На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Техническая книга Радиоспектакли Детская библиотека

Гай М. Стеклянный конверт. Илл.- Е. Ванюков. - 1964 г.

Михаил Иванович Гай

СТЕКЛЯННЫЙ КОНВЕРТ

Иллюстрации - Е. Ванюков. - 1964 г.


DjVu


От нас: 500 радиоспектаклей (и учебники)
на SD‑карте 64(128)GB —
 ГДЕ?..

Baшa помощь проекту:
занести копеечку —
 КУДА?..



Сделал и прислал Кайдалов Анатолий.
_____________________


      СОДЕРЖАНИЕ

      Кованый сундук 3
      Разбойничье гнездо 10
      Чинарок 15
      Большой день 22
      У синего моря 38
      Мираж 47
      Голубая сойка 50
      У поворота 57
      Правша 65
      Пузыри 75
      «Кинь-кинь» 79
      Стеклянный конверт 83
      Завершна 88
     

      ОТ АВТОРА
     
      Мне пришлось много ездить по нашей стране. Работать на Севере и Дальнем Востоке, на Юге и в Средней России. Искать золото и рубить леса, прокладывать новые трассы, строить дороги и посёлки. И всюду — и любом уголке Родины — интересно! Поживёшь — уезжать не хочется!
      В этой книжке мне хотелось рассказать вам, дорогие мои друзья, о ребятах — детях газоразведчиков и строителей. Жили они в домиках на колёсах, которые передвигались следом за уходящей вперёд и вперёд трассой газопровода. И на каждом новом месте — у ребят новые встречи и дела.
      И ещё хотелось показать вам, друзья, красоту нашей природы, богатой и щедрой, показать труд строителей, преобразующих её, делающих ещё прекрасней и счастливей жизнь на земле.


