НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

Абрамов Ф. Пролетали лебеди (рассказы). Иллюстрации - А. Слепков. - 1989

Фёдор Абрамов, «Пролетали лебеди» (рассказы). Иллюстрации - А. Слепков. - 1989 г.


DJVU


PEKЛAMA Заказать почтой 500 советских радиоспектаклей на 9-ти DVD. Подробности...

Выставлен на продажу домен mp3-kniga.ru
Обращаться: r01.ru (аукцион доменов)



 

Сделал и прислал Кайдалов Анатолий.
_____________________

 

О ЧЁМ ПЛАЧУТ ЛОШАДИ

      Всякий раз, когда я спускался с деревенского угора на луг, я как бы вновь и вновь попадал в своё далёкое детство - в мир пахучих трав, стрекоз и бабочек и, конечно же, в мир лошадей, которые паслись на привязи, каждая возле своего кола.
      Я частенько брал с собой хлеб и подкармливал лошадей, а если не случалось хлеба, я всё равно останавливался возле них, дружелюбно похлопывал по спине, по шее, подбадривал ласковым словом, трепал по тёплым бархатным губам и потом долго, чуть не весь день, ощущал на своей ладони ни с чем не сравнимый конский душок.
      Самые сложные, самые разноречивые чувства вызывали у меня эти лошади.
      Они волновали, радовали моё крестьянское сердце, придавали пустынному лугу с редкими кочками и кустиками ивняка свою особую - лошадиную - красоту, и я мог не минутами, часами смотреть на этих добрых и умных животных, вслушиваться в их однообразное похрустывание, изредка прерываемое то недовольным пофыркиванием, то коротким всхрапом - пыльная или несъедобная травка попалась.
      Но чаще всего лошади эти вызывали у меня чувство жалости и даже какой-то непонятной вины перед ними.
      Конюх Миколка, вечно пьяный, иногда и день и ночь не заявлялся к ним, и вокруг кола не то что трава - дернина была изгрызена и выбита дочерна. Они постоянно томились, умирали от жажды, их донимал гнус - в затишные вечера серым облаком, тучей клубился над ними комар и мошкара.
      В общем, что говорить, - нелегко жилось беднягам. И потому-то я как мог пытался скрасить, облегчить их долю. Да и не только я. Редкая старушонка, редкая баба, оказавшись на лугу, проходила мимо них безучастно.
      На этот раз я не шёл - бежал к лошадям, ибо кого же я увидел сегодня среди них? Свою любимицу Клару, или Рыжуху, как я называл её запросто, по-бывалошному, по обычаю тех времён, когда ещё не было ни Громов, ни Идей, ни Побед, ни Ударников, ни Звёзд, а были Карьки и Карюхи, Воронки и Воронухи, Гнедки и Гнедухи - обычные лошади с обычными лошадиными именами.
      Рыжуха была тех же статей и тех же кровей, что и остальные кобылы и мерины. Из породы так называемых мезенок, лошадок некрупных, неказистых, но очень выносливых и неприхотливых, хорошо приспособленных к тяжёлым условиям Севера. И доставалось Рыжухе не меньше, чем её подругам и товарищам. В четыре-пять лет у неё уже была сбита спина под седёлкой, заметно отвисло брюхо и даже вены в пахах начинали пухнуть.
      И всё-таки Рыжуха выгодно выделялась среди своих сородичей.
      На некоторых из них просто мочи не было смотреть. Какие-то неряшливые, опустившиеся, с невылинялой клочкастой шкурой, с гноящимися глазами, с какой-то тупой покорностью и обречённостью во взгляде, во всей понурой, сгорбленной фигуре.
      А Рыжуха - нет. Рыжуха была кобылка чистая, да к тому же ещё сохранила свой весёлый, неунывающий характер, норовистость молодости.
      Обычно, завидев меня, спускающегося с угора, она вся подбиралась, вытягивалась в струнку, подавала свой звонкий голос, а иногда широко, насколько позволяла верёвка, обегала вокруг кола, то есть совершала, как я называл это, свой приветственный круг радости.
      Сегодня Рыжуха при моём приближении не выказала ни малейшего воодушевления. Стояла возле кола неподвижно, окаменело, истово, как умеют стоять только лошади, и ничем, решительно ничем не отличалась от остальных кобыл и коней.
      "Да что с ней? - с тревогой подумал я. - Больна? Забыла меня за это время?" (Рыжуха две недели была на дальнем сенокосе.)
      Я на ходу стал отламывать от буханки большой кусок - с этого, с подкормки, началась наша дружба, но тут кобыла и вовсе озадачила меня: она отвернула голову в сторону.
      - Рыжуха, Рыжуха... Да это же я... я...
      Я схватил её за густую с проседью чёлку, которую сам же и подстриг недели три назад - напрочь забивало глаза, притянул к себе. И что же я увидел? Слёзы. Большие, с добрую фасолину, лошадиные слёзы.
