржаной хлеб реальных завоеваний?
      Мы недолюбливаем некоторые детские игры, исследования и опыты. Ребенок ходит на четвереньках и лает, чтобы понять, как справляется с этим собака, пробует хромать, подражает горбатому старику, косоглазит, заикается, качается, как пьяный, изображает увиденного на улице сумасшедшего, ходит закрыв глаза (слепой), затыкает уши (глухой), ложится неподвижно, удерживая дыхание (умер), смотрит через очки, затягивается папиросой, тайком пробует завести часы, обрывает у мухи крылья (как она полетит?), притягивает магнитом перо, интересуется строением уха (что там за барабанная перепонка?), горла (что там за миндалины?), предлагает девочке играть в доктора, надеясь, что увидит, как там у нее, бежит с зажигательным стеклом на солнце, слушает шум в раковине, бьет кремнем о кремень.
      Все, в чем можно убедиться самому, он хочет увидеть, проверить, испытать; и так столько еще остается, чему надо верить на слово!
      Говорят, месяц только один, а ведь везде его видно.
      — Слушай, я встану за забором, а ты в огороде.
      Закрыли калитку.
      — Ну что, есть в огороде месяц?
      — Есть.
      — И здесь есть.
      Переменились местами, проверили вторично: теперь точно знают, что месяцев — два.
      79. Особое место занимают игры, цель которых — проверка силы, познание своей цены; а это удается достичь, лишь сравнивая себя с другими.
      Поэтому, у кого больше шаг, сколько шагов пройдет с закрытыми глазами, кто дольше простоит на одной ножке, не моргнет, не рассмеется, глядя в глаза, кто может дольше не дышать? Кто громче крикнет, дальше плюнет, выше пустит струю мочи или бросит камень? Кто соскочит с большего количества ступенек; прыгнет выше и дальше, дольше выдержит боль при стискивании пальцев? Кто скорее добежит, кто кого поднимет, перетянет, повалит?
      «Я могу. Я умею. Я знаю, у меня есть».
      «А я могу лучше. А я знаю больше. А у меня лучше».
      А потом:
      «Мои папа п мама, они могут, у них есть».
      Так приобретается уважение, занимается соответствующее положение в своей среде. А следует помнить, что благополучие детей зависит не исключительно от того, как их расценивают взрослые, но и — это в равной, а быть может, и в большей степени — от мнения сверстников, у которых иные, но тем не менее твердые правила оценки членов своего ребячьего общества и их прав.
      Пятилетний ребенок может быть допущен в общество восьмилетних, а тех могут в свою очередь принять к себе десятилетние, которые уже выходят одни на улицу и у которых есть пенал с ключиком и записная книжка. Такой, старше тебя на два класса, мальчик разрешит многие сомнения, за полпирожного или даже даром просветит и обучит:
      Магнит притягивает железо, потому что он намагничен. Самые лучшие лошади — это арабские, у них тонкие ноги. У королей кровь голубая, а не красная. И у льва, и у орла, наверное, тоже голубая (надо про это еще у кого-нибудь спросить). Если мертвец схватит за руку, то уж не вырвешь. В лесу бывают женщины, у которых вместо волос на голове змеи; он сам видел на картинке и даже в лесу видел, только издали, потому что вблизи как взглянет такая женщина, так человек превращается в камень (врет, небось?). Он видел утопленника, знает, как родятся дети, и умеет из бумаги сделать кошелек.
      И не только говорит, что умеет, но и сделал бумажный кошелек, а мама этого не умеет.
      80. Не относись мы к ребенку, его чувствам, стремлениям, а значит, и к играм свысока, мы понимали бы, что он правильно делает, когда с одним охотно общается, а другого избегает, встречается поневоле и неохотно играет. Можно подраться с самым лучшим приятелем и скоро помириться, а с немилым и без ссор не захочешь водиться.
      С ним нельзя играть: чуть что — в плач, сразу обижается, жалуется, кричит и беснуется, хвастает, дерется, хочет верховодить, сплетничает, обманывает — фальшивый, нескладный, маленький, глупый, грязный и некрасивый.
      Этакая одна пискля неотвязная портит всю игру. Посмотри, как остальные дети стараются его обезвредить! Старшие ребята охотно примут в игру и малыша, и он может сгодиться, только пусть будет доволен второстепенной ролью, пусть не мешает.
      «Дай ему, уступи, позволь: он ведь маленький».
      Неправда: взрослые тоже детям не уступают...
      Почему он не любит ходить туда в гости? Ведь там есть дети, с которыми он охотно играет?
      Охотно, да только у себя или в парке. А там есть один человек, который кричит, там насильно целуют, прислуга обидела его, старшая сестра дразнится, и там собака, которую он боится. Самолюбие не позволяет ему назвать истинную причину, а мать считает, что капризничает.
      Ребенок не хочет идти в парк. Почему? Большой мальчик грозился избить, гувернантка одной девочки обещала пожаловаться, и, когда он шел по газону за мячиком, садовник погрозил палкой; обещал принести мальчику марку, а она куда-то задевалась.
      Бывают капризные дети, я перевидал их на врачебных приемах много десятков. Эти дети знают, чего хотят, только им этого не дадут: им нечем дышать, они задыхаются под тяжестью нежной заботы. Но если взрослые с патологически капризными детьми холодны, дети их презирают и ненавидят. Детей можно истязать неразумной любовью; закон должен взять их под защиту.
      81. Мы выдали детям мундир детства и верим, что они любят нас, уважают и доверяют и что они невинны, легковерны и благодарны. Безупречно играем роль бескорыстных опекунов, умиляемся мысли о приносимых нами жертвах, и, можно сказать, нам с детьми хорошо — до поры до времени. Дети сначала верят, потом сомневаются, стараются откинуть коварно закрадывающиеся подозрения, иногда пробуют с ними бороться, а увидев бесплодность борьбы, принимаются нас обманывать, подкупать и эксплуатировать.
      Выманивают просьбами, очаровательными улыбками, поцелуями, шуточками, послушанием, покупают за уступки, изредка тактично дают понять, что обладают некоторыми правами, подчас вынудят приставаниями, порой прямо спрашивают: «А что я за это получу?»
      Сто разновидностей покорных и взбунтовавшихся рабов.
      «Нехорошо, вредно, грешно... Учительница говорила в школе... Ой, если бы мамочка узнала».
      «Не хочешь, как хочешь... Твоя учительница такая же умная, как и ты... Ну и пусть мама знает, что она мне сделает?»
      Нам не нравится, когда ребенок, которого мы отчитываем, бормочет что-то себе под нос, в гневе с языка слетают искренние слова, а они нас не интересуют.
      У ребенка есть совесть, только в мелких будничных стычках ее голос не слышен, зато выплывает наружу тайная ненависть к деспотичной (а значит, несправедливой) власти сильных (а значит, безответственных) мира сего.
      Если ребенок любит веселого дядюшку, так за то, что благодаря ему он на какой-то момент свободен, что тот вносит жизнь, принес
      подарок. А подарок тем дорог, что удовлетворил давно лелеянную мечту. Ребенок намного меньше ценит подарки, чем мы думаем, и неохотно принимает от людей несимпатичных. «Ишь, купил», — кипятится униженный.
      82. Взрослые не умные: не умеют пользоваться свободой, которой они обладают. Ведь такие счастливые, могут покупать все, что хочется, все им можно, а всегда на что-нибудь злятся и из-за чего-нибудь да кричат.
      Взрослые не все знают; часто отвечают лишь бы отделаться, или в шутку, или так, что нельзя понять; один говорит одно, другой другое, и неизвестно, где правда. Сколько звезд в небе? Как по-негритянски тетрадка? Как человек засыпает? А вода живая? И откуда она знает, что на улице из нее должен сделаться лед? Где ад? Как этот человек сделал, что в шляпе из часов поджарил яичницу: и часы не испортились, и шляпа цела — это чудо?
      Взрослые не добрые. Правда, родители дают детям есть, но они и должны давать, а то мы умерли бы. Они ничего детям не позволяют: скажешь им, а они в смех, и вместо того, чтобы объяснить, нарочно еще дразнятся. И они не справедливые, их обманывают, а они верят. Любят, чтобы к ним подлизывались. Если они в хорошем настроении, так все можно, а сердятся — все мешает.
      Взрослые лгут. Неправда, что от конфет бывают глисты и что, когда не ешь, снятся цыгане; что, когда балуешься огнем, ночью будешь рыбу ловить, а болтаешь ногами, так черта качаешь. Они не держат слова: обещают, а потом забывают, или увиливают, или не позволяют якобы за провинность, а ведь все равно не позволили бы.
      Велят говорить правду, а скажешь, так обижаются. Неискренние: в глаза одно, а за глаза другое. Не любят кого-нибудь, а притворяются, что любят. Только и слышится: «Пожалуйста, спасибо, извините, всего хорошего», — можно подумать, что и в самом деле.
      Усиленно прошу обратить внимание на выражение лица ребенка, когда он весело подбежит к взрослому и скажет в запале или сделает что-либо неполагающееся, а его резко и грубо одернут.
      Отец пишет; вбегает ребенок с каким-то сообщением и тянет отца за рукав. Откуда ребенку знать, что на важном документе может сесть клякса? Отец взбешен, ребенок смотрит с недоумением: что вдруг случилось?
      Опыт нескольких неуместных вопросов, неудачных шуток, выданных секретов, опрометчивых излияний учит ребенка относиться ко взрослым как к прирученным диким зверям, на которых никогда нельзя вполне положиться.
      83. Кроме пренебрежения н неприязни в отношении детей к взрослым можно усмотреть и некоторое отвращение.
      Колючая борода, шершавое лицо, запах сигары отталкивают ребенка. После каждого поцелуя он добросовестно утирает лицо — пока не запретят. Большинство детей не терпит, чтобы их брали на колени; если взять ребенка за руку, то он мягко и постепенно ее высвобождает. Толстой заметил эту черту у деревенских ребят она присуща всем: не растленным, не отупевшим от муштры.
      О смраде пота и сильном запахе духов ребенок с омерзением говорит: «Воняет», пока ему не объяснят, что это гадкое слово, духи пахнут хорошо, только он пока не разбирается.
      Все эти дяди и тети, у которых отрыжка, у которых все кости ломит, давление, горько во рту, сквозняк, сырость им мешает, боятся есть на ночь, кашель их душит, нет зубов, трудно подниматься по лестнице, красные, толстые, запыхавшиеся — все это такое противное.
      Эти их ласковые словечки, поглаживания, потискивания и похлопывания, эта их фамильярность, бессмысленные вопросы, смех непонятно над чем.
      «На кого она похожа? Ого, какой большой! Поглядите, вырос-то как!»
      Конфузясь, ребенок ждет, когда же это кончится...
      Им нипочем сказать при всех: «Эй, штаны потеряешь» или «Рыбу будешь ночью ловить». Они неприличные...
      Ребенок чувствует себя более чистым, лучше воспитанным, более достойным уважения.
      «Боятся- есть! Боятся сырости! Трусы: я вой вовсе не боюсь. Боятся, ну и пускай сидят себе на печи; нам-то чего запрещают?»
      Дождь — выскочит из-под навеса, постоит под ливнем и со смехом бежит обратно, приглаживая волосы. Мороз: согнет руки в локтях, подымет плечи, старается не дохнуть, пальцы коченеют, губы синие, а сам смотрит на похороны или на уличную драку, а потом бегом, чтобы разогреться: «Брр, замерз. Здорово!»
      Бедные эти старенькие, все не по ним, все им мешает.
      И пожалуй, едва ли не единственное доброе чувство, которое ребенок постоянно к нам испытывает, это жалость.
      Видно, что-то им да мешает, раз они такие несчастные.
      Папа, бедный, все работает, мама слабая, скоро умрут, бедные, не надо их огорчать.
      84. Оговорка. Наряду со всеми этими чувствами, которые ребенок несомненно испытывает, наряду с возникающими у него и своими собственными мыслями, у ребенка есть понимание долга; он не освобождается полностью от навязываемых ему нами взгля-
      дов и внушаемых чувств. Активный — ярче и раньше, пассивный — позже и в смягченной форме переживают конфликты раздвоения личности. Активный размышляет самостоятельно, пассивному «открывает глаза» товарищ по недоле и неволе; ни тот ни другой не систематизируют, как зто сделал я. Душа ребенка равно сложна, как и наша, полна подобных противоречий, в тех же трагичных вечных борениях: стремлюсь и не могу, знаю, что надо, и не умею себя заставить.
      Воспитатель, который не сковывает, а освобождает, не подавляет, а возносит, не комкает, а формирует, не диктует, а учит, не требует, а спрашивает, переживает вместе с ребенком много вдохновенных минут, не раз следя увлажненным взором за борьбой ангёла с сатаной, где светлый ангел побеждает.
      Солгал. Взял потихоньку цукат с торта. Задрал девочке платье. Бросал камнями в лягушек. Смеялся над горбатым. Разбил статуэтку и составил, чтобы не было видно. Курил папиросы. Разозлился и проклял про себя отца.
      Поступил плохо и чувствует, что это он не в последний раз, что опять на чем-нибудь споткнется, — самого потянет или подговорят.
      Бывает, ребенок делается вдруг тихим, покорным, услужливым. Взрослые это знают: «Верно, совесть нечиста». Нередко этой странной перемене предшествует целая буря чувств, плач в подушку, раскаяние и торжественная клятва. Бывает, мы готовы простить, получить бы лишь заверение — ах, не гарантию — иллюзию, что проступок больше не повторится.
      «А я не буду другим. Не могу я этого обещать».
      Эти слова диктует честность, а пе обязательно упрямство.
      — Я понимаю то, что вы говорите, только я этого не чувствую,- — сказал двенадцатилетний мальчик.
      Эту достойную всяческого уважения честность мы встречаем и у ребят с дурными наклонностями:
      — Я знаю, воровать не надо, это стыдно, грешно. Я не хочу воровать! Но я не знаю, украду я еще или не украду. Я в этом не виноват!
      Воспитатель переживает мучительные минуты, видя в беспомощности ребенка собственное бессилие.
      85. Мы находимся во власти иллюзии, что ребенка может долго удовлетворять блаженное мировоззрение, где все просто, добро и разумно, что сумеем утаить от него наше незнание, слабость, противоречия, поражения и падения — и отсутствие формулы счастья. Наивно предписание педагогических самоучек воспитывать детей последовательно: чтобы отец не критиковал по-
      ступков матери, взрослые не говорили при детях о своих делах, а прислуга не лгала, что «хозяев нет дома», когда стучится нежеланный гость.
      А почему зверей мучить нельзя, а мухи — сотнями! — гибнут в таких муках на липучке? Почему мама покупает красивое платье, а говорить про платье, что красивое, нехорошо? А кошка обязательно должна быть «притворчивая»? Сверкнула молния, няня перекрестилась — это бог, говорит, а учительница говорит, что это электричество. А за что надо взрослых уважать? И вора тоже? Дядя сказал: «Аж брюхо подвело», а так нехорошо говорить. Почему «сукин сын» — ругательство? Кухарка верит в сны, а мама нет. Почему говорится «здоров как бык», ведь и быки болеют? Утопленнику везет? А почему некрасиво спрашивать, сколько стоит подарок?
      Как утаить, как разъяснить, не углубляя непонимания?
      Ох, эти наши ответы...
      Мне дважды довелось выслушать, как объясняли ребенку перед витриной магазина, что такое глобус.
      — Что это за мячик? — спрашивает ребенок.
      — Да такой уж мячик, — объясняет няня.
      А в другой раз:
      — Мама, что это за шар?
      — Это не шар, а земля. Там и домики есть, и лошадки, и мамуся...
      — И мамуся-а-а? — ребенок взглянул на мать с сочувствием и испугом и не возобновил вопроса.
      86. Мы видим детей в бурных проявлениях радости и печали, когда дети отличаются от нас, и не замечаем внешне резко не выраженных настроений: тихой задумчивости, глубокой растроганности, горького недоумения, мучительного подозрения и унизительного сомнения, в которых на нас похожи. «Настоящим» ребенок бывает не только тогда, когда скачет на одной ножке, но и когда задумывается над сказкой жизни. Надо только исключить действительно «ненатуральных» детей, бессмысленно твердящих заученные или перенятые у взрослых фразы. Ребенок не может думать «как большой», но может по-своему, по-детски вникать в серьезные проблемы взрослых; недостаток знаний и опыта заставляет его мыслить иначе.
      Я рассказываю сказку: волшебники, драконы, злые феи, заколдованные королевны, — вдруг раздается с виду наивный вопрос:
      — А это правда?
      И слышу, кто-то тоном превосходства поясняет:
      — Вы ведь говорили, что это сказка.
      И персонажи и действия правдоподобны; все это могло бы быть, но всего этого нет, потому что мы предупредили: в сказках все неправда.
      Человеческая речь, которая должна была развеять ужасы п чудеса окружающего мира, наоборот, углубила и увеличила незнание. Раньше крохотная текущая жизнь личных потребностей нуждалась лишь в некотором количестве решительных ответов, теперь новая большая жизнь слова погрузила детей сразу во все вчерашние и завтрашние, отдаленные и отдаленнейшие проблемы. Нет времени не то что все разрешить, но и просто рассмотреть. Теоретические знания отрываются от повседневной жизни и становятся вне проверяемости.
      Темпераменты — активный или пассивный — выражаются в складе ума: практическом или умозрительном.
      Ребенок с практическим складом ума верит или не верит в зависимости от воли авторитета: верить удобнее, выгоднее; с умозрительным — расспрашивает, делает выводы, отрицает, бунтует и в мыслях, и в действиях. Бессознательную фальшь первого мы противопоставляем стремлению к истине второго; это ошибка, которая затрудняет диагностику и делает менее эффективной воспитательную терапию.
      В психиатрических клиниках стенографист записывает монологи и беседы пациентов. То же самое предстоит будущим педологическим клиникам. Сегодня у нас есть лишь материал детских вопросов.
      87. Жизнь — сказка. Сказка о мире животных.
      В море рыбы, которые глотают людей. Эти рыбы больше корабля? А если она проглотит человека, человек задохнется; а если проглотит святого? А когда ни один корабль не разбился, что они едят? Такую рыбу можно поймать? А как могут жить в море простые рыбы? А почему тех рыб не выловят? Их много, млллион, да? А из такой рыбы можно лодку сделать? Это допотопные рыбы? У пчел есть королева, а почему короля нет? Он умер? Если птицы знают, как лететь в Африку, то они умнее людей, ведь они не учились. Почему ее называют сороконожкой, если у нее не сорок ног, а сколько их у нее? Все ли лисы хитрые? Могут они исправиться и почему опи такие? Если кто-либо мучает и бьет собаку, то она все равно верная? А почему нельзя смотреть, когда собака вскакивает на собаку? А набитые звери раньше жили и можно ли набить человека? Очень ли неудобно улитке; а если вынуть ее, она умрет? Почему она такая мокрая, она рыба? Она понимает, когда говоришь: «Улитка, улитка, высунь рога»? Почему у рыб холод-
      ная кровь? Почему змее пе больно, когда она меняет кожу? О чем муравьи разговаривают? Почему человек умирает, а звери подыхают? Если порвать пауку паутину, он подохнет? Откуда он возьмет нитки на вторую паутину? Как из яйца может сделаться курица, яйцо надо в землю закопать? Страус ест камни и железо, так какие у него какашки? Откуда верблюд знает, на сколько дней запасать воду? Попугай нисколечко не понимает, что он говорит, умнее ли он собаки? Почему собаке нельзя подрезать язык, чтобы она заговорила? Робинзон первый научил попугая говорить, трудно ли научить и как это сделать?
      Дерево живет, дышит, умирает. Из маленького желудя вырастает дуб. Из цветка делается груша, это можно увидеть? Рубашки растут на деревьях? Учительница нам так в школе говорила (побожился), правда это? Отец ответил: «Не болтай вздор», мама — что не на деревьях, лен в поле растет, а в школе учительница сказала, что на уроке арифметики об этом нельзя говорить, она потом объяснит. Значит, это пе враки; хоть бы одно такое деревцо посмотреть!
      Ну и что по сравнению с этими чудесами дракон? Драконов нет, но могли бы и быть. Как Кракус мог убить дракона, если его не было? Если сирен нет, так почему их рисуют?
      88. Сказки о народах.
      Негр черный, хоть не знай как мойся. А язык у него пе черный, и зубы тоже не черные. Это пе черт: ни рогов, ни хвоста у него нет. И дети их тоже черные. Негры ужас какие дикие: едят людей. И в бога не верят, а верят в лягушек. А до этого верили в деревья, глупые были; а греки тоже верили во всякие глупости, но были умные; так почему верили? Негры ходят на улице раздетые, и им вовсе не стыдно. Вставляют себе в нос раковины и думают, что красиво; почему им никто не скажет, чтобы они так не делали? Счастливые негры: едят фиги, финики и бананы, и обезьяны у них есть, и не учатся вовсе, малепький мальчишка, а сразу на охоту идет.
      У китайцев косы, это очень смешно. Французы умнее всех, а так смешно говорят: «нон-боп-пон». А немцы — «дердидас», капуста и квас. Евреи всего боятся, кричат «ай-вай» и обсчитывают. Еврей хоть не знай что, а должен обсчитать; они распяли Иисуса Христа. В Америке тоже есть поляки. Что они там делают, для чего им ломают ноги и велят просить милостыню или отдают в цирк? А приятно, должно быть, выступать в цирке! А если раз вывернуть руки, так всегда уже можно делать разные штуки? А бывают на свете гномы? А почему не бывают, а если не бывают, то откуда люди знают, какие они? Шел по улице малепький человечек, и все
      оглядывались; лилипуты уже никогда не вырастут, это они в наказание маленькие? Были ли финикийцы волшебниками: как они могли из песка делать стекло? А это трудно? Ходят ли горцы и по таким горам, которые огнедышащие? А моряки — народ? А могут они жить в воде? А кем труднее быть — водолазом или моряком, и кто важнее?
      Подчас вопрос вызывает у вас беспокойство:
      — А если я весь-весь вымазался бы чернилами, негры меня узнали бы?
      Ребенок с трудом мирится со. сведениями, которые он не может применить на деле. Он тоже хотел бы так сделать, попробовать на вкус или по крайней мере увидеть вблизи.
      89. Человек — сказка.
      А бывают люди с глазами из стекла, могут ли их вынимать и можно ли ими видеть? Для чего парики и почему люди смеются, если кто-нибудь лысый? А есть люди, которые говорят животом, они говорят пупком? А зачем бывает пупок? Барабаны в ушах настоящие? Почему слезы соленые и почему море соленое? Почему у девочек волосы длинные, у них и там все по-другому? А на сердце грибы растут? Почему тогда на первоапрельских открытках грибы на сердце? А умирать обязательно? Где я был, когда меня не было на свете? Прислуга говорит, что можно так взглянуть, что захвораешь, а если три раза плюнешь, то не захвораешь. Что делается вносу, когда чихаешь? Сумасшедший — это больной? Пьяный — это больной? И что хуже: пьяный или сумасшедший? А почему я сейчас не могу узнать, как родятся дети? Буря оттого бывает, что леший помер? Лучше быть слепым или глухим? Почему дети умирают, а старики живут? Когда надо больше плакать, когда умрет бабушка или братик? Почему канарейка не может попасть на небо? Мачеха обязательно должна бить детей? А грудное молоко тоже коровье? Когда снится что-нибудь, это на самом деле так или только кажется? Отчего волосы рыжие? Почему нельзя иметь ребенка без мужа? Что лучше, съесть ядовитый гриб или чтобы тебя змея ужалила? Правда, если стоять под дождем, то скорее вырастешь? Что такое эхо, почему оно в лесу? Если сложить руку трубочкой и посмотреть, весь дом видно: как он там поместился? Что такое тень, почему от нее нельзя убежать? Правда, если поцеловать усами девочку, у нее вырастут усы? Правда это, что на зубах червячки, только их нельзя увидеть?
      90. Сказка об авторитете.
      У детей много богов, полубогов и героев.
      Авторитеты делятся на видимые и невидимые, одушевленные и неодушевленные. Иерархия их неимоверно сложна. Мама, отец, бабушка, дедушка, тетя, дядя, прислуга, полицейский, солдат, король, доктор, старшие вообще, ксендз, учитель и более опытные товарищи.
      Авторитеты видимые неодушевленные: крест, свиток Торы, молитвенник, иконы, портреты предков, памятники великих людей, чужие фотографии.
      Авторитеты невидимые: бог, здоровье, душа, совесть, усопшие, волшебники, дьяволы, ангелы, духи, волки, дальние родственники, которых часто вспоминают.
      Авторитеты требуют послушания, что ребенку, увы, понятно, мучительно понятно. Авторитеты требуют любви, а с этим управиться уже гораздо труднее.
      — Я люблю больше папу и маму.
      Маленькие кокетничают непонятным ответом на непонятный им вопрос. Ребенок постарше терпеть не может этого вопроса: он унижает его и смущает. Он то очень любит, то так себе, раз уж это необходимо; а иногда ненавидит, да, это ужасно, но что поделаешь, коли ненавидишь.
      Уважение — это столь сложное чувство, что ребенок не имеет своего мнения, полагаясь на опыт старших.
      Мама приказывает прислуге, прислуга маму боится. Мама и на бонну сердилась. Мама должна просить у доктора разрешения. Полицейский может маму оштрафовать. А товарищу не нужно мою маму слушаться. На папу на службе рассердился начальник, поэтому папа такой невеселый.
      Солдат боится офицера, офицер — генерала, а генерал — короля. Здесь все понятно и, может, поэтому мальчиков и занимают военные ранги; может, поэтому в школе дети так точно дозируют уважение — по классам, — что это тоже легко понять.
      Очень достойны уважения посредники между видимыми и невидимыми авторитетами. Ксендз беседовал с богом, доктор на дружеской ноге со здоровьем, солдат знаком с королем, а прислуга много знает о чарах, духах и кикиморах.
      Но бывают моменты, когда самым достойным уважения оказывается пастух, который вырезает ножиком фигурку из дерева; этого ни мама, ни генерал, ни доктор не сумеют.
      91. Почему от фруктов, если они неспелые, болит живот? А здоровье в животе или в голове? Здоровье — это душа? Почему собака может жить без души, а человек умирает? Хворают ли врачи, умирают ли и почему? Почему все великие люди умерли? Правда ли, что есть люди, которые пишут книжки и живут? Все короли умирают, не жильцы они на этом свете. У королевы есть
      крылья? Мицкевич был святым? А ксендз видел бога? Может ли орел долететь до неба? А бог молится? Что делают ангелы, спят ли, едят ли, играют ли в мячик, кто им шьет платье? А дьяволам очень больно? Это дьяволы сделали ядовитые грибы ядовитыми? Если бог прогневался на разбойников, то почему велит за них молиться? Когда Моисей увидел бога, он его очень испугался? Почему папа не молится, бог ему разрешил? Гром — это чудо? Воздух — это бог? Почему нельзя видеть воздух? Сразу ли воздух входит в пустую бутылку или понемножку, откуда он знает, что там уже нет воды? Почему бедные проклинают? Если дождик не чудо, то почему никто не может сделать дождик? Из чего сделаны тучи? А эта тетя, которая далеко живет, живет в гробу?
      Сколь наивна надежда родителей (только не называйте их прогрессивными), что, сказав детям: «Бога нет», они облегчают им понимание окружающего мира. Если бога нет, то это что значит? Кто все это сделал, что будет, когда я умру, а откуда взялся первый человек? Это правда, что если не молишься, то живешь как скотина? Папа говорит, что ангелов нет, а я их своими собственными глазами видел. Если не грешно, то почему нельзя убивать? Ведь и курице больно?
      Те же сомнения и тревожные вопросы.
      92. Мрачная сказка, таинственная нищета.
      Почему он голодный, почему он бедный, почему ему холодно, почему он не купит, почему у него нет денег, почему ему «так» не дадут?
      Ты говоришь ребенку:
      «Дети бедняков грязные, употребляют нехорошие слова, в голове у них насекомые. Дети бедняков хворые, от них можно заразиться. Они дерутся, бросают камни и глаза выбивают. Во двор ходить нельзя и в кухню нельзя: ничего интересного там нет».
      А жизнь заявляет:
      «Вовсе не хворые, весь день бегают, веселятся, пьют воду иэ колодца и покупают вкусные-превкусные разноцветные конфетки. Ловко орудуя метлой, мальчишка подметает двор или снег чистит, а это очень приятно. И никаких насекомых у них нет, неправда это, и камнями не бросаются, и глаза целы, ц не дерутся, а борются. Нехорошие слова смешные, а на кухне во сто раз приятнее, чем в комнатах».
      Ты говоришь:
      «Бедных надо любить, уважать, они добрые и много работают. Надо быть благодарным кухарке, она готовит обед, и сторожу, он смотрит за порядком. Поиграй с детьми сторожа».
      А жизнь:
      «Кухарка зарезала курицу, завтра мы ее будем есть, и мама будет есть, ведь курицу сварили и ей не больно, а вот кухарка так резала ее живую, мама даже смотреть не могла. Сторож утопил щенят, а такие они были хорошенькие! У кухарки шершавые руки, всё в грязной воде полощется. От мужика воняет, от еврея воняет. Про торговку не говорят «госпожа торговка», а просто «торговка», и про сторожа — просто «сторож». Бедные дети грязные, что ни покажи им, сразу: «Дай мне», а не дашь, шляпу сдернут и хохочут, а один даже плюнул, в лицо плюнул...»
      Ребенок еще и не слышал про злых колдунов, а уже со страхом подходит к старику нищему подать грошик.
      Ребенок знает, что и здесь ему всего не говорят, что и здесь кроется что-то нехорошее, чего ему не хотят или не могут объяснить.
      93. Чудачества светской жизни и хороших мапер.
      Нехорошо класть палец в рот, ковырять в носу, шмыгать носом. Нехорошо просить, говорить: «Я не хочу», отодвигаться, когда тебя целуют, говорить: «Неправда». Нехорошо громко зевать, говорить: «Мне скучно». Некрасиво сидеть, опираясь локтями на стол, первому подавать руку взрослым. Некрасиво болтать ногами, держать руки в карманах, оглядываться на улице. Нехорошо делать вслух замечания и показывать пальцем.
      Почему?
      Эти запрещения и распоряжения имеют разные истоки, дети не могут уловить их суть и связь.
      Нехорошо бегать в одпой рубашке и нехорошо плевать на пол.
      Почему нехорошо отвечать на вопросы взрослым сидя? И даже с отцом на улице надо здороваться? А что делать, когда говорят неправду? Например, дядя говорит: «Ты девочка», а он мальчик; пли: «Ты моя невеста», или: «Я тебя у твоей мамы купил» — ведь это ложь!
      — Почему с девочками надо быть вежливым? — спросил у меня ученик.
      — Это объясняется исторически, — ответил я.
      — Почему ты написал «огорот», через «т»? — спросил я несколько минут спустя.
      — Это объясняется исторически, — отвечал он со злой ухмылкой.
      На тот же вопрос одна мать ответила:
      — Видишь ли, девочке придется потом рожать детей, она будет болеть и т. д.
      Вскоре брат и сестра опять поссорились.
      — Ну, мамочка, ну какое мне дело, как она будет рожать детей! Я хочу, чтобы она не была плакса, она плакса.
      Наименее удачным кажется мне чаще всего встречающееся объяснение:
      — Над тобой станут смеяться.
      Правда, оно удобное, эффективное, ребенок боится всего смешного.
      Но станут смеяться и над тем, что он обо всем говорит матери и что собирается в будущем не играть в карты, не пить водку, не ходить в публичный дом.
      Да и родители из боязни всего смешного делают нелепые ошибки. И самую вредную ошибку: скрывают пороки ребенка и упущения в его воспитании; ребенок до поры до времени изображает перед гостями за щедрую плату хорошо воспитанного, а потом мстит.
      94. Родной язык — это не нарочно подобранные для ребенка правила и нравоучения, а воздух, которым дышит его душа наравне с душой всего народа. Правда и сомнения, вера и обычаи, любовь и недоброжелательность, резвость и важность, всевозможное достоинство и низость, богатство и бедность — все, что создал в порыве вдохновения поэт и изрыгнул в пьяном трепе бандит, столетия истового труда и мрачные годы рабства.
      Кто думал о том, кто писал, кто исследовал, как убивать бактерии и насыщать эту стихию кислородом? Быть может, оказалось бы, что не здоровое простонародное «обосрался», а салонное «согрешил» содержит в себе зародыши разложения?
      «Бог помочь. Бог его покарал. Черт меня дернул. Сущий рай. На седьмом небе. Дома ад. С богом. Как у Христа за пазухой. Бог подаст. Читает как пономарь. Святоша. Богомаз. Ни копейки за душой. Душа в пятки ушла. Черту душу продал бы. Грешки за ним водятся. Седина в бороду, бес в ребро. Морковкино заговенье.
      На здоровье. Твое здоровье. В пятницу дело пятится. Икота, кто-то вспоминает. Влюблена, пересолила суп. Нож упал, голодный мужик торопится. Типун тебе на язык. Одной ногой в могиле.
      Китайские церемонии. Цыгапский пот. Русское авось. Барская милость. Хамская морда. Сиротская доля.
      Старый зануда. Старый дурак. Старая кочерга. Сопляк, пигалица, щенок, желторотый, молоко на губах не обсохло.
      Слепой? Нет, незрячий. Старый? Нет, древний. Калека? Нет, убогий.
      Собачья погода. Собачья смерть. Сукин сын, сукина дочь. Со злости бесится. Мечется как угорелая кошка. Волчий аппетит. Я из тебя котлету сделаю.
      Пустая голова. У него голова трухой набита. Втирает очки. Шариков не хватает. Лопну со смеху. Сухим из воды выйдет. Знает как свои пять пальцев. Будет из нее штучка. Отравляет мне жизнь».
      — Что это? Откуда взялось? Почему так говорят?
      — «Бутылка» — имя существительное, «бутылка» — подлежащее. «Пробка» — имя существительное...
      — Но почему: глуп как пробка? А этот человек, который выдумал грамматику, был умный?
      95. Дети не любят непонятных выражений, порой пытаются поразить ими окружающих. Дети не без выбора усваивают язык взрослых и некоторым нашим ходовым оборотам оказывают явное сопротивление. «Слушай, дай мне. Эй, слышь, одолжи. Послушай, покажи».
      «Слушай», «послушай» соответствуют нашему «пожалуйста». Просить — это «просить милостыню» (нищий просит милостыню). Ребенок не любит это унизительное выражение.
      «Думаешь, я тебя просить буду! Не проси его! Стану я его там просить! Подожди, ты еще у меня напросишься!»
      Я знаю один лишь особо торжественный оборот:
      — Эх ты какой, а я тебя так прошу!
      Выражением «видишь ли» ребенок заменяет не менее неприятное «прости, пожалуйста».
      «Видишь ли, я это нечаянно. Видишь ли, я не хотел этого. Видишь ли, я не знал».
      А богатство средств выражения, цель которых убедить, предостеречь, не допустить бурных сцен?
      «Перестань, оставь, лучше не трогай, отстань, уйди. Да брось же! Я тебе добром говорю, перестань! Прошу тебя, перестань (просьба здесь — категорическое приказание). Да уйдешь ты? Слушай, перестанешь ты наконец?»
      Угроза:
      «Хочешь получить? Схлопочешь! Вот увидишь, пожалеешь. Заревешь ты у меня!»
      Пренебрежительное сдваивание слов:
      «Ладно, ладно... Знаю, знаю... Погоди, погоди...»
      Мы заставляем ребенка бояться.
      «Очень я боюсь! Думаешь, испугался! Буду я его там бояться!»
      Каждая собственность ребенка спорна: нельзя отдать, не спросив, нельзя портить, у него лишь право пользования (и тем более ценит он нераздельное обладание).
      — Это твоя лавка, твой стол?
      — Мой (или: А может, твой?).
      — Я первый!
      «Первый» занял место, начал играть, копать. Заботясь о своем покое, взрослые очень поверхностно решают споры ребят.
      «Это он начал! Он первый начал! Стою я, а он...»
      Любопытна отрицательная форма:
      «Как я не двину ему! Как я не брошусь бежать! Как мы не примемся хохотать!» 1
      Содержание этих рассказов — озорство; может быть, «не» является отголоском запретов.
      «Ну помни, не надуй. Ты ведь слово дал. Нарушил слово!»
      Кто не сдержал обещания, тот свинья. Взрослые обязаны это помнить.
      Богатый материал для изученпя.
      96. Ребенок, не вконец восстановленный против бедных людей, любит кухню, и любит не потому, что там сушеные сливы и изюм, а потому, что в кухне что-то происходит, а в комнатах ничего не происходит; и сказка там интереснее, и, кроме сказки, услышит рассказ из всамделишной жизни, да и сам что-нибудь расскажет, и его выслушают с интересом, потому что на кухне он человек, а не собачонка на атласной подушке.
      «Так сказку тебе сказать? Да уж ладно, скажу. Как это там было-то? Дан вспомню».
      Прежде чем сказка начнется, у ребенка есть время принять удобную позу, оправить платье, откашляться, приготовиться к долгому слушанию.
      «Идет она, идет по лесу. А в лесу темно, ничего не видать: ни дерева, ни зверя, ни камня. Темнешенько. Страшно ей, ух как страшно! Перекрестилась она раз — страх-то и поубавился, перекрестилась другой, дальше идет».
      Я пробовал так рассказывать. Нелегкое это дело! Нам не хватает терпения, мы торопимся, мы не уважаем ни сказки, ни слушателя. Ребенок не успевает за темпом наших рассказов.
      Умен мы так рассказать о полотне, которое делают изо льна, быть может, ребенок не думал бы, что рубашки растут на деревьях, а на полях золу сеют...
      А вот и подлинное происшествие:
      — Утром встаю я, а в глазах у меня все двоится: вижу всего по два. Смотрю на печку — две печки, смотрю на стол — два
      1 Перевожу дословно — в русском языке аналогичный оборот в детской речи не отмечен. (Примеч. пер.)
      стола. Я знаю, стол один, а вижу два. Протираю глаза — не помогает. А в голове так и стучит, так и стучит...
      Ребенок ждет разрешения загадки, и, когда наконец дело доходит до незнакомого названия «тиф», он уже готов принять это новое слово.
      — Доктор говорит: тиф...
      Пауза. Рассказчик отдыхает, отдыхает и слушатель.
      — Так вот, заболел я этим самым тифом...
      Повествование продолжается.
      Простой рассказ о том, что в деревне был мужик, который ни одной собаки не боялся, и что побился он раз об заклад и злого, как волк, пса взял на руки и понес, словно теленка, превращается в эпос. И как на свадьбе один бабой переоделся и никто не узнал. И как мужик искал украденную лошадь.
      Немного заботливого отношения — и, быть может, на эстрадах появятся сказочиики в сермягах и научат нас рассказывать детям так, чтобы они нас слушали. Заботиться надо, а мы все хотим запрещать.
      97. А это правда?
      Надо понять суть этого вопроса, который мы не любим и считаем лишним.
      Если мама пли учительница говорили, значит, это правда.
      Ан нет! Ребенок уже убедился, что каждый человек обладает лишь частью знания, и, например, кучер знает о лошадях даже больше, чем папа. А потом ведь не всякий скажет, хотя и знает. Порой просто не хотят, иногда подгоняют правду под детский уровень, часто утаивают или сознательно искажают.
      Кроме знания, есть также вера; один верит, а другой нет; бабушка верит в сны, а мама не верит. Кто нрав?
      Наконец, ложь-шутка и ложь-похвальба.
      — Правда ли, что земля — шар?
      Все говорят, что правда. Но если кто-нибудь один скажет, что неправда, останется тень сомнения.
      — - Вот вы были в Италии; правда это, что Италия, как сапог?
      Ребенок хочет знать, сам ли ты видел или знаешь от других — откуда ты это знаешь; хочет, чтобы ответы были короткие, уверенные, понятные, одинаковые, серьезные, честные.
      Как термометр измеряет температуру?
      Один говорит — ртуть, другой говорит — живое серебро (почему живое?), третий — что тела расширяются (а разве термометр тело?), а четвертый — что после узнаешь.
      Сказка про аиста обижает и сердит детей, как каждый шутли-
      вый ответ на серьезный вопрос, неважно, будь это «откуда берутся дети?» или «почему собака лает на кошку?».
      «Не хотите, не помогайте, но зачем мешаете, зачем насмехаетесь надо мной, что хочу знать?»
      Ребенок, мстя товарищу, говорит:
      — Я что-то знаю, но раз ты такой, я тебе не скажу.
      Да, он в наказание не скажет, а вот взрослые за что ребенка наказывают?
      Привожу еще несколько детских вопросов:
      «Этого никто на свете не знает? Этого нельзя знать? А кто это сказал? Все или только он один? А это всегда так? А это обязательно так должно быть?»
      98. Можно?
      Не позволяют, потому что грешно, нездорово, некрасиво, потому что он слишком мал, потому что не позволяют, и конец.
      И тут не все ясно и просто. Подчас что-нибудь вредно, когда мама сердится, а подчас позволят и малышу, раз отец в хорошем настроении или гости.
      — Почему запрещают, чем бы это им помешало?
      К счастью, рекомендуемая теорией последовательность па практике неосуществима. Ну как вы хотите ввести ребенка в жизнь с убеждением, что все правильно, справедливо, разумно мотивировано и неизменно? Теоретизируя, мы забываем, что обязаны учить ребенка не только ценить правду, но и распознавать ложь, не только любить, но и ненавидеть, не только уважать, но и презирать, не только соглашаться, но и возмущаться, не только подчиняться, но и бунтовать.
      Часто мы встречаем зрелых уже людей, которые возмущаются, когда достаточно пренебречь, и презирают, где следует проявить участие. В области негативных чувств мы самоучки; обучая азбуке жизни, взрослые учат нас лишь нескольким буквам,.а остальные утаивают. Удивительно ли, что мы читаем неправильно?
      Ребенок чувствует свою неволю, страдает из-за оков, тоскует по свободе, но ему ее не найти, потому что форма воспитания меняется, а содержание — запрет и принуждение — остается. Мы не можем изменить свою жизнь взрослых, так как мы воспитаны в рабстве, мы не можем дать ребенку свободу, пока сами мы в кандалах.
      Если я выкину из воспитания все, что прежде времени отягощает мое дитя, оно встретит суровое осуждение и у ровесников, и у взрослых. Необходимость прокладывать новый путь, трудность пути против течения не явятся ли для него еще более тяжким бре-
      менем? Как мучительно расплачиваются в школьных интернатах вольные птицы сельских усадеб за эти несколько лет относительной свободы в поле, в конюшне п в людской...
      Я писал эту книгу в полевом госпитале под грохот пушек, во время войны; одной терпимости было мало.
      99. Почему девочка в нейтральном возрасте уже так сильно отличается от мальчика?
      Обездоленная детством, она подвержена дополнительным ограничениям как женщина. Мальчик, лишенный прав как ребенок, обеими руками ухватился за привилегии пола и не выпускает их, не желая делиться с ровесницей.
      «Мне можно, я могу, я мальчик».
      Девочка в кругу мальчиков — незваный гость. Из десятерых всегда один спросит:
      — А она зачем с нами?
      Возникни спор — мальчики все уладят между собой, не задевая самолюбия, не угрожая изгнанием; а для девочки у них в запасе резкое:
      «Не нравится тебе — ну и иди к своим».
      Общаясь охотнее с мальчиками, девочка становится подозрительной личностью в своем кругу.
      «Не хочешь, ну и иди к своим мальчишкам».
      Обида на презрение отвечает презрением: рефлекс самозащиты атакуемой гордости.
      Лишь совершенно исключительная девочка не опускает руки, не принимает всерьез общего мнения, стоит выше толпы.
      В чем выражается враждебность ребячьего общества к девочкам, которые упорно играют с мальчиками? Может, я не ошибаюсь, утверждая, что эта враждебность породила беспощадный жестокий закон:
      «Девочка опозорена, если мальчик у нее увидит штанишки».
      Этот закон в той форме, какую он принял среди детей, придуман не взрослыми.
      Девочка не может свободно бегать — если она упадет, прежде чем успеет привести в порядок платьице, она уже слышит злобный возглас:
      «Ой, штаны!»
      «Неправда» или вызывающе: «Ну, и что тут такого», — говорит она, вспыхнув, смущенная, приниженная.
      Пусть она только попробует подраться, этот возглас сразу остановит ее и обезоружит.
      Почему девочки менее ловкие и, значит, менее достойные уважения, не дерутся, зато обижаются, ссорятся, жалуются и плачут?
      А тут еще старшие требуют девочек уважать. С какой радостью дети о взрослом-то говорят:
      «Очень мне надо его слушаться».
      А девчонке он, мальчик, должен уступать, почему?
      До тех пор пока мы не избавим девочек от «не пристало», корни которого в их одежде, тщетны усилия девочек стать товарищами мальчику. Мы решили задачу иначе: обрядили мальчика в длинные волосы и опутали равным количеством правил благопристойного поведения, и вот дети играют вместе; вместо мужественных дочерей мы удвоили число женоподобных сыновей.
      Короткие платья; купальные костюмы, спортивная одежда; новые танцы — смелая попытка по-новому решить проблему. Сколько в законах моды кроется размышлений? Верю, что не по легкомыслию.
      Нельзя критиковать и раздражаться; при рассмотрении так называемых щекотливых тем сохраним благоразумную осторожность.
     