      КОВАНЫЙ СУНДУК

      Талка проснулась.
      «Что такое? Где я?» — удивлённо подумала она, поворачиваясь на раскладушке.
      У двери на гвоздике она увидела брезентовый плащ отца и сразу всё вспомнила:
      «Вот всегда со мной так бывает, когда первый раз сплю на новом месте! Проснулась и не знаю, где я».
      Талка спрыгнула с кровати. Наконец-то она приехала к отцу в Ставрополье!
      На столе лежала записка. Буквы крупные, как прописные. Мама писала, что она ушла на трассу газопровода и что под подушкой каша и чан. По Талке не хотелось завтракать. Она быстро натянула синие сатиновые шаровары, белую безрукавку, поправила наспех бант п 'коротенькой косе и выбежала на порог.
      У неё захватило дух. Никогда ей ещё не виделось так широко и далеко! Посмотришь в одну сторону — горы и горы, одна другой синей! А верхушки самых дальних гор будто только что побелёны. Оглянешься — бугристая степь, шириною во всё небо, уходит и уходит вдаль и пропадает за горизонтом, а даль теплится лиловым дымком, и сразу не отличишь, где кончается степь, где начинается небо. Виднеются длинные приземистые скотные дворы с красными черепичными крышами, головастые водокачки. По холмам бегут, словно обутые в семимильные сапоги-скороходы, длинноногие мачты высоковольтной линии электропередачи. А небо пустынно, ещё не застроено. Лишь синекрылые белоголовые облака торопятся на север, то открывая, то заслоняя солнце.
      Посёлок строителей газопровода разместился на вершинке маленькой горы.
      Домик, в котором поселились Куренёвы, был разборный, как игрушечный. Совсем ещё новый, он пахнул свежей зимней ёлкой. И все дома в посёлке газопроводчиков были такие же сборные. А два домика были даже на колёсах.
      — Хи-хи-хи...
      Талка оглянулась. Это смеялась, прикрывая ладошкой рот, длинноносая сероглазая девочка. Она была в длинном, до щиколоток, широком платье, перехваченном поясом, и это платье и нос делали девочку похожей на взрослую.
      — Ох, и любишь по сторонам смотреть! Пойдём лучше к пруду. Вот где паглядишься-то! — сказала она.
      — Пойдём. А что там на пруду?
      Сероглазая девочка Зина подошла к Талке ближе и, всё так же прикрывая ладошкой рот, зашептала, будто сообщая секрет:
      — Там всё только-только начинается. Воду спустили, а на дне!.. Чего-чего только там нет!
      Когда девочки вышли на просеку, их догнал Алёша — черноглазый с ершистым чубчиком мальчик. Он тоже спешил к пруду.
      Вдоль всей просеки, рядом с траншеей, лежали трубы. Никто тут ещё не видал таких труб. Огромные, как молочные цистерны. Только длинные, открытые по концам. Можно свободно пробежать внутри трубы. Надо лишь пригнуться.
      Ребята уселись на трубу на самом солнцепёке. Трубы, ещё некрашеные, отсвечивали металлической синевой и были звонки, как пустые бочки. Солнце уже разгорячило металл. Сидеть на трубах всё равно как на сковороде. Того и гляди, изжаришься. Да и место вокруг открытое, ребятам всё отсюда видать — от посёлка газопроводчиков до самого пруда, куда подошла траншея и где работали экскаваторы.
      Пахло свежевзрытой землёй и зацветающим садом. Зелёные носики листочков только-только приклёвывались, а на ветвях уже крупными пучками пошли цветы. Деревья, унизанные цветами, излучали свет.
      От деревьев шёл густой пчелиный гул. Ветер выдул кругом запахи непросохшей земли и прошлогодних листьев. Даже от этих труб, казалось, пахло теперь не железом, а садом. И лишь снизу несло тиной от спущенного пруда.
      Пруд спустили накануне вечером. Газопроводчики проложат трубы поперёк русла, заодно вычистят ил, заделают сток, и пруд потом зальётся свежей водой, станет глубок и чист.
      Экскаваторы поддевали ковшами со дна пруда типу и, торопливо поворачивая стрелы, относили сё па сторону. На плотине стоял отец Галки, Анатолий Николаевич, и внимательно следил за ковшами. Ближе к плотине работал самый большой экскаватор. Управлял нм отец Алёши.
      У пруда появился сторож — старый Темир. Никто не знал, сколько ему лет. А сам он не помнил, в каком году родился.