      - Рыжуха, Рыжуха, да что с тобой?
      Рыжуха молча продолжала плакать.
      - Ну, хорошо, у тебя горе, у тебя беда. Но ты можешь сказать, в чём дело?
      - У нас тут спор один был...
      - У кого - у нас?
      - У нас, у лошадей.
      - У вас спор? - удивился я. - О чём?
      - О лошадиной жизни. Я им сказала, что были времена, когда нас, лошадей, жалели и берегли пуще всего на свете, а они подняли меня на смех, стали издеваться надо мной... - и тут Рыжуха опять расплакалась.
      Я насилу успокоил её. И вот что в конце концов рассказала она мне.
      На дальнем покосе, с которого только что вернулась Рыжуха, она познакомилась с одной старой кобылой, с которой на пару ходила в конной косилке. И вот эта старая кобыла, когда им становилось совсем невмоготу (а работа там была каторжная, на износ), начинала подбадривать её своими песнями.
      - Я в жизни ничего подобного не слыхала, - говорила Рыжуха. - Из этих песен я узнала, что были времена, когда нас, лошадей, называли кормилицами, холили и ласкали, украшали лентами. И когда я слушала эти песни, я забывала про жару, про оводов, про удары ременки, которой то и дело лупил нас злой мужик. И мне легче, ей-богу, легче было тащить тяжёлую косилку. Я спрашивала Забаву - так звали старую кобылу, - не утешает ли она меня. Не сама ли она придумала все эти красивые песни про лошадиное беспечальное житьё? Но она меня уверяла, что всё это сущая правда и что песни эти певала ей ещё мать. Певала, когда она была сосунком. А мать их слышала от своей матери. И так эти песни про счастливые лошадиные времена из поколения в поколение передавались в ихнем роду.
      - И вот, - заключила свой рассказ Рыжуха, - сегодня утром, как только нас вывели на луг, я начала петь песни старой кобылы своим товаркам и товарищам, а они закричали в один голос: "Враньё всё это, брехня! Замолчи! Не растравляй нам: душу. И так тошно".
      Рыжуха с надеждой, с мольбой подняла ко мне свои огромные, всё ещё мокрые, печальные глаза, в фиолетовой глубине которых я вдруг увидел себя - маленького, крохотного человечка.
      - Скажите мне... Вы человек, вы всё знаете, вы из тех, кто всю жизнь командует нами... Скажите, были такие времена, когда нам, лошадям, жилось хорошо? Не соврала мне старая кобыла? Не обманула?
      Я не выдержал прямого, вопрошающего взгляда Рыжухи. Я отвёл глаза в сторону и тут мне показалось, что отовсюду, со всех сторон, на меня смотрят большие и пытливые лошадиные глаза. Неужели то, о чём спрашивала меня Рыжуха, занимало и других лошадей? Во всяком случае, обычного хруста, который всегда слышится на лугу, не было.
      Не знаю, сколько продолжалась для меня эта молчаливая пытка на зелёной луговине под горой, - может, минуту, может, десять минут, может, час, но я взмок с головы до ног.
      Всё, всё правильно говорила старая кобыла, ничего не соврала. Были, были такие времена, и были ещё недавно, на моей памяти, когда лошадью дышали и жили, когда ей скармливали самый лакомый кусок, а то и последнюю краюху хлеба - мы-то как-нибудь выдюжим, мы-то и с голодным брюхом промаемся до утра. Нам не привыкать. А что делалось по вечерам, когда наработавшаяся за день лошадка входила в свой заулок! Вся семья, от мала до велика, выбегала встречать её, и сколько же ласковых, сколько благодарных слов выслушивала она, с какой любовью распрягали её, выхаживали, водили на водопой, скребли, чистили! А сколько раз за ночь поднимались хозяева, чтобы проведать своё сокровище!
      Да, да, сокровище. Главная опора и надежда всей крестьянской жизни, потому как без лошади - никуда: ни в поле выехать, ни в лес. Да и не погулять как следует.
      Полвека прожил я на белом свете и чудес, как говорится, повидал немало - и своих, и заморских, а нет, русские гулянья на лошадях о масленице сравнить не с чем.
      Всё преображалось как в сказке. Преображались мужики и парни - чёртом выгибались на лёгких расписных санках с железными подрезами, преображались лошади. Эх, гулюшки, эх, родимые! Не подкачайте! Потешьте сердце молодецкое! Раздуйте метель-огонь на всю улицу!
      И лошади раздували. Радугами плясали в зимнем воздухе цветастые, узорчатые дуги, июльский жар несло от медных начищенных сбруй, и колокольцы, колокольцы - услада русской души...