      Я не возобновлял бы попытку рассмотреть все этапы развития детей в небольшой брошюре.
      100. Ребенок, который сперва радостно скользит по поверхности жизни, не зная ее мрачных глубин, коварных течений, скрытых чудищ и затаившихся вражеских сил, доверчивый, очарованный, улыбаясь красочной новизне, вдруг пробуждается от голубого полуспа и с остановившимся взглядом, затаив дыхание, шепчет дрожащими губами в страхе:
      — Что это, почему, зачем?
      Пьяный еле держится на ногах, слепой нащупывает посохом дорогу, эпилептик падает на тротуар, вора ведут, лошадь подыхает, петуха режут.
      — Почему? Зачем все это?
      Отец говорит сердитым голосом, а мама плачет, плачет... Дядя поцеловал прислугу, та ему в ответ погрозила, и они улыбаются и смотрят друг другу в глаза. Говорят, возмущаясь, о ком-то, что он темная личность и кости ему надо поломать.
      — Что это, почему?
      Ребенок не смеет спрашивать.
      Чувствует себя маленьким, одиноким и беспомощным перед лицом таинственных сил.
      Он, который раньше царил и чьи желания были законом — вооруженный слезами и улыбками, богатый тем, что у него есть мама, папа и няня, — замечает, что он у них только для развлечения, что это он для них, а не они для него.
      Чуткий, словно умная собака, словно королевич в неволе, он озирается вокруг и заглядывает в себя.
      Взрослые что-то знают, что-то скрывают. Сами опи не то, чем себя выставляют, и от него требуют, чтобы он был не тем, что он есть на самом деле. Хвалят правду, а сами лгут и ему велят лгать. По-одному говорят с детьми и совершенно по-другому — между собой. Они над детьми смеются!
      У взрослых своя жизнь, и взрослые сердятся, когда дети захотят в нее заглянуть: желают, чтобы ребенок был легковерным, и радуются, если наивным вопросом выдаст, что не понимает.
      Смерть, животные, деньги, правда, бог, женщина, ум — во всем как бы фальшь, дрянная загадка, дурная тайна. Почему взрослые не хотят сказать, как это на самом деле?
      И ребенок с сожалением вспоминает младенческие годы.
      101. Второй период неуравновешенности, о котором я могу сказать определенно лишь то, что он существует, я назвал бы школьным. Название это — увиливание, незнание, отступное, одна из многих этикеток, которые пускает в оборот наука, создавая видимость у профанов, что она знает, тогда как еле начинает догадываться.
      Школьная неуравновешенность — не перелом на грани между младенчеством и первым детством и не период созревания.
      Физически — это изменение к худшему во внешности, сне, аппетите, пониженная сопротивляемость болезням, проявление скрытых наследственных изъянов, плохое самочувствие.
      Психически — это чувство одиночества, душевный разлад, враждебное отношение к окружающим, предрасположенность к моральным инфекциям, бунт врожденных склонностей против навязываемого воспитания.
      «Что с ним случилось? Я его не узнаю» — вот характеристика, которую дает мать.
      А иногда:
      «Я думала, это капризы, сердилась, выговаривала ему, а он, видно, уже давно болен».
      Для матери тесная связь замеченных физических и психических изменений неожиданна:
      «А я это приписывала плохому влиянию товарищей».
      Да, но отчего среди многих детей он выбрал плохих, отчего они так легко нашли отклик, оказали влияние?
      Ребенок, с болыо отрываясь от самых близких, слабо еще сросшись с ребячьим обществом, тем сильнее обижается, что ему не хотят помочь, что не с кем посоветоваться, не к кому приласкаться.
      Когда встречаешь эти небольшие изменения в интернате со значительным числом ребят, когда из сотни ребят сегодня один, завтра другой «портится», делается вдруг ленивым, неуклюжим, сонным, капризным, раздражительным, недисциплинированным и лживым, чтобы через год опять выравняться, «исправиться», трудно сомневаться в том, что эти массовые перемены связаны с процессом роста, известное знание законов которого дают объективные н беспристрастные измерительные приборы: весы и ростомер.
      Предчувствую минуту, когда весы, ростомер и, может быть, другие изобретенные человеческим гением приборы станут сейсмографом скрытых сил организма и позволят не только опознавать, но и предвидеть.
      102. Неправда, что ребенку подавай то стекло из окошка, то звезду с неба, что его можно подкупить потачками и уступками, что он врожденный анархист. Нет, у ребенка есть чувство долга, не навязываемое извне, любит он и расписание, и порядок и не отказывается от обязанностей и соблюдения правил. Требует лишь, чтобы ярмо не было слишком тяжелым, не натирало холку и чтобы он встречал понимание, когда не устоит, поскользнется или, обессилев, остановится перевести дух.
      «Давай попробуй, а мы проверим, поднимешь ли, сколько шагов сделаешь с таким грузом и одолеешь ли столько ежедневно» — вот основное правило ортофрении.
      Ребенок хочет, чтобы с ним обходились серьезно, требует доверия, советов и указаний. Мы же относимся к нему шутливо, безустанно подозреваем, отталкиваем непониманием, отказываем в помощи.
      Мать, придя к врачу на консультацию, не хочет приводить фактов, предпочитает общую форму:
      — Нервная, капризная, непослушная.
      — Факты, многоуважаемая, симптомы.
      — Укусила подругу. Просто стыдно сказать. А ведь любит ее, всегда с ней играет.
      Пятиминутная беседа с девочкой: ненавидит «подругу», которая смеется над пей и ее платьями, а маму назвала «тряпичницей».
      Другой пример: ребенок боится спать один в комнате, мысль о приближающейся ночи приводит его в отчаяние.
      — Почему же ты мне об этом не говорил?
      — А вот именно, что говорил.
      Мать не посчиталась: стыдно, такой большой и боится.
      Третий пример: плюнул па бонну, вцепился ей в волосы, с трудом его оторвали.
      Бонна брала его ночью к себе в постель и велела прижиматься; грозила, что положит его в сундук и бросит в речку.
      Потрясающе одиноким может быть ребенок в своем страдании.
      103. Положительный период — безмятежное затишье. Даже «нервные» дети делаются опять спокойными. Возвращается детская живость, свежесть, гармония жизненных функций. Есть и уважение к старшим, и послушание, и хорошие манеры; нет вызывающих тревогу вопросов, капризов и выходок. Родители опять довольны. Ребенок внешне усваивает мировоззрение семьи и среды; пользуясь относительной свободой, не требует больше того, что получает, и остерегается выявлять те из взглядов, про которые знает, что их плохо примут.
      Школа с ее прочными традициями, шумной и яркой жизнью, распорядком, требовательностью и заботами, поражениями и победами и друг-книжка — вот содержание его жизни. Факты не оставляют времени на бесплодное копание.
      Ребенок теперь уже знает. Знает, что не все на свете в порядке, что есть добро и зло, знание и незнание, справедливость и несправедливость, свобода и зависимость. Не понимает, так не понимает, какое ему, в конце концов, до этого дело? Он смиряется и плывет по течению.
      Бог? Надо молиться, в сомнительных случаях к молитве до-бавить милостыню, так делают все. Грех? Придет раскаяние, и бог простит.
      Смерть? Надо плакать, траур носят, вспоминают со вздохом — все так делают.
      Требуют, чтобы был примерным, веселым, наивным и благодарным родителям? Пожалуйста, к вашим услугам!
      «С удовольствием, спасибо, простите, мамочка кланяется, желаю от всего сердца (а не от половинки)» — так это просто, легко, а приносит похвалу, обеспечивает покой.
      Знает, когда, к кому, как и с какой обратиться просьбой, как половчее вывернуться из неприятного положения, как, кому и чем угодить, надо лишь взвесить, «стоит ли?».
      Хорошее душевное самочувствие и физическое благополучие делают его снисходительным и склонным к уступкам: родители по существу добряки, мир вообще симпатяга, жизнь, опуская мелочи, прекрасна.
      Этот этап, который может быть использован родителями для подготовки и себя и ребенка к ожидающим их новым задачам, — время наивного покоя и беспечного отдыха.
      «Помогли мышьяк или железо, хорошая учительница, каток, пребывание на даче, исповедь, материнские наставления».
      И родители и ребенок тешат себя иллюзией, что уже столковались, преодолели трудности, тогда как столь же важная, как и рост, но наименее покорная современному человеку функция размножения начнет вскоре трагично осложнять все еще длящуюся функцию развития индивида — смутит душу и пойдет в атаку на тело.
      104. И опять лишь старание обойти правду, маленькое облегчение в понимании этой правды и опасность ошибиться, что постиг истипу, когда она лишь еле вырисовывается.
      И период неустойчивости и уравновешенности — не объяснение явления, а лишь его популярное название. Тайны разгаданные мы пишем, как объективные математические формулы; другие же, перед которыми беспомощно остановились, пугают нас и сердят. Пожар, наводнение, град — катастрофы, но лишь с точки зрения наносимых убытков; мы организуем пожарную охрану, строим плотины, страхуем, оберегаем. К весне и к осени мы приспособились. С человеком же боремся безрезультатно, ибо, не зная его, не умеем согласовать наши жизни.
      Сто дней ведут к весне. Еще нет ни единой былинки, ни единой почки, а в земле и в корнях уже чувствуется наказ весны, которая таится в укрытии, пульсируя, выжидая, крепчая под снегом, в нагих ветвях, в морозном вихре, чтобы вдруг вспыхнуть расцветом. Лишь поверхностное наблюдение видит непорядок в изменчивой мартовской погоде — там, в глубине, есть что-то, что логично с часу на час зреет, накапливается, строится в ряды; только мы не обособляем железного закона астрономического года от его случайных мимолетных скрещений с законами, менее известными или даже вовсе не известными.
      Нет пограничных столбов между разными периодами жизни, это мы ставим их, так же как раскрасили в разные цвета карту мира, установив искусственные границы государств и меняя их каждые несколько лет.
      «Он из этого вырастет, это переходный возраст, это еще изменится» — и воспитатель ждет со снисходительной улыбкой, вывезет же счастливый случай!
      Каждый исследователь любит свой труд за муки поисков и упоение битвы, но добросовестный и ненавидит его — из страха перед ошибками, которыми он чреват, и лживостью результатов, к которым приводит.
      Каждый ребенок переживает периоды стариковской усталости и бурлящей полноты жизненной деятельности; это не значит, что следует уступать и оберегать, но и не значит, что следует перебарывать и закалять. Сердце не поспевает за ростом, стало быть,
      дать ему покой или, может быть, побуждать к более живой деятельности, чтобы окрепло? Эту проблему можно решить лишь для данного случая и момента; надо, однако, чтобы мы завоевали расположение ребенка, а он заслуживал доверия.
      А прежде всего надо, чтобы знание знало.
      105. Надо подвергнуть коренному пересмотру все то, что мы приписываем сегодня периоду созревания, с которым мы серьезно считаемся, и правильно, что считаемся, только не преувеличенно ли, не односторонне ли, а главное, дифференцируя ли обусловливающие его факторы? Не позволит ли знакомство с предыдущими этапами развития объективнее присмотреться к этому новому, но одному из многих, периоду детской неуравновешенности (который обладает общими с ними чертами), лишая его нездоровой, таинственной исключительности? Не обрядили ли мы (несколько искусственно) созревающую молодежь в мундир неуравновешенности и беспокойства, так же как детей — в мундир душевной ясности и беззаботности, и не поддалась ли она внушению? Не повлияла ли паша беспомощность на бурность процесса? Не слишком ли много о пробуждающейся жизни, заре, весне, порывах и мало фактических данных?
      Что перевешивает: явление общего буйного роста или развитие отдельных органов? Что зависит от изменений в кровеносной системе, сердце и сосудах и от недостаточного или качественно измененного окисления и питания тканей мозга и что от развития
      желез?
      Если некоторые явления сеют среди молодежи панику, больно раня и собирая богатую жатву жертв, ломая ряды и сокрушая, — это не потому, что так должно быть, а потому, что так бывает в теперешних социальных условиях, где все благоприятствует такому ходу вещей на этом отрезке жизненной орбиты.
      Легко поддается панике усталый солдат; еще легче, когда с недоверием смотрит на начальство или подозревает измену; еще легче, когда, раздираемый беспокойством, не знает, где он, что перед ним, с боков и за ним; но легче всего, когда атака обрушивается нежданно-негаданно. Одиночество благоприятствует панике, сомкнутый строй, плечом к плечу, крепит спокойную отвагу.
      Утомленная ростом, одинокая, блуждающая без разумного руководства в лабиринте жизненных проблем молодежь вдруг сталкивается с врагом, будучи слишком высокого мнения о его сокрушительной мощи, не зная, откуда он взялся и как укрыться и обороняться.
      Еще один вопрос:
      Не смешиваем ли мы патологии периода созревания с физиологией, не обоснован ли наш взгляд врачами, видящими лишь matu-ritas difficilis, созревание трудное, ненормальное? Не повторяем ли мы ошибок столетней давности, когда все нежелательные явления у детей до трех лет приписывались прорезыванию зубов? Быть может, то, что осталось нынче от легенды про «зубки», останется через сто лет и от легенды о «половом созревании».
      106. Исследования Фрейда сексуальной жизни детей запятнали детство, но не очистили ли тем самым юность? Любимая иллюзия о непорочной чистоте ребенка рассеялась п помогла рассеяться другой, но уже мучительной иллюзии: вдруг «в нем проснется животное и утопит в клоаке». Я привел это ходовое выражение, чтобы тем сильнее подчеркнуть, как фаталистичен наш взгляд на эволюцию полового влечения, которое связано с жизнью, как и рост.
      Нет, не позорное пятно — этот туман ощущений, которым лишь осознанная или безотчетная развращенность придает преждевременно определенную форму; не позорное пятно и то смутное «что-то», которое постепенно, в течение ряда лет, все более явно окрашивает чувства двух полов, чтобы с наступлением зрелости полового влечения и полной зрелости половых органов привести к зачатию нового существа, преемника ряда поколений.
      Половая зрелость: оргапизм готов без вреда для себя дать здорового потомка.
      Зрелость полового влечения: четко оформившееся желание нормального совокупления с индивидом другого пола.
      У юношей половая жизнь начинается иногда даже раньше, чем созреет влечение; у девушек осложняется в зависимости от замужества или изнасилования.
      Трудная проблема, но тем неразумнее беспечность, когда дитя ничего не знает, и недовольство, когда о чем-то догадывается.
      Не затем ли мы грубо отталкиваем его всякий раз, когда его вопрос вторгается в запретную область, чтобы не отваживался обращаться к нам в будущем, когда начнет не только предчувствовать, но и чувствовать?
      107. Любовь. Ее арендовало искусство, приделало крылья, а поверх них натццуло смирительную рубашку и попеременно преклоняло колени и давало в морду, сажало на трон и велело на перекрестке завлекать прохожих — совершало тысячи нелепостей обожапия и посрамления. А лысая наука, нацепив на нос очки, тогда признавала ее достойной внимания, когда могла изучать ее гнойники. Физиология любви имеет одностороннее назначение:
      «служить сохранению вида». Маловато! Бедновато! Астропомия знает больше, чем то, что солнце светит и греет.
      И вышло, что любовь в общем грязна и сумасбродна и всегда подозрительна и смешна. Достойна уважения лишь привязанность, которая всегда приходит после совместного рождения законного ребенка.
      Поэтому мы смеемся, когда шестилетний мальчуган отдает девочке половинку своего пирожного; смеемся, когда девочка вспыхивает в ответ на поклон соученика. Смеемся, подкараулив школьника, когда он любуется «ее» фотографией; смеемся, что кинулась отворить дверь репетитору брата.
      Но морщим лоб, когда он и она как-то слишком тихо играют или, борясь, повалились, запыхавшись, на пол. Но впадаем в гнев, когда любовь сына или дочки расстраивает паши планы.
      Смеемся, ибо далека, хмуримся, ибо приближается, возмущаемся, когда опрокидывает расчеты. Раним детей насмешками и подозрениями, бесчестим чувство, не сулящее нам дохода.
      Поэтому дети прячутся, но любят друг друга.
      Он любит ее за то, что она не такая маменькина дочка, как все, веселая, не ссорится, носит распущенные волосы, что у нее нет отца, что какая-то такая славная.
      Она любит его за то, что не такой, как все мальчики, не хулиган, за то, что смешной, что у него светятся глаза, красивое имя, что какой-то такой славный.
      Прячутся и любят друг друга.
      Он любит ее за то, что похожа на ангела с картины в боковом крыле алтаря, что она чистая, а он нарочно ходил на одну улицу посмотреть на «такую» у ворот.
      Она любит его за то, что согласился бы жениться при единственном условии: никогда не раздеваться в одной с ней комнате. Целовал бы ее два раза в год только в руку, а раз по-настоящему.
      Испытывают все чувства любви, кроме одного, грубо заподозренного, что звучит в резком:
      «Вместо того, чтобы романами заниматься, лучше бы ты... Вместо того, чтобы забивать себе любовью голову, лучше бы ты...»
      Почему выследили и травят?
      Разве это плохо, что они влюблены? И даже не влюблены, а просто очень, очень любят друг друга? Даже больше, чем родителей? А быть может, это-то и грешно?
      А случись кому умереть?.. Боже, но ведь я прошу здоровья для всех!
      Любовь в период созревания не является чем-то новым. Одни влюбляются еще детьми, другие еще в детском возрасте издеваются над любовью.
      — Она твоя милка? Она уже тебе показала?
      И мальчик, желая убедить, что у него нет милки, подставляет ей ногу пли больно дергает за косу.
      Выбивая из головы преждевременную любовь, не вбиваем ли мы тем самым преждевременный разврат?
      108. Период созревания — словно все предшествующие не были постепенным созреванием, то медленным, то побыстрее. Приглядимся к кривой веса, и мы поймем усталость, неловкость движений, леность, полусонную задумчивость, воздушность, бледность, вялость, безволие, капризы и нерешительность, характерные для этого возраста, — скажем, большой «неуравновешенности» в отличие от прежних малых.
      Рост — это работа, тягчайший труд организма, однако условия жизни не позволяют пожертвовать ему ни одним часом в школе, ни одним днем на фабрике. А как часто рост протекает почти как заболевание — преждевременный, слишком бурный, с отклонением от нормы!
      Первая менструация для девочки — трагедия, ее выучили бояться вида крови. Развитие груди ее печалит, ее научили стыдиться своего пола, а грудь разоблачает, все увидят, что она девочка.
      Мальчик, который физиологически переживает то же самое, психически реагирует иначе. Он с нетерпением ожидает первого пушка над губой, это ему сулит, предвещает многое, и если он и стыдится пускать петуха и жердеобразных рук, то потому, что еще не готов, должен ждать.
      Вы замечали у обездоленных девочек зависть и неприязнь к привилегированным мальчикам? Да, раньше, когда ее наказывали, была хотя бы тень вины, а сейчас чем она виновата, что она не мальчик?
      Девочки раньше формируются и радостно начинают демонстрировать это свое единственное преимущество.
      «Я почти взрослая, а ты еще сопляк. Через три года я могу выйти замуж, а ты все еще будешь корпеть над книжкой».
      Любимому товарищу детских игр посылается презрительная улыбка.
      109. Давнишняя тайная неприязнь к окружающим взрослым получает фатальную окраску.
      Столь частое явление: ребенок провинился, разбил окно. Он должен чувствовать, что виноват. Когда справедливо ему выговариваешь, реже встречаешь раскаяние, чаще бунт — гневно насупленные брови, взгляд исподлобья. Ребенку хочется, чтобы вос-
      питатель именно тогда проявил доброту, когда он виноват, когда он плохой, когда его постигло несчастье. Разбито стекло, пролиты чернила, порвано платье — все это результаты неудачных начинаний, которые затевались, может быть, даже несмотря на предупреждения. Ну а взрослые, просчитавшись и потеряв на сделке, как воспримут претензии, гнев и брань?
      Эта неприязнь к суровым беспощадным господам существует п тогда, когда ребенок считает взрослых высшими существами.
      «Ага, значит, это так, значит, вот она, ваша тайна, значит, вы скрывали, и ведь есть чего вам стыдиться».
      Ребенок слышал и раньше, но не верил, сомневался, его это не касалось. Теперь он желает твердо знать, и у него есть у кого узнать, эти сведения ему нужны для борьбы с ним, взрослым, наконец, он чувствует, что и сам уже замешан в это дело. Раньше было так: «Это я не знаю, а то знаю наверняка», а теперь ему все ясно.
      «Значит, можно и хотеть, да не иметь детей, значит, и у девушки может быть ребенок, значит, можно не рожать, если не хочешь, значит, за деньги, значит, болезни, значит, все?!»
      А они живут, и ничего, они между собой не стыдятся.
      Их улыбки и взгляды, запреты и опасения, смущение и недомолвки, все, ранее неясное, становится теперь понятным и потрясающе выразительным.
      «Ладно, ладно, сочтемся».
      Учительница польского языка глаз не сводит с математика.
      «Поди сюда, я тебе что-то скажу на ухо».
      И смех злобного торжества, и подглядывание в замочную скважину, и изображение сердца, пронзенного стрелой, на промокашке или классной доске.
      Старушка вырядилась. Старикан заигрывает. Дядя берет за подбородок и говорит: «Э-э, еще молодо-зелено...»
      Нет, уже не молодо-зелено, а «Я знаю».
      Они, взрослые, еще притворяются, еще пытаются лгать, — значит, преследовать, разоблачать обманщиков, мстить за годы рабства, за краденое доверие, за вынужденные ласки, за выманенные признания, принудительное уважение.
      Уважать?! Нет, презирать, насмехаться и помнить. Бороться с ненавистной зависимостью.
      «Я не ребенок. Что думаю — мое дело. Не надо было меня рожать. Завидуешь мне, мама? Взрослые тоже не такие уж святые».
      Или прикидываться, что не знаешь, пользоваться тем, что прямо сказать они не посмеют, и лишь насмешливым взглядом, полуулыбкой говорить: «Знаю», когда уста произносят: «Я не знаю, что в этом плохого, я не знаю, что вы от меня хотите».
      110. Следует помнить, что ребенок недисциплинирован и зол не потому, что он «знает», а потому, что страдает. Мирное благополучно снисходительно, а раздражительная усталость агрессивна и мелочна.
      Было бы ошибкой считать, что понять — это значит избежать трудностей. Сколько раз воспитатель, сочувствуя, должен подавлять в себе доброе чувство; должен обуздывать детские выходки ради поддержания дисциплины, чуждой его духу. Большая научная подготовка, опыт, душевное равновесие подвергаются здесь тяжкому испытанию.
      «Я понимаю и прощаю, но люди, мир не простят».
      «На улице ты должен вести себя прилично — умерять слишком бурные проявления веселья, не давать воли гневу, воздерживаться от замечаний и осуждения, оказывать уважение старшим».
      Даже при наличии доброй воли и стараний понять бывает трудно, тяжело; а всегда ли встречает ребенок в отчем доме беспристрастное отношение?
      Его 16 лет — это родительских сорок с лишним, возраст печальных размышлений, подчас последний протест собственной жизни, минуты, когда баланс прошлого показывает явную недостачу.
      — Что я имею в жизпи? — говорит ребенок.
      — А я что имела?
      Предчувствие говорит нам, что и он не выиграет в лотерее жизни, но мы уже проиграли, а у него есть надежда, и ради этой призрачной надежды он рвется в будущее, не замечая — равнодушный, — что нас хоронит.
      Похмпите, когда вас разбудил рано утром лепет ребенка? Тогда вы заплатили себе за труды поцелуем. Да, да, за пряник мы получали сокровища признательной улыбки. Пинетки, чепчик, слюнявчик — так все это было дешево, мило, ново, забавно. А теперь все дорого, быстро рвется, а взамен ничего, даже доброго слова не скажет... А сколько сносит подметок в погоне за идеалом и как быстро вырастает из одежды, не желая носить на рост!
      — На тебе на мелкие расходы...
      Ему надо развлечься, есть у него и свои небольшие потребности. Но принимает сухо, принужденно, словно милостыню от врага.
      Горе ребенка отзывается на родителях, страдания родителей необдуманно бьют по ребенку. Раз конфликт так силен, насколько он был бы сильнее, если бы ребенок, вопреки нашей воле, сам, своим одиночным усилием, не подготовил себя исподволь к тому, что мы не всемогущи, не всеведущи и не совершенны.
      111. Если внимательно вглядеться не в собирательную душу детей этого века, а в ее составные части, не в массы, а в индивиды, мы опять видим две прямо противоположные душевные организации.
      Мы находим того, кто тихо плакал в колыбели, нескоро стал сам приподниматься, без протеста расставался с пирожным, смотрел издали на игры сбившихся в круг ребят, а теперь изливает свои бунт и боль в слезах, которые ночью никто не видит.
      Мы находим того, кто кричал до синюхи, ни на минуту его нельзя было оставить со спокойной душой одного, вырывал у сверстника мяч, командовал: «Ну, кто играет? Возьмитесь за руки, быстро», — а теперь навязывает свою программу бунта и активное беспокойство сверстникам и всему обществу.
      Я усиленно искал объяснение мучительной загадке: отчего и среди молодежи, и взрослых так часто честная мысль должна скрываться и убеждать вполголоса, а спесь задает шик и криклива? И почему доброта — синоним глупости или бессилия? Как часто толковый общественный деятель и честный политик, сами не зная почему идя на попятную, нашли бы объяснение этому в словах Елленты:
      «Я недостаточно дерзок на язык, чтобы отвечать на их остроты и ехидства, и говорить, рассуждать с теми, у кого на все готов наглый ответ альфонса, не умею».
      Что делать, чтобы в соках, движущихся в собирательном организме, присутствовали на равных правах активные и пассивные личности, свободно циркулировали элементы всех воспитывающих сфер?
      «Я этого не прощу. Уж я знаю, что я сделаю. Хватит с меня всего этого», — говорит активный бунт.
      «Брось. Ну зачем тебе это? Может, тебе это только кажется».
      Эти простые слова, выражение честного колебания или простодушного смирения, действуют успокоительно, обладая большей силой убеждения, чем искусная фразеология тирании, которую вырабатываем мы, взрослые, желая закабалить детей. Сверстника не стыдно послушаться, но дать себя убедить взрослому, а уж тем более растрогать — это дать себя провести, обмануть, расписаться в своем ничтожестве; к сожалению, дети правы, не доверяя нам.
      Но как, повторяю, защитить раздумье от алчного честолюбия; спокойное рассуждение от крикливого аргумента; как научить отличать «идею» от «внешнего лоска и карьеры»; как оградить догмат от издевательства, а молодую идею от многоопытной предательской демагогии?
      Ребенок, шагнув вперед, вступает в жизнь — не в половую жизнь! — он созревает, но не в одном половом отношении.
      Если ты понимаешь, что никакого вопроса тебе не решить самому, без их участия; если ты им выскажешь все, что тут сказано, а после окончания собрания услышишь:
      «Ну, пассивные, пошли домой! — Не будь такой активный, а то схлопочешь. — Эй, ты, догматическая среда, ты мою шапку взял...», — не думай, что они над тобой насмехаются, не говори: не стоит.
      112. Мечты.
      Игру в Робинзона сменили мечты о путешествии, игру в разбойники — мечты о приключении.
      Опять жизнь не удовлетворяет, мечта — это бегство от жизни. Нет пищи для размышления — появляется их поэтическая форма. В мечте находят выход скопившиеся чувства. Мечты — это программа жизни. Умей мы их расшифровывать, мы увидели бы, что мечты сбываются.
      ...)
      Что толкает молодежь к богеме? Одних — развязность, других притягивает экзотика, третьих — напористость, честолюбие, карьера; и только этот, один-единственный, любит искусство, он один в этом артистическом мире на самом деле художник и не предаст искусства; и умер он в нищете и безвестности, но ведь и мечтал он не о злате и почестях, а о победе. Прочитайте «Творчество» Золя; жизнь куда более логична, чем мы думаем.
      Она мечтала о монастыре, а очутилась в доме терпимости; но и там оставалась сестрой милосердия, которая в неприемные часы ухаживает за больными товарками по недоле, утоляя их печаль и страдание. Другую влекло к веселью, и она полна им в приюте для больных раком — даже умирающий улыбается, слушая ее болтовню и следя угасающим взглядом за светлым личиком...
      Нищета.
      Ученый о ней думает, изучая, предлагая проекты, выдвигая теории и гипотезы; а юноша мечтает, что он строит больницы и раздает милостыню.
      В детских мечтах есть Эрос, но до поры до времени нет Венеры. Односторонняя формула, что любовь — это эгоизм вида, пагубна. Дети любят людей одного с ними пола, любят стариков и тех, кого они и в глаза не видели, даже кого вообще нет на свете. Даже испытывая половое влечение, дети долго любят идеал, не тело.
      Потребность борьбы, тишины и шума, труда и жертв; стремление обладать, потреблять, искать; амбиция, пассивное подражательство — все это находит выражение в мечте, независимо от ее формы.
      Жизнь воплощает мечты, из сотен юношеских мечтаний лепит одну статую действительности.
      ИЗ. Первая стадия периода созревания. Знаю, но еще сам не чувствую, чувствую, но сам еще этому не верю, осуждаю то, что делает с другими природа; страдаю, ибо нет уверенности, что сам избегу этого. Но я невинен; презираю их, опасаюсь за себя.
      Вторая стадия: во сне, в полусне, в мечтах, в момент возбуждения игрой, несмотря на внутренний протест, отвращение и голос совести, все чаще и четче прорезывается чувство, которое к мучительному конфликту с внешним миром добавляет тяжесть конфликта с самим собой. Гонишь мысль, а она пронизывает тебя, как предвестник болезни — первый озноб. Существует инкубационный период сексуальных ощущений, которые сначала удивляют и пугают, а затем вызывают ужас и отчаяние.
      Эпидемия разговоров шепотом по секрету и хихиканья угасает, будоражащие пикантности теряют прелесть, — ребенок вступает в период взаимных признаний; крепнет дружба — прекрасная дружба заблудившихся в чаще жизни сирот, которые клянутся друг другу, что не покинут, не оставят, не расстанутся.
      Ребенок, сам несчастный, уже не встречает, с тревогой и угрюмым удивлением, заученной фразой чужое несчастье, страдание и лишение, а горячо им сочувствует. Слишком занятый и озабоченный собой, не может долго плакаться о других, но он найдет время для слезы о соблазненной и покинутой девушке, побитом ребенке, узнике в кандалах.
      Каждый новый лозунг, идея находят в нем внимательного слушателя и горячего сторонника. Книги он не читает, а глотает и молит бога о чуде. Детский боженька — сказка, потом — бог, виновник всех бед, первоисточник несчастий и преступлений, тот, кто может и не хочет — становится для него богом великой тайны, богом-всепрощением, богом-разумом превыше человеческой мысли, богом-пристанью во время бури.
      Раньше: «Если взрослые заставляют молиться, значит и молитва — вранье; если критикуют приятеля, видпо, он-то и укажет мне путь», ибо как можно им верить? Теперь все иначе: враждебная неприязнь уступает место состраданию. Определения «свинство» недостаточно: здесь кроется что-то бесконечно более сложное. Но что? Книга только на первый взгляд, на минуту рассеивает сомнения, а ровесник сам слаб и беспомощен. Бывает момент, когда можно вновь обрести ребенка — он ждет, он хочет тебя выслушать.
      Что ему сказать? Только не про то, как оплодотворяются цветы и размножаются гиппопотамы и что онанизм вреден. Ребенок чув-
      ствует, что тут дело в чем-то значительно более важном, чем чистота пальцев и простыни, тут решается судьба его духовной основы — ответственности перед жизнью в целом.
      Ах, снова стать невинным ребенком, который верит и доверяет, не размышляя!
      Ах, стать наконец взрослым, убежать от переходного возраста в быть таким, как они, как все.
      Монастырь, тишина, благочестивые размышления.
      Нет, слава, героические подвиги.
      Путешествия, смена впечатлений.
      Танцы, игры, море, горы.
      Лучше всего умереть; к чему жить, к чему мучиться.
      Воспитатель в зависимости от того, что он приготовил к этой минуте за те годы, когда он внимательно приглядывался к ребенку, может наметить ему план действий — как познать себя, как побеждать себя, какие приложить усилия, как искать свой путь в жизни.
      114. Буйное своеволие, пустой смех, веселье юности.
      Да, радость, что всем скопом, торжество во сне снившейся победы, взрыв неискушенной веры в то, что наперекор действительности мы переворачиваем мир.
      Сколько нас, сколько юных лиц, сжатых кулаков, сколько здоровых клыков, не поддадимся!
      Рюмка или кружка рассеивает оставшиеся сомнения.
      Смерть старому миру, за новую жизнь, ура!
      Не замечают того, чей насмешливый прищур глаз говорит: «дурачье», не видят другого, в чьем печальном взгляде читаешь: «несчастные», не видят и третьего, который хочет использовать эту минуту и изложить чему-то начало, принести клятву, дабы благородное возбуждение не потонуло в оргии, не расплескалось в бессодержательных возгласах.
      Часто массовое веселье мы считаем избытком энергии, тогда как это лишь проявление раздраженной усталости, которая на какой-то момент, не чувствуя преград, приходит в обманчивое возбуждение. Вспомни веселье ребенка в железнодорожном вагоне, когда ребенок, не зная, как долго будет ехать и куда, вроде бы и довольный новыми впечатлениями, капризничает от их избытка и ожидания того, что наступит, и веселый смех кончается горькими слезами.
      Объяспи, почему присутствие взрослых «испортит игру», стесняет, вносит принужденность...
      Празднество, помпезность, у всех приподнятое настроение, взрослые так умело взволнованы, так вчувствовались в роль.
      А два этаких переглянулись и задыхаются, помирают со смеху, аж слезы текут от старания не прыснуть, и не могут удержаться от каверзного желания подтолкнуть локтем, шепнуть язвительное словечко, приближая опасность скандала.
      «Только, чур, не смеяться. Только ты не смотри на меня. Только ты меня не смеши».
      А после праздника:
      «А какой у нее был красный нос! А у него галстук перекосился. Покажи: у тебя это так хорошо выходит».
      И бесконечное повествование о том, как это было смешно.
      И еще одно:
      «Они думают, мне весело. И пускай себе думают. Еще одно доказательство, что они нас не понимают...»
      Вдохновенный труд юности. Какие-нибудь приготовления, огромные усилия, действия с ясно очерченной целью, когда нужны быстрота рук и изобретательный ум. Здесь молодежь в своей стихии, здесь увидишь ты здоровое веселье и ясное возбуждение.
      Планировать, принять решение, выложить всего себя и выполнить, а затем смеяться над неудачными попытками и преодоленными трудностями.
      115. Юность благородна.
      Если вы зовете это отвагой, когда ребенок не боится высунуться из окна пятого этажа; если вы зовете это добротой, когда ребенок подает хромому нищему золотые часы, которые мама оставила на столе; если вы зовете преступлением, что ребенок кинул в брата ножом и выбил глаз, — хорошо, я согласен: молодежь благородна, не имея опыта в таких областях — широчайших, широтой в пол-человеческой жизни, — как работа по найму, социальная иерархия и законы общества.
      Люди неопытные считают, что можно проявлять дружелюбие или неприязнь, уважение или презрение в зависимости от испытываемых чувств.
      Люди неопытные считают, что можно добровольно завязывать и порывать отношения, мириться или не считаться с общепринятыми формами, соблюдать или нарушать правила общежития.
      «А мне начхать, плевать, какое мне дело, и пусть себе говорят, не хочу — и баста, а мне-то что?»
      Еле дух перевел, хоть отчасти вырвался из-под родительской власти, ан глядь, новые путы, эх-ма!
      Потому, что кто-то богат или сиятелен, потому, что где-то кто-то может что-то подумать или сказать?
      Кто из нас учит молодежь, какие компромиссы — жизненная необходимость, а какие можно избежать и какой ценой? Какие за-
      ставляют страдать, но не марают душу, и какие развращают? Кто указывает границы, в которых лицемерие — приличие (вроде пеплевания на пол и невытирания носа о скатерть), а не преступление?
      Мы говорили ребенку: люди будут смеяться.
      Надо теперь добавить: и заморят голодом.
      Вы говорите: идеализм молодежи. Иллюзия, что всегда можно убедить и исправить.
      А что вы делаете с этим благородством? Вырываете его у своих детей с корнем, отираясь сладострастно об идеализм, веселье, свободу безымянной «молодежи», как прежде о невинность, обаяние, любовь своих детей. И создается иллюзия, что идеал такая же возрастная болезнь, как свинка или ветряная оспа — этакая невинная обязанность, вроде посещения картинной галереи во время свадебного путешествия.
      «И я был фарисом. Я видел Рубенса».
      Благородство не может быть утренней мглой, оно сноп лучей. Если нас на это еще не хватает, давайте пока воспитывать просто честных людей.
      116. Счастлив автор, который, кончая свой труд, сознает, что сказал в нем то, что знал, вычитал и оценил согласно принятым образцам. Сдавая такой труд в печать, он испытывает чувство спокойного удовлетворения, что дал жизнь зрелому жизнеспособному детищу. А бывает и иначе: автор не видит читателя, который требует от него рядовых знаний с готовыми рецептами и указанием способа их применения. Творческий процесс здесь иной: вслушивание в собственные не установленные и не доказанные внезапно рождающиеся мысли. Окончание труда здесь — холодный итог, мучительное пробуждение. Каждая глава взирает с упреком: «Покинул, прежде чем закончил!» Последняя мысль в книге не завершает целого, а удивляет: «Как, уже? И больше ничего?»
      Стало быть, дополнить? Это значило бы еще раз начать, отбросив то, что уже знаю, столкнуться с новыми проблемами, о которых лишь догадываюсь; написать новую книгу, равно не законченную.
     