      Ребята стали смотреть, как старик всё ходил то по берегу, ю по плотине, вглядываясь в дно. Наверное, ему сильно хотелось увидеть там что-то. Потому что он часто наклонялся, даже снимал длинношёрстную баранью шапку, чтоб косицы овчины не застили глаз. Он и вечером вчера тоже ходил и ходил по берегу и всё смотрел, будто ожидал увидеть что-то необыкновенное на дне.
      Ребята переглянулись, разом сползли с трубы и побежали к пруду.
      Экскаваторщик с размаху закидывал огромный, чуть не с кузов самосвала, клыкастый ковш на дно пруда и, набрав полный, поднимал на берег. Тут машинист открывал днище ковша, и грязь, как чёрный водопад, с шумом падала. Ребята провожали взглядом каждый ковш и поворачивали головы за стрелой. В один такой заброс ковш обо что-то споткнулся на дне. Мотор заработал, взвыв от напряжения. Ковш задержался, будто разглядывая что-то на дне, и рванулся вверх, неся большой, чёрный от грязи ящик.
      Машинист открыл над берегом днище ковша. Пока из него вываливалась тина, ребята успели разглядеть, что это — не ящик, а сундук.
      Сундук был железный, кованый, плотно закрытый. Огромный, как калач, замок глухо стукнул о бок тяжёлого сундука, когда его стали поворачивать крышкой кверху.
      — Ай-я-я! Этот, этот сундук! — с волнением проговорил Темир. — Это игуменьши, хозяйки монастыря, сундук. У ней в келье стоял. Давай открывай скорее, смотреть надо.
      Рыжая ржавчина изъязвила замок. Экскаваторщик принёс лом, поддел петлю. Крышка открылась. Какие там были прокладки между крышкой и самим сундуком — не разобрать, но вода не проникла внутрь. Из открытого сундука вырвались яркие лучи. Это засияли на солнце золотом и серебром церковные чаши и кресты.
      — Я всё время так и знал! Всё время думал, догадывался. Не могла тогда игуменья такой сундук увезти с собой. Послушай, вот куда замуровала — утопила. Думала вернуться. Ай-я!
      Старик рассказал, что раньше, до революции, в монастыре жили монашки. До тех самых пор, пока Красная Армия не вступила в Ставрополье. Главная монашка — игуменья удрала тогда в пролётке с атаманом шайки белобандитов. Все богатства монастыря с собой прихватила. А чего не могла утащить, в сундук сложила и в пруд бросила. Собиралась, видно, вернуться и достать.
      — Давайте выберем комиссию. Она всё осмотрит, пересчитает, запишет в акт. А потом отправим этот клад в Госбанк. Монашки выманили всё это у народа, народу теперь это и пойдёт, — сказал Анатолий Николаевич, вытирая платком руки, перепачканные тиной.
      — Послушай, пускай государство газ на эти деньги сделает! Пускай он везде будет гореть! — заговорил взволнованный Темир, размахивая косматой шапкой над вспотевшей головой.
      У пруда всё прибавлялось народу. Пришла мама Ирина.
      — Мама, мама! — кинулась навстречу ей Талка. — Я думала, клады прячут только пираты и разбойники. Посмотри, какой сундук! Как у Кощея Бессмертного!
      Грязный сундук переволокли на чистое, сухое место. Рядом расстелили брезент. Алёшин отец доставал из сундука то крест, то чашу и показывал, подняв в руке.
      Но драгоценностей оказалось немного. Только сверху. А ниже были старинные иконы и посеребрённые подсвечники.
      На самом дне сундука нашли бутылку из толстого зеленоватого стекла, закупоренную большой пробкой. Когда Анатолий Николаевич поднял её над сундуком, кругом засмеялись. Думали, что в бутылке вино или масло для лампадок. А вытащили пробку и наклонили — из горлышка посыпались разноцветные, мелкие, как пшено, бусинки.
      Когда окончили пересчёт и подписали акт, комиссия повезла драгоценности в Госбанк. Не поехал только Алёшин отец, поддевший ковшом клад. Он торопился очистить пруд.
      Ребята долго не уходили от пруда и всё ждали, не подцепит ли ещё чего экскаватор. Но, кроме ржавого ведра без дна, передней оси от тарантаса и почерневшего кладбищенского креста, ничего интересного не попалось.
      Талка подняла бутылку, оставшуюся от клада, потёрла её ладошкой, посмотрела сквозь сумеречное стекло на солнце.
      — Давайте возьмём эту бутылку. Она нам пригодится, — сказал Алёша.
      Привезли ещё труб. Автокран стал осторожно снимать трубы с площадок и укладывать вдоль линии будущей траншеи одну в конец другой.
      Трасса была прибранной, укатанной. Трубы раскладывались аккуратно и ровно, и казалось, что это ложится одна бесконечная труба, доходящая до самой Москвы.
     