      Первая игрушка крестьянского сына - деревянный конь. Конь смотрел на ребёнка с крыши родного отцовского дома, про коня-богатыря, про сивку-бурку пела и рассказывала мать, конём украшал он, подросши, прялку для своей суженой, коню молился - ни одной божницы не помню я в своей деревне без Егория Победоносца. И конской подковой - знаком долгожданного мужицкого счастья - встречало тебя почти каждое крыльцо. Всё - конь, всё - от коня: вся жизнь крестьянская, с рождения до смерти...
      Ну и что же удивительного, что из-за коня, из-за кобылы вскипали все главные страсти в первые колхозные годы!
      У конюшни толклись, митинговали с утра до ночи, там выясняли свои отношения. Сбил у Воронка холку, не напоил Гнедуху вовремя, навалил слишком большой воз, слишком быстро гнал Чалого, и вот уж крик, вот уж кулаком в рыло заехали.
      Э-э, да что толковать о хозяевах, о мужиках, которые всю жизнь кормились от лошади!
      Я, отрезанный ломоть, студент университета, ещё накануне войны не мог спокойно пройти мимо своего Карька, который когда-то, как солнце, освещал всю жизнь нашей многодетной, рано осиротевшей семьи. И даже война, даже война не вытравила во мне память о родном коне.
      Помню, в сорок седьмом вернулся в деревню. Голод, разор, запустение, каждый дом рыдает по не вернувшимся с войны. А стоило мне увидеть первую лошадь, и на мысли пришёл Карько.
      - Нету вашего Карька, - ответил мне конюх-старик. - На лесном фронте богу душу отдал. Ты думаешь, только люди в эту войну воевали? Нет, лошади тоже победу ковали, да ещё как...
      Карько, как я узнал дальше, свой жизненный путь закончил в самый День Победы. Надо было как-то отметить, отпраздновать такой день. А как? Чем? Вот и порешили пожертвовать самой старой доходягой. Короче, когда Карько притащился из лесу со своим очередным возом, на него сверху, со штабеля, обрушили тяжеленные брёвна...
      В каждом из нас, должно быть, живёт пушкинский вещий Олег, и года три назад, когда мне довелось быть в Росохах, где когда-то в войну шла заготовка леса, я попытался разыскать останки своего коня.
      Лесопункта давно уже не было. Старые бараки, кое-как слепленные когда-то стариками да мальчишками, развалились, заросли крапивой, а на месте катища, там, где земля была щедро удобрена щепой и корой, вымахали густые заросли розового иван-чая.
      Я побродил возле этих зарослей, в двух-трёх местах даже проложил через них тропу, но останков никаких не нашёл...
      ...Рыжуха всё так же, с надеждой, с мольбой смотрела на меня. И смотрели другие лошади. И казалось, всё пространство на лугу, под горой - сплошь одни лошадиные глаза. Все, и живые, на привязи, и те, которых давно уже не было, - всё лошадиное царство, живое и мёртвое, вопрошало сейчас меня. А я вдруг напустил на себя бесшабашную удаль и воскликнул:
      - Ну, ну, хватит киснуть! Хватит забивать себе голову всякой ерундой. Давайте лучше грызть хлеб, пока грызётся.
      И вслед за тем, избегая глядеть в глаза Рыжухе, я торопливо бросил на луг, напротив её вытянутой морды, давно приготовленный кусок хлеба, потом быстро оделил хлебом других лошадей и с той же разудалой бесшабашностью театрально вскинул руку:
      - Покель! В энтом деле без банки нам всё равно не разобраться... - И, глубоко сунув руки в карманы модных джинсов, быстрой, развязной походкой двинулся к реке.
      А что я мог ответить этим бедолагам? Сказать, что старая кобыла ничего не выдумала, что были у лошадей счастливые времена?
      Я пересёк пересохшее озеро, вышел на старую, сохранившуюся ещё от доколхозных времён межу, которая всегда радовала меня своим буйным разнотравьем.
      Но я ничего не видел сейчас.
      Всё моё существо, весь мой слух были обращены назад, к лошадям. Я ждал, каждым своим нервом ждал, когда же они начнут грызть хлеб, с обычным лошадиным хрустом и хрумканьем стричь траву на лугу.
      Ни малейшего звука не доносилось оттуда.
      И тогда я вдруг стал понимать, что я совершил что-то непоправимое, страшное, что я обманул Рыжуху, обманул всех этих несчастных кляч и доходяг и что никогда, никогда уже у меня с Рыжухой не будет той искренности и того доверия, которые были до сих пор.
      И тоска, тяжёлая лошадиная тоска навалилась на меня, пригнула к земле. И вскоре я уже сам казался себе каким-то нелепым, отжившим существом. Существом из той же лошадиной породы...

 

НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

 

Яндекс.Метрика


Творческая студия БК-МТГК 2001-3001 гг. karlov@bk.ru