      Ребенок вносит в жизнь матери дивную песнь молчания. От количества часов, которые мать проводит подле него, когда он сам еще ничего не добивается, а живет, от мыслей, которыми трудолюбиво его окутывает, зависит ее содержание, программа, сила и творчество; мать в тихом созерцании зреет для вдохновения, которого требует труд воспитания.
      Не из книжки, а из себя. Тогда каждая книжка падет в цене, а моя, если убедила в этом, выполнила свою задачу.
      В мудром одиночестве бодрствуй...
     
      ИНТЕРНАТ
     
      1. Я желаю паппсип, киш у о городском интернате, где под наблюдением небольшого числа воспитателей, в собственном здании, при немногочисленном техперсонале воспитывается сто человек сирот — мальчиков и девочек школьного возраста.
      Эта тема не может похвастать богатой литературой. Обычно встречаются или труды исключительно по гигиене, или страстная критика самого принципа массового воспитания детей.
      В роли воспитателя я узнал яркие и мрачные тайны интерната — спальни, умывалки, зала, столовой, двора, уборной. Я знаю детей в будничном домашнем платье, а не в парадной школьной форме.
      Эта книга может заинтересовать не только воспитателя тюрьмы-казармы, какой является интернат, но и тюрьмы с одиночками, какими для современных детей являются семьи.
      Как в интернате, так и в семье детей истязают; более энергичные пытаются обмануть надзор, вырваться из-под неусыпного контроля — упорно и безнадежно борются за свои права.
      Боюсь, читатель захочет мне слепо поверить, тогда эта книга принесет ему вред. Поэтому предупреждаю: путь, который я избрал, стремясь к своей цели, ни самый короткий, ни самый удобный, но для меня самый лучший, раз это мой — собственный — путь. Я нашел его не без труда, не без мук и лишь когда понял, что все прочитанные книги — чужой опыт и чужие мнения — лгали.
      Издатели печатают подчас золотые мысли великих людей; насколько было бы полезнее составить собрание ложных высказываний классиков правды и знания. Руссо начинает своего «Эмиля» фразой, которую опровергает вся современная наука о наследственности . 2
      2. Книга эта должна быть как можно короче, потому что я предназначаю ее в первую очередь моему юному товарищу, который попал в круговорот труднейших педагогических проблем, сложнейших жизненных обстоятельств и, ошеломленный и огорченный, взывает о помощи.
      У бедняги нет времени на учебу. Ночью его два раза будили: у ребенка болел зуб, ребенок заплакал — пришлось утешать и
      лечить. Едва воспитатель уснул, будит второй; этому приснился страшный сон: мертвецы, разбойники... хотели убить, бросили в реку; воспитатель опять успокаивает, убаюкивает...
      Человек сонный не может читать на ночь толстых педагогических трудов, у пего слипаются глаза, а если он не выспится, то станет раздражав . . выходить из себя и не сможет проводить в жизнь спаситель! .«е идеи ученой книги. Я буду краток, чтобы не лишать воспитателя его ночного отдыха.
      3. Днем у него нет времени на учебу. Только он сел за книжку, подходит ребенок с жалобой, что он писал, а его подтолкнули и вышла клякса и теперь он не знает, то ли начать все сначала, то ли оставить так, то ли вырвать страницу. Другой ребенок хромает: в башмаке гвоздь, не может ходить. Третий спрашивает, можно ли взять домино. Четвертый просит ключ от шкафа. Пятый подает носовой платок: «Нашел вот, а чей — ие знаю». Шестой дает на хранение четыре гроша, которые получил от тетки. Седьмой прибегает за платком: «Это мой платок, я его только на минутку положил на окно, а он уже взял!»
      Там, в углу, маленький недотёпушка играет ножницами — насорит, порежется — кто ему их дал? Посредине комнаты горячий спор, готовый перейти в драку, — надо вмешаться. Тот, у кого вчера болел зуб, носится теперь как угорелый и, того и гляди, опять кого-нибудь подтолкнет или опрокинет чернила, а ночью снова, может быть, у него разболится зуб.
      Воспитатель должен очень захотеть, чтобы одолеть хотя бы маленькую книжку.
      4. Но он не очень хочет, потому что не верит.
      Любой автор с помощью многочисленных цитат докажет свою ученость. Еще раз повторит то, что общеизвестно. Все те же благочестивые пожелания, согревающая душу ложь, невыполнимые советы: «Воспитатель обязан... обязан... обязан...» А в конечном счете, во всех мелких и важных делах воспитатель вынужден поступать как знает и как умеет, а главное — как может.
      — Это хорошо в теории, — печально утешает себя воспитатель.
      И испытывает неприязнь к автору за то, что тот, сидя в тишине, за удобным письменным столом, диктует предписания, не обязанный сам непосредственно соприкасаться с подвижной, крикливой, надоедливой, непослушной оравой, рабом которой становится каждый, кто не хочет быть ее тираном, и из которой то один, то другой так основательно отравляют тебе изо дня в день жизнь, что с трудом скрашивают остальные.
      К чему дразнить его миражем глубоких зпаний, серьезных задач, высоких идеалов, когда он есть и должен остаться педагогической Золушкой и батраком?
      5. Он чувствует, что утрачивает энтузиазм, который возникал в нем самопроизвольно, независимо от чьих-либо приказов. Раньше его тешила мысль, что вот, мол, он организует игру, приготовит детям сюрприз. Он желал внести новую радостную струю в серую однообразную жизнь интерната. А теперь доволен, если отметит у себя «все по-старому». Если никого не рвало, не били стекол и сам он не получил нагоняя, значит, день прошел хорошо.
      Он утрачивает энергию: на мелкие проступки смотрит сквозь пальцы, старается меньше замечать, меньше знать — только самое необходимое.
      Утрачивает инициативу: раньше, когда он получал конфеты, игрушки, у него сразу уже был план, как их лучше всего использовать. Теперь он быстро раздает лакомства: пускай уж поскорее съедят, а то опять не оберешься ссор, жалоб, претензий. Новая мебель или вещь — значит, опять надо смотреть, следить, как бы не сломали, не попортили. Какие-нибудь цветы на окно, картинка на стену — сколько всего можно сделать, а он не знает, не хочет или не может. И прбсто уже не замечает.
      Теряет веру в себя. Раньше дня не пройдет, чтобы он ite подметил что-нибудь новое в детях или в себе. И дети к нему льнули, а теперь сторонятся. Да и любит ли он их еще? Бывает резок, иногда груб.
      Может быть, он станет скоро похож на тех воспитателей, для кого хотелбыть примером и к кому питал неприязнь за их холодность, пассивность и недобросовестность?
      6. Он в обиде на себя, на окружающих, на детей.
      Неделю тому назад он получил письмо: больна сестра. Ребята узнали и отнеслись к его горю с уважением: легли спать тихо. Он был благодарен им.
      А назавтра поступил новый воспитанник. Ребята выманили у него все привезенные из дома конфеты, и пенал, и картинки, пригрозив, что, если пожалуется, изобьют, а участие в этой грязной истории принимали и те, кого он считал честными.
      Ребенок закинет ему ручонки на шею, скажет «люблю» — и попросит новое платье.
      Ведь тот же самый ребенок то умиляет тебя необыкновенным тактом, глубиной чувств, то оттолкнет хищным двуличием.
      То «я хочу, я должен, я обязан», а то безнадежное «да стоит ли?».
      Теоретические посылки и личный каждодневный опыт так смешались, что воспитатель потерял пить и, чем дольше думает, тем меньше понимает.
      7. Он не понимает, что вокруг него происходит.
      Старается свести наказы и запреты к самым необходимым, дает детям свободу — недовольные, дети требуют еще.
      Хочет вникнуть во все их заботы. Подходит к парнишке, который против обыкновения стоит в сторонке, тихий и равнодушный. «Что с тобой? Почему ты такой грустный?» — «Ничего... я не грустный», — отвечает тот неохотно. Воспитатель хочет погладить его по голове — мальчик резко отстраняется.
      Вот оживленно беседует кучка ребят. Воспитатель подходит — молчание. «О чем говорили?» — «Ни о чем».
      Ему кажется, дети его любят. И знает, что над ним смеются. Доверяют ему — и всегда что-нибудь да скроют. Как будто его словам верят, а охотно прислушиваются к сплетням.
      Воспитатель не понимает, не знает ребят — чуждых, враждебных. Плохо ему.
      А ты лучше порадуйся, о воспитатель! Ты уже отбрасываешь предвзятое сентиментальное представление о детях. Ты уже знаешь, что ты не зпаешь. Это не так, как ты думал, значит, как-то по-другому. Сам того не понимая, ты уже на правильном пути. Сбился? Помни, блуждать в огромном лесу жизни — не зазорно. Даже плутая, гляди по сторонам с интересом и увидишь мозаику прекрасных образов. Страдаешь? Истина рождается в муках.
      8. Будь самим собой, ищи собственный путь. Познай себя прежде, чем захочешь познать детей. Прежде чем намечать круг их прав и обязанностей, отдай себе отчет в том, на что ты способен сам. Ты сам тот ребенок, которого должен раньше, чем других, узнать, воспитать, научить.
      Одна из грубейших ошибок считать, что педагогика является наукой о ребенке, а не о человеке.
      Вспыльчивый ребенок, не помня себя, ударил; взрослый, не помня себя, убил. У простодушного ребенка выманили игрушку; у взрослого — подпись на векселе. Легкомысленный ребенок за десятку, данную ему на тетрадь, купил конфет; взрослый проиграл в карты все свое состояние. Детей нет — есть люди, но с иным масштабом понятий, иным запасом опыта, иными влечениями, иной игрой чувств. Помни, что мы их не знаем.
      Не достигшие зрелости!
      Спроси старика, он тебя и в сорок лет считает не созревшим. Да что там, целые классы общества не созрели, не вошли в силу.
      Целые народы нуждаются в опеке, они тоже не достигли зрелости, у них нет пушек!
      Будь самим собой и присматривайся к детям тогда, когда они могут быть самими собой. Присматривайся, но не предъявляй требований. Тебе не заставить живого, задорного ребенка стать сосредоточенным и тихим; недоверчивый и угрюмый не сделается общительным и откровенным; самолюбивый и своевольный не станет кротким и покорным.
      А ты сам?
      Если ты не обладаешь внушительной осанкой и здоровыми легкими, ты напрасно будешь призывать галдящих ребят к порядку. Но у тебя добрая улыбка и терпеливый взгляд. Не говори ничего: может быть, они сами успокоятся? Дети ищут свой путь.
      Не требуй от себя, чтобы ты уже сразу был степенным, зрелым воспитателем с психологической бухгалтерией в душе и педагогическим кодексом в голове. У тебя есть чудесный союзник — волшебная молодость, а ты призываешь брюзгу — дряхлый опыт.
      9. Не то, что должно быть, а то, что может быть.
      Ты хочешь, чтобы дети тебя любили, а сам — обязанный добросовестно выполнять предписанную работу — должен втискивать их в душные формы современной жизни, современного лицемерия, современного насилия. Дети этого не хотят, они защищаются и должны быть на тебя в обиде.
      Ты хочешь, чтобы они были искренни и хорошо воспитаны, тогда как формы светской жизни — лживы и искренность — это дерзость. Знаешь, что думал мальчик, которого ты вчера спрашивал, почему он грустный? Он подумал: «Да отстань ты от меня». Он уже не искренний, не сказал, что думает, а только недовольно отстранился — и даже это тебя задело.
      Жаловаться не положено, ябедничать скверно — а как же постичь их дела, страдания, грехи?
      Не наказывать, не награждать. А должны быть и режим и сигнал, которого дети слушались бы. По звонку все должны собраться к обеду. Ну, а если опоздают, не придут, не захотят прийти?
      Ты должен быть для них образцом, а куда ты денешь своп пороки, недостатки и смешные стороны? Попробуешь скрыть. Наверное, тебе это удастся: ведь чем старательней ты будешь скрывать, тем старательней дети станут притворяться, что не видят, не знают, и потешаться над тобой, только самым тихим шепотом.
      Трудно тебе, даже очень трудно — согласен! Но трудности есть у каждого, а вот разрешать их можно по-разному. Ответ бу-
      дет лишь относительно точен. Ведь жизнь пе задачник по арифметике, где ответ всегда один, а способов решения самое большее два.
      10. Обеспечить детям свободу гармонического развития всех духовных сил, высвободить всю полноту скрытых возможностей, воспитать в уважении к добру, к красоте, к свободе... Наивный, попробуй! Общество дало тебе маленького дикаря, чтобы ты его обтесал, выдрессировал, сделал удобоваримым, и ждет. Ждут государство, церковь, будущий работодатель. Требуют, ждут, следят. Государство требует официального патриотизма, церковь — догматической веры, работодатель — честности, а все они — посредственности и смирения. Слишком сильного сломает, тихого затрет, двуличного порой подкупит, бедному всегда отрежет дорогу — кто? Да никто — жизнь!
      Ты полагаешь, ребенок — это пустяки, сирота-птенец, выпавший из гнезда, умри он и никто не заметит, порастет могилка травой? Попробуй испытай, и ты убедишься, что это не так, и заплачешь. Прочти историю приюта Прево в свободной республиканской Франции.
      Ребенок имеет право желать, домогаться, требовать, имеет право расти и созревать, а достигнув зрелости, приносить плоды. А цель воспитания: не шуметь, не рвать башмаки, слушаться и выполнять приказания, не критиковать, а верить, что все они ему во благо.
      Нет, заповедь: люби ближнего своего — это гармония, простор, свобода. Глянь вокруг — улыбнись!
      И. Новый воспитанник.
      Ты его остриг, обрезал ему ногти, вымыл, переодел, и вот он уже похож на всех.
      Он уже даже умеет кланяться, не говорит «я хочу», а «пожалуйста», знает, что, когда входит кто-нибудь чужой,, надо поздороваться. Он уже на школьном вечере прочитает стишок, вытрет грязные ноги; не плюнет на пол, пользуется носовым платком.
      Не обольщайся, что ты вычеркнул из его памяти тяжелые воспоминания, дурные влияния, горький опыт. Эти чистые и чисто одетые дети долго еще останутся душевно смятыми, облинявшими, больными; есть нечистые раны, которые приходится терпеливо лечить месяцами, да и то еще остаются рубцы, всегда готовые опять загноиться.
      Интернат для сирот — это клиника, где встречаются всякие недомогания души и тела при слабой сопротивляемости организма,
      где отягощенная наследственность мешает, задерживает выздоровление. И если интернат не будет моральным курортом, есть угроза, что он станет очагом заразы.
      Ты запер двери интерната на все запоры, но тебе не сделать так, чтобы не просачивался вредный уличный шепот и не врывались непрофильтрованные свирепые голоса, которых не заглушить моральному песнопению. Воспитатель может опустить глаза и притвориться, что не знает, но тем пагубнее будут знать дети.
      12. Ты говоришь: я иду па компромиссы, принимаю тот детский материал, который дает жизнь, и склоняю голову перед неизбежными условиями работы, хотя они и очень тяжелы; но я требую свободы в деталях и помощи и облегчений в самой технике работы.
      Наивный, ты ничего не можешь требовать.
      Начальник поставит тебе в упрек, что на полу валяются бумажки, что маленький увалень набил себе шишку, что фартучки недостаточно чистые, а постели недостаточно гладко застланы.
      Ты хочешь удалить ребенка из интерната, считая это необходимым для блага остальных. Тебя просят не исключать: а может, исправится?
      В комнатах холодно, у большинства твоих анемичных детей поморожены пальцы. Уголь, тепло — дороги, но ведь холод заставляет детей свертываться и физически и духовно. Нет, надо детей закалять.
      Ты удивляешься, что из двух яиц выходит неполная ложка яичницы. Ты слышишь грубый ответ, что это не твое дело.
      Твой товарищ по работе, наверное, знал, где ключ от шкафа, может быть, сам спрятал и нарочно заставил искать. По вечерам он уходит, оставляя спальню без присмотра, но «не позволит лезть не в свое дело» — в его спальню, к его ребятам.
      Деспотический каприз и неосведомленность начальства, нечестность администрации, недоброжелательность и недобросовестность товарища по работе. Добавь: грубость техперсонала, скандал с прачкой из-за утерянной якобы тобой простыни, с кухаркой из-за подгоревшего молока, со сторожем из-за натоптанной лестницы.
      Если воспитателю удается найти более приличные условия работы, его счастье. Если же именно такие, пусть не удивляется и не возмущается, а трезво рассчитает свои силы и энергию на более длительный срок, чем несколько первых месяцев.
      13. Интернат с высоты птичьего полета.
      Гомон, движение, юность, веселье.
      Этакое славненькое государство наивных малепьких человечков.
      Сколько детей, а так чисто.
      Гармония форменной одежды, ритм хорового пения.
      Сигнал — и все умолкают. Молитва — ребята садятся за стол. Ни драк, ни ссор.
      Мелькнет славная мордашка, блеснут веселые глазки. Этакая бедненькая крохотулька.
      Воспитатель добрый, спокойный. Кто-то подбежал с вопросом — ответил. Шутливо погрозил кому-то пальцем — тот понял и послушался. Кучка самых преданных окружает вас тесным кольцом.
      — Вам тут хорошо?
      — Хорошо.
      — Вы любите своего воспитателя?
      Кокетливо потупившись, улыбаются.
      — Некрасиво не отвечать, когда вас спрашивают. Любите?
      — Любим.
      Приятный труд, благородная задача. Малые заботы, незначительные потребности — детский мирок.
      — Нате пряники, это вам.
      Ребята вежливо поблагодарили. Ни один не протянул руки первым.
      14. Случайный гость, взгляни лучше на тех ребят, что стоят в стороне.
      Где-то в темном углу один хмурый такой, палец обвязан тряпочкой. Двое постарше о чем-то шепчутся с иронической улыбкой, внимательно провожая вас взглядом. Несколько ребят заняты и даже не замечают, что пришел кто-то посторонний. Кто-то делает вид, что читает, чтобы к нему не обратились с трафаретным вопросом. Кто-то, пользуясь тем, что воспитатель занят, потихоньку удирает, чтобы безнаказанно нахулиганить.
      Есть такой, который с нетерпением ждет, когда ты уйдешь, так как хочет что-то спросить у воспитателя. Другой нарочно подходит, чтобы его видели. Еще один притаился, желая подойти последним и побыть с вами наедине; он знает, тогда воспитатель скажет: «Это наш певец, это наша маленькая хозяйка, это жертва трагического случая». Под одинаковой одеждой бьется сто разных сердец, и каждое — особая трудность, особый характер работы, особые хлопоты и опасения.
      Сто детей — сто людей, которые не когда-то там, не еще... не завтра, а уже... сейчас... люди. Не мирок, а мир, не малых, а ве-
      ликих, не «невинных», а глубоко человеческих ценностей, достоинств, свойств, стремлений, желаний.
      Вместо того чтобы спрашивать, любят ли, спроси лучше, чем это достигается, что они слушаются, что в интернате мир, программа, порядок.
      — Нет наказаний...
      — Ложь.
      15. Каковы твои обязанности? — Быть бдительным.
      Если хочешь быть надзирателем, можешь ничего не делать. Но если ты воспитатель, у тебя шестнадцатичасовой рабочий день без перерывов и без праздников, день, состоящий из работы, которую нельзя ни точно определить, ни заметить, пи проконтролировать, — и из слов, мыслей, чувств, имя которым — легион. Внешний порядок, кажущаяся воспитанность, дрессировка напоказ требуют только твердой руки и многочисленных запретов. И дети всегда мученики страха за их мнимое благополучие; страх этот — источник тягчайших несправедливостей.
      Воспитатель, так же как и надзиратель, хорошо знает, что, если ударить по глазу, ребенок может ослепнуть, что ему постоянно угрожает перелом руки или вывих ноги, но помнит и многочисленные случаи, когда ребенок едва не лишился глаза, чуть не выпал из окна, сильно ушиб, а мог сломать ногу, что действительные несчастья относительно редки, а главное, застраховать от них невозможно.
      Чем ниже духовный уровень воспитателя, бесцветнее его моральный облик, больше забот о своем покое и удобствах, тем больше он издает приказов и запретов, диктуемых якобы заботой о благе детей.
      Воспитатель, который не хочет неприятных сюрпризов и не желает нести ответственность за то, что может случиться, — тиран.
      16. Тираном станет и воспитатель, неумело заботящийся о нравственности детей.
      Болезненная подозрительность может зайти так далеко, что уже не детей разного пола и не любых двоих уединившихся ребят, а собственные руки ребенка мы будем считать врагами.
      Когда-то, где-то, кто-то безымянный продиктовал запрет: не держать руки под одеялом.
      «А раз мне холодно, а раз мне страшно, а раз я не могу заснуть?»
      Если в комнате тепло, ребенок не только руки, он весь раскроется. И если он сонный, он через пять минут спит. И сколько
      еще подобных бессмысленных подозрений, основанных на незнании ребенка!
      Раз я заметил, как несколько старших мальчиков, таинственно пошептавшись, повели малышей в уборную. Малыши возвращались в сильном смущении. Мне стоило больших усилий усидеть на месте и продолжать писать. А забава была невинная. Один из ребят (он работал у фотографа) накрыл фартуком коробку из-под сигар; желающих сниматься он устанавливал у стенки, под краном, и, когда малыши с приятным выражением лица ждали, что их сейчас снимут, им по счету «три» пускали на голову струю холодной воды.
      Превосходный урок разумной осторожности для малышей! Облитые водой, они уже не пойдут в уборную по первому таинственному приглашению.
      Воспитатель, слишком односторонне следящий за нравственностью детей! Боюсь, у тебя самого не все благополучно.
      17. Теоретик делит детей на категории согласно темпераментам, типам интеллекта и склонностям; практик знает прежде всего детей «удобных» и «неудобных»: обычных, с которыми не приходится возиться, и исключительных, на которых идет уйма времени.
      «Неудобные» дети: самый младший, ниже обычного возраста; самый старший, критически настроенный и своенравный; вялый, несобранный и хилый; и горячий, настырный.
      Ребенок, который перерос интернатскую дисциплину, которому она в тягость, которого унижает режим спальни, столовой, молитвы, игры, прогулки.
      Ребенок, у которого из уха течет гной, вскочил чирий, сошел ноготь, слезятся глаза, болит голова, жар, кашель.
      Ребенок, который медленно одевается, умывается, причесывается, ест. Последним стелет постель, последним вешает полотенце, тарелку его и стакан всегда приходится дожидаться, задерживает уборку спальни и со стола и отправку посуды на кухню.
      Ребенок, который поминутно обращается к тебе с вопросами, жалуется, требует, плачет, клянчит, который не любит общества других детей и назойливо тянется к тебе, вечно чего-нибудь не знает, что-нибудь да просит, в чем-либо нуждается, хочет сказать что-то важное.
      Ребенок, который грубо ответил, обидел кого-нибудь пз техперсонала, поссорился, подрался, бросался камнями, нарочно что-то сломал пли порвал, отвечает на все «не хочу».
      Ребенок впечатлительный и капризный, которому больно от
      пустяшного замечания, хмурого взгляда, для которого холодное безразличие — наказание.
      Симпатичный шалунишка, который заткнет тебе камешками умывальник, покатается на дверях, открутит кран, закроет вьюшку, отвинтит звонок, запачкает стену синим карандашом, исцарапает гвоздем подоконники, вырежет на столе буквы. Убийственно изобретательный и неутомимый.
      Вот похитители твоего времени, тираны твоего терпения, ферменты твоей совести. Ты борешься с ними, а знаешь, что это не их випа.
      18. В шесть часов утра дети встают. Тебе нужно только сказать: «Дети, вставать!» — ничего больше.
      На самом же деле, если ты велишь сотне ребят встать, восемьдесят «удобных» встанут, оденутся, умоются и будут готовы к новому сигналу «завтракать». Восьмерым же ты должен повторить это дважды, пятерым — трижды. На троих тебе придется прикрикнуть. Двоих разбудить. У одного болит голова: хворает или, может быть, притворяется?
      Девяносто ребят одеваются сами, двоим же ты должен помочь, а то не успеют. У одного потерялась подвязка, у другого отморожен палец и башмак не надевается. Еще у одного на шнурке сделался узелок. Кто-то кому-то мешает стелить постель. Кто-то не дает мыло, еще кто-то толкается, или брызгается, умываясь, или перепутал полотенца, или льет на пол. Одел правый башмак на левую ногу, не может — оборвалась пуговица — застегнуть фартук; кто-то; видно, взял блузу — минуту назад была! Кто-то плачет: «Это мой тазик, я всегда в нем умываюсь», — но ведь тот сегодня первый пришел.
      Восемьдесят ребят ты напитал пятью минутами своего времени, десять ребят поглотили у тебя по минуте, а с двумя ты провозился почти полчаса.
      То же самое будет и завтра, только не этот, а тот потеряет, заболеет, плохо постелит постель.
      То же самое будет и через месяц, и через год, и через пять лет.
      19. Ты должен был только сказать: «Ребята, вставать!» — и псе. А ведь ты не успел бы.
      Не успел бы, не найди один из «удобных» ребят пропавшую подвязку или блузу, не принеси другой ребенку с отмороженным пальцем запасных башмаков, не развяжи узелка третий.
      Ведь за подвязкой надо было лезть под кровать, башмаки принести из дальней комнаты, а над узлом изрядно попотел твой заместитель, орудуя сначала ногтями, потом зубами, потом найден-
      ным вчера гвоздем и, наконец, одолженным с этой целью вязальным крючком.
      Ты не можешь не заметить, что один ребенок чаще теряет, а другой чаще находит, один делает узлы, а другой развязывает. Один часто болеет, а другой всегда здоров. Один требует помощи, а другой сам тебе помогает. Предположим, ты не испытываешь нерасположения к первым и благодарности ко вторым.
      Но вот сегодня с трудом встает тот, который вчера долго разговаривал, лежа в постели. Младший стелет постель лучше, чем старший. Тот, у кого болит горло, пьет воду из-под крана, хотя ты и предупредил, что вода холодная, а он потный. Сам подумай, что ты тогда скажешь, хотя ты и знаешь, и понимаешь, и со всем миришься и прощаешь.
      Чем больше этих «неудобных», тем больше из твоих шестнадцати рабочих часов уйдет на возню, беготню, воркотню и тем меньше останется времени па «высокое», «чистое» (читай раздел «Воспитатель обязан»).
      И меньше времени, и меньше сил...
      20. Помощь, которую дети оказывают воспитателю, может быть совершенно бескорыстной. Ребенок помогает, раз ему хочется, помогает, раз сегодня хочется, а за завтра он не отвечает.
      Но такой капризный, самолюбивый и честный помощник возьмется не за каждую работу. Он легко остынет, повстречайся неожиданная трудность; обидится, вырази воспитатель неудовольствие; сомневается, спрашивает, нуждается в проверке и в указаниях. Сам он навязывать тебе свою помощь це будет; его надо найти, поощрить, ободрить; попроси — сделает это охотно, прикажи — не захочет. Полагаться на него нельзя, он может подвести, когда более всего нужен.
      Надзиратель легко найдет среди ребят помощника другого типа. Ловкий, энергичный, наглый, двуличный и корыстный, он сам павяжет свою помощь; прогони его — он вернется, нужен — вырастет как из-под земли, по глазам увидит, чего ты хочешь, выполнит любое поручение, возьмется за все.
      Если выполнит плохо — вывернется, наврет. Отчитай его — прикинется тише воды, ниже травы. Такой всегда рапортует: «Все в порядке».
      Если недобросовестный, неспособный или просто вымотавшийся воспитатель, не входя в малые ребячьи дела и заботы, передоверит такому дежурному свою власть, тот его выручит, легко заменит. И из ребенка, который отыщет, позовет, принесет, уберет, присмотрит, напомнит, знает, слышал, скажет, он скоро превратится в настоящего заместителя.
      Это не невинная школьная подлиза, это грозный фельдфебель интерната-казармы.
      21. Дежурному легче справиться с ребятами, чем взрослому. Надзиратель и ударит, так не изо всей силы, пригрозит сдержанно, накажет, так за провинность. А надзиратель из ребят ударит не по мягкому месту, а по голове или в живот, ведь это больнее, пригрозит не наказанием, а с виду наивным: «Погоди, вот зарежу тебя ночью складным ножом»; хладнокровнейшим образом обвинит невинного и заставит признаться в несовершенном преступлении: «Скажешь, что съел, взял, сломал», — и малыш, трепеща, повторяет: «Это я сломал, это я украл».
      Основная масса детей боится его больше, чем воспитателя, ведь дежурный все знает, он с ними все время вместе. Непослушные дети ненавидят, редко мстят, чаще подкупают.
      Теперь у маленького тирана завелись уже помощники, заместители. Он уже ничего не делает сам, только командует, доносит на противников и отвечает за все перед начальством.
      Нужно хорошо различать: это не фаворит, не любимчик, это настоящий помощник, доверенный слуга — наушник. Он заботится об удобствах хозяина, хозяин его терпит и, хотя и знает, что он врет, обманывает и наживается на нем, не может без него обойтись — а впрочем, ждет местечка получше.
      22. Таинственные угрозы исподтишка заменяют явные и шумные запрещенные драки:
      «Погоди вот, я скажу воспитателю. Погоди, уж и задам же я тебе ночью» — вот магические заклятия, которыми ловкий и двуличный заставит молчать, поддаться, смириться младшего, глупенького, более слабого и честного.
      Уборная и спальня — вот два места, где свободно обмениваются тайнами и где концентрируется конспиративная жизнь интерната. Воспитатели ошибаются, полагая, что спальня и уборная требуют лишь односторонней бдительности.
      Я знаю случай, когда мальчик подполз ночью к кровати врага и щипал его, драл за уши, таскал за волосы, предупреждая: «Тише! Крикнешь, разбудишь воспитателя, и тебя исключат».
      Я знаю случай, когда мальчику нарочно наливали ночью в постель воды, чтобы надзиратель подложил позорную клеенку.
      Я знаю случай, когда дежурный коротко, до самого мяса обстригал ногти нелюбимым товарищам. Другой дежурный нарочно приготовил холодную ванну мальчику, с которым был в ссоре.
      В интернате может укорениться террор злых сил, отравляя атмосферу, ширя моральные эпидемии, калеча и опустошая. В этой
      атмосфере лжи, принуждения, укрывательств, гнета, насилия, тайных расправ, ложных доносов, страха и молчания — в атмосфере, насыщенной миазмами морального гниения, вспыхивают эпидемии онанизма и уголовных преступлений.
      Воспитатель, попав в подобную клоаку, бежит прочь, а если не может убежать, обо всем утаивает.
      23. Дети быстро подметят, что надзиратель скрывает от начальства — что те ребята, кого похвалили, пользуются у него симпатией, а те, из-за кого пришлось выслушать замечание, ему антипатичны.
      Между надзирателем и детьми заключается немое соглашение: будем делать вид, что все превосходно, а случись «что-нибудь такое» — скроем.
      И до главного руководителя в его укромной канцелярии уже доходит немногое, за стены же учреждения не выходит ничего. Дети совершают ряд недозволенных, заслуживающих наказания поступков, а он по недомыслию или по преступной небрежности все покрывает.
      Может, поэтому-то интернатские дети такие неразговорчивые и отвечают охотно лишь на самые банальные вопросы: «Тебе хорошо здесь? А ты послушный?» — и молчат, когда могут «засыпаться». Может, поэтому-то на интернате лежит печать каких-то дурных тайн, и разговор с ребенком, который то и дело переглядывается с воспитателем, стесняет и неприятен?
      В третьей части этой книги я расскажу, как при организации Дома Сирот мы обеспечили себе детскую помощь, не опасаясь каких-либо дурных последствий, потому что ввели гласность.
      24. Будни с их хлопотами и возней имеют своих «удобных» и «неудобных» детей; дни торжественных ярмарок, дни показов — своих.
      Для воспитателя, который ведет уроки пения, таким «удобным» будет ребенок с самым звонким голосом; для воспитателя — преподавателя гимнастики самый ловкий гимнаст. Первый думает о показательном хоре, второй о публичном состязании.
      Дети способные, воспитанные, смелые принимают гостей во время парадного визита, выставляя в выгодном свете учреждение, хорошо свидетельствуя о воспитателе. Миловидный ребенок ире-поднесет букет достойной особе.
      Разве воспитатель может не быть им за это благодарным? Но что из того, что ребенок спел, сыграл на скрипке, ловко провел свою роль в комической пьеске? Это не его заслуга. И, полный уко-
      ров совести, честный воспитатель старается подавить приятное волнение.
      Правильно ли это? И может ли притворное равнодушие обмануть ребенка, а если обманет, то не обидит ли? Для ребенка это важный, торжественный, памятный день; немного ошеломленный, а больше всего испуганный присутствием многочисленных сановников и вообще посторонних, ребенок подбежит к тому, кто ему близок, потому что ценит прежде всего его похвалу, ждет ее, имеет на то право...
      Не позволяй нм зазнаваться, но отличить их ты должен...
      А что тогда будет с положением о безусловном равенстве всех детей? Но это положение — ложь.
      25. У воспитателя-практика всегда есть дети, которые вызывают в нем приятное чувство, вознаграждая за потраченный труд, — дети воскресных дней его души, — он любит их независимо от подлинной их цены и пользы, которую они приносят.
      Славные, потому что миловидные; славные, потому что ясноглазые, веселые, подвижные, улыбающиеся; славные, потому что тихие, серьезные, сосредоточенные, хмурые; славные, потому что маленькие, беспомощные, отвлекающиеся; славные, потому что критически настроенные, смелые, склонные к бунту.
      В зависимости от духовного облика и идеалов воспитателя разным воспитателям близки и дороги разные дети.
      Один импонирует своей энергией, другой трогает добродушием, третий будит воспоминания о твоем собственном детстве, четвертый вызывает искреннее беспокойство за его судьбу, в пятом боишься его порыва ввысь, в шестом — пугливой покорности.
      А среди всех этих многочисленных славных ребят ты любишь одного как самое близкое существо, кому желаешь всего самого лучшего, чьи слезы причиняют самую сильную боль, чьего расположения стремишься добиться и кем не хотел бы быть забытым.
      Как это случилось, когда? Ты не знаешь. Чувство пришло внезапно, без всякого повода, неожиданно, как любовь.
      Не скрывай: тебя выдадут улыбка, голос, взгляд.
      А остальные дети? Не бойся, они не обидятся: и у них есть любимцы.
      26. Молодые и чувствительные воспитатели склонны любить этого самого тихого и запуганного, с печальными глазами и с тоской на душе. К этим забытым в тени и обращают они свое горячее чувство, хотят завоевать их доверие, ждут признаний: что чувствует, о чем думает этот ангел с утомленно опущенными крыльями?
      Все ребята удивляются: «За что его любить, ведь он такой глу-цый?» И ребята, которые раньше обходили твоего любимца, считая круглым нулем, или, самое большее, толкали, если стоял у них на дороге, теперь сознательно, планомерно его преследуют. Ребята ревнуют, потому что выбор сделан неудачно.
      Воспитатель вступает в неравную борьбу за любимца — и проигрывает. Поняв ошибку, воспитатель старается его полегоньку, незаметно от себя отстранить. Тот понял и отошел, печально глядя, как бы с упреком, своими влажными глазами. Воспитатель страдает и сердится и на себя и на ребят.
      Поэт, если бы ты знал, что в больших, осененных длинными ресницами глазах этого поэтичного ребенка скрыта одна только тайна — тайна наследственного туберкулеза, — ты, может быть, вместо признаний скорее ожидал бы приступов кашля и не целовал бы его, а поил рыбьим жиром с гваяколом . Ты избавил бы и его, и себя, и остальных ребят от многих тяжелых минут.
      27. Бывает, что ты полюбил ребенка без взаимности. Ему хочется играть в мяч, в войну, бегать наперегонки, а тебе хочется погладить, прижать к себе, приласкать. Это его сердит, раздражает, унижает, и он или отодвигается, или обвивает ручонками шею и просит новое платье. В этом виноват ты, а не он.
      Бывает, что несколько человек из персонала добиваются расположения одного и того же ребенка; тогда маленький фаворит искусно лавирует, стараясь никого не обидеть. Ведь ты позволяешь ему позже ложиться спать, экономка сменит рваные чулки, а кухарка угостит яблоками или изюмом.
      Бывает, что чувственный или уже развращенный ребенок находит в ласке удовольствие. Он любит погладить твою руку, она такая мягкая! Скажет, что твои волосы приятно пахнут, поцелует в ухо, или в шею, или по очереди каждый любимый пальчик. Смотри правде в глаза: это сладострастная ласка.
      В ребенке заложены эротические чувства. Все живое должно расти и размножаться: этот закон природы охватывает людей, животных и растения. Половое чувство не появляется вдруг и из ничего; оно еще дремлет, но его тихое дыхание уже слышно. У детей есть явно или скрыто чувственные движения, объятия, поцелуи, игры.
      Но воспитателю нет надобности воздевать очи к небу, разводить в недоумении руками, открещиваться с возмущением.
      Сообщи жизни ребенка размах, чтобы он не скучал, позволь ему бегать и шуметь и спать сколько хочет, и половое чувство пустит ростки спокойно, не марая и не принося вреда.
      28. Пытливое око науки обнаружило сексуальное начало и в родительском чувстве. От него не свободны ни мать, кормящая грудью младенца, ни отец, прижавший к губам холодную руку умершего ребенка.
      Потрепать по щечке, погладить по головке, подоткнуть одеяльце, даже помолиться за счастье своего дитяти, когда оно спокойно спит в колыбели, — все это нормальное проявление здорового эротического чувства, а бросать ребенка на прислугу и находить высочайшее удовольствие в пустой болтовне в кафе — его извращение.
      Для извращенной, притупленной чувственности эти ощущения слишком слабы и уже неуловимы. Здесь мать должна осыпать поцелуями ножки, спинку и животик ребенка, чтобы испытать чувство, которое здоровая мать получает от легкого прикосновения. Простой честной чувственности мало, нужно сладострастие.
      Ты удивляешься и, может быть, не хочешь мне верить? А может, я сказал то, что ты уже сам предчувствовал, подозревал, но с гневом отвергал?
      Ибо ты не знаешь, что инстинкт размножения в его разнородных проявлениях колеблется от возвышенных творческих порывов до низменнейшего преступления.
      Ты обязан дать себе отчет в чувстве, которое испытываешь к детям, и следить за ним, ибо дети могут растлить и тебя, своего воспитателя и воспитанника.
      За четырьмя стенами дома, школы, интерната скрыты мрачные тайны. Иногда их на миг осветит молния уголовного скандала. И опять тьма.
      Указанное насплие над детскими душами, которое допускается современным воспитанием, рабство, тайна и безапелляционная власть неизбежно таят в себе и произвол и преступления.
      29. «Воспитатель — апостол... Будущее народа... Счастье будущих поколений...»
      Но где в этом моя собственная жизпь, мое собственное будущее, мое собственное счастье, мое собственное сердце?
      Я раздаю мысли, советы, предостережения, чувства, раздаю щедро. Когда поминутно подходит все новый и новый ребенок с повым и новым требованием, просьбой или вопросом, отнимая время, мысль, чувство, ты иногда с болыо видишь, что ты, солнце этой толпы, сам остываешь и, светя им, теряешь за лучом луч.
      Все детям, а что же мне?
      Дети набираются знаний, опыта, моральных принципов; они обогащаются — я теряю. Как же мне дальше распоряжаться запасом душевных сил, чтобы не оказаться банкротом?
      Допустим, у воспитателя нет молодости, предъявляющей свои права, семьи, сковавшей по рукам и ногам, одолевающих материальных забот, замучивших физических недомоганий. Отдав себя целиком святому делу воспитания, воспитатель не должен отказываться от чувств.
      Как уберечь их от крушения?
      Когда он возвращается в дом, который должен быть его домом, и не может сердечно приветствовать всех, разве не в праве он улыбнуться одному? Когда он покидает вечером спальню и не может нежно попрощаться со всеми, разве не вправе он одного или двоих выделить отдельным: «Спи, сынок, спи, баловник»? Или, распекая за мелкие провинности и произнося суровые слова, прощать взглядом?
      Если даже он ошибается и выбрал не самого стоящего, ну что из этого? Приятное чувство от общения с ним покроет ряд неприятных; полученной от любимого улыбкой воспитатель одарит многих.
      Быть может, и есть воспитатели, которым все дети одинаково безразличны или ненавистны, но таких, которым все до одного были бы одинаково милы и дороги, нет.
      30. Предположим, что существует абсолютное равенство. Нет пи «удобных», ни «неудобных», ни милых, ни пемилых. Для всех одинаковые куски хлеба и порции супа, одинаковое количество сна и бодрствования, одинаковые строгости и поблажки и абсолютное тождество одежды, порций, режима, чувств. Несмотря на явную абсурдность, допустим, что так и должно быть. Никаких привилегий, никаких исключений, никаких отличий — все это портит.
      И даже тогда воспитатель имеет право ошибаться, отвечая за последствия совершаемых им ошибок.
      Письма Песталоцци о его пребывании в Станце — это прекраснейшее из произведений воспитателя-практика.
      «...Один из самых больших моих любимцев злоупотребил моей верной любовью и несправедливо стал угрожать другому ребенку; это возмутило меня, и я сурово дал ему почувствовать свое негодование».
      О, диво: у великого Песталоцци были любимчики, Песталоцци гневался!
      Ошибся, чересчур доверившись или захвалив, и в первую очередь был наказан сам: обманулся!
      Подчас просто недоумеваешь, как быстро, как жестоко приходится воспитателю расплачиваться за совершенные им ошибки. Пускай он их тщательно исправляет.
      К сожалению, иногда в самых важных вопросах это ему не под силу.
      31. Не шуметь!
      Ребята дают разрядку только части энергии, скопившейся у них в горле, в легких, в душе; только части крика, который живет в их мускулах. Послушные дети подавляют крик до предела возможного.
      «Тише!» — вот девиз класса.
      Нельзя шуметь за обедом.
      Не шуметь в спальне!
      Ребята шумят трогательно тихо, бегают до слез осторожно, чтобы не сдвинуть стол, обходят друг друга, уступают, только не было бы ссоры, только бы чего-нибудь не вышло, а то опять услышат ненавистное: «Только без шума».
      Нельзя кричать и во дворе — беспокоят соседей. А единственная их вина — это то, что в городе каждый метр земли стоит дорого.
      «Вы не в лесу». Циничное замечание, грубое издевательство над ребенком, что он не может быть там, где ему следует быть.
      Разрешите им рассыпаться по лужайке — и не будет никакого крика, лишь милое щебетание человечьих пташек.
      Если не все, то по крайней мере значительное большинство ребят любит двигаться и шуметь. От свободы двигаться и кричать зависит их физическое и моральное здоровье. А ты, зная это, должен одергивать:
      — Сидите спокойно и тихо.
      32. Ты всегда делаешь ошибку: борешься со справедливым упорством ребенка:
      — Я не хочу!
      Не хочу ложиться спать, хотя часы пробили, ведь ароматный вечер улыбается мне кусочком звездного неба. Не хочу идти в школу, ведь ночью выпал первый снег и так весело на свете. Не хочу вставать, ведь холодно, грустно. Лучше не пообедать, а доиграть партию в лапту. Не буду просить прощения у учительницы, она наказала несправедливо. Не хочу готовить уроки, я читаю Робинзона. Не надену коротких штанов, засмеют.
      Нет, ты это сделаешь.
      Бывает, отдаешь приказ сердито, но без внутреннего убеждения, так как тебе самому приказали, а не исполнить нельзя.