      РАЗБОЙНИЧЬЕ ГНЕЗДО
     
      Сразу после того как закончили укладку трубопровода в гористом Предкавказье, Куренёвы переехали в степь.
      Газопроводчики остановили свой передвижной городок вблизи степной реки Леи. Палатки стояли вдоль лесной полосы. Ровные полосы леса поделили степь на квадраты, как делят синими линиями страницы тетради на клеточки. Только эти клеточки-квадраты в степи — каждая величиной со сто футбольных полей. Куда ни глянешь — всюду зелёные стены ровного г>стого леса. Когда ехали, Талке всё время казалось, будто проезжаешь через ворота, прорубленные в этих лесных стенах.
      Газопровод будет тут пересекать реку Лею, и строителям выходило работать здесь дней десять на одном месте.
      Мама Ирина отправилась в город с проектами. Талка осталась за хозяйку.
      У куста смородины, под высокой акацией, отец устроил ей кухоньку: опрокинутый большой ящик из-под лапши — стол, два ящика поменьше — табуретки. На столе — походная плитка. К ней подсоединён шланг от баллона с газом. Сам баллон спрятан от солнца, чтоб не нагревался.
      Нравится Талке походная плитка. Повернёшь лучистый краник вправо — в горелке зашипит газ. Поднесёшь спичку — вспыхивает вокруг горелки сине-зелёный венец пламени. Поставишь чайник или кастрюлю — через десять минут закипит вода, подкидывая крышку.
      Сначала Талка готовила свои любимые кабачки. Нарезав очищенный кабачок на куски-колёсики, она обваливала их в муке и укладывала в кипящее на сковородке масло. Раздавался треск, взлетали острые, как осколки, брызги, колёсики быстро покрывались ореховой корочкой, издавая самый вкусный обеденный запах.
      Поджаренные кружочки Талка сложила в кастрюльку, вылила на них со сковородки остаток масла, накрыла крышкой и поставила на солнцепёк, чтобы кабачки не остыли к обеду.
      Потом она взялась готовить компот из свежих фруктов.
      Над кастрюлькой взвился ароматный парок. Тихие, еле уловимые токи воздуха понесли запах сиропа и горячих фруктов вдоль лесной полосы. Этот запах быстро учуяли пчёлы и полетели навстречу ему. Они стали виться над кастрюлькой, пробуя сесть, но мгновенно отскакивали, обжигаясь. Дыма не было под
      кастрюлей, а пчёлы ещё не знали, что бывает такой огонь, от которого совсем нет дыма.
      Талка захотела помочь пчёлам. Она набрала с краёв кастрюльки ложку загустевшего пенистого сиропа, долго дула на него и, когда остыл, разлила его маленькими, с три копейки, кружочками на листья подорожника, как на тарелочки. Пчёлы нашли эти зелёные тарелочки.
      — Чего ты баловать их вздумала! Они и так наберутся.
      Девочка оглянулась:
      — A-а! Алёша! Здравствуй! Откуда ты взялся?
      — Па колхозную пасеку ходил.
      — Вот ты всех пчёл-то и распугал! Правда!
      Пчёлы вились теперь и над ложкой, которой девочка размахивала, разговаривая с Алёшей.
      — Ой, сколько их налетело! Весь компот мой поедят. Как это они быстро пронюхали?
      — А ты не знала? Как только хоть одна пчела наткнётся на богатый взяток, так тут же тебе и летит прямо в улей и рассказывает там о находке.
      — И не собьются они с дороги, не заблудятся?
      — У них, у пчёл-то, не то, что у людей. У них по пять глаз!
      Талка недоверчиво покосилась на Алёшу, зачерпнула из кастрюльки ещё ароматного сиропа и накапала на листья.
      Запустив хоботки в сироп, пчёлы наполняли им свои цнетерночки-животы. Потом, глухо гудя крылышками, они стали улетать.
      Талка видела, как пчёлы сначала поднимались немного вверх, а потом но прямой линии улетали в сторону пасеки.
      — Смотри, смотри! Ой, что же это такое? — испугалась девочка. — Он уносит пчелу!
      С акации слетела большая полосатая, как шмель, оса н, спикировав, набросилась на пчелу. Маленькая, отягчённая ношей пчела не могла сопротивляться. Полосатый разбойник схватил пчелу, как паук муху, и улетел за деревья, к реке. С высокой акации стали пикировать на пчёл другие чёрно-жёлтые осы.
      — Они покрадут всех пчёл! Гони их, Алёша!
      Талка запустила ложкой в ос.
      — Идём! Мы найдём, где они живут! — крикнул Алёша.
      Талка выключила плитку, и ребята побежали за осами, стараясь не потерять их из виду. Чёрные, они были хорошо видны на фоне светло-синего неба. Осы перелетали через лесополосу, как через забор, шли на снижение к реке и пропадали за обрывом.
      Разбойничье гнездо ребята нашли в норе, в невысоком обрыве над самой Леей. Весной нора эта принадлежала ласточкам. Но приглянулась осам, и они завладели норой, прогнав хозяев.
      Кустик ивняка маскировал вход в нору. Алёша сунулся было к гнезду, но тут же с криком выскочил на обрыв и побежал, закрывая руками лицо. Талка пустилась вслед.
      Осы гнались за ними и отстали лишь тогда, когда ребята добежали до экскаваторщика.
      — Медку захотели? Ну как, сладок?
      Он думал, что в обрыве берега жили дикие пчёлы, но, когда узнал о грабителях, сказал:
      — Я сейчас буду перемещаться. Работка тут па лёгком грунте идёт — лишь поспевай передвигать экскаватор. Покажите мне, где живут те паразиты.
      Машинист поднял ковш и включил ход. Гусеницы, звякая, пошли вперёд по дну траншеи, выдавливая чёткий свой след на чёрной маслянистой земле. Экскаватор приблизился к обрыву.
      Изготовясь, ковш рванулся к обрыву, поддел землю и понёс сё.
      Проводив глазами ковш, девочка беспокойно оглянулась на кустик. Он был цел! Задетый за верхушку, он покачивался, стряхивая с листьев капельки ещё не просохшей росы. На месте осиного гнезда чернела глубокая яма.
      — Вот мы и очистили нашу трассу от дармоедов! Чтоб им ни дна ни покрышки, — сказал машинист, быстро набрал ковш свежей земли с борта траншеи и высыпал её поверх первого ковша.
      Так и надо полосатым! — закричали ребята, оглядываясь, на всякий случай, кругом.
      Но чёрных точек вверху больше не было.
      Над ярко-зелёными, будто после свежего ливня, верхушками лесов — огромное горячее небо. Местами небо заштриховано сетками мачт высоковольтной электропередачи. А совсем вдали, в смутном накалённом мареве проступали белые, как облака, стены высоких элеваторов. Перекликались птицы и проносились пчёлы, победно трубя.
     
