Три рассказа

DjVu

Представляем небольшую книжку с тремя рассказами известного советского художника и писателя Е. И. Чарушина (1901–1965), создателя трогательных и правдивых образов животных. Эта книга рассчитана на детей дошкольного возраста. Чарушин ещё в детстве начал пробовать свои силы в литературе. В пятнадцать он написал свои первые стихи о животных и о лесе. Впоследствии эта работа пригодилась ему как художнику. — С. С.

      НИКИТА-ОХОТНИК

      Есть у Никиты деревянный тигр, крокодил резиновый и слон. Слон из тряпок сшит, а внутри у него вата.
      А ещё есть у Никиты верёвочка.
      Вот запрятал Никита своего тигра под кровать, крокодила — за комод, слона — под стол.
      — Сидите там, — говорит. — Сейчас я на вас охотиться буду!
      А верёвочка стала змеёй. Тоже под стулом живёт, извивается там.
      — Начинается охота! — кричит Никита.
      Зарядил он своё ружьё и пополз. Полз, полз и на тигра наполз. А тигр как зарычит страшным голосом:
      «Рррр-ррр-ры!»
      А потом замяукал, как кошка:
      «Мяу-мяу!»
      Это, конечно, не тигр рычал и мяукал, а сам Никита.
      — Бух! Ба-бах! — закричал Никита.
      Это будто ружьё выстрелило. Убил охотник тигра и пополз дальше. Полз, полз и на дикого слона наполз. Стоит слон, клыки вперёд выставил и трубит хоботом, как в трубу:
      «Тру! Трррр-ррр-руууу!»
      Это, конечно, Никита за него трубил.
      «Бух, ба-бах!»
      Убил Никита слона и дальше пополз. Полз, полз и до крокодила дополз. Крокодил зубами лязгает и мычит, как бык.
      Это Никита от папы узнал, что крокодилы мычат по-коровьи.
      «Бух, ба-бах!» — убит крокодил.
      «Бух, ба-бах!» — и змея готова.
      Всех перестрелял Никита и кричит:
      — Вот я какой охотник! Никого не боюсь!
     
      * * *
     
      Летом приехали мы на дачу и пошли гулять.
      — Ты что же, Никитушка, ружьё с собой не берёшь? — спрашиваю. — Ведь ты же охотник.
      — Ох, верно, я и забыл! — говорит Никита.
      Побежал он домой, нашёл своё ружьё под кроватью, надел его через плечо и шагает со мной рядом.
      Идём мы лугом среди белых ромашек с жёлтенькими пуговками-серединками.
      С цветов бабочки разноцветные слетают. Кузнечики от нас в стороны скачут.
      И вдруг видим мы сорочонка. Он совсем такой же, как и большая сорока, — чёрный с белым, только хвост покороче да сам поменьше.
      Скачет от нас сорочонок по траве, крыльями машет, а летать ещё не умеет.
      Доскакал до рябинного кустика и затаился в нём.
      Гляжу, стал Никита-охотник на четвереньки — тоже притаился. Шёпотом спрашивает меня:
      — Папа! Папа! Можно мне стрелять?
      — Стреляй, стреляй, — говорю. — Уж раз ты охотник, так можно.
      И вот пополз Никита по травке к сорочонку.
      Долго полз с ружьём в руке. Совсем близко подобрался.
      Вот прицелился. И вдруг как заорёт во всё горло:
      — Бух! Ба-бах!
      А сорочонок выскочил из куста да как закричит:
      «Криии! Крээээ! Криии!»
      Никита сразу ружьё наземь бросил — и ко мне. Бежит, спотыкается, падает.
      Гляжу: и сорочонок тоже удирает — только в другую сторону.
      Так друг от друга улепётывают: сорока — в лес, а Никита — от сороки из лесу.
      — Ты что же, охотничек? Чего испугался?
      — Да как же! — говорит Никита. — Зачем она, глупая, сама кричит!
     