      Значит, слушайся уже не только меня, который взвешивает каждое распоряжение, прежде чем отдать, но и этих многочисленных безымянных, чьи законы жестоки и несправедливы.
      Учись у них, уважай их, верь!
      — Не хочу! — это крик ребячьей души, а ты должен его подавить, ведь современный человек живет в обществе, а не в лесу.
      Нет, ты это сделаешь.
      Сделаешь, а то будет хаос.
      Чем незаметней ты сломаешь сопротивление, тем лучше, а чем скорей и основательней, тем безболезненней обеспечишь дисциплину и достигнешь необходимого минимума порядка. И горе тебе, если, слишком мягкий, ты этого не сумеешь сделать.
      В обстановке дезорганизации и расхлябанности могут нормально развиваться только немногие, исключительные дети, из десятков же не будет толка.
      33. Есть ошибки, которые ты будешь совершать всегда, потому что ты человек, а не машина.
      Грустный, усталый, больной, ты с горечью замечаешь в ребенке черту характера, которая делает взрослых плохими и вредными: лживость, холодный расчет, пошлое чванство, дрянненькую хитрость, хищную жадность; не поступишь ли ты опрометчиво?
      У меня не сходится счет. Поминутно кто-нибудь да входит, хотя вход в канцелярию детям в какой-то мере воспрещен. Последним входит мальчуган, неся мне в подарок букетик; букет я выбрасываю в открытое окно, а его самого вывожу за ухо за дверь.
      К чему множить примеры неразумных и грубых поступков?
      Но ребенок простит. Обидится, рассердится, а подумает и очень часто доверчиво припишет вину себе. Несколько наиболее впечатлительных ребят будут тебя избегать, когда ты.злишься или занят. Но и они простят, если знают, что, в общем, им желают добра.
      Это не какая-нибудь сверхъестественная интуиция, когда ребенок знает, кто его любит, а бдительность зависимого существа, которое обязано тебя изучить, раз в твоих руках его благополучие. Так, раб-чиновник до тех пор приглядывается и мучительно думает о своем шефе, пока не изучит все его привычки, вкусы, настроения — движения губ, жесты, блеск глаз. И знает, когда попросить отпуск или повысить жалованье, порой целые недели терпеливо выжидая подходящей минуты. Дайте им независимость, и они утратят эту наблюдательность.
      Ребенок простит и бестактность, и несправедливость, но не привяжется к воспитателю-педанту или сухому деспоту. А всякую фальшь гадливо отбросит или поднимет на смех.
      34. Воспитателю не избежать ошибок, вытекающих из порочного навыка к избитым выражениям и общепринятым поступкам
      и из обычного отношения к детям как к существам низшим, не отвечающим за себя, забавным своей наивной неопытностью.
      Если станешь относиться к их заботам, желаниям, вопросам презрительно, шутливо или покровительственно, ты всегда кого-нибудь больно заденешь.
      Ребенок имеет право требовать уважения к своему горю, хотя бы он потерял камешек, желанию, хотя бы хотел пройтись без пальто по морозцу, к нелепому на вид вопросу. Ты безучастен к его потере, коротким «нельзя» отклоняешь просьбу, двумя словами «вот дурачок» пресекаешь сомнения.
      А знаешь, почему мальчуган хотел надеть в жаркий день пелерину? На коленке, на чулке у него безобразная заплатка, а в саду будет девочка, которую он любит.
      У тебя нет времени, ты не можешь все время следить, вдумываться, искать скрытые мотивы явно нелепого желания, проникать в неисследованные тайники детской логики, фантазии, искания истины — приспособляться к стремлениям и вкусам ребенка.
      Ты будешь делать эти ошибки, потому что не ошибается только тот, кто ничего не делает.
      35. Я вспыльчив. Олимпийское спокойствие и философское равновесие духа не мой удел. Плохо. Ну что же, коли иначе я не могу.
      Когда меня как какого-нибудь эконома отругает хозяйка-жизнь, я злюсь, что раб-ребенок не понимает, с каким трудом я добываю для него цепи длиннее на одно звено, на грамм легче. Я вижу сопротивление там, где мне нельзя уступить, и говорю, как чиновник: «ты должен», а как естествоиспытатель: «тебе не сделать». То я — батрак — злюсь, что скот лезет в потраву, то я — человек — радуюсь, что дети живут. Попеременно я то тюремщик — слежу за предписанным циркулярами порядком, — то равный среди равных, раб среди сотоварищей-рабов, бунтую против деспота-закона.
      Когда я врезаюсь лбом в проблему и бессилен, когда я слышу о грозных событиях и не могу их отвратить, я — сам страх, само предвидение, — глядя на их доверчивость и беззаботность, испытываю гневную скорбь и беспредельную нежность.
      Когда я замечаю в ребенке бессмертную искру похищенного у богов огня — блеск непокорной мысли, гордость гнева, порыв энтузиазма, осеннюю грусть, сладость жертвы, застенчивое достоинство, энергичные, радостные, уверенные, активные поиски причин и целей, настойчивость попыток, грозный голос совести, — я смиренно преклоняю колени, я хуже тебя, я слабый, я трус.
      Что же я еще для вас, как не балласт, мешающий вольному
      полету, паутина на ваших ярких крыльях, ножницы, кровавая обязанность которых срезать буйные побеги?
      Я стою у вас на дороге и беспомощно топчусь на месте, брюзжу, пристаю, замалчиваю, неискренне убеждаю — бесцветный и смешной.
      36. Хороший воспитатель от плохого отличается только количеством сделанных ошибок и причиненного детям вреда.
      Есть ошибки, которые хороший воспитатель делает только раз и, критически оценив, больше не повторяет, долго помня свою ошибку. Если хороший воспитатель от усталости поступит бестактно или несправедливо, он приложит все усилия, чтобы как-то механизировать мелкие надоедливые обязанности, ведь он знает, что все неладное от нехватки у него времени. Плохой воспитатель свои ошибки сваливает на детей.
      Хороший воспитатель знает, что стоит подумать и над пустяшным эпизодом, за ним может стоять целая проблема — не пренебрегает ничем.
      Хороший воспитатель знает, что он делает по требованию торжествующих властей, господствующей церкви, в силу укоренившейся традиции, принятого обычая, под железным диктатом существующих условий. И он знает, что диктат этот имеет в виду добро детей лишь постольку, поскольку учит гнуть спины, подчиняться, рассчитывать, приучает к будущим компромиссам.
      Плохой воспитатель полагает, что дети и в самом деле должны не шуметь и не пачкать платье, а добросовестно зубрить грамматические правила.
      Умный воспитатель не куксится, когда он не понимает детей, а размышляет, ищет, спрашивает их самих. И они его научат не задевать их слишком чувствительно — было б желание научиться!
      37. «У меня наказаний нет», — говорит воспитатель, иногда и не подозревая, что не только есть, но и очень суровые.
      Нет темного карцера, но есть изоляция и лишение свободы. Поставит в угол, посадит за отдельный стол, не позволит съездить домой. Отберет мячик, магнит, картинку, пузырек из-под одеколона, — значит, есть и конфискация собственности. Запретит ложиться спать вместе со старшими, не позволит на праздник надеть новое платье, — значит, и лишение особых прав и льгот. Наконец, разве это не наказание, если воспитатель холоден, недружелюбен, недоволен?
      Ты применяешь наказания, ты только смягчил плп измеппл их форму. Дети боятся, будь это-большое, маленькое или только сим-
      волическое наказание. Понимаешь: дети боятся, — значит, наказания существуют.
      Можно высечь самолюбие и чувства ребенка, как раньше секли розгами тело.
      38. Наказаний нет, я ему только объясняю, что он плохо поступил. А как ты это объяснишь?
      Скажешь, что, если не исправится, будешь вынужден его исключить? Наивный! Ты грозишь смертью! И не исключишь: тот, кого в прошлом году исключили, был больной, ненормальный, а этот здоровый, симпатичный сорванец, из него выйдет дельный парень; ты его хочешь только попугать. Ведь и нянька не отдаст ребенка нищему и не заведет его в лес, чтобы его волки съели, и она только грозится.
      Вызовешь опекунов на беседу — еще более изощренная угроза.
      Ты грозишь, что заставишь спать в коридоре, есть на лестнице, наденешь на него слюнявчик — всегда грозишь наказанием ступенью выше тех, которые в ходу.
      Иногда угрозы бесплотны, неопределенны:
      «В последний раз тебе говорю! — Увидишь, все это плохо кончится! — Доиграешься, наконец! — Больше повторять не стану, делай что хочешь. — Теперь уж я за тебя примусь всерьез!» Само разнообразие оборотов доказывает, что они широко распространены, и добавлю, что ими злоупотребляют.
      Иногда ребенок верит всецело и всегда хотя бы наполовину.
      «И что только теперь со мной будет?»
      Правда, воспитатель пока не наказал, ну а если накажет, то когда и как? Боязнь неизвестного, неожиданного. Если ты его наказал — он уже обрел душевное спокойствие, а если ты ему только пригрозил, то, проснувшись на другой день, он готов будет тебя возненавидеть за то, что ты его так мучишь.
      Можно угрозами держать детей в полном повиновении и при отсутствии критического отношения к себе думать, что это мягкий способ воздействия, тогда как на самом деле невыполненная угроза большое наказание...
      39. Существует ошибочное, основанное ла поверхностном наблюдении убеждение, что дети быстро забывают печали, обиды и решения. Только что плакал — и уже смеется. Едва поссорились, как уже вместе играют. Час назад обещал исправиться, и снова шкодит.
      Нет, дети долго помнят обиды, они припомнят тебе оскорбление, нанесенное год назад. А не выполняет вынужденное обещание потому, что не может.
      Заразившись общим весельем, ребенок бегает и играет, но он вернется к своим невеселым думам в тиши — за книжкой или вечером перед сном.
      Порой замечаешь, что ребенок тебя избегает. Не подбежит с вопросом, не улыбнется, проходя мимо, не войдет к тебе в комнату.
      — А я думал, вы еще сердитесь, — ответит, если спросить.
      И с трудом вспоминаешь, что на прошлой неделе ты сказал ему из-за какого-то мелкого проступка что-то не совсем приятное, несколько повысив голос. И самолюбивый или впечатлительный ребенок пережил в душе незаметно для тебя много неприятных минут.
      Ребенок помнит.
      Вдова в глубоком трауре, забывшись в шутливой беседе, громко рассмеется и тут же спохватится: «Ах, я смеюсь, а мой бедный муж...» Она знает: так надо. Ты быстро научишь детей этому искусству: сделай выговор, что он веселый, а должен быть грустным и сокрушенным, и он послушается. Мне не раз случалось видеть, как принимавший живое участие в играх мальчик делал печальное лицо, поймав мой грозный взгляд. «Ох, правда, неприлично веселиться, когда на тебя сердятся».
      Помни, есть дети, которые только прикидываются, что им все равно: пусть, мол, воспитатель не думает, что они боятся, огорчены, помнят. А если цель наказания — сбить с них спесь, так это уже для них становится делом чести. И это дети, которые, пожалуй, острее всего воспринимают и долго помнят.
      40. Наказаний нет — только выговор, напоминания — слова. Ну а если под этими словами кроется желание опозорить?
      «Взгляни, как выглядит твоя тетрадка! На кого ты похож! Ну и отличился! Поглядите-ка, что он устроил!»
      А публика-товарищи обязаны иронически улыбаться и выражать удивление и презрение. Это делают не все — и чем ребята честнее, тем они сдержаннее в выражении нелестного мнения.
      Существует другой вид наказания: упорное пренебрежение, унизительное примирение с существующим положением вещей.
      — Ты еще не съел? Опять последний? Опять забыл?
      Посмотришь укоризненно, вздохнешь с отчаянием, махнешь безнадежно рукой.
      Сознавая свою вину, правонарушитель вешает голову, а иногда, полный внутреннего бунта и неприязни, косится исподлобья на травящую его свору, чтобы при случае задать кому следует.
      — Дай мне то, дай мне это, — чаще, чем другие, повторял один мальчик.
      В довольно резкой форме я приструнил его за эту некрасивую привычку. Год спустя, записывая детские прозвища, я столкнулся с отголоском моего бестактного выступления — у этого мальчика было мучительнейшее для самолюбия прозвище: «Дай-мнеэто-попрошайка».
      Высмеивание большое и очень болезненное наказание.
      41. Ты взываешь к чувствам.
      — Так вот как ты меня любишь? Так-то ты выполняешь обещание?
      Ласковой просьбой, добродушным укором, поцелуем в залог желанного исправления ты наконец добиваешься нового обещания.
      А у ребенка тяжело на душе: признательный за доброту и великодушное прощение, беспомощный, часто не веря в исправление, он возобновил обещание, решив еще раз вступить в жестокий бой со своей вспыльчивостью, ленью, рассеянностью — с собой.
      — А что будет, если я опять забуду, опоздаю, ударю, дерзко отвечу, потеряю?
      Порой поцелуй налагает более тяжкие оковы, чем розга.
      Разве ты не замечал, что если ребенок после данного обещания исправиться что-нибудь натворил, то уж держись: за первой провинностью следует и вторая, и третья?
      Это боль понесенного поражения и досада на воспитателя за то, что, коварно вырвав у него обещание, он принудил его к неравному бою. И если ты вторично взовешь к его совести и чувствам, он тебя резко оттолкнет.
      На гнев ты отвечаешь бурной вспышкой гнева, криком. Ребенок не слушает, он только чувствует, что ты выкидываешь его из своего сердца, лишаешь расположения. Чужой, одинокий — вокруг пустота. А ты в исступлении обрушиваешь на пего все, какие есть, наказания: угрозу, упреки, насмешку и более существенные меры.
      Обрати внимание, с каким сочувствием смотрят на него товарищи, как ласково стараются утешить:
      — Это он только так говорит. Не бойся — это ничего, не горюй, он забудет.
      И все это осторожно, чтобы не досталось от воспитателя и не влетело от взбунтовавшейся жертвы.
      Всякий раз, учинив «великий скандал», я испытывал наряду с неприятным ощущением светлое чувство. Я был несправедлив
      к одному, но зато многих научил великой добродетели — солидарности в несчастье. Маленькие рабы знают, что такое боль.
      42. Иногда, выговаривая ребенку, ты читаешь в его взгляде тысячу бунтовщических мыслей.
      «Ты, может, думаешь, я забыл? Я все помню».
      Неумело изображая раскаяние, ребенок говорит тебе злыми глазами:
      «Я не виноват, что у тебя такая хорошая память».
      Я: — Я был терпелив. Ждал, может, исправишься.
      Он: «Эка беда. Не надо было ждать».
      Я: — Я думал, ты, в конце концов, возьмешься за ум. Я ошибался.
      Он: «Умные не ошибаются».
      Я: — Раз я прощаю, ты, поди, думаешь, что тебе все можно?
      Он: «Вовсе я так не думаю. И когда это только кончится!»
      Я: — Нет, с тобой невозможно выдержать.
      Он: «Болтай, болтай, ты сегодня зол, как черт, вот и цепляешься...».
      Подчас ребенок во время нагоняя проявляет удивительный стоицизм.
      — Сколько раз я тебе повторял: не смей прыгать по кровати! — мечу я громы и молнии. — Кровать это тебе не игрушка. Хочешь играть — играй в мячик, решай кроссворды...
      — А что это такое — «кроссворды»? — спрашивает он с любопытством.
      Вместо ответа я дал ему по рукам...
      В другой раз, после бурного разговора, у меня спросили:
      — Скажите, пожалуйста, отчего, когда кто-нибудь злится, он делается красный?
      В то время когда я напрягал голосовые связки и ум, чтобы обратить его на стезю добродетели, он, видите ли, изучал игру красок у меня на лице! Я поцеловал его — он был очарователен.
      43. Дети правильно ненавидят огульные обвинения.
      «С вами добром нельзя... Опять вы... Если вы не исправитесь...»
      Почему за проступок одного или нескольких должны отвечать все?
      Если повод к взбучке дал маленький циник, он останется доволен: вместо полной порции гнева ему досталась лишь часть. Честный же будет слишком потрясен, видя столько невинных жертв своего преступления.
      Иногда буря разражается над определенной группой детей: «совсем некудышные мальчишки» — или наоборот: «на редкость испорченные девчонки», чаще же всего: «старшие, вместо того чтобы показать пример... смотрите, как хорошо ведут себя малыши».
      Здесь, кроме справедливого гнева невинных, мы вызываем смущение у тех, кого хвалим, которые знают за собой много грехов и помнят, как сами стояли у позорного столба. Наконец, мы даем возможность нехорошо торжествовать маленьким насмешникам: «ага... а видите... эге...».
      Однажды я хотел особо торжественно прореагировать на невыясненную кражу. Я вошел в спальню к мальчикам, когда они уже засыпали, и? стуча в такт о спинку кровати, громко заговорил:
      — Опять кража! С этим надо кончать. Жалко времени и труда на то, чтобы растить воров...
      Эту же довольно длинную речь я повторил в спальне девочек.
      На другой день между мальчиками и девочками шел такой разговор:
      — И у вас он орал?
      — Ясно, орал.
      — Говорил, что всех выгонит?
      — Говорил.
      — И стучал кулаком по кровати?
      — Да еще как, изо всей силы.
      — А по чьей он кровати стучал? У нас так по Манюськиной.
      Каждый раз, выступая с огульным обвинением, я огорчал наиболее честных, раздражал всех и делал из себя посмешище в глазах критически настроенных: «Ничего, пусть себе немножко позлится — это ему полезно».
      44. Разве воспитатель не понимает, что значительная часть наказаний несправедлива?
      Драка.
      — Он меня первый ударил.
      — А он дразнился... Взял и не отдает!
      — Я только так, ради шутки (помешал, испачкал)...
      — Это он меня толкнул, а не я.
      И ты наказал или обоих (почему?), или старшего, который должен уступить младшему (почему?), или того, кто по простой случайности ударил больнее, вреднее для здоровья. Ты наказал, драться нельзя. А жаловаться можно?
      Ребенок пролил, сломал.
      — Я нечаянно.
      Он повторяет тебе твои собственные слова: ты ведь велишь прощать, если ему причинят вред нечаянно.
      — Я не знал... Я думал, можно.
      Он опоздал, потому что... он это умеет делать, но...
      Объяснения правильные, а тебе кажутся уверткой.
      Это двойная несправедливость: ты и не веришь, хотя он говорит правду, да еще несправедливо наказываешь.
      Иногда условное запрещение случайно становится категорическим, а то и вовсе перестает быть запрещением.
      В спальне шуметь нельзя, а говорить вполголоса можно. Если тебе весело, ты и сам посмеешься над невинной проделкой, а если устал, прекратишь обычную для спальни болтовню, хотя бы только резко заметив:
      «Довольно болтать... Ни гу-гу... Кто скажет хоть слово...»
      В канцелярию детям входить не разрешается, но они входят. Как раз сегодня у тебя месячный отчет, тебе нужен покой. Мальчуган не знал, вошел, и ему влетело. Если бы ты его даже не вывел за ухо, если бы только сказал: «Чего прилез? Вон сейчас же!» — твой гнев — незаслуженное наказание.
      45. Во время игры в мяч он разбил стекло — ты простил, стекло бьют редко, не знаешь, кто, собственно, виноват, не любишь наказывать.
      Но когда разбито уже четвертое стекло, когда разбил его хронический озорник, за которым вдобавок значится в школе плохая отметка, ты наказываешь — криком, угрозой, злостью.
      — Я нечаянно, — отвечает он смело, а по-твоему, дерзко.
      ...Четвертое окно... озорник... плохой ученик... лентяй...
      еще дерзит... Воспитатель, уверяю тебя, ты дашь ему по рукам. А ведь ребенку не понять, да и не надо ему мириться с тем, что ты его наказал для примера, потому что, как менее впечатлительный, он удобный объект для эффектного наказания; и что ты Подверг его наказанию не за один этот поступок, а за всю его деятельность в совокупности.
      Он знает только, что детям А, Б, В ты простил, а его вот несправедливо наказал...
      Допустим, ты поступил по-другому: отобрал у ребят мяч.
      — Играть в мяч нельзя.
      И это несправедливо: наказание коснулось десятка невинных ребят.
      Еще мягче: ты предупреждаешь, что, если они еще раз разобьют стекло, ты отберешь мяч, то есть применяешь несправедливо наказание — угрозу — ко всем ребятам, хотя виноваты будут только четверо.
      И из этих четверых не все виноваты, потому что один разбил стекло, на котором уже была трещина, другой разбил не целиком, а только с уголка, а третий, оно правда, и разбил, но ведь его подтолкнули, и виноват, собственно, только этот четвертый, который всегда сделает что-нибудь такое, из-за чего воспитатель злится.
      46. Ты простил безоговорочно. Ты полагаешь, ты поступил правильно? Ошибаешься.
      «Да, попробуй-ка я это сделать», — думает один.
      «Ему все можно, — думает другой, — воспитатель его любит».
      Опять несправедливость.
      Есть дети, для которых насупленные брови, резкое замечание или мягкое: «Ты меня огорчил» — достаточное наказание. Но если ты желаешь такого ребенка простить, другие должны понять, почему ты это деваешь, и он сам должен понять, что ему можно не больше, чем остальным. Иначе ты его избалуешь, распустишь и отдашь на растерзание затронутой в своих правах толпе. Ты совершишь ошибку, и он и остальные дети тебя накажут.
      Забудь на минутку о четырех выбитых стеклах, а собственно говоря, о двух, раз на одном уже была трещина, а у второго отбит только уголок. Забудь и погляди, сколько ребят, сбившись в кучки, обсуждают несчастный случай. И в каждой кто-нибудь агитирует за тебя или против.
      «Правые» утверждают, что стекло дорогое и что у воспитателя будут неприятности в правлении — слишком, мол, добрый, дети не слушаются. У него всегда непорядок: следовало наказать строже.
      «Левые» (сторонники игры в мяч):
      — Ни во что играть нельзя, все запрещают. Сделай что-нибудь, сразу в крик, и пошло: угрозы, скандалы. Нельзя же целый день сидеть, точно кукла какая.
      И только «центр» принимает все с доверием и смирением.
      Не улыбайся снисходительно — это не шутка, не мелочи; это и есть жизнь в казармах.
      Значит, раз и навсегда, принципиально и во всех случаях отказаться от наказаний, предоставив детям полную свободу? А если своеволие ребенка-единицы ограничивает права массы? Своевольпый и сам не учится, и другим не дает, и свою постель ие постелит, и чужую разворошит, и свое пальто запропастит, да еще чужое возьмет — что тогда?
      47. «Некрасиво жаловаться, я не разрешаю жаловаться».
      А что делать ребепку, если его обокрали, оскорбили отца или
      мать, наговорили на него товарищам, если ему угрожают, подбивают на плохое?
      Некрасиво жаловаться. Кто установил это правило? Дети ли переняли его от плохих воспитателей, или воспитатели от плохих детей? Потому что оно удобно только для плохих и самых плохих.
      Тихих и беспомощных будут обижать, эксплуатировать, обирать, а позвать на помощь, потребовать справедливости — нельзя! Обидчики торжествуют, обиженные страдают.
      Недобросовестному, неумелому воспитателю удобно не знать, что вытворяют ребята, он машет рукой на их споры, не умея их умно рассудить.
      «Лучше всего пускай сами мирятся». И тут, когда дело коснулось его собственного удобства, его вера в них заходит так далеко, что он полагается на их разум, опыт, справедливость и предоставляет в столь важной области свободу действий.
      Свободу? Ну нет: драться нельзя, ссориться нельзя, ты даже не разрешишь ему выйти из игры, не дашь устраниться. Ребенок поссорился и не хочет — всего-навсего — рядом спать, сидеть за столом, ходить в одной паре. Такое справедливое, естественное желание — и нельзя.
      Дети легко ссорятся? Неправда, они дружны и снисходительны. Попробуй засади человек сорок служащих в одну комнату на неудобные скамьи и держи по пяти часов кряду за ответственной работой под неусыпным надзором начальника — да они глаза друг другу выцарапают!
      Вслушайся в детские жалобы и изучай их, и ты найдешь способ во многом им помочь. Сосед задел локтем тетрадку, и поперек страницы поехала некрасивая черта, или перо воткнулось в бумагу, разбрызгивая чернила. Самая частая жалоба в классе.
      48. Особый характер носят жалобы на переменах.
      — Он не дает играть, он мешает...
      Перемена приводит некоторых ребят в дикое, полубессознательное состояние. Носятся, скачут, толкаются, бессмысленные крики, бестолковые движения, безответственные поступки. Вот он бежит куда глаза глядят, наталкиваясь на идущих, размахивая руками, издавая возгласы, наконец, ударяет первого встречного ученика. Обрати впимание, как часто тот, кого толкнули или ударили, сердито обернется и молча посторонится.
      А есть дети, которые пристанут ни за что ни про что и не отстанут. «Уйди, оставь» для них сигнал как раз не уходить. Ребята не любят таких, презирают за отсутствие самолюбия и такта и жалуются:
      «Мы играем, а он... Господин воспитатель, он всегда... Стоит нам начать играть, как он...»
      Жалобщик в гневе («вскипятился»), в голосе отчаяние. Перемена короткая, жалко каждой драгоценной минуты, а тут отравляют, крадут у тебя последние минуты свободы...
      Помни, ребенок обращается к тебе только в крайнем случае, выведенный из терпения, беспомощный, не желающий драться. Он зря теряет время и рискует получить небрежный или резкий ответ. У тебя должна быть наготове привычная фраза, это сэкономит тебе работу мысли.
      — Мешает? Позови-ка его сюда, — говорю я.
      Часто все на этом и кончается. Надо было отогнать нахала, тот, видя, что товарищ пошел жаловаться, спрятался, — значит, цель достигнута.
      Если жалобщик возвращается: «А он не хочет идти» — я грозно говорю тогда: «Скажи, чтобы немедленно явился».
      Вообще дети жалуются очень редко и неохотно. Если некоторый процент жалуется часто, надо это изучить и подумать почему. Ты никогда не узнаешь детей, пренебрегая их жалобами.
      49. «Господин воспитатель, можно? Разрешите? Вы мне позволите?»
      Мне кажется, воспитатель, который не любит жалоб, в равной мере не переносит и просьб. Желая, однако, и тут подыскать убедительную мотивировку, он ссылается на принцип, гласящий:
      — Все дети на равных правах. Никаких исключений, никаких привилегий.
      Справедливо ли это? Или, может быть, только удобно?
      Необходимость часто отвечать: «Нельзя. — Не позволяю. — Не разрешаю» — неприятная необходимость. Когда нам кажется, что мы свели запреты и приказы до минимума, нас сердит, если ребята требуют дальнейших уступок. Иногда мы и признаем справедливость просьбы, да запрещаем, так как одна удовлетворенная просьба вызывает целый ряд просьб других детей. Мы стремимся достичь идеала, чтобы дети знали определенные границы и большего не требовали.
      Но если ты взвалишь на себя тяжелую обязанность не просто отклонять детские пожелания, а выслушивать их, если будешь их записывать и разбивать по рубрикам, ты убедишься, что бывают желания повседневные и совершенно исключительные.
      Постоянные назойливые просьбы о перемене места за столом. Мы позволили ребятам раз в месяц меняться местами. Об этой незначительной реформе можно было бы написать обширную мо-
      нографию, столько в ней положительных сторон, а обязаны мы ею исключительно неотвязным просьбам.
      Горе ребятам и воспитателю, который умеет подавить каждое не предусмотренное регламентом желание. Благодаря им, как и благодаря жалобам, ты познаешь большинство тайн детской души.
      50. Кроме детей, которые обращаются к воспитателю по своему делу, бывают просьбы через послов.
      «Он спрашивает, не разрешите ли вы ему? а можно ему?..»
      Долгое время этот вид просителей меня злил, и по многим причинам.
      Часто послами бывают дети, у которых и своих дел хватает, и уже успели тебе с ними надоесть; приходят обычно они не вовремя, когда ты торопишься, занят, не в настроении; просьбы часто такие, что ответ должен бы быть явно отрицательным; это создает впечатление протекции — а не припишет ли посол себе заслугу благоприятного решения? Наконец, в этом есть вроде как бы неуважение: «Приди-ка сам, изволь побеспокоиться, а не проси через адвоката».
      Бесплодность борьбы с такими просьбами заставляла искать более глубокую причину этого явления. И я нашел ее.
      Я обнаружил общечеловеческую, а не чисто детскую тонкость души.
      Резкий ответ не обижает просящего за другого, лично не заинтересованный проситель не видит недовольного лица, кривой усмешки, нетерпеливого жеста. Ему важен отказ, как таковой.
      Мне случалось видеть, как настоящий проситель наблюдал издали, какой эффект вызовет его просьба, готовый по первому зову подойти и дать разъяснения.
      Когда мы ввели в Доме Сирот систему письменного общения с детьми, количество просьб через послов значительно сократилось, и у нас появился готовый ответ:
      «Пусть напишет, чего он хочет и почему».
      51. До тошноты часто повторяется ex cathedra 1 предписание отвечать детям на вопросы. И, слепо поверив в него, бедный воспитатель вступает в конфликт с совестью, потому что не может, не умеет, не обладает достаточным терпением непрерывно выслушивать вопросы и вечно давать ответы. И даже не подозревает, что чем чаще он бывает вынужден отделаться коротким «не надоедай» от маленького приставалы, тем он лучше как воспитатель.
      1 Ex cathedra (лат.) — с кафедры, т. е. особенно авторитетно, непререкаемо.
      «Я хорошо написал, вычистил башмаки, вымыл уши?»
      Если первый спрашивает, потому что у него есть сомнения, то уже следующие желают только обратить на себя внимание, прервать начатую работу, получить лишнюю похвалу.
      Бывают вопросы трудные, на которые лучше не отвечать совсем, чем отделываться поверхностным, непонятным объяснением. Поймет, когда будет изучать физику, космографию, химию. Поймет, когда будет изучать физиологию. А вот этого никто не знает, даже взрослые, даже учитель — никто.
      Следует принять во внимание самого ребенка: вдумчивый он или поверхностный, что побудило его спросить — беспредметное ли любопытство или желание разрешить мучающий его вопрос, тайну природы, этическую проблему — и, наконец, возможность ответа. И мое «посмотри в книжке — тебе не понять — не знаю, спроси у меня через неделю» или «не морочь мне голову» будет результатом многих правильно учтенных обстоятельств.
      Я смотрю с подозрением на воспитателя, который утверждает, что он терпеливо отвечает детям на вопросы. Коли не врет, он, возможно, настолько чужд детям, что они действительно редко и лишь в виде исключения обращаются к нему с вопросами.
      52. Если жалобы, просьбы и вопросы — ключ к познанию детской души, то сделанное шепотом признание — настежь распахнутые в нее ворота.
      Вот добровольное признание, сделанное через несколько месяцев после имевшего место факта:
      «Мы очень на вас были злы, он и я. Вот мы и уговорились, что один из нас заберется ночью через окно к вам в комнату, возьмет очки и выбросит в уборной, а потом подумали, что ведь жалко выбрасывать, что мы только спрячем. Мы не спали и ждали до двенадцати часов ночи. Когда я уже встал, чтобы идти, один мальчик проснулся и пошел в уборную. Но я потом все равно опять встал. Влез я в окно — сердце во как колотится! Очки лежали на столе. Вы спали. Я их взял и спрятал у себя под подушкой. Потом-то мы испугались. Не знали, что и делать. Потом он сказал: «Надо положить на место». А я ему сказал, чтобы он положил. А он не захотел. Тогда я опять встал, но уже в комнату не влезал, а просто положил и немножечко еще подтолкнул»
      Зная обоих, я понимаю, откуда исходила инициатива, как вырабатывался план действий и почему месть не была доведена до конца.
      Одному этому факту можно было бы посвятить целый трактат, такой это богатый материал для размышлений.
      53. Улыбаясь ребенку — ждешь в ответ улыбку. Рассказывая что-нибудь любопытное — ждешь внимания. Сердишься — ребенок должен огорчиться.
      Это значит, ты получаешь нормальную реакцию на раздражение. А бывает и по-другому: ребенок реагирует парадоксально. Ты имеешь право удивиться, обязан задуматься, но не сердись, не дуйся.
      Ты подходишь к ребенку с дружеским чувством, а он отворачивается с досадой, а то и явно тебя избегает: может быть, это ты перед ним виноват, а может быть, это он провинился, сделал что-нибудь плохое и честность не позволяет принять незаслуженную ласку. Возьми это на заметку и через неделю или месяц попроси объяснить: может быть, он забудет, может быть, скажет, а может быть, по его улыбке или смущению ты поймешь, что он помнит, только не хочет сказать. Воспитатель, отнесись к его тайне с уважением.
      Однажды я приструнил ребят:
      — Что это за шушуканья по углам? Прячетесь в классной комнате... Вы же знаете, я этого не люблю!
      Ответом мне были: стоическая покорность, злостное упрямство, своевольная ясность духа. Мое внимание должно было бы привлечь явное отсутствие раскаяния; я не понял и подозревал преступные козни наших неслухов. А это ребята в секрете репетировали комическую пьеску, которой думали нас порадовать. Еще сегодня я краснею при мысли, как я был смешон в своем ожесточении.
      54. «У моего мальчика от меня нет секретов, он делится со мной всеми своими мыслями», — говорит мать.
      Я не верю, что это так, но верю, что она этого требует, и знаю, что она делает ошибку.
      Пример:
      Мальчик видит на улице похороны. Величествейная процессия — фонари, торжественность. За гробом следует ребенок: в своем отделанном черным крепом платье он участник исполненного таинственной поэзии обряда. И у мальчика мелькает мысль: должно быть, это приятно, когда мама умирает... И он с ужасом смотрит на мать. Ой, он не хочет, чтобы мама умирала, и откуда только такие мысли?
      Ну можно ли, позволительно ли такую мысль высказать? И вправе ли мы тревожить ребенка в момент грозного конфликта с совестью?
      Если ребенок поверит тебе свою тайну, радуйся, потому что его доверие — высочайшая награда, лучшее свидетельство. Но
      не принуждай его к откровенности, у него есть право на тайну; не принуждай ни просьбами, ни хитростью, ни угрозами, все способы одинаково недостойны и не сблизят тебя с воспитанником, а скорее разъединят.
      Надо убедить детей в том, что мы уважаем их тайны, что вопрос «Не можешь ли ты мне сказать?» не значит «ты должен». Пусть на мое «почему» он ответит искренне, без уверток: «Я не могу вам этого сказать. — Я вам потом когда-нибудь скажу. — Никогда не скажу».
      55. Однажды я заметил, как одиннадцатилетний мальчик подошел к девочке, которую он любил, и что-то шепнул ей. В ответ она покраснела, опустила голову и недоуменно пожала плечами.
      Несколько дней спустя я спросил его, с чем он тогда к ней обратился. Никакого замешательства, искреннее желание вспомнить.
      — Ах да, я спросил у нее, сколько шестнадцатью шестнадцать.
      Я был ему так благодарен — столько он пробудил во мне хороших задушевных мыслей.
      Другой раз мне стало известно, что с одной девочкой, когда она шла вечером через сад, случилась какая-то загадочная история. Наши ребята ходят в город без провожатых и в одиночку — это входит в программу воспитания, и отказаться от этого было бы очень жаль. Мы решили удвоить бдительность. Случай в саду меня сильно беспокоил. Я потребовал, чтобы она во всем созналась, припугнув, что иначе не буду пускать одну.
      Она сказала, что, когда шла по саду, пролетавшая птичка испачкала ей шляпку: «сделала мне на голову».
      Мне кажется, из нас двоих я был более сконфужен.
      Будь мы более деликатны по отношению к детям, как часто нам приходилось бы сгорать со стыда за ту нечистоплотность жизни, которую они застали и от которой мы их не в силах уберечь.
      56. Тихий шепот признаний подчас бывает шепотом доносов.
      Не возмущайся лицемерно: ты выслушаешь доносчика, твоя
      обязанность выслушивать.
      — Он вас ругает, обозвал нехорошим словом.
      — Откуда ты знаешь, что он меня ругает?
      — Нас много слышало.
      Значит, услышал случайно, не подслушал.
      — Ну ладно, только зачем ты мне это говоришь?
      Смущение: ну сказал и сказал.
      — И что ты хочешь, чтобы я ему сделал?
      Смущение: не знает, что он хочет, чтобы я тому сделал.
      — Ну а знаешь ты, почему он меня ругал?
      — Разозлился, что вы...
      Суть доноса — ерундовская, цель — неясная. Наверное, думал заинтересовать воспитателя, импонировала мысль, что вот, мол, владеет великой тайной и делится ею со старшим.
      — А ты сам не ругаешься, когда злишься?
      — Иногда и ругаюсь.
      — Не делай этого, это дурная привычка.
      Не читай ему нравоучений, может быть, он хотел тебе добра, а если нет, несколько ставящих в тупик вопросов и отсутствие интереса к сообщению — достаточное наказание.
      57. Преступная цель: желал отомстить.
      — Старшие мальчики говорят разные свинства, и у них какие-то неприличные картинки есть и стихи.
      — Какие такие картинки и стихи?
      Не знает. Он спрятался и подслушивал. А говорит потому, что такие картинки иметь не разрешается. Он хочет, чтобы этих мальчишек наказали.
      — А ты, случайно, не просил показать тебе картинку?
      Просил, да они не захотели, сказали, что он мал еще.
      — А я могу им сказать, от кого я узнал?
      Нет, нельзя: они его побьют.
      — Раз ты мне не позволяешь сказать, от кого я это знаю, то я не могу им ничего сделать. Они могут подумать на кого-нибудь другого и побьют его.
      Ну ладно, он не боится: поступайте как знаете.
      — Спасибо, что сказал. При случае я поговорю с ними, попрошу больше этого не делать.
      Я говорю ему «спасибо»: он заметил то, что я сам обязан был заметить. А разговор о том, что месть уродлива, я откладываю на после. На сегодня довольно, он ожидал другого эффекта — выстрел не попал в цель.
      58. Дело, может быть, очень серьезное, цель — благая.
      Он был в доме, где скарлатина. — Малыши забиваются в раздевалку и курят, они дом поджечь могут. — Икс подговаривает Игрека украсть. — Зет относит сторожу еду и взамен получает яблоки. — Вчера на улице какой-то господин предлагал девочке пойти в кондитерскую и прокатиться на автомобиле.
      Ребенок знает, зачем он это говорит. Заметив опасность или заслуживающий наказания поступок, он колебался, не знал, что делать, и вот приходит посоветоваться, потому что тебе доверяет. Ребята рассердятся, будут избегать его, — что ж, ничего не поделаешь. Он свой долг выполнил: предостерег.
      Я должен относиться к нему как к товарищу, который помог мне решить трудный вопрос. Ребенок оказал мне большую услугу. А теперь мы вместе с ним думаем, как быть дальше.
      Помни, всякий раз, когда к тебе подходит ребенок с чужой тайной, он тебя обвиняет:
      «Ты не выполнил свой долг: не знаешь. А не знаешь потому, что ты пользуешься у детей доверием, да только относительным — дети тебе доверяют, да не все».
      59. После того как ты узнал, не спеши. Не давай бесчестному доносчику торжествовать: «Я, мол, обратил внимание, я, мол, выполнил важную миссию». Твой долг защитить честного ребенка от мести — вражды. Откладывая обсуждение дела в долгий ящик, ты получаешь возможность, усилив бдительность, заметить все сам.
      Дальше: если, заметив провинность, ты немедленно бьешь тревогу, дети могут быть уверены, что, раз ты молчишь, ты не знаешь.
      «Откуда вы знаете, а когда вы это узнали, а почему вы сразу не сказали?» — вот о чем чаще всего спрашивают ребята, когда напоминаешь им старый грех.
      Еще раз: не спеши. Выжди удобный момент и поговори с ребенком, когда он дружелюбно настроен, а само дело с течением времени перестало быть важным и актуальным. Ох, это было давно, месяц тому назад. И он тебе откровенно расскажет, что его толкнуло на дурной поступок, и как он его совершил, и что чувствовал до, во время его и после.
      Дальше: не рассердишься, у тебя будет время обдумать, взвесить, подготовиться. От разумного решения зависит подчас все твое дальнейшее отношение к ребенку или к группе ребят.
      Пользуясь твоим хорошим настроением, он просит у тебя ящик с ключиком.
      — С большим удовольствием. Будешь лучше прятать свои неприличные картинки, чтобы малыши не нашли.
      П ристыжен, ошеломлен, удивлен.
      Теперь он захочет с тобой поговорить. Не спеши! Чуть остыв, он сам отдаст тебе картинку (утратит прелесть новизны), скажет, от кого получил, кому давал посмотреть. Чем ты спокойнее говоришь, тем всё проще, чем умнее, тем ближе к сути дела.
      60. Мой принцип:
      «Пусть дитя грешит».
      Не будем стараться предупреждать каждое движение, колеблется — подсказывать дорогу, оступится — лететь на помощь. Помни, в минуты тягчайшей душевной борьбы нас может не оказаться рядом.
      «Пусть дитя грешит».
      Когда со страстью борется еще слабая воля, пусть дитя терпит поражение. Помни: в конфликтах с совестью вырабатывается моральная стойкость.
      «Пусть дитя грешит».
      Ибо, если ребенок не ошибается в детстве и, всячески опекаемый и охраняемый, не учится бороться с искушениями, он вырастает пассивно-нравственным — по отсутствию возможности согрешить, а не активно-нравственным — нравственным благодаря сильному сдерживающему началу.
      Не говори ему:
      «Грех мне противен».
      Скажи лучше:
      «Не удивляюсь, что ты согрешил».
      Помни:
      «Ребенок имеет право солгать, выманить, вынудить, украсть. Ребенок не имеет права лгать, выманивать, вынуждать, красть».
      Если ребенку ни разу не представился случай выковырить из кулича изюминки и тайком съесть их, он не мог стать честным и не будет им, когда возмужает.
      — Возмутительно!
      Лжешь.
      — Я тебя презираю!
      Лжешь.
      — Никогда я от тебя этого не ожидал... Значит, даже тебе нельзя доверять?
      То-то и плохо, что не ожидал. Плохо и то, что безоговорочно доверял. Никудышный ты воспитатель: не знаешь даже, что ребенок — человек.
      Ты возмущаешься не потому, что видишь грозящую ребенку опасность, а потому, что ребенок может испортить репутацию твоего учреждения, твоей педагогической системы и лично твою: ты заботишься исключительно о себе.
      61. Позволь детям ошибаться и радостно стремиться к исправлению.
      Детям хочется смеяться, бегать, шалить. Воспитатель! Если для тебя жизнь — кладбище, позволь им в ней видеть лужайку.
      Сам во власянице — банкрот бренного счастья или кающийся грешник — имей мудрую снисходительную улыбку.
      Здесь должна — должна царить атмосфера полной терпимости к шутке, проказе, насмешке и подвоху и наивному греху лжи. Здесь не место суровому долгу, каменной серьезности, железной необходимости, непоколебимому убеждению.
      Всякий раз, впадая в тон монастырского колокола, я делал ошибку.
      Верь мне, интернатская жизнь потому нам кажется мутной, что мы требуем от нее слишком высокого идейного уровня. В сотый раз повторяю: в казарменной обстановке интерната не воспитаешь ни дивно цельной честности, ни пугливой чистоты, ни девственной невинности чувств, не знающих, что зло существует.
      И не потому ли ты так любишь этих своих честных, беззаветных, кротких, что знаешь, как им будет тяжко на свете?
      Да и может ли обойтись любовь к правде без знания дорог, которыми ходит кривда? Разве ты желаешь, чтобы отрезвление пришло внезапно, когда жизнь кулаком хама смажет по идеалам? Разве, увидав тогда твою первую ложь, не перестанет сразу твой воспитанник верить во все твои правды?
      Если жизнь требует клыков, разве вправе мы вооружать детей одним румянцем стыда да тихими вздохами?
      Твоя обязанность — воспитывать людей, а не овечек, работников, не проповедников: в здоровом теле здоровый дух. А здоровый дух не сентиментален и не любит быть жертвой. Я желаю, чтобы лицемерие обвинило меня в безнравственности!