      ЧИНАРОК
     
      Траншеи с обеих сторон реки Леи были вырыты.
      Теперь нитку газопровода надо протянуть через Лею. Газопровод перейдёт Лею в том месте, где течение остановлено плотиной.
      У плотины — глубоко! Нырнёшь — -дна не достанешь. Вода затопила впадину-луговину и доходит до распаханной земли. Поле подсолнечников отражается в воде, и кажется, что на берегу растут они в два этажа: головой кверху и головой книзу.
      Несколько лет назад, когда была построена тут плотина, в запруде колхозники завели карпов. А чтобы рыба росла быстрей и жирела, её подкармливали. Кормил карпов новый приятель Талкп и Алёши — Чинарбк. Ходил Чнпарок без рубашки, в серых брюках, засученных до колеи.
      Два раза в день выезжал он в лодке и развозил
      рыбам жмых и пареную кукурузу, распевая песенку, которую сам сочинил. В разных местах запруды, где дно почище, были вбиты вешки — колья, около которых и опускал корм Чинарок. Карпы привыкли к мальчику и не боялись его.
      Рыбы знали время, когда он привозил еду, и собирались у вешек. Чинарок всегда ездил в одно и то же время. Он знал, что рыбы его ждут, и никогда не обманывал их.
      Были у него часы. Подарил председатель колхоза. Карманные, довоенные, первых выпусков часового завода. Носил он их в брючном поясном карманчике, пристегнув к ремню. Хорошие часы! Сколько они падали наземь, сколько раз Чинарок купался во всём — в рубашке и брюках, забывая вынуть из кармашка часы! А им всё нипочём! Тикали и тикали! Только немного торопились, словно боялись, как бы не утопил их хозяин. Может, даже и рыбы знали тиканье этих часов над водой.
      Когда карпы слышали скрип уключин или ржавый звон банки, которой Чинарок вычерпывал воду из лодки, они плыли ему навстречу. Рыбы знали голос Чннарка. А когда Чинарок пел песенку, карпы подплывали к самой лодке и, казалось, готовы были прыгнуть в неё.
      Газопроводчики нарушили привычную жизнь карпов. Вода вблизи траншеи замутилась, стала рыжей. И чем дальше и глубже уходил ковш, мутней и мутней делалась вода. Полоса мути, подгоняемая ветром, стала продвигаться в верховье запруды. Карпы, оказавшиеся в этой загрязнённой части пруда, начали один за другим выплывать на поверхность. Им трудно было дышать в мутной воде: грязь забивала жабры. Рыбы высовывали головы из воды, шевеля вислогубыми ртами.
      А Чинарок взволнованно бегал по берегу, озабоченно вглядываясь в мутную реку. Талке тоже было очень жаль задыхающихся рыб, она ходила следом за мальчиком, не зная, чем помочь горю.
      — Пойдём лучше к твоему отцу, Талка. Он в момент придумает! — предложил Алёша.
      Друзья пришли к Анатолию Николаевичу. Он стоял у самой воды с карандашом и тетрадкой в руках и что-то высчитывал.
      Ребята постояли, посмотрели на ковши, таскающие чёрную тину из реки, и на всплывающих рыб, дожидаясь, когда Анатолий Николаевич обратит на них внимание.
      — Сгинет рыба! — вздохнул Алёша. — А может, всё-таки очухается?
      — Не, не очухается! — чуть не плача, ответил Чинарок.
      — Рыбу надо спасать, ребята. И её жаль, но и стройку задерживать нельзя. Надо придумать какой-то выход. У меня появился один вариант. Но я не очень уверен в нём.
      Ребята ждут, пока скажет свой вариант отец Талки. Они нетерпеливо переступают с ноги на ногу, оглядываются кругом — то на воду, то на степь, где колонна сварщиков сваривала сейчас уложенные в стык — конец с концом — трубы в одну бесконечно длинную трубу, которую газопроводчики называют ниткой.
      И впрямь, трубы, соединённые сварщиками в одну, кажутся ребятам туго натянутой нитью.
      — Какой же вариант, папа? — спросила, не утерпев, Талка.
      — Когда ты, Чинарок, будешь теперь кормить своих карпов? — вместо ответа спросил отец.
      — Кормил в семь утра. Теперь буду в пять дня.
      — Успеете, ребята, пригнать сюда лодку к пяти? Сейчас времени — около четырёх.
      — Успеем! Мы её в момент доставим!
      — В момент не сделаете, а к пяти будьте, — сказал Анатолии Николаевич и рассказал ребятам, что им надо делать.
      — Побежали! — обрадовался Чннарок, увлекая за собой ребят. — Мы ещё как успеем!
      Отправив ребят, Анатолий Николаевич пошёл на сухой берег, где готовился трубопровод для укладки через речку. Теперь тут заканчивала работу очистная машина. Обхватив со всех сторон трубу щётками и скребками, чистила её и скребла, удаляя ржавчину, пыль и присохшую грязь.
      Анатолий Николаевич сказал и крановщикам и машинистам, что сегодня надо сделать дополнительный перерыв с пяти до шести. А после смены — отработать этот час.
      Когда он вернулся к Лее, до этого перерыва оставалось всего десять минут.
      Со стороны плотины плыла лодка. Вода сияла под солнцем, и казалось, что лодка идёт по серебряной дороге. В лодке — трое. Двое часто взмахивали вёслами, третий сидел на корме. Это — Талка с часами Чпнарка. По ним она следила за скоростью лодки.
      Лодка подошла к газопроводчикам, как раз когда остановились машины.
      Экскаваторщики, крановщики, машинисты, сварщики — все постепенно подошли к берегу. Они знали, в чём дело. Над рекой затихло. Тянул тоненький ветерок, и с наветренной стороны стали слышны птичьи голоса.
      Вода успокоилась. По муть над траншеей клубилась как дым. Лодка приблизилась вплотную к границе чистой воды и остановилась.