     
      ПРО ЗАЙЧАТ
     
      Однажды на даче ко мне прибежал Никита и кричит:
      — Папа, отдай кроликов! Папа, отдай кроликов!
      А я не понимаю, каких кроликов ему отдать. И отдавать я никого не собираюсь, и кроликов у меня нет.
      — Да что ты, Никитушка, — говорю, — что с тобой?
      А Никита прямо плачет: отдай да отдай ему кроликов.
      Тут пришла мама и всё мне рассказала. Оказывается, деревенские ребята принесли с лугов двух зайчат: они их на сенокосе поймали. А Никита всё перепутал. Надо было сказать: «Возьми зайчат», а он говорит: «Отдай кроликов».
      Взяли мы зайчат, стали они у нас жить.
      Ну и славные были зайчата! Этакие мохнатые шарики! Уши врозь, глаза коричневые, большие. А лапки мягкие-мягкие — будто зайчата в валеночках ходят.
      Захотели мы зайчат покормить. Дали им травы — не едят. Налили молока в блюдце — и молоко не пьют… Сыты, что ли?
      А спустили их на пол — они шагу никому не дают ступить. Прямо наскакивают на ноги. Тычутся мордочками в сапоги и лижут их… Должно быть, ищут мать-зайчиху.
      Видно, голодные, а есть не умеют. Сосунки ещё.
      Тут в комнату пришёл Томка, наш пёс. Тоже захотел посмотреть на зайчат. Они, бедняжки, на Томку наскочили, лезут на него… Томка зарычал, огрызнулся и убежал.
      Как же нам накормить зайчат? Ведь они, бедняги, умрут с голоду.
      Думали мы, думали, и придумали, наконец. Пошли мы искать им кормилицу-кошку.
      Кошка лежала на лавке у соседнего дома, кормила своих котят. Она такая пёстрая, расписная, даже нос у неё разноцветный.
      Притащили мы кошку к зайчатам, она как зафыркает на них, как заворчит басом, чуть не воет. Да ну её!
      Пошли мы другую кормилицу искать.
      Видим, на завалинке лежит кошка, вся чёрная, с белой лапой. Мурлычет кошка, нежится на солнышке… А как взяли да подложили к ней зайчат, она сразу же все когти выпустила и ощетинилась. Тоже не годится в кормилицы! Отнесли мы её обратно.
      Стали третью кошку искать.
      Уж в самом конце деревни нашли. На вид такая хорошая, ласковая. Только эта ласковая-то чуть-чуть наших зайчат не съела. Как увидела их, вырвалась из рук да как бросится на зайчат, как на мышей.
      Насилу мы её оттащили и за дверь выбросили.
      Наверное, наши зайчата так и умерли бы с голоду, если бы, на наше счастье, не нашлась ещё одна кошка — четвёртая. Она сама к нам пришла. А пришла потому, что котят искала. У неё котята умерли, и она по всей деревне ходила и искала их… Рыженькая такая, худая; мы накормили её, напоили и уложили на подоконник и принесли к ней зайчат. Сперва одного зайчонка, потом и другого.
      Сунулись к ней зайчата и сразу присосались, даже зачмокали — нашли молоко!
      А кошка сначала задёргалась, забеспокоилась, а потом вылизывать их стала — и даже песенку замурлыкала.
      Значит, всё в порядке.
      Много дней кормила кошка зайчат.
      Лежит с ними на подоконнике, а народ останавливается у окошка, смотрит:
      — Вот так чудо, кошка зайцев кормит!
      Потом зайчата подросли, научились сами есть траву и убежали в лес. Им там вольнее жить.
      А кошка завела себе настоящих котят.
     
     
      РЯБЧОНОК
     
      Я давно приметил в лесу одну полянку с рыжиками. Они там в траве рассыпаны, как жёлтенькие пуговки. Такие маленькие, что в горлышко бутылки пролезают. Их очень хорошо солить.
      Взяли мы по корзинке — я большую, а Никитка маленькую — и отправились в лес.
      И Томка с нами побежал.
      Мы ещё и до полянки с рыжиками не дошли, как Томка закрутился, завертелся на одном месте около ёлки, — принюхиваться стал. И вдруг совсем близко от нас кто-то громко захлопал крыльями.
      Посмотрели мы за куст, а там ходит какая-то удивительная курочка, ходит и на нас глядит. Пёстренькая такая, мохнатые лапки, а на голове чёрный хохолок — то поднимется колпачком, то ляжет.
      — Это кто? — спрашивает Никита.
      — Тише, тише, — говорю я ему, — не пугай, это рябчиха.
      Вдруг курочка поползла по земле, как мышь, потом встала столбиком, шею вытянула и ещё громче захлопала крыльями. Похлопала, похлопала, взъерошилась вся, будто больная, и поскакала куда-то вбок.
      — Вот так представление! Чего это она так? — спрашивает Никита.
      — Это она хитрит, — говорю, — нашего Томку от цыплят отводит.
      А Томка как увидал рябчиху, так сразу и кинулся за ней.
      Рябчиха прихрамывает, подлётывает, еле бежит, будто она совсем больная. Притворяется.
      А Томка и рад: визжит, лает, вот-вот догонит рябчиху, вот-вот за хвост её схватит! Глупый Томка.
      Увела его рябчиха далеко-далеко и потом, видно, села на дерево. Слышим: Томка лает на одном месте.
      Тут я говорю:
      — Давай-ка, Никитушка, поищем с тобою цыплят. Рябчиха отсюда Томку нарочно увела — значит, рябчата где-то тут затаились.
      Приподняли мы с земли прелую еловую ветку, видим: какой-то гриб-поганка торчит на тонкой ножке. А под поганкой рябчонок сидит. Спрятался и глаза закрыл.
      Я цап его рукой — и поймал. Готово! Попался, маленький!
      А, вот он какой! Совсем как настоящий цыплёнок. Только поменьше, да весь полосатый и пятнистый. Это для того, чтобы легче было прятаться.
      Ещё пуховый, а на крылышках перья — значит, уже летает.
      Я и Никите дал подержать рябчонка.
      — Что же будем с ним делать? — спрашиваю. — Унесём домой или оставим рябчихе? Пожалуй, он умрёт у нас дома без матери.
      — Отдадим рябчихе, — говорит Никита.
      Так мы и сделали.
      Я разжал руку. А рябчонок сидит у меня на ладони и не двигается, боится очень.
      Тут я немножко его подтолкнул, и он полетел.
      Пролетел шагов пять, сел на землю да и с глаз пропал — то ли в яму сунулся, то ли под какой-нибудь листочек залез или просто прижался к земле.
      Ну и ловко прячутся эти рябчата!
      Мы набрали с Никиткой полные корзинки рыжиков и пришли домой.
      А Томка в лесу остался. Его, глупого, рябчиха ещё долго-долго обманывала, от дерева к дереву водила.