      62. Дети лгут.
      Лгут, когда боятся и зпают, что правда не выйдет наружу.
      Лгут, когда им бывает стыдно.
      Лгут, когда ты их заставляешь сказать правду, которую они не хотят или не могут сказать.
      Лгут, когда им кажется, что так надо.
      — Кто это пролил?
      — Я, — признается кто-нибудь и попытается оправдаться, если знает, что ты ему за это скажешь только: «Возьми тряпочку и подотри» — и самое большее добавишь: «разиня».
      Он признается и в серьезном проступке, если будет знать, что воспитатель станет усиленно доискиваться, решив во что бы то ни стало узнать правду. Пример: нелюбимому мальчику налили в постель воды. Никто не признается. Я предупредил, что, пока виновный не сознается, не выпущу никого из спальни. Прошел тот час, когда старшие отправляются на работу; приближается время завтрака. Завтракать ребята будут в спальне. В школу они
      не пойдут, и так опоздали. В спальне шепот: совещаются. Часть ребят, безусловно, не виновата, остальные в разной степени под подозрением. Ребята уже, наверное, догадываются, кто мог это сделать, возможно, уже знают, возможно, уговаривают сознаться.
      — Господин воспитатель...
      — Это ты сделал?
      — Я.
      Наказание было бы излишне: подобный проступок не повторится...
      Позволь ребенку хранить тайны: если ты дашь ему право сказать: «Знаю, но не скажу» — он не станет лгать, что не знает.
      Позволь ребенку свободно признаваться в чувстве, не отвечающем установленной заповеди.
      63. «Как вас дети любят», — говорит какая-нибудь сентиментальная особа.
      Бывает, заключенные любят снисходительных надзирателей. Но есть ли хоть один ребенок, который не был бы в обиде на своего воспитателя? Какое-нибудь неприятное распоряжение, какая-нибудь когда-то сказанная резкость, затаенное желание, которое он не откроет, «раз все равно из этого ничего не выйдет». Если ребята думают, что они любят, то потому, что старшие им говорят, что так должно быть; другие не хотят отставать; некоторые и сами в толк не возьмут, любят они или ненавидят; а все они, видя мои недостатки, хотели бы меня немножко переделать, сделать лучше. Бедняги не знают, что самая большая моя вина — это то, что я перестал быть ребенком.
      «Как вас дети любят».
      Как ребята подбежали, прильнули ко мне, обступили, когда я пришел с войны! Но разве они не больше обрадовались бы, появись в зале неожиданно белые мыши или морские свинки?
      Мать, отец, воспитатель! Если ребенок полюбил тебя глубокой, всегда одинаково бескорыстной любовью, пропиши ему водные процедуры или даже немного брома.
      64. Бывают минуты, когда ребенок тебя безгранично любит, когда ты ему нужен, как никто: когда он болен и когда он испугался ночью страшного сна.
      Помню ночь, проведенную в больнице у постели больной девочки. Время от времени я давал ей вдыхать кислород. Девочка дремала, крепко держа меня за руку. Каждое движение моей руки сопровождалось словами: «Мама, не уходи», которые она шептала в полузабытьи, не открывая глаз.
      Помню, как, весь дрожа, в приступе безнадежного отчаяния, вошел ко мне мальчик, перепуганный сном о мертвецах. Я взял его к себе в кровать. Он рассказал сон, рассказал о покойных родителях и о своем пребывании после их смерти у дяди. Мальчик говорил задушевным шецртом, может быть, желая вознаградить за прерванный отдых, а может, из страха, что я усну раньше, чем от него отступятся злые видения...
      У меня есть письмо мальчика, полное жалоб на меня и на Дом Сирот. Мальчик написал его на прощание. В письме он жалуется, что я не понимал его н был к нему злой и несправедливый. В доказательство, что он умеет ценить доброту, приведен пример: он, мол, никогда не забудет, что, когда у него однажды болел ночью зуб, я не сердился, что меня разбудили, и не брезговал, клал ему на зуб ватку с лекарством. За все свое двухлетнее пребывание в Доме Сирот он один этот факт счел достойным сердечного упоминания. А воспитатель обязан удалять больных детей из интерната и ночью после целого дня работы спать.
      65. Не будем требовать от детей ни индивидуального, ни коллективного самопожертвования.
      Папа, V которого много работы, мама, у которой болит голова, усталый воспитатель — все это может тронуть раз или несколько раз; если же это постоянно — утомит, надоест, будет злить. Мы можем запугать детей так, что при первой же нашей гримасе боли или выражении неудовольствия они начнут говорить шепотом и ходить на цыпочках, но будут делать это нехотя, с перепугу, а не из чувства привязанности.
      Да, дети будут послушные, серьезные — у воспитателя горе. Но пусть это случается редко, как исключение.
      А разве мы, взрослые, всегда готовы уступать капризам, причудам и достопочтенным взглядам старцев?
      Я думаю, многие дети вырастают в отвращении к добродетели потому, что ее безустанно внушают, перекармливая хорошими словами. Пусть ребенок сам открывает необходимость, красоту и сладость альтруизма.
      Всякий раз, указывая детям на их обязанности по отношению к семье, младшим братьям и сестрам, я боюсь, что делаю ошибку.
      Ребята сами принесут домой выигранные в лото картинки п конфеты, потому что им приятно видеть радость братишки, — а может быть, это только самолюбие? Что и они дают — как взрослые?
      Ребенок берет в сберкассе накопленный им рубль и отдает сестре Па башмаки. Прекрасный поступок! Но знает ли ребенок цену деньгам? Может быть, это просто легкомыслие?
      Не сам поступок, а побуждение характеризует нравственный облик и потенциальные возможности ребенка.
      66. Ребенок подавлен нашим авторитетом, обязанностью быть нам благодарным, уважать нас. Ребенок все это чувствует, но по-другому, по-своему.
      Ребята уважают тебя за то, что у тебя есть часы, что ты получил письмо с иностранной маркой, что имеешь право носить при себе спички, поздно ложиться спать, подписываешься красными чернилами, что ящик у тебя запирается на ключ, — 4 за то, что ты обладаешь всеми привилегиями взрослых. Намного меньше ребята уважают тебя за образование, в котором всегда усмотрят недостатки: «А вы умеете говорить по-китайски? А считать до миллиарда?»
      Воспитатель рассказывает интересные сказки, а кухарка и сторож знают еще интереспее. Воспитатель играет на скрипке, а товарищ, играя в лапту, подкидывает мяч выше.
      Добродушным детям импонируют все взрослые; настроенные же критически не склоняют головы ни перед нашим умом, ни перед нашей нравственностью. Взрослые врут, жульничают, они неискренние, прибегают к некрасивым уловкам. Если взрослые не курят потихоньку, то только потому, что могут курить открыто, ведь они делают что хотят.
      Чем больше ты заботишься о поддержании авторитета, тем больше его роняешь; чем ты осторожнее, тем скорее его потеряешь. Если ты только не смешон до последней степени, не абсолютно туп и не стараешься по-дурацки вкрасться в доверие у ребят, заигрывая и делая поблажки, они станут тебя на свой лад уважать.
      На свой лад — это как? Я не знаю.
      Ребята будут смеяться, что ты худой и высокий — толстый — лысый, что у тебя на лбу бородавка, что, когда ты сердишься, у тебя шевелится нос, а когда смеешься, голова уходит в плечи. И станут тебе подражать, и захотят быть худыми или толстыми и шевелить посом, когда сердятся.
      Позволь им в какую-нибудь исключительную минуту в редкой задушевной беседе сказать тебе по-товарищески, что они о тебе думают.
      — Вы такой странный. Иногда я вас люблю, а иногда так просто убил бы со злости.
      — Когда вы что-нибудь говорите, кажется, что все это правда. А подумаешь и видишь, что вы ведь это только так говорите, потому что мы дети.
      — Никогда нельзя узнать, что вы о нас на самом деле думаете.
      — И выходит, что и посмеяться над вами нельзя, раз вы только иногда смешной.
      67. Никто не запротестовал, что я в повести «Слава» позволил одному из героев украсть. Я долго колебался, но не мог поступить иначе: этот паренек, с такой силой желаний и таким живым воображением, должен был один раз украсть.
      Ребенок крадет, если ему чего-нибудь так крепко хочется, что он не в силах устоять.
      Ребенок крадет, когда чего-нибудь очень много — значит, одно можно взять. Крадет, когда не знает, кто хозяин. Крадет, если у него самого украли. Крадет, раз ему нужно. Крадет, потому что его подговорили.
      Объектом кражи может быть камушек, орех, обертка от карамельки, гвоздик, спичечная коробка, осколок красного стекла.
      Бывает, что все дети воруют, что детские кражи допускаются. Эти маленькие, не имеющие цены предметы составляют не то личную, не то общую собственность.
      — Нате вам лоскутки, играйте.
      А перессорятся — что тогда?
      — Перестаньте ссориться: вон у тебя сколько, дай и ему.
      Ребенок подает тебе найденное им сломанное перышко:
      — Возьми и выброси.
      Ребенок нашел разорванную картинку, шнурок, бусинку. Если можно выбросить, значит, можно и взять себе?
      И мало-помалу перышко, иголка, кусочек резинки, карандаш, наперсток, наконец, каждый валяющийся на окне, столе или на полу предмет становится как бы общей собственностью. И если в семье из-за этого каждый день сотня ссор, в интернате их будут тысячи.
      Есть два способа: один — недостойный — не позволять детям держать у себя разный «хлам» и другой — правильный — у каждой вещи есть свой хозяин и все, что найдено, должно быть возвращено по принадлежности. Каждую пропавшую вещь надо немедленно разыскать.
      Таким образом, ребенок получает ясное указание; остается только один, первый вид кражи; и поддаются подчас искушению украсть не самые плохие дети.
      68. Обман — это только разновидность кражи, кража замаскированная.
      Выпрашивание подарков, явно нелепые пари, азартные игры и игры в «зелень» и в «косматое», наконец, выменивание «ценных»
      предметов (перочинный нож, пенал, коробка пз-под шоколада) на предметы, ничего не стоящие. Наконец, долги без указаний срока.
      Чаще всего воспитатель, заботясь о своем удобстве, запрещает меняться, делать подарки, играть из корыстных соображений. Этот запрет отрезает раз и навсегда пострадавшему путь к жалобе, и так уже преданной анафеме.
      Сотни наиболее жизненных, любопытных, своеобразных дел не доходят до воспитателя, а одно, очень уж броское и потому разоблаченное, позволяет ему блеснуть ораторским талантом, проповедью, полной жизненной неправды. Следует запрет еще более решительный — и опять тишь да гладь до следующего скандала. Запрет имеет силу ненадолго — жизнь сметает его.
      Сколько же этих отвратительных, деморализующих, обидных дел по поводу невыполненных обязательств, выманенных подарков, сознательно жульнических сделок!
      Ребенок, потеряв чужой мяч или перочинный ножик, может стать рабом.
      69. Воспитатель, который приходит со сладкой иллюзией, что он вступает в этакий маленький мирок чистых, нежных, открытых сердечек, чьи симпатии и доверие легко снискать, скоро разочаруется. И вместо того чтобы винить тех, кто ввел его в заблуждение, и себя самого, что поверил, он будет дуться на детей, подорвавших его веру в них. А разве они виноваты, что тебе показали заманчивые стороны работы и скрыли шипы?
      Среди детей столько же плохих людей, сколько и среди взрослых; только у детей нет то ли надобности, то ли возможности себя проявить.
      Все, что творится в грязном мире взрослых, существует и в мире детей. Ты найдешь здесь представителей всех типов людей и образцы всех их недостойных поступков. Дети подражают жизни, речам и стремлениям воспитавшей их среды, ибо имеют в зародыше все страсти взрослых.
      И если я завтра встречаю группу детей, я уже сегодня обязан знать, кто они. Там будут ласковые, пассивные, добродушные, доверчивые ребята — вплоть до самых злостных, явно враждебных и полных двуличной инициативы или притворно уступчивых, конспиративно злостных малолетних преступников и интриганов.
      Я предвижу необходимость борьбы за режим и безопасность и бездушных и честных. Я призову к сотрудничеству положительные элементы ребячьей толпы, противопоставлю их злым силам. И только после того, как ясно представлю себе границы педаго-
      гическнх влияний на данном участке, разверну планомерную воспитательную работу.
      Я могу внедрить традиции правды, порядка, трудолюбия, честности, искренности, но я не в силах изменить природу ребенка. Береза так и останется березой, дуб дубом, лопух лопухом. Я могу пробудить то, что дремлет в душе ребенка, но не могу ничего создать заново. И буду смешон, если стану сердиться из-за этого на себя или на него.
      70. Я заметил у честных воспитателей нелюбовь к неискренним детям. Я хотел бы обратить внимание воспитателей на то, что рабство, в каком мы держим детей, воспитывав! в них ложь, умение злоупотреблять нашим расположением, лицемерное угодничество, комедию привязанности из расчета. Поражены этим недугом в разной степени все.
      Загляни в души твоих «неискренних». Бедные дети! Иногда это самолюбивые, но без реальных к тому данных (а может, просто непонятые?); иногда это слабые физически и некрасивые, всеми гонимые; иногда это приучаемые на стороне к ханжеству, калечимые и порченные как тобой самим, который их не любит, так и теми, кто, не замечая фальши их привязанности, благодарности и образцовости, наделяет их особыми правами.
      Если такой холодный, злой ребенок подошел к тебе и приласкался, ты, хотя и знаешь, что он это сделал из расчета, не вправе его оттолкнуть. Может быть, он просто не умеет по-другому, а может, другие, которые тебя обманывают привлекательнее и ловчее, еще более лживы, ибо вошли в роль?
      Среди тех, кто вертится около тебя больше, чем тебе бы хотелось, может, есть слабые и нелюбимые, желающие, чтобы ты окружил их заботой, защитил от обид?
      Может, кто-нибудь им шепнул: будь поприветливее, дай буке: тик, поцелуй — и попроси. Может быть, ребенок следует указанию машинально, вопреки своей сухой, но искренней натуре, а зпачит, по приказу, неловко и неумело?
      Меня удивило, когда один из мальчиков, сдержанный, старчески сухой, замкнутый в себе мизантроп, стал вдруг со мной душевным — первым смеялся над моими шутками, шел впереди, прокладывая дорогу, предупреждал желания. Делал он это неловко, явно желая привлечь внимание к своим поступкам. Так продолжалось довольно долго, мне было неприятно, но я скрывал. Когда, наконец, он попросил принять в Дом Сирот его младшего брата, я почувствовал, как на глаза мои навертываются слезы: бедняга, каких ему стоило усилий быть так долго тем, чем он по существу не был!
      71. Ребята, не любимые другими ребятами, и ребята-любимцы, коноводы. Важная тема, разработка ее даст ключ к загадочным жизненным успехам не за счет душевных качеств или силы, а чего-то неуловимого и нам неизвестного.
      У красивых, здоровых, веселых, инициативных, смелых, талантливых ребят всегда есть товарищи, союзники, поклонники; у чересчур честолюбивых бывают и враги. Отсюда враждебные лагери. В детском коллективе случаются и мимолетные любимцы, дети возвышают их, чтобы потом порадоваться их падению.
      Не удивительно, если ребенка, который умеет организовать игры, знает сказки, любит и умеет играть, охотно принимают товарищи; он оделяет своей веселостью и задором, как другой яблоками и грушами. И в конце концов, что и любить детям, как не изобилие сластей или богатство духа, дающего нм радость?
      Дети не любят размазней и надоед, но кто они, эти размазни и надоеды, как не слабые телом и бедные духом? Вот и идут они к воспитателю; ведь ничего не давая ребятам сами, они ничего и не получают взамен.
      Так оно и должно быть, что больше всего на тебя посягают, теснее всего тебя обступают не наиболее стоящие дети. Не требуй для них всей полноты прав, они и сами немногого требуют.
      Но и не отталкивай их.
      72. Ребенок старается, а я добавлю, и имеет право использовать все свои плюсы, все положительное, что в нем есть, чтобы обратить на себя внимание: приятную внешность, ловкость, память, хорошо подвешенный язык, звучный голос, происхождение. Если, не переубедив, мы станем ему мешать, мы вызовем у него неприязнь, и он усмотрит в нашем поступке придирку, а может, и зависть.
      — Это наш певец, это наш гимнаст.
      Может быть, это неправильно? Может быть, это портит? А может быть, только придает ребенку храбрости прямо сказать то, что думает: да, он гордится, что лучше всех поет, что он самый ловкий.
      Разве не бестактнее грубо сказать:
      «Думаешь, раз хорошо поешь, раз у тебя отец войт , так уж тебе все можно?»
      Или:
      «Думаешь, обманул своей улыбкой?»
      Или:
      «Ты целуешь, потому что тебе что-то надо!»
      Да, это так, но ты и сам так поступаешь.
      Разве не подменяешь ты памятью отсутствие собственных мыслей или способностью логически мыслить отсутствие памяти? Не стараешься добиться послушания с помощью улыбки, так как не умеешь или не любишь прибегать к угрозам? Не хочешь исправить, целуя?
      Разве сам ты не скрываешь своих пороков и недостатков?
      Почему ты лишаешь ребенка права, которым пользуешься сам, хотя и располагаешь колоссальными преимуществами возраста и власти?
      У огромного большинства детей еще нет ума. У них смекалка. Локк называет смекалку обезьяной разума . Чем более благоприятные условия созревания создашь ты своим воспитанникам, тем скорее твои забавные обезьянки превратятся в людей.
      73. Дети, поступившие последними или с запозданием, — вот мерило терпения воспитателя.
      Звонок. Непосвященные не знают, сколько нужно усилий со стороны воспитателя и сколько упорства и доброго желания со стороны детей, чтобы эта сотня по данному сигналу явилась в полном составе.
      Еще только одна строка не переписанного до конца стиха, один номер в лото, одно слово неоконченного разговора, не до конца главы, а только до точки дочитанная сказка.
      Уходя из класса, ты ждешь, чтобы закрыть дверь. Крича и толкаясь, летят сломя голову все, кроме одного или двух, и ты обязан ждать, пока они в последнюю минуту чего-нибудь не наденут или. не вынут.
      Выдаешь башмаки, пальто — то же самое.
      И ты стоишь и ждешь у открытого шкафа — у лампы, чтобы ее погасить, — у ванны, чтобы спустить воду, — у стола, чтобы собрать посуду, ждешь этого одного или двух, чтобы начать или закончить какую-нибудь работу. А у них вечно то затеряется шапка перед самым уходом, то сломается перо в начале диктанта.
      «Скорее! Ну, пошевеливайся!.. И долго это будет продолжаться?.. Когда же ты, наконец, соизволишь?..»
      Не сердись, такими они и должны быть.
      74. Запрещение на первый взгляд не обременительное. Но борешься безрезультатно: ребята не слушаются. Не сердись.
      Мы запретили по вечерам разговаривать в спальне.
      — Целый день в вашем распоряжении, могли наболтаться. А теперь спать.
      Видно, что-то не позволяет подчиниться этому, казалось бы, справедливому требованию, раз ребята разговаривают вполго-
      лоса, шепотом. Стоит шум. Прикрикнешь — тишина, но ненадолго. Сегодня, завтра, вчера — то же самое Значит, осталось только взяться за палку — применить насилие — или дознаться, в чем дело.
      — О чем ты вчера разговаривал в спальне?
      — Я ему рассказывал, как мы жили дома, когда еще папка живой был.
      — Я у него спросил, почему поляки не любят евреев?
      — Я говорил, пусть исправится, тогда вы на него не будете злиться.
      — Я говорил, что, когда я вырасту большой, я поеду к эскимосам и научу их читать и строить дома.
      Грубым окриком: «Тихо там» — я прервал бы эти четыре разговора.
      Вместо проступка перед тобой раскрылись сокровенные думы и заботы твоих детей. В шуме и ярмарочной суете нет места тихим признаниям, печальным воспоминаниям, дружеским советам, вопросам по секрету. Тебе надоедает шум с утра и до ночи и хочется перед сном хотя бы минуту покоя — того же хотят и дети...
      По утрам ты запрещаешь им разговаривать до определенного часа? А что делать тому, кто проснулся раньше, кто каждый день просыпается раньше?
      И в этой бесцельной борьбе за утреннюю тишину в спальне одержали победу дети, а я сделал открытие, если и не составляющее эпоху в науке, то уж, во всяком случае, первостепенного значения.
      75. Другой пример.
      Мне часто случалось задавать детям вопросы:
      «Что поделываешь, что у тебя слышно, почему ты такой невеселый, как поживают твои домашние?»
      И часто слышать в ответ:
      «Да ничего, все в порядке, я не невеселый».
      Я был доволен: на то, чтобы показать ребенку, что я им интересуюсь и к нему расположен, я тратил ничтожные доли минуты. Проходя мимо, я часто гладил кого-нибудь по головке.
      Через некоторое время я обратил внимание на то, что дети не любят ни эти ласки, ни вопросы. Одни отвечали нехотя, как бы с некоторым смущением; другие с холодной сдержанностью, а то и с иронической улыбкой. Раз ко мне обратился по довольно важному делу мальчик, всего минуту назад давший стандартный ответ на вопрос. От поглаживания по головке дети, в другое время нежные и чувствительные, явно уклонялись.
      Признаюсь, это меня раздражало, я сердился п наконец понял.
      В этих привычных, небрежно брошенных вопросах ребенок не видит ни искреннего интереса, ни возможности обратиться с просьбой. Он прав: подавая целую коробку конфет, ты рассчитываешь, что гость возьмет одну и не самую большую. Ты потчуешь ребенка долей минуты, он дает тебе требуемый ответ: «Все в порядке», но, исполнив долг вежливости, остается в обиде па тебя за притворный интерес к его особе, не желая, чтобы к нему обращались, чтобы только отделаться, мимоходом.
      — Ну как, вам лучше? — спрашивает врач на обходе. По тону голоса и движениям больной видит, что врач торопится, и нехотя отвечает:
      — Спасибо, лучше.
      76. Дети не привыкли к фальши светских условностей и, добавлю, к обычной лжи нашей разговорной речи.
      «Просто руки опускаются. — За обедом должно быть тихо, как в церкви. — На нем все так и горит. — Что пи возьмет в руки, все ломает. — Сто раз тебе говорил, больше уже я повторять не стану».
      Для ребенка все это ложь.
      И как ему только не стыдно говорить, что у него руки опускаются, раз он ими все время двигает? А в церкви вовсе не тихо. Штаны не сгорели, а порвались, когда он лез через забор, и их можно заштопать. Он очень много вещей берет в руки и не ломает, а если одна и сломалась, так это с каждым может случиться. Сто раз не говорили, а самое большее пять, и еще не раз повторят.
      — Ты что, оглох?
      Нет, не оглох. Этот вопрос — тоже ложь.
      — На глаза мпе не показывайся!
      И это запрещение — ложь, ведь велят же ему обедать вместе со всеми?
      Сколько раз ребенок готов взбунтоваться, предпочитая получить несколько колотушек, «только бы это противное пиление кончилось!».
      Быть может, убежденный в том, что воспитателей надо уважать, ребенок страдает, видя, как это уважение рассыпается в прах? Ведь насколько ребенку легче подчиняться, когда он действительно убежден в их моральном превосходстве.
      77. Мы ввели в Доме Сирот реформу: за завтраком, обедом и ужином ребята получают хлеба сверх нормы, сколько хотят. Нельзя только разбрасывать и оставлять педоеденпым. Бери столько, сколько можешь съесть. Ребята не сразу приобретают
      соответствующий навык, ведь для многих свежий хлеб — лакомство.
      Вечер, ужин окончен, малышей послали спать.
      В этот момент одна из старших девочек, откусив небольшой кусочек хлеба, демонстративно швыряет остаток порции на стол, за которым я сижу, и пдет дальше, шаркая ногами. Я был так изумлен, что не нашелся ничего сказать, кроме: «Гадкая, наглая девчонка». В ответ презрительное пожатие плечами — слезы — обиженная, она направляется в спальню.
      Я удивился, когда застал ее вскоре в постели и уже спящей.
      Несколько дней спустя я понял причину этого, казалось бы, явно нелепого поступка, когда та же самая девочка заявила, что хочет ложиться спать раньше, вместе с маленькими.
      Самолюбивая, она не сразу могла решиться на таксе унижение — ложиться спать вместе с малышами. И вот полусознательно или подсознательно спровоцировала меня на вспышку гнева, чтобы иметь повод обидеться, расплакаться и раньше, чем положено, лечь спать...
      Несколько слов о ее шаркающей походке.
      Ходила она не поднимая ног, а везя их по полу. Некоторым детям это нравилось, и они стали ей подражать. Эта старческая походка у ребенка казалась мне неестественной, смешной, безобразной и, добавлю, какой-то неуважительной. Несколько позже я заметил, что такая походка пе только естественна, но и свойственна детям в период интенсивного развития. Это походка усталых.
      Когда я занимался частной практикой, я пе раз спрашивал:
      — А вы не заметили, что у вашего ребенка изменилась походка?
      — Да, да, идет, надуется, точно принцесса какая. Ну просто беда, а иной раз и злость разбирает. Волочит ноги, словно столетняя старуха или бог весть как наработалась.
      78. Разве уже этот один пример не доказывает, как тесно связан духовный мир с его физиологической основой?
      Как ошибаются те, кто считает, что, бросив больницу ради интерната, я предал медицину! После восьми лет работы в больнице я достаточно ясно понял, что все, что не настолько случайно, как проглоченный гвоздь или сбившая ребенка машина, можно познать лишь в результате многолетнего клинического наблюдения, и притом ежедневного, в мирные периоды благополучия, а пе изредка, во время болезни-катастрофы.
      Берлинская больница и немецкая медицинская литература
      научили меня думать о том, что мы уже знаем, и постепенно и систематически идти вперед. Париж научил меня думать о том, чего мы не знаем, но желаем, должны и будем знать. Берлин — это будничный день, полный мелких забот и усилий. Париж — это праздник завтра с его ослепительным предчувствием, могучей надеждой, неожиданным триумфом. Силу желания, боль неведения, наслаждение поисков дал мне Париж; технику упрощений, изобретательность в мелочах, гармонию деталей я вынес из Берлина.
      Великий синтез ребенка — вот о чем грезил я, когда, раскрасневшись от волнения, читал в парижской библиотеке удивительные творения французских классиков-клиницистов.
      79. Медицине я обязан техникой исследования и дисциплиной научного мышления.
      Как врач я констатирую симптомы: я вижу на коже сыпь, слышу кашель, чувствую повышение температуры, устанавливаю при помощи обоняния запах ацетона изо рта ребенка. Одни я замечаю сразу, те, что скрыты, ищу.
      Как у воспитателя у меня тоже есть свои симптомы: улыбка, смех, румянец, плач, зевок, крик, вздох. Как бывает кашель сухой, с мокротой и удушливый, так бывает и плач в три ручья, в голос и почти без слез.
      Симптомы я устанавливаю беззлобно. У ребенка жар, ребенок капризничает. Я стараюсь снизить температуру, устраняя по мере возможности причину, ослабляю напряжение каприза, насколько это удается, без ущерба для детской психики.
      Когда я не знаю, почему мое вмешательство как врача не приносит желательного результата, я не сержусь, а ищу. Когда я замечаю, что мое распоряжение не достигает цели и приказ не исполняется многими или одним, я не сержусь, а исследую.
      Иногда на первый взгляд мелкий, ничего не значащий симптом говорит о великом законе, а изолированное явление глубоко связано с важной проблемой. Как для врача и воспитателя для меня нет мелочей: я внимательно наблюдаю то, что кажется случайным и малоценным. Легкая травма иногда разрушает хорошо устроенные послушные, но хрупкие функции организма. Микроскоп открывает в капле воды заразу, опустошающую города.
      Медицина показала мне чудеса терапии и чудеса человеческих усилий подсмотреть тайны природы. Работая врачом, я много раз видел, как человек умирает и с какой безжалостной силой, разрывая материнское чрево, пробивается в мир к жизни созревший плод, чтобы стать человеком.
      Благодаря медицине я научился кропотливо связывать распыленные факты и противоречивые симптомы в логичную картину диагноза. И обогащенный сознанием мощи законов природы и гения научной мысли человека, останавливаюсь перед неизвестным: ребенок.
      80. Сердитый взгляд воспитателя, похвала, выговор, шутка, совет, поцелуй, сказка в качестве награды, словесное поощрение — вот лечебные процедуры, которые надо назначать в малых и больших дозах, чаще или реже, в зависимости от данпого случая и особенностей организма.
      Существуют аномалии, искривления характера, которые надо терпеливо лечить у ортофреполога. Существует врожденная или благоприобретенная душевная анемия. Существует врожденная слабая сопротивляемость моральной заразе. Все это можно распознавать и лечить. Слишком поспешный и потому ошибочный диагноз и несоответствующее или чрезмерно энергичное лечение приводят к ухудшению.
      Голод и пресыщение в сфере духовной жизни так же материальны, как и в жизни физической. Ребенок, изголодавшийся по советам и указаниям, поглотит их, переварит и усвоит, а перекормленный моралью — испытает тошноту.
      Ребячья злость одна из самых важных и любопытных областей.
      Рассказываешь ему сказку — не слушает. Ты не понимаешь почему, но вместо того, чтобы удивиться, как естествоиспытатель, выходишь из себя, сердишься.
      — Не хочешь слушать, ладно... Потом и попросишь — не расскажу.
      — Ну и не надо, — отвечает ребенок.
      А и не скажет, так подумает: по жесту, по выражению лица впдишь, что он не нуждается в твоей сказке.
      Целуя и обнимая маленького сорванца, я просил его исправиться. Мальчуган расплакался и сказал с отчаянием:
      — Ну разве я виноват, господин воспитатель, что вы как раз не любите озорных, а только растяп? Вон велите-ка ему стать озорным, он тоже вас не послушает.
      Его слезы не означали раскаяния. Он не протестовал против моих ласк и приторных речей, считая их заслуженным суровым наказанием за свои многочисленные прегрешения. Он только думал о своем будущем безнадежно: «Этот симпатичный, но глупый воспитатель не может понять, что я не могу быть другим. Зачем он так строго наказывает меня поцелуями, я ненавижу, когда целуют, дал бы уж лучше подзатыльник или велел бы все лето ходить в рваных штанах».
      81. Суммируя результаты, которые дало клиническое наблюдение в больнице, я спрашиваю: а что же нам дал интернат? Ничего.
      Я спрашиваю у интерната: сколько часов сна необходимо ребенку? В учебниках гигиены приводится какая-то переписываемая из книжки в книжку неизвестно кем составленная таблица. Таблица гласит, что чем ребенок старше, тем меньше нуждается в сне — ложь. В общем, дети требуют меньше спа, чем мы привыкли думать и, добавлю, чем мы бы хотели. Количество часов сна колеблется в зависимости от стадии развития, в какой находится ребенок: часто тринадцатилетние ложатся спать вместе с маленькими, а десятилетние в это время бодры и не слушаются книжных предписаний.
      Тот же самый ребенок сегодня не может дождаться звонка, чтобы вскочить с постели, независимо от погоды и температуры в спальне, а через год вдруг становится вялым, просыпается с усилием, потягивается, медлит и от холода в спальне приходит в отчаяние.
      Аппетит у ребенка: не ест, не хочет, отдает другим, увиливает, обманывает, только бы не есть.
      Проходит год: не ест, а просто пожирает — крадет из буфета булки.
      А любимые и ненавистные блюда?
      На вопрос, какие у него два самых сильных огорчения, мальчик отвечает: «Первое, что у мепя умерла мама, а второе, что меня заставляют есть горошницу».
      А бывают дети, которые съедают и по три порции горохового супа.
      Но разве можно говорить об индивидуальных особенностях, не зная общих законов?
      А эта детская манера горбиться, когда ребята через некоторое время выпрямляются н опять сутулятся? Бледиые набирают румянца и снова бледнеют. Уравновешенные становятся вдруг капризными, упрямыми, непослушными, чтобы через некоторое время опять прийти в равновесие — «исправиться».
      Сколько мышьякового распутства и ортопедического надувательства исчезло бы в медицине, знай мы весны и осени развития ребенка! Да и где детей исследовать, как не в интернатах? Задача больницы — изучать болезни, резкие изменения, яркие симптомы; вся же ювелирная отделка гигиены, микронаблюдение малейших отклонений должны вестись в интернате.
      82. Мы не знаем детей, хуже того — знаем по предрассудкам. Просто стыд берет, когда на какие-то два-три произведения, дейст-
      вительно писавшихся у колыбели, ссылаются все до омерзения. Просто стыд берет, когда первый попавшийся добросовестный работник становится авторитетом чуть ли не во всех вопросах. Мельчайшей детали в медицине посвящена более обширная литература, чем в педагогике целым разделам науки. Врач в интернате почетный гость, а не хозяин. Не удивительно, что кто-то съязвил, что реформа интерната — это реформа стен, а не душ. Здесь все еще царит не изучение, а нравоучение.
      Читая старые клинические работы, мы видим кропотливость исследований, которая вызывает у нас порой смех и всегда удивление: например, подсчитывалось количество сыпинок на коже при сыпных заболеваниях; врач дни и ночи не отходил от больного. Медицина теперь вправе несколько забросить клинику — возложить надежды на лабораторию.
      А педагогика, перескочив через клинику-интернат, сразу взялась за лабораторные работы.
      Я провел в интернате каких-нибудь три года (за это время можно успеть приглядеться) и не удивляюсь, что собрал целую сокровищницу наблюдений, планов и предположений; в этом эльдорадо еще никто не был, о его существовании не знают.
      83. Мы детей не знаем.
      «Ребенок дошкольного возраста», «школьный возраст» — это. полицейское деление там, где существует школьная рекрутчина. Период прорезывания молочных зубов, постоянных зубов, период полового созревания. Нечего удивляться, что при современном состоянии наблюдений за ребенком мы заметили только зубы и волосы под мышками.
      Мы не умеем объяснить даже те противоречия в детском организме, которые бросаются в глаза: с одной стороны, жизнеспособность клеток, с другой — уязвимость. С одной стороны, возбудимость, выносливость, сила; с другой — хрупкость, неуравновешенность, утомляемость. И ни врач, ни воспитатель не знают, является ли ребенок существом «неутомимым» или хронически усталым.
      Сердце ребенка? Знаю. У ребенка два сердца: центральное, переутомленное, и периферийное, в эластичных сосудах. Поэтому пульс так легко исчезает, но зато и легко восстанавливается.
      Но почему у одних детей под влиянием сильного возбуждения пульс замедленный, с перебоями, а у других учащенный и без перебоев? Почему одни бледнеют, а другие краснеют? Кто прослушивал сердце у ребят, перескочивших сто раз через веревочку? Не в том ли причина кажущейся живучести, неутомимости ребенка, что у пего нет опыта расходования энергии до предела?
      Почему пульс у девочек под влиянием сильного возбуждения более частый, чем у мальчиков; и что это значит, когда у мальчика пульс реагирует «по-девчачьи», а у девочки — «по-мальчишески»?
      Все это вопросы не интернатского врача, а интернатского врача-воспитателя.
      84. Воспитатель говорит: «М о й метод, мой взгляд». И он вправе так говорить, даже если имеет слабую теоретическую подготовку и всего несколько лет работал.
      Но пусть он докажет, что этот метод или взгляд подсказаны ему опытом работы в таких-то условиях, в такой-то области, на таком-то материале. Пусть обоснует свою позицию — приведет примеры, подкрепит аргументами.
      Даю ему право даже на то, что является самым трудным и рискованным: право предрекать, предсказывать, что выйдет из данного ребенка.
      Но пусть его никогда не покидает сознание, что он может ошибаться. Пусть ни один из его взглядов не станет ни непререкаемым убеждением, ни убеждением навсегда. Пусть сегодняшний день всегда будет только переходом от суммы вчерашних наблюдений к завтрашней, еще большей.
      Каждый вопрос и каждый факт должны рассматриваться независимо от общих воззрений. Факты противоречат друг другу, и только по количеству их там и здесь можно делать предположения об общих законах.
      Только при соблюдении всех этих условий работа воспитателя не будет ни монотонной, ни безнадежной. Каждый день принесет что-либо новое, неожиданное, необыкновенное, обогатит еще одним данным.
      Необычная или редкая жалоба, ложь, спор, просьба, проступок, проявление непослушания, жульничества или геройства станут для него тогда столь же ценны, как для коллекционера или ученого редкая монета, окаменелость, растение, положение звезд в небе.
      85. И только тогда он полюбит каждого ребенка разумной любовью, заинтересуется его духовной сущностью, потребностями и судьбой. Чем ближе он станет ребенку, тем больше заметит в нем черт, достойных внимания. И в исследовании найдет и награду и стимул к дальнейшему исследованию, к дальнейшим усилиям.
      Пример:
      Злая, некрасивая, приставучая девчонка. Принимает участие в игре только для того, чтобы ее расстроить. Задирает, чтобы пожаловаться, когда обидят. Проявишь внимание — наглеет. Слабое умственное развитие, стремлений нет, чувствительность отсутствует, никакого самолюбия, бедное воображение.
      Я люблю ее как естествоиспытатель, который приглядывается к какому-нибудь жалконькому злобному существу — и поди ж ты, уродился этакий уродец, этакая падчерица природы!
      Я строго предупредил:
      — Чтобы ты мне не смел вставать с постели!
      И вернулся к прерванпым вечерним перевязкам.
      Когда через мипуту в спальне раздалось тревожное: «Господин воспитатель!» — я уже знал, что это значит.
      Ясно, не послушался и встал, чтобы свести счеты с приятелем.
      Я молча дал ему несколько шлепков по руке и, накинув ему на плечи одеяло, повел к себе в комнату.
      Раньше, полгода тому назад, он упирался бы, вырывался, хватался за спинки кроватей и дверные косяки. Сегодня у него уже есть опыт нескольких неудачных попыток, и он идет. Удивительно точно размерен шаг: чуть быстрее значило бы, что сдается, чуть помедленнее — было бы уже сопротивлением. Я слегка подталкиваю его ладонью, лишь настолько, чтобы знал, что он идет недобровольно. Он идет, а на его лице тень, словно душу его окутала черная туча и вот-вот прольется ливнем.
      ...Стоит, опершись о стенку, опустив голову, не дрогнет.
      Я кончаю мелкие процедуры: мажу йодом поцарапанный палец, вазелином — потрескавшиеся губы, капля глицерина на руки, ложка микстуры от кашля...
      — Можешь идти.
      Я иду следом, — а ну, как ударит по дороге? Нет, покосился только, замедлив шаг, может быть, дожидаясь, — пусть только тронет, пусть скажет: «Ага, в углу стоял!»
      Дошел до своей кровати, лег, накрылся с головой одеялом, может быть, нарочно притих, чтобы я шел к себе.
      Я хожу между рядами кроватей.
      Малый был уже на пути к исправлению, а сегодня опять плохой день. Хлопнул дверью со зла, а дверь стеклянная. Стекло треснуло. А сказал, что это ветер, сквозняк, — я поверил.
      Когда прыгали через веревочку, не хотел соблюдать очередь, а не дали, обиделся, не прыгал и всем мешал. Ребята наябедничали. Ужина не съел: не понравилась булка, а дежурный не захотел обменять.
      Трудно объяснить ребятам, что ему следует больше прощать, чем им.
      Шум засыпающей спальни стихает. Особенная минута, удивительно тогда легко и хорошо думается.
      Моя научная работа.
      Кривые веса, графическое изображение развития, данные изменения роста, прогноз соматической и психической эволюции. Столько надежд — какой же результат? А если никакого?
      А разве мало с меня испытывать чувство радостной благодарности, что дети растут и крепнут? Разве уже одно это не достаточная награда за труд? Разве не вправе я бескорыстно чтить природу: пусть зеленеют всходы?
      Вот журчащий ручей, вот нива, сад, шумящий листвой. И задавать вопросы зернам колосьев, спрашивать капли об их назначении?
      К чему обкрадывать природу, пусть хранит свои тайны.
      Вот спят дети. И пожалуй, у каждого есть хоть один грех: например, оборвал и не пришил пуговицу. Как все это мелко в перспективе грозного завтра, когда ошибка порой мстит за себя целой разбитой жизнью.
      Такие спокойные и тихие...
      Куда мне вести вас? К великим идеям, высоким подвигам? Или привить лишь необходимые навыки, без которых изгоняют из общества? Но научив сохранять свое достоинство? Имею ли я право за эти жалкие крохи еды и заботы в течение нескольких лет требовать, приказывать и желать? Может быть, для любого из вас свой путь, пусть на вид самый плохой, будет единственно верным?
      Тишину сонных дыханий и моих тревожных мыслей нарушает рыдание.
      Я знаю этот плач, это он плачет. Сколько детей, столько видов плача: от тихого и сосредоточенного, капризного и неискреннего до крикливого и бесстыдно обнаженного.
      Неприятно, когда дети плачут, но только его рыдание — сдавленное, безиадежное, зловещее — пугает.
      Сказать «нервный ребенок» — этого мало. Как часто, не зная существа дела, мы удовлетворяемся мудреным названием. Нервный, потому что говорит во сне, нервный, потому что чувствительный, — живой — вялый — быстро утомляющийся — не по летам развитый — progenere, как говорят французы.
      Редко, но бывают дети, которые старше своих десяти лет. Эти дети несут напластования многих поколений, в их мозговых изви-
      липах скопилась кровавая мука многих страдальческих столетий. При малейшем раздражении имеющиеся в потенции боль, скорбь, гнев, бунт прорываются наружу, оставляя впечатление несоответствия бурной реакции незначительному раздражению.
      Не ребенок плачет, то плачут столетия; причитают горе да печаль не потому, что он постоял в углу, а потому, что их угнетали, гнали, притесняли, отлучали. Я поэтизирую? Нет, просто спрашиваю, не найдя ответа.
      Чувства должны быть очень напряжены, если любой пустяк может вывести из равновесия. И должны б&ть негативными, раз с трудом вызовешь улыбку, ясный взгляд и никогда — громкое проявление детской радости.
      Я подошел к нему и произнес решительным, но ласковым шепотом:
      — Не плачь, ребят перебудишь.
      Он притих. Я вернулся к себе. Он не заснул.
      Это одинокое рыдание, подавляемое по приказу, было слишком мучительно и сиротливо.
      Я встал на колени у его кровати и, не обращаясь ни к какому учебнику за словами и интонациями, заговорил монотонно, вполголоса.
      — Ты знаешь, я тебя люблю. Но я не могу тебе все позволить. Это ты разбил окно, а не ветер. Ребятам мешал играть. Не съел ужина. Хотел драться в спальне. Я не сержусь. Ты уже негрд-вился: ты шел сам, не вырывался. Ты уже стал послушнее.
      Он опять громко плачет. Успокаивание вызывает иногда прямо противоположное действие, возбуждает. Но взрыв, выигрывая в силе, теряет в продолжительности. Мальчик заплакал в голос, чтобы через минуту затихнуть.
      — Может, ты голодный? Дать тебе булку?
      Последние спазмы в горле. Он уже только всхлипысает, тихо сетуя исстрадавшейся, обиженной, наболевшей душой:
      — Поцеловать тебя на сон грядущий?
      Отрицательное движение головы.
      — Ну, спи, спи, сынок.
      Я легонько дотронулся до его головы.
      — Спи.
      Он уснул.
      Боже, как уберечь эту впечатлительную душу, чтобы ее не затопила грязь жизни?
     