      — Начали! — скомандовал лодке Анатолий Николаевич.
      Чинарок осмотрелся, достал из-под кормы консервную банку и стал вычерпывать из лодки, хотя воды там и не было видно. Лишь на самом её дне, в клетках деревянной решётки, поблёскивал тонкий, как стекло, водяной слой. Чинарок, проводя банкой по решётке, негромко гремел ею, потом тихонько черпал за бортом воду и шумно выплёскивал обратно. Погремев так и поплескав, он запел свою песню:
      Наша Лея-река Стала ныне глубока!
      Стали карпы н лини В полметра длины!
      А лещи да караси —
      Хоть навалом вози!
      Хорошо мне в лодке плыть,
      Рыбе завтрак развозить!
      Эн вы, карпы! Эй, лини!
      Выходи из глубины!
      Алёша теперь один сидел на вёслах, готовый по команде Чинарка пустить их в дело. Талка с кормы вглядывалась в несветлую воду. И вот ей почудилось, что около лодки появились рыбы. Она свесилась над водой и, придерживая рукой волосы, не мигая, всмотрелась в глубину. В зеленовато-серой воде что-то блеснуло. Вначале она подумала, что это вспыхнуло отражение часов, которые болтались на ремешке у неё в руках. Но в воде явственно проступила тусклая позолота крупной чешуи на покатом боку карпа.
      — Есть, есть! Услышали! Приплыли! — не удержалась Талка.
      — Ш-ш-ш! Молчи! — замахали на неё мальчишки. — Распугаешь!
      Чинарок подал Алёше знак, и лодка, развернувшись, поплыла и поплыла п сторону плотины, на светлую воду, к чёрной вешке, воткнутой неподалёку. Тут лодка остановилась. Ребята подмигивали друг другу, кивая на воду, где мелькал живой блеск. Чипа рок развязал стоявший у ног мешочек с пареной кукурузой и начал горсть за горстыо бросать кукурузу в воду около вешки. Зёрна, тяжёлые и крупные, жёлтым дождём булькали у поверхности и наискосок уходили ко дну. Кинув с десяток горстей, Чинарок завязал мешок. Со дна, куда был набросан корм, к поверхности полезли воздушные пузырьки. Вынырнув из воды, они сразу же беззвучно лопались.
      Талка, боясь разговаривать, толкнула Чинарка и вопросительно подняла глаза, указывая на пузыри.
      — Рыба собирает на дне кукурузу, — прошептал Чинарок и опять подал Алёше знак грести. — Надо ещё один заплыв, а то не всю рыбу мы вывели в чистую воду.
      Лодка двинулась снова к подводной траншее.
      Она тихо пересекла линию газопровода. Доплыв до верховья запруды, ребята повернули обратно. И опять Чинарок заскрёб банкой о дно, будто он вычерпывал воду, а спустя немного времени запел.
      Алёша, охваченный радостью удачи, не чувствовал устали и приналёг что было силы на вёсла. Но Чинарок замахал на него и велел грести еле-еле. Тогда Талка встала в лодке во весь рост, приложила кончики пальцев к губам, показывая строителям, чтобы они молчали и не отпугивали бы рыбу, сплывавшуюся к лодке. Газопроводчики — крановщики, бульдозеристы, сварщики, изолировщики, экскаваторщики, — сильные, ловкие, жадные до работы, тихо стояли иа берегу, дожидаясь.
      Над водой неторопливо скрипели уключины, и, смущённый вниманием и верой в него стольких серьёзных людей, дрожащим голоском пел Чинарок:
      Хорошо мне в лодке плыть,
      Рыбе завтрак развозить!
      Эн вы, карпы! Эй, лини!
      Выходи из глубины!
      В воде отражалось синевато-серебристое небо и большое взбитое облако. Лодка вошла в отражение этого облака, и тогда даже с берега стало заметно, как около лодки всплёскивались карпы. Ребята проехали под тросом, уводя за собой рыбу. Они вышли на чистую воду и поплыли по сверкающей дорожке, будто разостланной по воде до самого солнца.
      На берегах застучали двигатели, загремели лебёдки. Ковши заскользили по тросу, прокладывая в тине дорогу газу.
      Сегодня снова переезд. Но не вдоль трассы, а вбок, в сторону. От основной магистрали газопровода пойдёт ответвление. На строительство этого ударного отвода и назначен отец.
      По утреннему холодку хорошо тянет мотор. Не встало ещё солнце, а машина уже подошла к переправе через рукав Кубани.
      У парома стояли двое мальчишек с длинными кривыми удочками. На одном пареньке выгоревшая добела истёртая пилотка. Стриженная наголо голова второго не покрыта. У одного — через плечо старая, небольшая противогазная сумка. Она набита сверх меры, застегнуть не хватало длины ремешка, и он
      надвязан куском шпагата. Мальчик бережно держал в вытянутой руке ржавую консервную банку, запечатанную слоем свежей грязи. У другого мальчишки — тяжёлая камышовая сумка, в которой пламенели помидоры вперемешку с дымчатыми абрикосами.
      — Дядичка, вы, случаем, не на Лиманскую станицу едете? — спросил мальчик с банкой.
      — Да! Но только поедем вдоль берега.
      — Ой, дядичка! Мы же с той станицы! Подвезите! Мы вам как ехать покажем, — оживился мальчик.
      — Но мы будем делать остановки, а потом ещё заедем на буровую, к газоразведчнкам, — сказал Анатолий Николаевич.
      — Ой, так это же всё по пути, дядичка. Знаем мы и ту вышку! Довезите нас, пожалуйста. Мы вам дорогу будем говорить.
      — С рыбалки мы. Тут, на рукаве, ловили. Места в машине мы вовсе ничуть не займём, — перехватывая ручку сумки, сказал второй мальчишка. — В плавнях-то дорога не бойко езжая. А мостки-то — и вовсе, чтоб им пропасть.
      — Возьмём рыбачков? — спросила мама, повернувшись к отцу. - Как-нибудь потеснимся.