      ЛЕТНИЕ КОЛОНИИ
     
      ... Скажи лучше, с какими надеждами ты сюда шел, какие питал иллюзии, какие повстречал трудности, как страдал, столкнувшись с действительностью, какие делал ошибки, как, исправляя их, был вынужден отступать от общепринятых взглядов, на какие шел компромиссы...
     
      1. Я многим обязан летним колониям . Здесь я впервые столкнулся с детским коллективом и на практике изучил азбуку самостоятельной педагогической работы.
      Полный иллюзий, лишенный опыта, юный и сентиментальный, я думал, что, многого желая, я многого и достигну.
      Я верил, что добиться любви и доверия ребячьего мирка легко; в деревне ребятам следует дать полную свободу, мой долг — быть со всеми ровным, каждый малолетний грешник, отнесись к нему хорошо, сразу раскается.
      Я стремился сделать детям чердаков и подвалов их четырехнедельное пребывание в колонии «сплошной полосой веселья и радости», без единой слезы.
      Бедные мои милые друзья, вы, кто, как и я тогда, не может дождаться, когда наконец настанет эта минута! Мне жаль вас, если, расхоложенные с самого начала, поколебленные в самых основах, приписывая вину себе, вы не сумеете быстро восстановить душевное равновесие.
      Чужой опыт искушает вас, говоря:
      «Видишь? Не стоит! Поступай, как я: заботься о собственном удобстве, не то полетишь ко всем чертям на радость завистникам, не принеся пользы детям, которым хочешь служить. Не стоит!»
      Ты зависишь от людей опытных. Они, что ни говори, справляются со своим делом, а ты, сознайся искренне, стоишь, опустив руки, в недоумении.
      Бедняги, как мне вас жаль! 2
      2. Такая легкая и благодарная задача! У тебя тридцать детей (из ста пятидесяти) и никакой программы. Делай как знаешь. Игры, купание в речке, экскурсии, сказки — полная свобода инициативы. Экономка позаботится о еде, товарищи-воспитатели в случае чего помогут, прислуга присмотрит за порядком, деревня одарит вас прекрасными местами, солнышко — ласковыми улыбками.
      Ожидая с нетерпением дня отъезда, я обдумывал отдаленные второстепенные детали, не предчувствуя ближайших серьезных
      задач. Раздобыл граммофон и волшебный фонарь, достал фейерверки, купил про запас шашки и домино — может быть, их не окажется среди игрушек?
      Я знал, что детей придется переодеть в колонистское платье, разместить кого в спальне, кого у себя, и уж конечно изучить фамилии и лица моих тридцати ребят, а может быть, и всех ста пятидесяти. Но я об этом совершенно не думал — сделается, мол, само собой! Думая о детях, я не задавался вопросом, кто они.
      Я поддался обаянию стоявшей передо мной задачи, наивно поверив в ее легкость.
      3. Как запомнить тридцать фамилий, подчас трудных и схожих, и тридцать лиц? Ни в одном из учебников об этом не упоминается, а без этого нет авторитета воспитателя и нельзя приступить ни к какому систематическому воспитанию.
      Здесь возникают вопросы: какие дети и какие фамилии прежде всего запоминаются? Каковы индивидуальные особенности зрительной памяти воспитателя? И как все это сказывается на судьбах детей и вообще на работе воспитателя в учреждениях со значительным количеством ребят?
      Опыт показывает, что одни дети запоминаются сами, других надо запоминать. Здесь нельзя полагаться на время, потому что, прежде чем наконец ты всех изучишь, ты наделаешь много ошибок, зачастую ставя себя в неловкое положение.
      Скорее всего запоминаются калеки и ребята с особой приметой, необычные — очень маленькие или очень высокие, самые старшие, горбатые, рыжие, на редкость красивые или безобразные. Порой фамилия привлекает внимание воспитателя еще до того, как он увидел самого ребенка. Часто успех папирос или лекарства зависит от удачного названия или упаковки — к сожалению, то же бывает и с людьми.
      Из целого моря впечатлений мы выхватываем легче всего запоминающиеся; при оценке человеческих качеств — то, что проще всего заметить и правильно оценить.
      4. Для ребенка, обладающего некоторыми положительными качествами или умеющего в них принарядиться, важно, конечно, чтобы его знали. Ведь мы общаемся главным образом с детьми, которых мы знаем, — даем им поручения, то есть возможность сблизиться с нами, найти общий язык, отличиться. И они чувствуют себя увереннее, ближе к нам — они уже привилегированные.
      Ребенку приятнее обратиться с просьбой или вопросом к воспитателю, который его знает, да и воспитатель охотнее выслу-
      шает ребенка, о котором он слышал, кого помнит, знает в лицо. То, чего заурядному ребенку приходится добиваться, ребенку с запоминающейся внешностью или фамилией дается само собой.
      Остающиеся в тени ребята, чувствуя несправедливость или, наоборот, поверив в простоте души в свою никудышность, сторонятся тебя еще больше. Теперь, желая ближе познакомиться, ты должен суметь подойти к ним. Иначе ты их лишаешь своей помощи и совета, предоставляя в конфликтах с толпой ребят собственным силам и переживаниям.
      В каждой конторе, на каждой фабрике, в каждой казарме есть свои обездоленные судьбой потому лишь, что начальник незнаком с ними, не знает о них, не помнит. Так подчас пропадают зря ценные силы.
      И дети, быстро приобретя опыт, ждут при первой встрече с тобой: маленький Мицкевич или Собеский — шутливого вопроса, красивенький — приветливой улыбки, а дурнушка-рыжик или Баран наперед знают, что от нового окружения жди новой беды. И если ты на красивенького, самоуверенного лишь подольше и повнимательнее взглянул, а злополучпую фамилию прочел быстрее и тише, ты уже оправдал надежды первого и подтвердил опасения второго.
      5. На основании внутренних достоинств и недостатков скорее всего познаешь вспыльчивых или надоедливых и плохо воспитанных или воспитанных лучше, чем обычно. Сами о себе дают знать, сея тревогу, проделки озорников и плаксивые визги зануд; дети из бедных семей доставляют хлопоты своим одичанием; дети из более обеспеченных семей и подхалимы привлекают внимание хорошими манерами. Будут там, наконец, и ребята проворные и себе на уме, которые силком навяжут тебе помощь, совет, справку.
      И все эти дети: красивенькие, с громкой фамилией или из состоятельных семей — настойчиво требуют, чтобы я признал их и выдвинул на первый план из серой толпы, которая должна остаться в тени, и удивляются, если я не делаю этого сразу, и возмущаются, если я этого вообще не хочу делать, и используют все способы борьбы, какие в ходу у взрослых.
      Молоденький князь в школе для богатых, сынишка войта в народной школе, если сами не додумаются и не потребуют, так их кто-нибудь подучит — требуй, а не получил, чего хотел, мсти: «Скажи, что учитель бьет, не молился, нехорошо отзывается о начальстве, плохо учит, совсем с нами не занимается». Или испачкают тебе мелом стул, загадят уборную, устроят беспорядок во время инспекторского обхода, взбунтуют бесцветных и равно-
      душных и втянут в некрасивую историю самых невинных, как раз тех, кого ты желаешь оградить от обид.
      Радостно ожидая дня отъезда в колонию, я по своей наивности не подозревал, сколько нужно такта и осмотрительности, чтобы овладеть грозной оравой ребят.
      6. Я не испытывал никаких опасений и тогда, когда увидел, что некоторых я должен был по нескольку раз уговаривать не высовываться из окон вагона и не выскакивать на площадку. Уже один мальчик собирался было встать в дверях и последить, а другой записывать фамилии непослушных. Я отверг оба проекта, резко заметив:
      — За собой следи, и тебе не стыдно записывать товарищей?
      — Они мне не товарищи, — презрительно буркнул мальчишка.
      Я по-детски возмутился.
      Были и такие, которые умирали от жажды; этим я терпеливо и безрезультатно объяснял, что сразу по приезде на место они напьются молока.
      Я слишком уж заботливо утешал мальчика, ревевшего потому, что его разлучили с матерью; чересчур старательно следил, как бы кто не выпал из окна, и, желая сдружиться с группой, тратил драгоценное время на пустые разговоры, вроде: «А ты уже был в деревне? А тебе жалко, что с тобой не едет младший братишка?»
      Я принял от ребят деньги и открытки, стараясь поскорее покончить с этим низменным занятием: шутливо пробирая, когда кто-нибудь давал уже смятые и запачканные открытки, и с досадой успокаивая тех, кто, видя, как я бесцеремонно обращаюсь с их собственностью, предупреждал, что его открытки чистые, а сдаваемая на хранение монета новая и блестящая. Что делать с зубными щетками, которые они тоже хотели было мне отдать, я не знал: «Пускай пока побудут у вас».
      7. Покинув с чувством облегчения поезд, я гордо констатировал, что все обошлось благополучно и все ребята налицо. Оставалась еще часть пути на лошадях.
      Будь у меня крупица опыта, я мог бы предвидеть, что ребята, не предупреди их, бросятся как попало к телегам; юркие и предприимчивые захватят самые удобные места, а неуклюжие перетеряют мешки с одеждой и с этими своими несчастными зубными щетками; ребят придется пересаживать и поднимется крик и суматоха.
      Порядок целиком зависит от умепия предвидеть. Предвидя, я могу все предотвратить.
      Отправляясь на более или менее длительную прогулку, я обязан предупредить ребят, чтобы они сходили в уборную, не то шепнут мне по секрету, что им хочется в уборную, в трамвае или на улице...
      На прогулке мы подходим к колодцу с оградой. Я останавливаю ребят:
      — Встаньте парами. Будете подходить к колодцу по четыре человека
      Не предупреди я, никакие усилия не помогли бы сохранить порядок. И выйдет ли драка, потопчут ли ребята газон или развалят ограду — виноваты не дети, а неопытность воспитателя.
      Все это мелочи; такой опыт при желании приобретается быстро, но отсутствие его сказывается моментально, определяя порой все дальнейшие взаимоотношения ребят и воспитателя.
      Путь в колонию был для меня сущей мукой. Когда первый мальчик соскочил с телеги — надоело ехать, — мне следовало велеть ему сесть обратно, а я не сделал этого. И вот дети, проделав остаток пути частью на телегах, частью пешком, отчаянно голося, толкаясь и теряя мешки и молитвенники, возбужденные и ошеломленные, вваливаются на веранду.
      8. Ни в одном учебнике педагогики не сказано, что там, где тридцать ребят переодеваются в казенную одежду, обязательно найдутся несколько таких, кому все рубашки будут длинны или узки в плечах или в вороте.
      Груды белья и верхней одежды, вертлявая разошедшаяся ребятня и отсутствие опыта у воспитателя... Переодев нескольких, и я и дети убеждаемся, что одни добрые желания не заменяют сноровки.
      С нескрываемой радостью я принял помощь экономки, которая безо всяких усилий и спешки быстро управилась не только с детьми, но и с бельем (его я успел-таки перепутать). Нескольких недовольных слишком длинными рукавами, отсутствием пуговиц или тем, что широки штаны, она успокоила, обещав завтра же все уладить.
      Секрет ее триумфа, а моего поражения состоял в том, что я хотел, чтобы все было к лицу, хорошо сидело и вдобавок было красиво, а она знала, что это невозможно; я занялся несколькими (остальные ждали в нетерпении), а она сразу раздала половину рубашек, малышам — самые маленькие, средним и самым большим — большие, предоставив собственной их инициативе более точную подборку по фигуре. То же со штанами и блузами. В результате ловкие и хозяйственные ребята оказались одетыми в свой размер, а нерасторопные и непрактичные — словно маленькие
      ярмарочные клоуны. Но — а это главное — когда позвонили к ужину, все ребята были переодеты, а их собственное платье упаковано в мешки, снабжено номерками и сдано в кладовую.
      9. Как рассадить детей за столом?
      Я не учел и эту проблему. В последнюю минуту я наспех решил, исходя из главного принципа «свобода»: пускай сидят как хотят. Я не подумал, что, в сущности, только четыре угловых места особые, а все остальные одинаковые, и, значит, из-за этих четырех мест будут ссоры, и тем крупнее, чем больше найдется на эти места любителей.
      Я не учел, что споры из-за этих четырех мест будут повторяться за каждой едой, что те, кто занял их первыми, станут упорствовать, ссылаясь на право первенства, а остальные — на право равенства.
      Я не учел, что при постоянной смене мест и симпатий ребята будут менять и соседей, а значит, опять ссоры при раздаче молока и супа, обладающих свойством проливаться и пропадать для еды.
      Я не учел и того, что при постоянной смене мест мне будет труднее изучить ребят.
      Я даже был так глуп, что предоставил детям самим выбрать себе кровати: где кто хочет. Ей-ей, если бы мне самому дали выбрать, я не знал бы, на чем остановиться. Распоряжение это было так явно нелепо, что я быстро его отменил, однако не настолько быстро, чтобы и тут не обошлось без крика и суматохи. Я уложил детей по списку и почувствовал огромное облегчение, когда наконец настала относительная тишина.
      Я неясно представлял причины своего поражения, но был слишком ошеломлен, чтобы искать их источники.
      10. Экономка в третий раз звала меня ужинать; остальные надзиратели давно покинули свои спальни. Я считал, что в первый вечер не следует оставлять ребят одних: ребята могут перетрусить, плакать, но опытная экономка утверждала, что они устали и уснут. И как ей было не поверить? Действительно, большинство уже спало.
      Я ушел, но ненадолго: пришлось вернуться и сделать перевязку мальчику с рассеченным пряжкой лбом; второму воителю подбили глаз: цвет синяка менялся в течение ряда дней с красного на желтый, с желтого на черный и с черного на грязно-серый.
      — Неплохо для начала сезона, — сказала экономка.
      Я нашел ее замечание резким и обидным, и тем более несправедливым, что она сама уговорила меня уйти из спальни.
      Следовало учесть, что если одни дети и уснут, то другие, возбужденные переменой обстановки, не смогут уснуть и, только тронь, перессорятся и передерутся. Я готовился не мирить несогласных, а утешать тоскующих и печальных, но — о диво! — тот, кто хныкал дорогой, теперь крепко спал.
      Я не заметил главного: такой серьезный поступок, как драка, является грозным предзнаменованием, показывая, что мой авторитет пошатнулся уже в первый день моей незадачливой деятельности.
      Добавлю, что все лицо у одного из участников драки было в оспинках; вероятно, это сыграло некоторую роль в ссоре, столь фатально закончившейся для моих радужных надежд. «Ни единой слезы» стояло в программе; а слезы были уже по дороге в колонию, и теперь — кровь.
      11. Ночью я спал плохо. Кто-то из ребят, не привыкший спать один па узкой кровати, съехал с набитого свежей соломой матраца и с шумом свалился на пол. Кто-то то ли застонал, то ли забормотал во сне; то опять мне представилось, что мальчик с подбитым глазом может потерять зрение. Нервы были натянуты, как струны.
      Я проработал десять лет репетитором и не был ни юнцом, ни новичком на педагогической ниве, прочел массу книг о детской психике. Несмотря на это, я был бессилен постичь тайну коллективной души ребячьего общества. Что оно выдвигает какие-то новые требования, которые застали меня врасплох, не подлежало сомнению. Самолюбие мое страдало, овладевала усталость — как, уже?
      Может быть, я и тешил еще себя надеждой, что после первого, как-никак исключительного, дня наступят те долгожданные, излучающие улыбку, но что делать, чтобы обеспечить себе спокойное завтра, я не знал.
      12. Основная моя ошибка была та, что я отмахнулся с досадой от помощи прошлогоднего дежурного: на первых порах он был бы незаменим. И пусть стоял бы в дверях вагона и следил, и пусть даже записывал бы, если так у них всегда было. И пусть сказал бы, как сделать, чтобы ребята не прятали от меня деньги, и как ребята обычно сидят за столом, и как спят, и куда ходят купаться.
      Анализ всех этих ошибок был бы бесконечно поучителен. К сожалению, если я и делал записи, то опуская неудачи, раны были слишком свежи и чувствительны. Теперь, четырнацать лет спустя, я уже не помню подробностей. Знаю лишь, что ребята жа-
      ловалнсь, что они голодные н болят ноги от хождения босиком; что на вилках песчинки и холодно без пелерин; знаю, опытный надзиратель возмущался, глядя на беспорядок и разболтанность у меня в группе, а экономка давала указания касательно благополучия моей особы, которой я, слишком усердствуя, наносил урон. Знаю, сторож жаловался, что ребята загадили лес и разрушали веранду — вытаскивали кирпичи из столбов; что моя группа, когда умывается, расходует больше всех воды, а ведь ее приходится накачивать в бак.
      Наконец, на пятый или шестой вечер настало и это, самое худшее.
      13. Ребята лежали в постели в полутемной спальне, как вдруг начался кошачий концерт.
      Кто-то резко свистнул, кто-то запел, еще один залаял, зарычал, опять кто-то свистнул, и все это с некоторыми паузами, в разных углах зала.
      Я понял.
      А ведь у меня были сторонники среди ребят. Я беседовал с ребятами, объяснял им, обращался к ним с просьбами, встречая и понимание и хорошее отношение. Но я не умел ни выявить, ни тем более организовать положительные элементы моей группы. И вот самолюбивые и неискренние ребята, чьи надежды я обманул, а помощь с презрением отверг, быстро стакнулись между собой, воспользовавшись моей неопытностью, и, увидя мою слабость, бросили вызов.
      Я медленно ходил между кроватями; ребята, как примерные, лежали с закрытыми глазами, кое-кто даже натянул на голову одеяло — и глумились напропалую, бросали вызов, бунтовали.
      У нас в гимназии был учитель, вся вина которого заключалась в том, что, слишком снисходительный, он не мог справиться с классом. С ужасом вспоминаю оргии злобных выходок, которыми мы его преследовали.
      Так умеют мстить ненавистпой власти лишь рабы, почуяв свою силу. И в каждой школе-деспоте всегда есть среди персонала подобная жертва, которая молча страдает, одинаково страшась начальства и детей.
      За эти несколько минут, которые длились целую вечность, я пережил многое.
      14. Так вот ответ на мое доброе отношение, энтузиазм, труд? Острая боль пронзила мое сердце. Хрустальный дворец мечты рухнул, разбившись вдребезги.
      Гнев и уязвленное самолюбие: я стану посмешищем в глазах тех, кого превосхожу чувствами, кого хотел переубедить, увлечь примером, быть может, заставить себя ценить.
      Я встал посреди зала и спокойно глуховатым голосом заявил: «Поймаю, отколочу». Сердце готово было выскочить, губы прыгали. Меня прервал свист. Я схватил свистуна и выдрал за уши, а когда он было запротестовал, пригрозил вышвырнуть на веранду, где бегала спущенная на ночь с цепи собака.
      Знаете, кого я ударил? Такого, который свистнул всего один раз, в первый раз. Зачем он это сделал, он не умел объяснить.
      Какой превосходный урок дали мне дети!
      В белых перчатках, с бутоньеркой в петлице я шел к голодным, холодным и обездоленным за приятными впечатлениями и сладкими воспоминаниями. Я хотел откупиться от своих обязанностей несколькими улыбками и дешевыми фейерверками; я даже не потрудился выучить фамилии, раздать белье, позаботиться о чистоте в уборной. Я ждал от ребят симпатии, закрывая глаза на пороки, взращенные в закутках столичной жизни.
      Я думал о развлечениях, не о работе; бунт ребят показал мне отрицательные стороны радостных каникул.
      И что же? Вместо того чтобы подвести итог своим ошибкам, я, обозлясь, науськал на парнишку собак.
      Мои коллеги пришли сюда поневоле, ради заработка; я — ради идеи; может быть, дети почуяли фальшь и покарали.
      15. Под вечер следующего дня один мальчик предупредил меня, что волнения повторятся и, вздумай я бить, ребята не дадутся — припасли палки.
      Надлежало действовать быстро и энергично. Я поставил на окно яркую лампу и сразу, как вошел, забрал палки и отнес к себе: завтра, мол, возвращу.
      Поняли ли они, что их предали, оробели ли из-за яркого света, зачеркнуло ли их планы отсутствие оружия для самообороны — достаточно, что я победил.
      Заговор, бунт, измена, репрессии — так ответила жизнь на мои мечтания.
      — Завтра я с вами поговорю, — гласило грозное обещание вместо сентиментального «спокойной ночи, детки», которым я потчевал их первые вечера.
      Как победитель я проявил такт.
      И опять жизнь научила меня, что истоки нашего благополучия порой лежат там, где, как полагали мы, постигла нас катастрофа, что бурный кризис — часто начало выздоровления.
      Я не только не потерял расположения ребят, наоборот, наше взаимное доверие возросло. Для них это был мелкий эпизод, для меня — переломное событие.
      Я понял, что дети — сила, которую можно привлечь к совместной работе или оттолкнуть, сила, с которой приходится считаться. Эту истину, по странному стечению обстоятельств, я постиг благодаря палке.
      Проводя на другой день в лесу беседу, я впервые говорил с ребятами, а не ребятам, и говорил не о том, какими я хочу, чтобы они были, а о том, какими они сами хотят и какими могут быть. Может быть, именно тогда я впервые понял, что у детей можно многому научиться, что и дети требуют, ставят условия и делают оговорки, и имеют на то право.
      16. Форменная одежда тяготит детей не потому, что она одинакового покроя и цвета, а потому, что часть детей из-за несоответствующей одежды испытывает физические страдания. Сапожник не учтет особенностей ноги ребенка, если зоркий воспитатель не заметит их, не поймет и не укажет. Дайте нюне удобную обувь, и оп, может быть, станет подвижным и веселым. По уставу колонии дети летом должны ходить босиком — это большая радость для тех, кто и в городе ходил босым, и пытка для некоторых с исключительно нежной кожей. Малокровным и малоподвижным ребятам нужна более теплая одежда.
      Как отличить каприз от действительной потребности в интернате, если это нелегко сделать даже в семье? Как установить границу между тем, к чему ребенок легко привыкает, что составляет мимолетное неудобство, и тем, что является особенностью его организма, индивидуальным отличием единицы в толпе?
      В интернате существует единая для всех норма сна. И тут доза сна рассчитана на среднюю детскую потребность, хотя отклонения значительны. У тебя всегда будут вечно сонные дети и такие, с которыми ты вынужден тщетно бороться за утреннюю тишину в спальне. Ведь это сущая мука для ребенка лежать в постели и не спать, как и вставать, когда он еще сонный.
      Наконец, единая для всех норма питания, которая не учитывает возраст и совершенно обходит стороной различие аппетитов детей приблизительно одного возраста.
      Вот откуда у нас в интернате несчастные дети, неудобно или недостаточно тепло одетые, вечно клюющие носом или, наоборот, нарушающие дисциплину в отношении сна, полуголодные и голодные.
      Все это вопросы первостепенной важности, решающие в деле воспитания.
      17. Нет более печального зрелища, чем голодные ребятишки, рвущиеся за добавкой или ссорящиеся из-за куска хлеба; нет фактора более деморализующего, чем торговля пищей.
      На этой почве возникают острейшие разногласия между добросовестным воспитателем и добросовестной экономкой. Воспитатель быстро поймет, что голодающего ребенка не перевоспитаешь, голод — дурной советчик.
      Родители могут сказать: «Хлеба нет» — и не потеряют из-за этого любви и уважения; воспитатель имеет право сказать так лишь в виде исключения, повторяю, лишь в виде исключения и лишь тогда, когда он сам голодает. Разницу между обычным средним детским рационом и большим аппетитом следует восполнять хлебом — кто сколько хочет и может съесть.
      Знаю, ребята станут носить хлеб в карманах, прятать под подушку, оставлять на подоконниках и топить в уборных. Так будет с неделю, при неумных воспитателях — с месяц, но не дольше. Можно наказать ребенка, который так поступает, но нельзя угрожать:
      — Мы вам перестанем выдавать хлеб.
      Более предусмотрительные тогда, опасаясь обещанных репрессий, станут делать запасы.
      Знаю, ребята будут обжираться хлебом, а нормальная еда пойдет на помойку. Наверное, там, где неопрятно приготовленная невкусная пища столкнется с не вконец изголодавшимися ребятами, она будет вынуждена отступить перед не слишком заманчивым, но и .пе противным вчерашним хлебом.
      Знаю, объестся тот или другой дуралей — заботы, волнения; но, верьте мне, он это сделает раз, другой — не больше; не имеют опыта лишь те, за кем слишком следят.
      18. Несогласия будут даже там, где между экономкой и надзирателями царит полная гармония. Если дети сыты, часть приготовленной еды иногда остается. Жаркий день, спешка из-за экскурсии, чуть подгорело молоко — а уж экономка с попреками:
      — Половина каши не съедена, а вот хлеб, который нашли под верандой...
      Пусть воспитатель выпьет для примера полный стакап подгорелого молока; пусть предупредит ребят, что, если они не съедят суп, прогулки не будет; и пусть дает хлеба вволю, но небольшими кусками; пусть посчитается с печалями экономки, но выдача хлеба должна остаться, нельзя капитулировать, ни на один день нельзя.
      Воспитатель склонен относиться иссерьезио к заботам экономки; экономка склонна видеть эту несерьезность и там, где ее нет. Но при обоюдном добром желании несогласия будут лишь такие, какие и должны быть между людьми, которые работают в одной области, но на разных участках. Надо быть тактичным, а воспитателю, который, вспылив, может забыться и сказать: «Занимайтесь лучше своими горшками и не суйтесь к детям», — я напомню, что экономка имеет полное право ответить:
      — А вы вашим ребятам получше зады подтирайте, а то прачка никак белье не отстирает.
      В самом деле, если экономка обязана следить за чистотой на кухне, то воспитатель и за чистотой белья. Добрая воля подскажет им правила тактичного поведения, вразумит, что оба они служат одному и тому же доброму делу.
      Если только она налицо, эта добрая воля.
      19. Дети уже сыты. Ты считаешь, что преодолел сопротивление — нет, оно лишь притаилось. Возможно, суп сегодня нарочно пересолен, а рис разварился в кисель. Возможно, порции мяса нарочно большие и, кроме того, картошки вволю, а на десерт прокисшие вишни: «пусть, мол, у него ребята расхвораются, увидит, чем это пахнет». Весь рис в помойном ведре, после соленого супа ребята набухаются воды, и крыжовник или кислое молоко довершат остальное.
      Помни, юный воспитатель, если ребенок бывает изощренно жесток, он это делает бессознательно, по подсказке. Коварство же взрослого, которому ты помехой, безгранично.
      Обездоленные и забытые мстят здесь за пережитые обиды. Обманутые в честолюбивых стремлениях тешат себя здесь бесконтрольной властью, требуя почета, милостиво принимая услуги, деспотично повелевая. Серые и неспособные, смиренные и лицемерные найдут здесь хлеб ценою молчания и самой грязной работы. Если ты мешаешь им, не надейся, что они уступят без долгой, упорной и яростной борьбы; слишком быстрая и легкая победа таит в себе зачатки поражения: враг ждет, когда ты устанешь, а тем временем старается усыпить твою бдительность или собрать против тебя улики.
      Если поздно вечером к тебе в комнату вошла молоденькая горничная с поручением от экономки, это может быть простой случайностью, а могло и иметь особую цель. Чем ты моложе и неопытнее, тем осмотрительнее ты должен поступать, осторожнее говорить и быть начеку, когда что-нибудь уж очень легко тебе дается.
      20. Хочешь ли ты плыть по течению, подчиняясь власть имущим, опираясь на ловкачей и проныр, помыкая маленькими людьми, подавляя непокорных и непослушных; хочешь ли ты во все вникать, удовлетворять каждое справедливое требование, не допускать злоупотреблений и выслушивать жалобы — у тебя должны быть враги, будь ты министр или скромный воспитатель. Если ты слишком рьяно, неосмотрительно и уверенно вступишь в бой, ты обожжешься разок-другой и, быть может, потеряешь охоту продолжать экспериментировать ценою душевного спокойствия, а подчас и ценою средств к существованию и всей своей будущности. Чем легкомысленнее взлет, тем опаснее падение...
      А впрочем, не верь мне, я лгу, я старый брюзга. Действуй, как тебе велит сердце, стремительно, напористо, без компромиссов и колебаний... Выживут тебй — придут новые, встанут на твое место, поведут дальше. С нечестным — никаких сделок, разгильдяя — прочь с дороги, подлеца — в морду. У тебя нет опыта — тем лучше. Если опыт указывает дорогу, которой ты можешь ползти всю жизнь, так ты его не захочешь: лучше час, да парить в небе... А победят тебя... что ж, не будешь достопочтенным для седых и лысых, зато для юных останешься героем.
      Брось кукситься — сам хотел...
      Не говори, что тебя не предупредили, ввели в заблуждение, обманули...
      21. Речь моя о позавчерашнем шуме была приблизительно такова: «Я побил мальчика — я поступил плохо. Я пригрозил выбросить его на веранду, где его покусает собака, — это очень гадко. Но кто виноват в том, что я совершил два гадких поступка? Виноваты ребята, которые нарочно шумели, чтобы я разозлился. Возможно, я наказал невиновного. Но кто виноват? Виноваты ребята, которые нашалили и попрятались, пользуясь темнотой. А вчера почему было тихо? Потому что горела лампа. Значит, это вы виноваты, что я поступил несправедливо. Мне очень стыдно, но пускай и вам будет стыдно. Я сознался, а теперь вы сознайтесь. Дети бывают хорошие и плохие. Каждый плохой ребенок может исправиться, коли захочет, я ему в этом охотно помогу. Но и вы помогите мне остаться хорошим, чтобы я с вами не испортился. Мне очень досадно, что у одного из вас подбит глаз, а у другого забинтована голова, что пан X вами недоволен и что на вас жалуется сторож».
      Потом каждый говорил: хороший он и послушный, или так себе, или и сам не знает, какой он; потом говорили: очень им хочется исправиться, или только немножко, или вовсе не хочется.
      Все это мною записывалось. Я узнал, кто правые, кто левые и кто центр в группе...
      Бывают же сборники политических и судебных речей и проповедей. А почему нет печатных речей воспитателей к ребятам? Всем кажется, что это легко — говорить с детишками. Некоторые обращения к детям я писал по неделе и больше.
      22. Мы все вместе решали, что делать, чтобы ребята не загаживали лес, не шумели за столом, не бросали куда попало хлеб и шли по сигналу купаться или к столу.
      Я продолжал делать все те ошибки, от которых желаю вас уберечь, но уже заручился у части ребят моей группы обещанием мне помогать.
      Глупости сами мстили за себя тщетностью усилий и бесполезной тратой энергии. Ребята пожимали плечами, порой старались переубедить меня; часто я уступал.
      Помню разговор об отметках по поведению. Я не хотел ставить оценок: все заслуживают пятерку, каждый старается быть хорошим, а если не может, наказывать не за что.
      — Не напишу я, что у меня пятерка, он подумает, что я плохо себя веду.
      — Вон у других воспитателей — у сорванца и то хоть тройка, да есть, а я послушный — и у меня ничего.
      — Если я сделал что-нибудь плохое и вы поставили мне отметку, я знаю, что с этим уже покончено.
      — Без оценок и слушаться не хочется, а почему, сам не знаю.
      — А я не так. Когда вы ставите отметки, а я сделал что-нибудь плохое, я думаю: и пусть ставит мне тройку. А не поставите — неприятно.
      Обдумайте каждый из доводов, и вы увидите, какие важные тут затронуты вопросы и как ясно обозначились индивидуальные особенности ребят.
      Я уступил: каждый сам называет заслуженную им отметку; некоторые с огорчением: «Не знаю».
      23. Я довольно долго придерживался ложного взгляда, что номер унижает ребенка. Я упорно не хотел ставить ребят в пары, сажать по порядку номеров за стол. А дети номерам рады: ему девять лет и у него девятый номер, у него двадцатый номер, а тетка его живет как раз в доме № 20. И разве унижает театрального зрителя, что у него номер на билете?
      Воспитатель обязан знать ребят, уметь назвать в задушевной беседе уменьшительным именем, каким зовет мама. Надо знать
      и семью воспитанника — спросить о больной сестренке, о дяде, оставшемся без работы.
      Если кровати закрепляются по порядку номеров, пятерым из тридцати шести захочется переменить место: одному захочется спать рядом с братишкой, другому — потому что сосед разговаривает во сне, третий хочет быть поближе к комнате воспитателя, а четвертому страшно.
      Ребята ходят купаться парами по порядку номеров; если кто-либо хочет переменить место, чтобы пойти вместе с приятелем, номер не должен служить препятствием, пусть ребенок сменит пару или место.
      Уже в первые дни пребывания в колонии номер может стать как бы фамилией, сквозь которую проглядывает личность ребенка, пока не проклюнется наконец полностью его нравственный и умственный облик. Тогда неизбежный номер не приносит вреда.
      24. Я нес свои чувства детям, а те не хотели их, плохо переносили, пугались. Я наивно считал, что за четыре недели можно исцелить любое страдание, залечить всякую рану. Я терял время попусту.
      Я окружал заботой наименее стоящих ребят, вместо того чтобы оставить их в покое.
      С умилением вспоминаю, как, идя навстречу моим просьбам, ребята принимали в игру таких, которые мешали играть, и уступали задирам, еще больше наглевшим от поблажек.
      Даю чудесный мяч не умеющему толком играть глуцышу, и он носит его в кармане, ведь у всех равные права па мяч: я давал его «справедливо», по очереди.
      Я добивался от честных ребят, не желавших брать на себя невыполнимые обязательства, «добровольного» обещания исправиться.
      И радовался, что дело идет на лад, не считаясь ни с бессонными ночами, ни с шедшими на убыль силами. К ребятам, их спорам, делам и играм я относился свысока — все это были для меня тогда «мелочи».
      25. Работа в летпих колониях тяжелая, по зато благодарная. Ты сразу получаешь большое число ребят; в любом же другом интернате они добавляются по одному пли небольшими группами к уже имеющимся, прошедшим известную обработку. Присмотр за детьми на большой территории тоже нелегкое дело. Особенпо тяжела первая, организационная неделя, да и последняя требует от воспитателя усиленной бдительности: ребята, все мысли которых обращены к городу, снова во властп городских привычек.
      Добросовестный и неопытный воспитатель может тут почти безболезненно испытать свои силы; на живой работе он быстро ознакомится с проблемами воспитания в интернате, и, не отвечая за дальнейшее, может объективнее оценить свои пороки и недостатки. Осознав ошибки, он имеет возможность в следующем сезоне, с новой партией ребят, без свидетелей прошлых ошибок начать все заново, на новых основаниях.
      Ему не надо экономить силы и рассчитывать энергию и душевный подъем на большой срок. Устал — лето кончится, отдохнет.
      Приобретенный опыт в первый месяц даст ему радостное сознание наличия прогресса в следующем, он быстро заметит разницу, а это поощрит его к дальнейшим усилиям.
      Кажется лишь, что работа первого сезона потеряна невозвратно: во втором сезоне будут приятели, знакомые или родственники ребят, бывших в первом сезоне. Поговори с ними, и ты увидишь, что они уже знают тебя и твои требования: еще до того, как тебя увидеть, они уже чувствуют к тебе симпатию и готовы признать твой авторитет.
      26. Второй сезон начался под более счастливой звездой. Получив накануне отъезда список, я принялся заучивать подряд все фамилии. Некоторые внушали доверие, иные — опасения. Я не шучу, сами подумайте, как это звучит: маляр Пылища, крестьянин Улита, сапожник Недоля.
      Вооружившись тетрадью и карандашом, я записывал все, что поразило меня в ребенке при первом знакомстве. Оценками первого впечатления были плюсы, минусы или знаки вопроса против фамилии. Короткое «симпатичный, сорванец, ротозей, неряха, дерзит» первой характеристикой, которая могла подтвердиться или не подтвердиться, но давала общее представление о ребенке.
      Так библиотекарь разбирает партию книг, с любопытством обшаривая взглядом заглавие, формат, обложку. Приятное занятие: ого, будет что почитать!
      Я отметил особо рекомендованных ребят, ребят, которых провожало много народу, у кого было много подарков в дорогу, и опоздавших. Уже есть в тетрадке первые вопросы, просьбы, советы, тем и любопытные, что они первые. Если один роняет регистрационный листок, а сосед поспешно поднимает его и подает, улыбаясь; если один быстро и громко отвечает, когда его вызывают по списку: «Здесь», а за другого отвечает мать; один отталкивает того, кто занял его место, а другой жалуется; одни вежливо кланяется, а другой угрюмо озирается по сторонам — все это имеет для воспитателя громадное значение и, подмеченное и запечатленное в памяти или в записной книжке, служит ценным познавательным материалом.
      27. Забирая у ребят почтовые открытки, я кладу их в пронумерованные и сложенные вдвое листки бумаги, потому что одни открытки разлинованы, другие засалены или помяты.
      Совершенно справедливо обижались ребята в первом сезоне, что им дают, когда они пишут домой, не их открытки.
      Деньги я завертывал в пронумерованные бумажки и завязывал в носовой платок, тоже приготовленный накануне. Это — вклад, чужая собственность, тем более неприкосновенный, что сделан по принуждению. Отдавая свои десять грошей, ребенок вверяет тебе все состояние: ты обязан относиться к нему серьезно.
      В дверях вагона стоял дежурный, у каждого окна — тоже. У меня было время перекинуться несколькими словами с каждым ребенком, и записная книжка опять пополнилась новыми деталями.
      Я отмечал, кто клянчил попить, ябедничал, подрался у окошка.
      В третий раз продефилировала передо мной вся группа, когда я ставил химическим карандашом номера на мешках. И тут, когда я называл фамилию, одни подходили быстро, а других приходилось выкликать по нескольку раз. Были и такие, которые, вместо того чтобы глядеть в окно, с любопытством следили, обступив меня, за тем, что я делал. И опять кто-то плакал: я послал одного мальчика его утешить, у него это лучше выйдет, а впрочем, пускай даже поплачет.
      28. Я предупредил, что на станции нас будут ждать повозки, и чтобы ребята сходили в уборную сейчас, в вагоне; что нельзя помногу забираться на повозку и нельзя по дороге слезать и что, если у кого окажется не его размера одежда, завтра же ему ее обменяют. Два прошлогодних колониста помогут раздать молоко, трое других — одежду.
      Я старался завязать деловую дружбу, а не пустой флирт.
      Я отметил, у кого грязные уши, длинные ногти, грязная рубашка: если мать перед отъездом не привела ребенка в порядок, значит, она не только бедна, но и небрежна; иногда такой ребенок живет самостоятельно, без надзора, а то и вовсе нет матери. Когда я переодену их и умою, эта деталь будет утрачена.
      Я соглашался на любое предложение помочь мне, в чем-либо меня выручить. Я знал, что моя задача — организация и контроль, что самому мне всего не одолеть и что я сдам экзамен на хорошего воспитателя, если у меня будет время на наиболее важные дела и на. заботу о детях, исключительных по своему здоровью, темпераменту, запущенности, некудышности или большой духовной ценности.
      И когда переодетые ребята сели по порядку номеров за стол, я стал изучать лица.
      Я уже сейчас знал свою группу лучше, чем в прошлом сезоне после нескольких дней работы.
      29. Одного я узнаю по веснушкам, другого по бровям, третьего по родимому пятнышку на носу, четвертого по форме черепа. Всегда остается несколько таких, в ком ты усматриваешь несуществующее сходство и долгое время путаешь. Этих трудностей школьный учитель не знает, ученики у него закреплены неподвижно на партах; зато хорошо знают их школьный надзиратель, инспектор, директор. И легко шалить такому неприметному, коли ответ за себя и за других держат два-три козла отпущения.
      «Ага, попался, тебе не впервой, ты всегда».
      А настоящий виновник посмеивается втихомолку.
      Я потому так настаиваю на быстром ознакомлении со всеми ребятами, что всякие вредные предубеждения (как в пользу ребенка, так и против него) вытекают именно из этого незнания детей.
      Я не очень, кажется, удалюсь от истины, если скажу, что у миловидного со славной рожицей ребенка есть все данные считаться хорошим, а у некрасивого или с каким-нибудь физическим недостатком — плохим. Отсюда одинаково несправедливое предубеждение некоторых воспитателей против красивых детей. Еще раз повторяю: воспитатель, который не знает хотя бы одного из своих воспитанников, безусловно и в любом случае окажется плохим воспитателем.
      30. Вечером, когда все уже были в постели, я провел беседу о ребятах предыдущего сезона.
      «Я расскажу о ребятах, которые спали на пятой, одиннадцатой, двадцатой и тридцать второй кроватях. Один из них оказался очень славным малым, другой был всегда и всем недоволен, третий очень растолстел, а с четвертым как-то ночью случилась беда: он сделал под себя, и ребята сначала нехорошо смеялись над ним, а потом убедились, что это слабый и больной мальчик, и взяли над ним шефство. И где-то они теперь и о чем думают?»
      В этих четырех взятых из жизни рассказиках были и мораль, и распорядок дня, и более сложные проблемы колонистского житья-бытья.
      Я предупредил ребят, что делать, если они ночью испугаются или слишком рано завтра проснутся.
      И все заснули — кроме двоих.
      У одного дома остался больной дедушка, и мальчик все о нем думал; а другому мать говорила на сон грядущий «спокойной ночи». Этого последнего, одного пз тридцати восьми, надо было в тот вечер, чтобы оп мог заснуть, поцеловать. И я подумал, что как раз его, одного из самых впечатлительных, я мог в прошлом сезоне при общей сумятице и возбуждении отругать или выдрать по ошибке за уши.
      Уже в первый вечер у меня осталось время на записи: в одной тетрадке — о первом дне в колонии, в другой — о каждом ребенке. И о доброй половине ребят я хоть что-то, хоть самую малость, а уже записал.
      31. Назавтра чуть свет я уже был в спальне и опять, прежде чем ребята разбегутся и смешаются, учился узнавать свою группу.
      В течение всего дня я спрашивал то одного, то другого, как его зовут.
      — А меня, господин воспитатель? А меня как зовут?
      Похожих друг на друга или тех, кто казался мне похожим, я ставил рядом и изучал, а ребята указывали мне приметы, по которым можно их различить.
      С каждым часом прибывали все новые детали, посвящавшие меня в личную жизнь или в ту или иную область духовной жизни ребенка.
      Быстро, словно по волшебству, под влиянием деревпи и ласковой руки воспитателя смятые души сперва с удивлением и страхом, .а потом все доверчивее и радостнее начинают тянуться к тому, что красиво и гармонично.
      Но существует предел возможностей воспитателя, и его не перейдешь никаким чудом. Проснется душа чуткая и богатая, уставшая от неблагоприятных условий; убогую же и вялую еле станет на болезненную гримасу. Тебе жаль? У тебя всего лишь четыре короткие недели... /
      Врожденная самобытная честность жадно прильнет к новым формам светлой жизни, двуличие с досадой отвернется.
      Бывают злаки, которые оживают от одного дождя, и совсем увядшие и больные, бывают и сорняки, с трудом воспринимающие культуру.
      32. Внимательно присматриваясь к тому, как организуется ребячье общество, я понял трудности первого сезона.
      Положительные ребята еще только осматриваются на новом месте, робко и сдержанно знакомясь и сближаясь, а отрицательные
      силы уже успели сорганизоваться, задать тон и добиться послушания.
      Ребенок, который понимает необходимость режима, ограничений и приспосабливания, помогает работе воспитателя пассивно, не мешая ему, подчиняясь имеющей в виду общее благо программе. Тот же, который хочет использовать, злоупотребив, добрую волю, щепетильность, некоторую неуверенность, доброжелательность или слабость воспитателя, действует сразу активно и наступательно.
      Диву даешься, как может двенадцатилетний мальчишка, разлученный с семьей, в новых для него условиях, под присмотром воспитателей, среди незнакомых ребят не чувствовать ни стеснения, ни замешательства п уже в первый день требовать, оказывать сопротивление, составлять заговоры, выискивать друзей, перетягивать на свою сторону пассивных и безынициативных — объявить себя диктатором и бросить демагогический лозунг.
      Нельзя терять ни минуты, ты обязан тотчас выявить его и вступить в переговоры. Ты заранее ему враг, как каждая власть, которая требует и запрещает; убеди его, что ты не такая власть, какую он до сих пор встречал.
      33. Пример:
      В вагоне я делаю мальчику замечание, что выходить на перрон нельзя. Выходит, зову — - молчит. На мой выговор отвечает с презрением: «А что тут такого? Я пить хотел». Я спрашиваю фамилию..
      — Господин воспитатель тебя записал.
      — Подумаешь, важность...
      Уже на него поглядывают с любопытством, уже у него сторонники — он уже импонирует. Чтобы узнать его, подчас довольно одного «ладно, ладно» или пожатия плечами. Если так в первый день, подумай, что будет завтра или через неделю?
      Этим же вечером я поговорил с ним. Разговор был серьезный, деловой, равного с равным: мы выработали условия его пребывания в колонии.
      В городе он продает газеты на улице, играет в карты, пьет водку, знаком с полицейским участком.
      — Хочешь здесь остаться?
      — Так себе.
      — Не нравится?
      — Еще не знаю.
      — А зачем приехал?
      — Женщина тут одна меня уговорила...
      Сказал ее имя, фамилию и на всякий случай дал неверный адрес.
      — Слушай, милый, я хочу, чтобы ты мог тут пробыть весь месяц. Об одном прошу: надоест, скажи мне, я дам тебе на билет, п ты вернешься в Варшаву; только не убегай и не подстраивай так, чтобы я отсылал тебя якобы против твоей воли. Я позволю тебе делать все, что хочешь, но порядка не нарушать и к детям не лезть. Спокойной ночи.
      И подал ему руку.
      Не пытайся обращаться с ним, как с ребенком, он тебе прыснет в лицо или изобразит раскаяние, а сам отвернется и бросит что-нибудь язвительное, метко схваченное, чтобы поднять тебя на смех. Все, только не приторная сентиментальность; почувствовав к тебе презрение, он использует ее, чтобы тебя осмеять.
      34. Был и второй такой.
      В задушевной беседе с глазу на глаз, когда пе глядела на пего глупая, покорная и трусливая ребятня, которую он презирал, он открылся мне, расчувствовался и обещал исправиться.
      На такие беседы нельзя ссылаться и не надо требовать выполнения обещаний.
      Когда несколько дней спустя он хватил по лбу плошкой подтолкнувшего его во время еды мальчика и я бестактно, в резкой форме, напомнил о данном мне обещании, он ответил ненавидящим взглядом. Через несколько дней он выкрал одежду, переоделся в лесу и пошел на вокзал.
      Я хотел бы обратить внимание молодых работников, которые не знают детей из беднейших слоев, на одно обстоятельство: среди этих детей есть и вполне воспитанные и совсем запущенные дети. Эти две категории детей не только взаимнр избегают друг друга, не любят, не ценят. Но дети, воспитываемые в семьях, боятся детей уличных. Невдумчивый социолог не видит колоссальной разницы между нравственным и безнравственным ребенком: оба, дескать, бедные, живут в предместьях, в бедных районах, принадлежат к одной среде. А ведь поэтому первый и боится второго, поэтому он ему и опасен. И никто не вправе заставлять их дружить.
      В последнюю неделю сезона часто слышишь, как силком навязанные незадачливые друзья грозят:
      — Погоди, вернешься в Варшаву, уж я тебе отплачу.
      35. Я был свидетелем отчаянных усилий определенной группы лиц открыть детские клубы в Варшаве. Я читал и книжечку с отчетом о предпринимаемых в том же направлении попытках в Москве . Одна и та же ошибка вызывала одни и те же трудности. Когда
      школьники потребовали исключения хулиганов, заведующая школой сказала с упреком:
      «Мой сынишка играет с ними, а вы не желаете; нехорошо!»
      Ее сынишка мог играть: его не изобьют, когда он вечером будет возвращатья с работы домой, и ему никто не крикнет: «Эй, ты, что это за краля с тобой?», когда пойдет в воскресенье с двоюродной сестрой в костел; к нему не пристанут: «Одолжи гривенник на папиросы».
      Если ее сынишка пойдет с мамой и тетей на прогулку и к нему подбежит маленький оборвыш, а тетя в ужасе спросит: «Откуда у твоего Антося такие знакомства?», мама тоном превосходства ответит: «Это его товарищ по клубу» — и посмеется над богобоязненной отсталостью старой тетки.
      Но мать-работница совершенно справедливо испугается и станет остерегаться такой дружбы.
      Если взрослый рабочий вправе не желать дружить с пьяницей или вором даже не потому, что это опасно, а просто потому, что марает доброе имя, сын рабочего вправе, более того, обязан избегать дурной компании.
      А если хулиган лишь прикидывается хорошим, чтобы благодаря случайной встрече проникнуть в среду таких ровесников, к каким он иначе не попал бы? Чтобы извлечь выгоду из знакомства?
      Допускать товарищеские отношения между детьми, совершенно разными по своим нравственным качествам и жизненному опыту, кого лишь бедность объединяет в одну среду,- — это значит вовлекать какую-то часть из них в дурную компанию, легкомысленно испытывать их моральную стойкость.
      36. Я настаивал:
      — Играйте вместе.
      Подзадоривал:
      — Вас тридцать, а он один. Значит, вы все не можете исправить одного, а он один испортит вас всех?
      — А что мы должны делать, чтобы его исправить? Он не хочет с нами играть, а соглашается, так всю игру расстраивает.
      Правы были дети, не я.
      Лишь значительно позже я понял, что, если воспитатель хочет держать вместе с обычными детьми детей безнравственных, на нем лежит вся ответственность и обязанность за всем следить. Детям этот труд не под силу.
      Даже самое, казалось бы, прекрасное теоретическое положение должно быть подтверждено. Даже самая очевпдпая истина, если она трудно применима на практике, должна быть добро-
      совестно критически пересмотрена. Мы значительно опытнее детей,
      мы многое знаем, чего дети не знают, но что они думают и что чувствуют, они знают лучше нас.
      Если ребенку чего-либо хочется, а почему — он не говорит, он или скрывает истинную причину, или не вполне ее сознает. Искусство воспитателя в том и заключается, чтобы узнать, порой догадаться, часто доискаться этих полуосознанных мотивов.
      — Тут что-то кроется, — чем чаще воспитатель так думает, тем он быстрее будет совершенствоваться и тем вернее избежит ошибок, вытекающих из ложных теоретических положений.
      37. Я навязывал детям общество разболтанных, физически неполноценных или несимпатичных ребят.
      Это было бессмысленно.
      Ребята играют в горелки. Слабосильный ребенок не умеет ни убегать, ни ловить. А нечестный нарочно будет так убегать, чтобы его быстрее поймали, он сам хочет гореть. Если ты заставишь ребят играть с ними, ребята будут их избегать, не станут ловить.
      Да и вообще кто из взрослых сйдет играть в карты с шулером или таким, который не умеет играть?!
      Вы даете мячик, но с условием, что и тот будет играть. Надо ли удивляться, что ребята неохотно идут на это? И можно ли их винить за то, что чувствуют к нему неприязнь? И не побьют ли, если из-за него проиграют, и кто тогда будет виноват?
      Забота о детях этого типа требует большого такта. Надо следить не только за тем, чтобы их не обижали, но чтобы и они никому не мешали.
      «Вечно его дожидайся. Вечно он игру расстроит. Опять из-за него воспитатель на нас сердился: что-то запретил, отобрал, чем-нибудь пригрозил».
      В первом сезоне я вел целые бои из-за какого-нибудь растяпы, во втором с умилением наблюдал, как величайший забияка взял добровольно под защиту самого тихонького мальчика.
      38. Не пренебрегай!
      Мальчишки играли в камушки. Игра эта была известна детям бедняков еще в древнем Риме. Играющий кидает на стол или на пол пять камушков. Потом он подбрасывает один из камушков и, прежде чем его подхватить, должен быстро схватить со стола один из четырех остальных. Есть несколько степеней трудности. Для этой игры нужна ловкость и пять небольших камушков.
      Жалобы, что кто-либо забрал один или все камушки, повторялись беспрестанно. Я в то время был противником жалоб.
      — Мало тебе тут кампей? Найди другие.
      Три ошибки сразу.
      Во-первых, у каждого есть право на собственность, хотя бы это был самый пустяковый, не имеющий никакой цены предмет. А что убыток легко возместить, ничего не значит. Пусть тот, кто забрал мои камушки, ищет себе другие.
      Тот, кто взял их, поступил явно безнравственно, по меньшей мере, несправедливо: присвоил чужую собственность.
      Я сам попробовал играть в камушки и убедился, что не все камушки одинаково удобны. Слишком круглые, когда их бросаешь на стол, чересчур разлетаются, а слишком угловатые ложатся чересчур кучно.
      Для игрока пять подобранных по форме и цвету камушков все равно, что пять коней одной масти и роста, пять жемчужин в колье, пять натасканных охотничьих собак.
      Всегда найдутся свидетели, которые видели, помнят, подтвердят, чьи это камушки. Справедливость была на стороне ребят.
      39. «Он оскорбил мою мать». После длительного колебания: «Он назвал меня сукиным сыном». Как воспитатель я обязан знать, что не один отец награждает подобным эпитетом насолившего ему фабричного мастера или домовладельца, когда тот не хочет ему чинить печку.
      — Вы ведь знаете, какой он злюка. Раньше он со всеми дрался, а теперь только ругается — исправился. Правда, сукиным сыном зовут, когда уж очень кого хотят обидеть; зовут еще и негодяем, п мерзавцем. Чаще всего зовут со зла, подчас вовсе того не думая. Не думает же кто-нибудь всерьез, что мальчишка мерзавец, раз не дал поиграть мячика или нечаянно подтолкнул за игрой в чижа? Просто бывают люди вспыльчивые и бывают спокойные...
      Я видел, ребята удивились, что я так громко и четко произношу это зачумленное слово. А делал я это потому, что все, что говорится шепотом, бродит, загнивает и дразнит воображение, и нет ничего вреднее в воспитании, чем ложная скромность. Если есть слова, о которых ты боишься говорить, что ж тогда делать с поступками? Воспитатель не может бояться слов, мыслей и поступков ребят.
      Тот, кто хочет быть воспитателем детей бедняков, пусть помнит, что медицина различает praxis pauperum и praxis aurea х, пусть помнит, что бывают развратники, говорящие изысканным языком, и герои добродетели — сквернословы. Ты должен знать среду, из которой вышли твои воспитанники. 1
      1 Praxis pauperum (лат.) — врачебпая практика среди бедняков. Praxis aurea (лат.) — практика, приносящая золото.
      40. Было бы слишком рискованно утверждать, что бедные дети морально устойчивее богатых. К нам поступают тревожные сигналы относительно тех и других. Мне кажется, верно лишь одно: наблюдения велись в этих человечьих клетках, в городских квартирах, где отсутствие свободного пространства, запрещение кричать и бегать, лень и скука заставляют детей обращаться к сильным, но не беспокоящим окружающих впечатлениям и эмоциям.
      На основании наблюдений над детьми в летних колониях я категорически утверждаю, что нормальный ребенок всегда предпочтет играть в мяч, бегать наперегонки, купаться, лазать по деревьям, чем забиваться тайком в угол для неведомых мечтаний.
      Можно спокойно позволить мальчикам и девочкам разбрестись по лесу и не слишком присматривать за ними: они так увлекутся земляникой и грибами, что скорее надо ждать драки из-за трофея в виде гриба или ограбления сильнейшими, чем проявлений нежности.
      Укромный закоулок городского двора в бедном районе и пространство между шкафами в богатой буржуазной квартире скрывают тайны, каким нет места на лужайке и в поле.
      Только не держите детей ради своего удобства в постелях по одиннадцати часов в сутки — дети, особенно летом, не спят больше 8 — 9 часов.
      41. Я с удивлением убедился в кол опии, что дети не обижаются на приказы и запреты, цель которых — поддержание мира и порядка, и охотно подчиняются им. А если кто нарушит, то чистосердечно сознается и выразит сожаление или, самое большее, скажет:
      — Сам знаю, что плохо, да что поделаешь, коли по-другому не могу.
      Есть дети, которые ведут отчаянную борьбу с врожденными наклонностями как раз во имя этой общей гармонии. Не следует усложнять им чрезмерными требованиями эту борьбу, а то они к ней потеряют охоту или станут дичиться.
      Воспитатель обязан давать себе отчет в том, какие запреты и приказы категорические и какие допускают известные отступления.
      Категорически запрещается купаться одному в речке, в определенных случаях — лазать на деревья.
      Категорически запрещается опаздывать к обеду, в известных случаях — опаздывать, когда становятся в пары: опоздал — догонит, хоть за версту, ведь подвижный ребенок не захочет стоять и ждать, пока все соберутся.
      Детям исключительным с общего согласия исключительные законы — вот труднейшая и вместе с тем благороднейшая задача для воспитателя.
      Если на сто пятьдесят ребят один плавает так, что ему ничто не грозит (живет у самой Вислы, по полдня в воде, без труда переплывает реку), то ему можно с согласия ребят разрешить купаться даже одному. Ты должен иметь известную смелость и взять на себя ответственность за его жизнь.
      42. Детям свойствен социальный инстинкт. Дети могут отнестись к известному начинанию настороженно потому, что не доверяют взрослым или не поняли, но быстро одобрят его, если сами примут участие.
      Что сделать, чтобы ребята не разбрасывали хлеб по лесу, не опаздывали к обеду, не дрались и не ругались? Если даже подобные обсуждения и не помогут искоренить зло, они наверняка повысят моральный уровень многих ребят, укрепят чувство солидарной ответственности и общественного долга.
      Записывай, сколько ребят опаздывало и сколько регистрировалось драк в день до обсуждения. Регистрируй после обсуждения, вывеси график, и ты убедишься, что драки стали реже. Драки опять участились — второе обсуждение.
      Задача даже самой хорошей речи — вызвать энтузиазм, способствовать начинанию, не останавливаться на достигнутом.
      Одни слову приписывают слишком большое значение, слишком многого ждут от него, другие недооценивают, обманувшись. И те и другие заблуждаются. Одними словами ничего не сделаешь, но и без слов работа станет. Слово — всегда союзник, не заместитель.
      Ты можешь ждать от слова только такого действия.
      43. Общее собрание из-за непорядка в уборной.
      «Когда пожар или наводнение, лучшие бегут на помощь, рискуя жизнью. Когда надо сделать что-нибудь трудное или неприятное, всегда впереди лучшие из лучших. Вот и нам надо выполнить трудную, неприятную работу, и мы обращаемся к нашим лучшим... Так кто из вас берется добровольно дежурить в уборной по полдня каждый?»
      Понятно, записываются многие. Но это лишь начало. На первые два дня ты выбираешь энергичных, легко вдохновляющихся, но неустойчивых: труднее всего придется в первые несколько дней, а раз дело новое, ребята выполнят его с большим запалом. Объясни им, почему они первые.
      Предложение спорщика не принимаешь, боишься склок, ребята не любят его и станут делать назло.
      Отстраняешь и слишком вспыльчивого:
      — Еще подерешься, не берись-ка ты лучше за это дело.
      Серьезных назначаешь на следующие дни: знаешь, что не
      остынут.
      Тихонького откладываешь еще на позже:
      — Тогда уже будет легче, а завтра ты не справишься.
      Предупреждаешь дежурного, что найдется такой, который назовет его «говночистом» или «сторожем в уборной»:
      — Не обижайтесь на дуралея.
      Предупреждаешь, что должен делать дежурный, когда маленький надотепа загадит уборную нечаянно, п что — когда это будет сделано нарочно, пазло, и как быть, если не удастся засечь виновного.
      Ты должен спабдпть дежурного метлой и тряпкой. Должен сам заходить туда в часы наибольшей посещаемости (утром или после обеда) и подежурить с четверть часика, а в сомнительном случае самому взять тряпку в руки и вытереть.
      Ты напрасно сердишься, воспитатель: «Сколько раз говоришь им!» Это не помогает и не поможет. Так зачем говорить? Одни и сами поймут, что данное добровольно обещание обязывает, а недобросовестному я скажу: «А зачем обещал?» Это важный козырь. У ребенка нет цинизма взрослых, которые ответят тебе:
      — Обещанного три года ждут.
      44. Воспитателю не обойтись без помощи ребят, конечно, при условии неусыпного надзора и частой смены юных коллег (не то заважничают, ведь власть портит!). Надо мягко и осторожно объяснить, что дежурство не дает никаких особых прав, что это должность почетная.
      Дежурных по обслуживанию за столом я сменял ежедневно из-за существовавшего обычая накладывать им большие порции. Этим я усложнял работу экономки, но считал, что иначе нельзя.
      В летних колониях у меня были дежурные по постелям (по одному на каждый ряд), по подавапшо тазов для мытья, по укладыванию на место игрушек, дежурный, следивший, чтобы ребята аккуратно вешали полотенца на спинках кроватей.
      Дежурные, задачей которых было подбирать битые стекла, чтобы ребята, бегая, не порезали себе ноги.
      При исполнении этих несложных обязанностей детей проще узнать, чем на уроках в школе: там усложняют картину способности, подготовка, случай. Здесь ребепок виден сразу: азартный он, непостоянный, самолюбивый, забияка, добросовестный или нечестный.
      45. Если присматриваться в первые дни, как дети знакомятся друг с другом, легко убеждаешься, что положительным элементам группы нужна помощь, поддержка и прежде всего неусыпная и осторожная защита от тех немногих, кому твоя система неугодна.
      Если власти обязаны охранять общество от насилия и злоупотреблений со стороны вредных элементов, то воспитатель обязан охранять ребят от кулака, угроз и оскорблений, а ребячью собственность (будь то камушек или палочка) от присвоения, а также
      охранять ребячью организацию (неважно, играют ли ребята в мяч или строят домики из песка).
      Раз выполнив эту большую работу, потом достаточно лишь не допускать отклонений и искривлении.
      Все сэкономленное с помощью ребят время мы можем посвятить воспитанию тех, кем мы желали бы особо заняться, потому что мы хотим или должны это делать, так как это ребята стоящие, опасные для коллектива или просто выходящие из нормы.
      А ведь бывают не только исключительные дети, но и исключительные обстоятельства, которые берут у нас много времени. Вдруг ребенок заболел; стемнело, а четверо еще не вернулись из лесу; пожаловались, что ребята кидались камнями или шишками в нищего или воровали.
      Чем больше ребят, тем больше и исключительных ребят и обстоятельств.
      Гнев тут не поможет: так должно быть. Весь смысл хорошей организации в том и заключается, чтобы, несмотря на это, все шло своим чередом, мелкие дела делались сами собой и ты мог всегда сказать: «Хозяйничайте сами, я занят».
      46. Уверенность в себе и разумное предвидение светлы и снисходительны, неопытность капризна и неуравновешенна.
      На тридцать — сорок ребят у тебя всегда будет один ненормальный или аморальный, один очень запущенный, один злой, антиобщественный, со всем несогласный и всеми нелюбимый, один вспыльчивый, с необыкновенно яркой индивидуальностью и один болезненный или слабосильный.
      Так должно быть!
      Ты организуешь экскурсию: одип заболеет, другой надуется, еще один не хочет идти, раз все хотят идти:
      — Подумаешь, экскурсия!..
      Один будет искать шапку, другой от возбуждения подерется, третьему в последнюю минуту понадобится в уборную, четвертый куда-то делся.
      Дорогой у кого-то заболят голова или ноги, кто-то порежется, кто-то разобидится, кому-то захочется пить.
      Рассказываешь сказку. Один обязательно прервет тебя:
      — Скажите, пожалуйста, а это какой червяк?
      Другой:
      — Он мне в ухо тычет соломинкой.
      Третий:
      — Ой, овцы идут!
      Юная обида в тебе грозится:
      «Если кто-нибудь еще раз прервет...»
      А опытная снисходительность с улыбкой пережидает, когда пройдет стадо.
      47. Небольшое, но ценное замечание. Если ты трудолюбив, добросовестен и более одарен как воспитатель, не суди товарищей строго. Не давай им почувствовать свое превосходство. Если ты желаешь детям добра, ты должен избегать всяких столкновений с коллегами.
      Я был самым усердным воспитателем в колонии, да это и не могло быть иначе. Я стосковался по работе с детьми, другим воспитателям она приелась. Меня привлекала простота деревенской жизни, они не видели очарования ни в набитых соломой матрацах, ни в простокваше.
      Как-то раз, когда с одним мальчиком случилась беда и из-за этого вышел спор с прачкой, я сам выстирал у колодца загаженную рубашку и простыню. Я видел (я на это и рассчитывал) смущение прачки, замешательство экономки, недоумение товарищей по работе. Но сделай это кто другой, он, возможно, услыхал бы презрительное:
      — И прекрасно. Пускай зпает, чем это пахнет. Его мальчишка.
      Надо избегать рассчитанных на эффект красивых жестов. Если во внешне очень положительных поступках скрыта фальшь, они раздражают больше, чем слова.
      И уж никогда не следует считать своей особой заслугой, если ты в первые дни или недели работы на новом месте усердствуешь или вводишь мелкие улучшения. Будь это иначе, это свидетельствовало бы о тебе как нельзя хуже: новый работник и должен больше всех усердствовать и видеть недостатки, которые усталому и ко всему привыкшему глазу не заметны.
      48. Я уже говорил об этом во вступлении, повторял и еще раз повторю: воспитателю приходится быть и санитаром, он не может ни пренебрегать этой обязанностью, ни отказываться от нее; ребенка с ночным недержанием мочи — ребенка, которого рвет, — с нарывом в ухе — ребенка, который обмарался, — с сыпью на теле или на голове — воспитатель должен посадить на горшок, умыть и сделать перевязку. И он должен это делать без тени отвращения.
      Пусть воспитатель делает, что хочет, пусть практикуется в больнице, в приюте для раковых больных, в детских яслях, но он обязан закалиться.
      Воспитатель детей бедпяков должен приучить себя и к физической нечистоте. Педикулез — постоянное заболевание убогой детворы всего мира, и воспитатель должен время от времени
      найти вошь и у себя на одежде. Об этой болезни ему не положено говорить с возмущением пли отвращением — родители, братья и сестры ребенка относятся к этому явлению спокойно и объективно; также спокойно и объективно следует и заботиться о чистоте ребят.
      Воспитатель, которого от грязных ребячьих ног тошнит, который не выносит неприятных запахов и теряет на целый день душевный покой, если — о ужас! — найдет вошь на своем пальто, — пусть идет как можно скорее работать в лавку, контору, куда хочет, только пускай больше не остается в народной школе и интернате, потому что нет ничего унизительнее, чем зарабатывать на хлеб с отвращением.
      — Я хороший воспитатель, а грязь ненавижу, — говоришь ты, пожимая плечами.
      Лжешь: он у тебя ворту, в легких, в крови — воздух, который испортили дети.
      Меня, к счастью, от этого смертного греха воспитателей избавила раз и навсегда моя врачебная практика. «Фи» для меня не существует. Быть может, именно потому мои воспитанники любят чистоту.
      49. Гениальный французский энтомолог Фабр гордится, что он произвел свои эпохальные наблюдения над насекомыми, не умертвив ни одного. Фабр наблюдал их полеты, обычаи, радости и заботы. Внимательно присматривался к насекомым, как они резвились в солнечных лучах, сражались и гибли в сраженье, искали еду, строили убежища, делали запасы. Он не возмущался, а мудрым взглядом прослеживал могущественные законы природы в их еле заметных проявлениях. Фабр был учителем в народной школе. Он наблюдал невооруженным глазом.
      Воспитателе будь Фабром детского мира!
     