      Она убрала с заднего сиденья чемодан и поставила его себе под ноги. Талка передвинула узел с постелью на ящик, освободив рядом с собой место.
      — Вы к нам насчёт газа? У нас газа полно! Даже из моря вылезает у Плеваки, — захлёбываясь, сообщает говорун.
      Мальчика с противогазной сумкой звали Чайкой, а мальчика с помидорами — Горобцом. В Приазовье так называют Воробьёв.
      Песчаная просёлочная за переправой дорога свернула в сторону моря. Начались плавки — непролазные заросли камышей и осоки.
      Над ними, ещё полными утренней сумеречности и тишины, поднималось небо, подсвеченное у горизонта широкой зарёй.
      Дорога пошла узкая, как коридор, просечённый меж зелёных живых стен камыша.
      На дорогу выкатился ручей и остановился на ней круглой лужей, в которой отразились и ещё серые камыши, и клочок совсем уже по-дневному синего неба.
      Анатолий Николаевич остановил машину и вышел. Мальчишки думали, что он хочет проверить, глубока ли лужа, можно ли тут проехать, не буксуя. Но Анатолий Николаевич достал из-под сиденья сапёрную лопатку и выкопал неглубокую ямку сбоку дороги. Потом он вынул из сумки пробирку, открыл её, подержал в той ямке вниз отверстием и опять закрыл, запечатал и что-то надписал на ней.
      Мальчишки переглянулись, толкнув друг друга локтями.
      Тут на всех набросились комары. Будто кто вытряхнул их из мешка. Отец, махая перед лицом руками и отплёвываясь, вернулся к машине и дал газ.
      — Ох, и вредные гадючки! Только и ждут, чтоб к кому присосаться, — возмущается Горобец.
      — Да вы не бойтесь! Они в момент отчепятся, как пригреет солнышко и с моря ветер пойдёт! — успокаивает Чайка.
      Комары отстали только тогда, когда «газик» набрал скорость, и, ударив с разбегу передком о воду, раскидал лужу.
      За поворотом над плавнями показались рыжие камышовые крыши и белые хаты посёлка. У самой дороги дымили костры. В синем дыму вокруг костров,
      как спицы вокруг втулки велосипедного колеса, уткнув головы чуть не в пламя, сгрудились коровы и телята. Прямо на дороге стоял ишак около костра. Одну его ногу припекало, и он время от времени бил задними копытами, раскидывая головешки. И ни коровы, ни телята не давали проезда «газику», не уходили из дыма. Пришлось искать объезд.
      — Так они всё время и коптятся, как селёдки. Когда же они пьют и едят? — удивляется Талка.
      — Едят! — говорит Горобец, хлопая себя ладошкой по щеке.
      В плавнях всё ещё клубятся сизые облака комарья.
      Заросли прижали дорогу к самому морю. «Газик» осторожно идёт по узкой полосе ракушечно-песчаного пляжа. Справа — плавни. Хмуро-зелёные, высокие — в два человеческих роста, — надвинулись они на пляж, покачивая копьями жёстких верхушек. Слева — море.
      Влажный ветер, потянувший с моря, разгоняет комарьё, начинает выкатывать на прибрежную мель жёлтую воду, скручивая её в валы. Береговой песок наглажен волнами до блеска.
      — Правда, хорошее у нас море? А купаться в нём! А песок какой! — хвалится Чайка.
      Машина опять остановилась. Отец вышел и вновь набрал воздух в пробирку и надписал на ней. Мальчишки удивились: есть же такие карандаши, что пишут на стекле!
      «Газик» тронулся вновь.
      Мальчишки ехали стоя, широко расставив ноги и держась за плечи друг друга. Так им дальше видно. Полоса прибоя была забита жирующими птицами. Горобец, тыча пальцем вперёд, называл Талке птиц. Перебегали торопливые кулики; прохаживались кривоносые кроншнепы; гордо изогнувшись, стояли белые цапли; шли, переваливаясь с боку па бок, утки. Птиц не слыхать, как в немом кино. Их крики и работу мотора глушил набирающий силу прибои.
      Вспугнутые, поднимались перед самой машиной птицы. Оглегев немного вперёд, они подсаживались к птичьим стайкам, ещё не потревоженным «газиком». Так, перемещаясь, птицы всё гуще забивали перед машиной узкий пляж. Будто «газик», как бульдозер, сдвигал эти стаи.
      Вот сколько у нас дичи! Это на виду, а сколько там, в плавнях! — восторженно качал головой и прищёлкивал языком Чайка.
      — Скоро уж нельзя будет ехать, — кричит Талка, стараясь пересилить гул прибоя. — Птицы совсем загородят проезд!
      Сообразительней всех оказываются маленькие кулички-перевозчики. Поднявшись перед машиной, они повернули назад, облетели её сбоку, над волнами, и опустились за «газиком». За перевозчиками перелетают кулики покрупней, утки, кроншнепы, цапли.
      — Кулик — невелик, а подогадливей голенастой чапуры! — хохочет Чайка.
      «Газику» приходится вилять, как слаломисту. На пути то и дело попадаются коряги и выворотни. Рогатые, с налипшими гривами морских трав, стоят они вдоль пляжа, завязнув в прибрежных песках, похожие то на кикимор, то на зверей и огромных птиц.
      — Ночыо тут на берегу весело! Эти коряги, как чертяки какие, растопыривают когти. Того и гляди, схватят в темноте за ногу. Здорово! — восторженно говорит Чайка.
      Подъехали к провисшему бревенчатому мостику через гирло — протоку.
      — Дядичка, остановитесь! Надо инспектуру навести, — сказал Чайка и вынырнул из «газика».
      Он пробежал по. мосту, вертя головой и вращая глазами, попрыгал на середине и закричал:
      -- Давайте на меня! Не спеша, помалу!