      ДОМ СИРОТ
     
      4. Техника организации жизни интерната в ее мельчайших и вместе с тем решающих деталях зависит от здания, в котором интернат размещен, и территории, где это здание построено.
      Сколько жестоких попреков рбрушивается на головы детей и персонала из-за ошибок строителя, сколько ненужных затруднений, хлопот, огорчений приносит малейший недосмотр в плане строительства! А если возможна переделка, как трудно определить это и убедить в ее необходимости! А ведь бывают ошибки, которые не исправишь.
      Дом Сирот был сооружен под знаком недоверия к детям и к персоналу: «Все видеть, знать, все предотвратить». Громадный рекреационный зал — это открытая площадь, рынок. Человеку бдительному достаточно одного взгляда, чтобы охватить все. То же с большими, казарменного типа спальнями. У такого здания есть значительные преимущества, оно позволяет быстро изучить ребенка; характерное для летних колоний и сборных пунктов, откуда ребята переходят в другие, построенные иначе интернаты, оно утомляет тем, что в нем нет «спокойного угла». Шум, гам, беготня, толкотня — ребята жалуются, и жалуются справедливо.
      Если можно было бы в будущем надстроить этаж, я высказался бы за гостиничную систему: коридор, а по обеим сторонам небольшие комнаты...
      Кроме изолятора для больных необходимо выделить помещение для детей, которые временно недомогают. Ушиб ребенок ногу, голова болит, не спал ночью, перевозбужден ли — пускай у него будет укромный уголок, где он может некоторое время побыть один или с товарищем. Такой ребенок, слоняющийся между разыгравшейся ребятней и всем мешающий, обиженный и одинокий, вызывает сочувствие, а иногда и гнев у окружающих...
      Уборная для ночного пользования и писсуар должны находиться в непосредственной близости от большой спальни, если даже не в самой спальне. Отделять их тамбурами, коридорчиками нет смысла. Чем дальше упрятана уборная, тем она грязнее.
      Укромная квартира директора в стороне от ребят лишает его возможности участвовать в педагогическом процессе. Директор будет осуществлять контроль над канцелярией и бухгалтерией, переписываться с властями, представляя интересы своего учреждения, но так и останется чужаком-гостем, а не хозяином интерната. Ведь интернат — это «мельчайшие и вместе с тем решающие детали», об этом не следует забывать. Архитектор должен поместить руководителя учреждения так, чтобы он вынужден был стать воспитателем, чтобы он видел и слышал ребенка не только тогда, когда ребенок по вызову входит к нему в кабинет. 2
      2. Я где-то читал, что филантропия, не излечивая общество ни от одного из социальных недугов и не удовлетворяя ни одну из его потребностей, выполняет две важные задачи:
      Выявляет язвы, которые государство еще не заметило или недооценило. Филантропия изучает, начинает действовать и, видя свое бессилие, требует помощи, наконец, навязывает эту обязанность обществу или государству, которые могут оказать содействие во всей полноте.
      Другая задача — это новаторство, поиски новых путей в том, что выполняется государством схематично косно и по дешевке.
      Кроме государственной повсюду существует и частная опека над сиротами. Эта опека лучше: внушительнее здания, обильнее еда, не столь стесненный бюджет, гибче педагогическая система. Однако тиранию бюрократизма здесь могут заменять бесчисленные и опасные капризы влиятельного благотворителя.
      Если мы примем во внимание, что иногда вся инициатива и все усилия руководства сводятся к угождению вкусам неопытных попечителей, не знакомых ни с трудностями, ни с тайнами массового воспитания детей, мы поймем, почему более ценные личности еле снисходят до работы в благотворительных воспитательных учреждениях, а разные подонки и сухари так и льнут.
      Знай богатые покровители, какой яд для учреждений неподходящий сотрудник, они, может быть, зареклись бы раз и навсегда навязывать и даже просто рекомендовать лиц, «правда, неподходящих, но заслуживающих поддержки». Система протекций — злодеяние, преступление.
      Здесь следует сказать и о протежируемых детях.
      — Этого ребенка нужно принять. Исключительное положение.
      И вот ребенка приняли — во вред другим, без пользы для него самого. Всякое даже не принуждение, а легкий нажим на воспитателя, чтобы он взял ребенка вопреки своему убеждению, недопустим.
      Воспитатель должен иметь право сказать: «Это вредный ребенок». И мы обязаны ему верить. Воспитатель должен иметь много разных прав, ведь интернатская работа нелегка. В вопросах воспитания голос воспитателя — решающий.
      Воспитатель должен иметь в своем распоряжении некоторую ежемесячно поступающую сумму: бывает, вещи, которые могут кому-либо показаться ненужными, крупные расходы, которые, казалось бы, можно отложить на потом, для воспитателя необходимы и безотлагательны.
      Важный момент:
      Если в интернате несколько попечителей, обязательно нужно завести книжку, в которую попечители вписывали бы свои замечания, требования и вопросы. Замечаний и требований станет меньше, попечители будут осмотрительнее, не будет противоречивых распоряжений.
      Несколько слов о почетных сотрудниках. Они приносят значительную пользу, беря на себя ту заботу, на которую у поглощенного ежедневной будничной работой персонала не остается ни времени, ни сил. Один приходит и рассказывает сказку, другой забирает детей на прогулку, еще кто-нибудь дает дополнительные
      уроки. Только нужно, чтобы эти люди не обременяли собой персонал, как можно точнее соблюдали режим, справлялись со всем сами, ни о чем не спрашивая и ничего не требуя.
      3. Год строительства Дома Сирот был знаменательным годом. Никогда я не понимал так хорошо красоты труда и реального действия. Сегодняшний квадратик на плане, то есть на бумаге, преображался завтра в зал, комнату, коридор. Я, привыкший к спорам о взглядах, принципах, убеждениях, теперь присутствовал на стройке! Каждое принятое сходу решение подхватывалось рабочим и воплощалось навечно. Каждую идею нужно было оценить и рассчитать с точки зрения затрат, возможностей, целесообразности. И мне кажется, что воспитатель — недоучка, если юн не знает, что из дерева, железа, картона, соломы, проволоки можно изготовить десятки предметов, которые облегчают, упрощают работу, экономят драгоценное время и мысль. Полочка, табличка, вбитый в соответствующем месте гвоздь разрешают многие острые проблемы...
      Дом должен был быть готов в июле, но и в октябре он не был закончен. И вот в один пасмурный, дождливый полдень в дом, битком набитый рабочими, въехали шумные, прозябшие, возбужденные, дерзкие, вооруженные палками и дубинками ребята из деревенского детдома. Ребятам дали поужинать и уложили спать. Бывший приют помещался во взятом в аренду и не приспособленном для этой цели здании. Случайная мебель, изношенная донельзя одежда, неумелые заботы глупой экономки и шустрой кухарки...
      Я рассчитывал: вместе с новым помещением, новыми условиями и разумной заботой о детях дети примут и новый режим. А они, и это прежде, чем я отдал себе отчет в создавшемся положении, объявили войну! Я полагал, опыт работы в колониях застрахует меня от неприятных неожиданностей. Я ошибся. Во второй раз я столкнулся с детьми, как с опасной толпой, перед которой я был бессилен, во второй раз в муках опыта начали выковываться непреложные истины.
      По отношению к новым требованиям ребята заняли позицию абсолютного сопротивления, ее не могли сломить никакие слова, принуждение же вызывало враждебность. Новый дом, о котором мы весь год мечтали, становился ненавистным. И только значительно позже я понял привязанность ребят к их старой жизни... Ее беспорядок, цыганская нищета быта и ничтожность средств давали широкий простор инициативе, взлету отдельных мощных, но кратких усилий, вдохновенности буйных дурачеств, удальству, потребности в самозабвении и беспечности. Порядок появлялся вдруг и ненадолго благодаря авторитету нескольких ребят. Здесь же должен был быть, в силу обезличенной необходимости, постоянный порядок. Вот почему растерялись и подвели меня те дети, на помощь которых я больше всего рассчитывал. И мне кажется, воспитатель, вынужденный работать в домах, где жизнь бедна и не налажена, не должен очень уж вздыхать по идеальному порядку и комфорту — в них скрываются большие трудности, большая опасность.
      4. В чем проявлялось сопротивление детей? В мелочах, понять которые может только воспитатель. И незначительны они, и неуловимы, а докучают, так как их много. Ты говоришь ребятам, что отходить с хлебом от стола нельзя; один тебя спрашивает: «Почему?», некоторые прячут хлеб, еще один демонстративно встает: «А я не успел съесть». Нельзя ничего прятать под подушку или матрац: «Да ведь из ящика у меня возьмут». Находишь под подушкой книжку — он, дескать, думал, «книжку можно». Запираешь умывалку: «Скорее». В ответ: «Я сейчас». — «А почему полотенце не на месте?» — «Вы ведь торопите». Один обиделся, трое ему подражают. За обедом пронесся слух, что в супе червяк — и вот заговор готов: не будут есть суп. Ты видишь двухтрех явных главарей сопротивления и упорства, угадываешь десяток тайных. Видишь, как тебе коварно портят то, что ты считал уже прочно вошедшим в быт, и встречаешь непредвиденные трудности в любом начинании. Наконец, перестаешь разбирать, где случайность, непонимание и где заведомо злая воля. Пропадает ключ. Через минуту оп находится, и ты слышишь ироническое замечание.
      — Вы, верно, думали, что это я спрятал?
      — Да, думал...
      На вопрос: «Кто это сделал?» — получаешь постоянно в ответ: «Не знаем». «Кто пролил, разбил, сломал?» Объясняешь ребятам, что в том, что случилось, нет ничего страшного, просишь признаться. Молчат — не из страха, а как заговорщики...
      Бывало, говоришь, а голос у тебя дрожит и на глазах беспомощные слезы.
      Эти тяжелые минуты должен пережить каждый молодой воспитатель, каждый новый воспитатель. Пусть он не опускает руки, пусть не говорит прежде времени: «Не умею, нельзя работать». Слова его только с виду не оказывают действия, коллективная совесть пробуждается медленно: день ото дня будет расти число сторонников доброй воли воспитателя и его разумной системы — крепнуть лагерь приверженцев «нового курса».
      Один из наших отъявленных сорванцов разбил во время уборки довольно дорогой фаянсовый писсуар. Я не сердился. Несколько дней спустя этот же мальчуган разбил бутыль с пятью литрами рыбьего жира. И на этот раз я его только слегка пожурил.
      Помогло: союзник...
      Как легко работается, если воспитатель чувствует, что овладел оравой, и какой это ад, когда воспитатель мечется, бессильный, а ребята знают это, чувствуют и мстительно травят. Как велика угроза обратиться к системе грубейшего насилия в угоду собственной безопасности.
      5. Полсотни ребят, переведенных из бывшего приюта в Дом Сирот, были для нас как-никак величиной известной; их роднили с нами общие переживания и надежды, а с панной Стефанией, воспитательницей Дома Сирот, и взаимное большое чувство. Эти ребята, хотя и сопротивлялись попыткам организовать их, были способны к организации. Вскоре были приняты пятьдесят новеньких — новые трудности. В нашем детдоме устроили школу для приходящих, что позволило мне установить, какая пропасть лежит между аристократом-учителем и замарашкой-воспитателем.
      Организационный год окончился для нас полной победой. На сто детей одна экономка, одна воспитательница, сторож и кухарка. Мы перестали зависеть от тирании случайных воспитателей и приютского техперсонала. Хозяевами, сотрудниками п руководителями дома стали дети. Все, что следует ниже, дело рук самих ребят.
     
     
      ДОСКА ОБЪЯВЛЕНИЙ
     
      На стене на видном месте, не высоко и не низко, висит доска, па которую прикрепляются кнопками приказы, сообщения и объявления.
      Без доски объявлений жизнь — сплошная мука. Говоришь четко и ясно:
      — Такие-то дети, скажем А, Б, В, Г, пойдут, возьмут, сделают то-то, то-то и то-то.
      Немедленно к тебе подбегают Д, Е, Ж.
      — А я тоже? А я? А он?
      Ты повторяешь, пе помогает.
      Ты говоришь им:
      — Подите достаньте...
      Опять вопросы, шум, неразбериха.
      — А когда? А куда? Зачем?
      Расспросы, просьбы, толкотня выматывают тебя и выводят пз терпения. Но иначе и быть не могло. Ведь не все слышали, не все поняли, не все ребята вполне уверены, что они это точно знают, наконец, и сам воспитатель в такой суматохе мог что-нибудь проглядеть.
      В хаосе текущих дел воспитателю приходится давать непродуманные, неразработанные, а значит, часто порочные распоряжения, ведь всегда в последнюю минуту что-нибудь выплывет. Доска объявлений сразу же заставляет (а потом и приучает) воспитателя заблаговременно обдумать план каждого мероприятия.
      Воспитатели не умеют общаться с детьми при помощи письма. Большая ошибка!
      Я повесил бы доску объявлений даже там, где большинство детей не умеют читать. Дети, не зная букв, научатся хотя бы узнавать свое имя, ощутят свою зависимость от тех детей, которые читают, почувствуют потребность читать.
      Объявление
      «Завтра в десять часов утра будет выдаваться новая одежда. Так как не вся одежда готова, не получат новую одежду А, Б, В, Г... Старую одежду будут принимать Е и Ж...»
      Объявления
      «Кто нашел пли хотя бы видел ключик на черной тесемке?»
      «Кто разбил окно в умывалке, признавайся!»
      Сообщения
      «Вчера в спальне мальчиков было грязно».
      «Ребята рвут книжки и бросают ручки где попало».
      «Говорят не «маморальная вода», а «минеральная вода».
      «Через месяц будет пасха. Вносите предложения, как лучше провести праздники».
      «Кто хочет переменить место в спальне (за столом), пусть придет завтра в классную комнату в И часов утра».
      Сообщения, предостережения и пожелания вывешивают теперь не только воспитатели, но и дети. И чего там только нет! Доска точно живая. И ты диву даешься, как это ты без нее обходился?!
      — Скажите, пожалуйста, а я тоже?.,
      — Посмотри на доску объявлений.
      — Да я не умею читать.
      — Попроси того, кто умеет...
      Доска объявлепий дает широкий простор для инициативы и воспитателей, и детей. Календарь, температура, важные газетные сообщения, картинка, шарада, кривая драк, список поломок и повреждений, список сбережений, вес, рост. Коли есть время и охота, ребенок останавливается перед ней, словно перед витриной магазина, и глазеет. А можно вывешивать и сведения о столицах. Какие есть столицы, сколько в каждой жителей, какие цены на продукты питания. Всего сразу и не придумать...
     
      ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК
     
      Воспитатель, который уже признал пользу письменного общения с детьми, быстро убедится в необходимости почтового ящика.
      Доска объявлений вооружает воспитателя привычным, а значит, не требующим особого труда ответом «прочти». Почтовый ящик дает ему возможность отложить любое решение, ответив «напиши».
      Ведь часто легче написать, чем сказать. Нет воспитателя, который не получал бы писем с вопросами, просьбами, жалобами, извинениями и признаниями. Так всегда велось, почтовый ящик только закрепляет разумный обычай.
      Ты вынимаешь вечером пригоршню исписанных неумелой рукой листочков и потому, что вокруг тебя тишина и покой, читаешь внимательнее, раздумывая над тем, чему не придал бы значения по недостатку времени днем.
      «Я могу завтра пойти в город? Мамин брат приехал».
      «Ко мне ребята пристают».
      «Вы несправедливый: всем карандаши чините, а мне не хотели».
      «Я больше не хочу спать около двери, потому что мне ночью кажется, что кто-то входит».
      «Я на вас сержусь».
      «А учительница мне в школе сказала, что я уже лучше себя веду».
      «Я хотел бы с вами поговорить об одном очень важном деле».
      Иногда найдешь стишок без подписи: вспомнилось — взял и написал, а потом не знал, что с ним делать, и бросил в почтовый ящик.
      Вытащишь и анонимку с нецензурной руганью или угрозами.
      Письма бывают обычные, изо дня в день одни и те же, и крайне редкие, необыкновенные. О том, что повторяется изо дня в день, ты успеешь еще подумать не сегодня, так завтра. Над содержанием необыкновенного письма думаешь дольше.
      Почтовый ящик приучает детей:
      1) Ждать ответа. Не сразу, не по первому требованию.
      2) Отличать мелкие, мимолетные огорчения, заботы, желания, сомнения от серьезных огорчений, забот, желаний, сомнений. Чтобы написать, надо принять какое-то решепие. Да и так дети часто хотят взять обратно уже опущенные в ящик письма.
      3) Думать, мотивировать.
      4) Хотеть и уметь.
      — Напиши и опусти в почтовый ящик.
      — Да я не умею писать.
      — Попроси кого-нибудь, кто умеет.
      В начале работы я сразу же совершил ошибку, от которой хочу предостеречь других: я отсылал (не без иронии) к почтовому ящику хронических надоед.
      Раскусив каверзу, они совершенно справедливо обижались и на меня, и на ящик.
      — Теперь с вами совсем нельзя говорить.
      Подобный упрек я слышал и от воспитателей: не слишком ли это официально, письменно общаться с детьми?
      Я лично утверждаю, что почтовый ящик не затрудняет, а, наоборот, облегчает словесное общение с детьми. Я выбираю детей, с которыми необходимо поговорить по-товарищески, по душам или со всей серьезностью, и могу выбрать подходящий для себя и для ребенка момент. Почтовый ящик экономит время, благодаря ему день у меня становится длиннее.
      Бесспорно, бывают дети, которые не любят писать, но, пожалуй, это исключительно те, кто рассчитывает на свое обаяние — улыбку, поцелуй, кокетство — на особое расположение, удачный момент. Эти дети желают заставлять, а не просить. Тот, кто уверен в своей правоте и полагается лишь на нее, подает заявление 9 спокойно ждет решения.
     
      ПОЛКА
     
      Полка может служить дополнением к доске объявлений. В Доме Сирот полки нет, но потребность в ней ощущается. Итак, на такой полке стоят: словарь, сборник пословиц, энциклопедия, план и описание города Варшавы, календарь, хрестоматии, руководства по играм: теннису, футболу и т. д. Несколько комплектов шашек для общего пользования. Библиотека ребятам необходима; выдача настольных игр в определенные дни и часы и надзор дежурного гарантируют их сохранность; а в сущности, должна же быть какая-то опытная станция для изучения свободно проявляемых социальных инстинктов ребенка? Ничего не поделаешь, ребята будут рвать ломать и терять.
      На полке есть место и для детских тетрадок. Один записывает полюбившиеся ему песенки, другой шутки и прибаутки, третий загадки, четвертый сны. Тетрадь учета драк и ссор, опозданий, потерь, поломок и повреждений. Издаваемые самими ребятами выпуски типа листовок и ежемесячники: естественнонаучные, туристские, литературные и общественные.
      Сюда дежурные складывают рапорты и дневники. Сюда же можно класть и дневник воспитателя. Не каждый дневник обязательно держать под замком. Мне кажется, дневник, в котором воспитатель делится пережитыми им разочарованиями, трудностями, ошибками п впечатлениями, как приятными и радостными, так и тяжелыми, может иметь большое воспитательное значение.
      Здесь место и книжке учета: кто, когда и зачем идет в город и когда возвращается — и нотариальной книжке. Дети охотно обменивают, продают и перепродают свою мелкую собственность. Мы не должны смотреть на это как-то недоброжелательно и тем более запрещать. Если перочинный нож или ремень является собственностью ребенка, почему ему нельзя обменять их на пенал, магнит или увеличительное стекло? Если мы боимся нечистых сделок, споров, ссор, давайте введем нотариальные книжки, которые предотвратят злоупотребление. Если дети легкомысленны п неопытны, дадим им возможность приобрести опыт!
      (Так как я придаю дневнику воспитателя большое значение, приведу несколько отрывков из своего дневника:
      — Сегодня я несправедливо рассердился на одного из ребят. Несправедливо! Но я не мог поступить иначе. Ну, что делать, если моя обязанность — стоять на страже равноправия? Что сказали бы ребята, разреши я одному делать то, за что наказываю других?..
      — Вечером у меня в комнате собрались ребята старшего возраста. Мы говорили о будущем. Почему им так хочется стать взрослыми? Дети наивны, они думают, что быть взрослым — это значит делать все, что хочешь. Они не видят оков на нашей зрелой воле.
      — Снова кража. Я знаю, где сто детей, обязательно один из них вор (один ли?). А однако, я не могу с этим смириться. Я в обиде на .всех, словно все в этом замешаны.
      — А вот и исправился! Я было боялся поверить раньше времени, но вот уже несколько недель внимательно приглядываюсь. Может, нашел себе хорошего товарища? Ох, если бы так и осталось!
      — Опять я узнал об одной некрасивой истории. Делаю вид, что ничего не знаю. Так это неприятно — то и знай ворчать, бранить, злиться, дознаваться.
      — Странный мальчик. Все мы его уважаем. Он мог бы иметь большое влияние на товарищей, а сторонится всех наших начинаний. На удивление чуждый всем и замкнутый ребенок. II это в нем не эгоизм и не враждебное отношение. Он просто не может по-другому, а жаль...
      — Уж такой нынче приятный денек! Все ребята здоровые, веселые, деятельные. Все шло как-то хорошо, быстро и складно. Таких бы денечков побольше!)
      Воспитатель косо поглядывает на содержимое детских карманов и ящиков. И чего там только нет: картинки, открытки, шнурки, гвозди, камни, тряпочки, бусы, коробки, пузырьки, цветные стеклышки, марки, птичьи перья, шишки, каштаны, ленточки, засушенные листья и цветы, вырезанные из бумаги фигурки, трамвайные билеты, обломки чего-то, что уже было, завязи чего-то, что еще только чем-то станет. У каждой мелочи имеется своя, часто очень путаная история, свое особое происхождение, свое особое значение, иногда очень большое для ребячьей души.
      Тут есть и воспоминания о прошлом, и порыв к будущему. Маленькая раковинка — это мечты о морском путешествии; винтик и несколько проволочек — аэроплан, гордое стремление к полетам; глаз давно разбитой куклы — память о любимом существе, которого уже нет и не будет. Найдешь и фотографию матери, и завернутые в розовую промокашку два гроша — подарок покойного дедушки.
      Прибывают новые предметы, часть старых теряет прежнее значение. Ребенок меняет, дарит, а потом жалеет и отбирает.
      Я боюсь, что невежда-воспитатель, не понимая, а значит, ни с чем не считаясь, в гневе на то, что заедают выдвижные ящики и рвутся карманы, обозленный из-за вечных споров и беспокойства, что у ребят то все пропадает, то опять находится — - понакидано, понабросано, понашвыряно, в приступе плохого настроения возьмет да и соберет все эти сокровища в кучу и выбросит весь мусор в печку. Он. совершает неслыханное злоупотребление, варварское злодеяние. Как ты смеешь, дубина, распоряжаться чужой собственностью? Как ты смеешь потом требовать от детей, чтобы они что-нибудь уважали и кого-нибудь любили? Ты сжигаешь не бумажки, а любовь к традициям, мечты о красивой жизни.
      Задача воспитателя — добиваться, чтобы у каждого ребенка было что-то, что являлось бы не безымянной собственностью учреждения, а его личной собственностью, и чтобы он мог эту свою собственность хранить в безопасном месте. Когда ребенок кладет что-нибудь в свой ящик, он должен быть уверен, что у него это никтс не тронет; ведь