      И пока «газик» переезжал, Чайка шёл перед ним, показывая обеими руками дорогу. Колёса стучали по незакреплённым брёвнам, как молоточки ксилофона, и каждое бревно звучало своим, особенным звуком.
      — Это мосток через Чибисово гирло. А потом подойдёт через Зуйково. Такие мостки — ой-ёй-ёй! Дорога-то эта не бойкая! А кругом камыши и камыши. Ну хоть бы одна какая лоза! — виноватым голосом пояснял Чайка.
      Он выбегал из машины перед каждым мостиком через протоки, соединяющие лиманы с морем, проверял настил, что-то поправлял и кричал всякий раз, размахивая руками:
      — На меня, на меня! Не спеша, помалу!
      За одним таким мостом дорога отошла от берега и забралась на песчаный гребень. А когда спустились с гребня, показалось Кабанье гирло. Тут мягкий, влажный грунт. За бесшумно бегущими колёсами оставался чёткий глянцевый след.
      У Кабаньего гирла, не переезжая его, на сухой горбинке перед мостом отец поставил машину и натянул над ней тент, чтобы не жгло солнцем. Чайка подбежал к гирлу и закричал:
      — Вода с моря! Рыба морская будет брать! С моря вода! Пока вы на вышку сходите, мы наловим-ого-го! Ухи вам, дядичка, наварим! Тройной!
      Из плавней вышел человек в синей полосатой рубахе с расстёгнутым воротом. Лицо его засмуглено до того, что походило цветом на обливной глиняный горшок.
      — Егор! Здорово, браг! Ты как сюда? — закричал отец.
      — Тебя встречать пришёл, — ответил Егор Его-рыч, протягивая всем по очереди свою большую жёсткую руку.
      — Как же ты углядел, что мы едем?
      — Ащё как углядел! С вышки, да ащё в бинокль не углядеть!
      'Галка сразу заметила, что Егор Егорыч неправильно говорит: вместо звука е произносит а.
      А дело в том, что Егор Егорыч родом из-под Гжатска, где в разговоре акают. Давно, сразу же после воины, приехал он в Приазовье и стал работать в геологоразведке, но не отвык от родного говора.
      В протоке поднялась вода и отрезала вышку. Егор Егорыч приготовил у разлива резиновую лодку для переправы.
      — Мне бы тоже, ой, как надо побывать на вышке, — сказала мама, вздохнув.
      — Пожалуйста! Там ащё как рады будут!
      — А Талка как?
      — Тяжело будет дочке. Дороги — никакой. Грязь да вода. Не дойдёт. Оставьте её тут с хлопчиками рыбу удить. Знаю их, вострые хлопчики. А для рыбалки тут самое место!
      Анатолий Николаевич перекинул через плечо ремень сумочки с пробирками. Перед уходом он набрал ещё одну пробу. Чайку разбирало любопытство, он хотел уже спросить о пробирках, но Горобец толкнул его в бок.
      Взрослые вошли в плавни. Качая верхушками, потревоженные камыши вначале отмечали путь газо-разведчиков, а потом всё сравнялось. Будто в плавнях никого и не бывало. Только шипят камыши да чайки кричат.
      Чайки часто тормозят над устьем гирла полёт и замирают в воздухе, будто балансируют на невидимой проволоке. Постояв в воздухе, птицы падают, как листья, прилипая на мгновение к воде, и взмывают с добычей.
      — Подошла селявка, хамса, — говорит Горобец, глядя на птиц.
      — За этой хамсой всегда гоняется сулак. Тут такого можно на крючок схватить — ого-го! — мечтает Чайка, разбирая удочки. — Сейчас мы обловимся!
      С другой стороны гирла зашумела машина.
      У моста остановился грузовик.
      Шофёр подошёл к мосту и закачал головой, присвистывая:
      — Пацаны! Не видали, кто тут наворочал? — крикнул он. — Чтоб ему повылазило!
      Мальчишки мигом прибежали на мост.
      Из настила были вырваны доски. Поперёк моста теперь темнел широкий провал, на дне которого бурлила пучина.
      — Вечером проезжал я тут — всё на месте было. сказал шофёр.
      Чайка, вертевший всё это время головой, перепрыгнул с разгона через провал, отбежал немного по берегу и заорал:
      — Костёр жгли! Ночевали!
      Помятый камыш вокруг Чайки был виден теперь и с моста. У пепелища валялись концы недогоревших досок, окурки, кости и чешуя рыбы.
      — От типы! Чтоб им пропасть! — топнул ногой Горобец.
      А ну, хлопчики, помогите, — попросил шофёр, собирая куски досок.
      Материала хватило заложить пролом только на-
      половину. Могли проехать лишь правые колёса, а левым хода не было.
      Шофёр ещё раз покачал головой, присвистнул и пошёл к грузовику.
      Оп достал из-под сиденья гаечный ключ и молоток и начал отвинчивать у грузовика задний борт. Ребята слышали стук молотка, а потом грохот борта, упавшего на дорогу. Шофёр поднял борт, принёс его на мост и закрыл им провал, чтобы могли проехать левые колёса. Переехав мост, он поставил на место борт, закрепил болтами, помахал ребятам рукой, в которой был гаечный ключ, сел в кабину, хлопнув дверью, и дал газ.
      Мост через Кабанье гирло почернел от дождей и ветров. С моста виден пологий морской берег с ярко-белым накатом волн и слышен широкий гул прибоя. По другую сторону, куда шло течение, видится Чан-курский лиман. Он сияет и переливается под солнцем, как расплавленное олово. Левее лимана, сквозь нагретый лиловатый воздух, над плавнями проступает неясный рисунок вышки газоразведчиков.
      Мальчишки смотрят на дыру в настиле моста. В неё, как в окошко, видать, как под мостом проносятся, закипая у свай, дрожащие рябью потоки, гонимые ветром с моря.
      Талке стало страшно смотреть на этот провал, у неё с непривычки закружилась голова.
      — У нашего «газика» нет заднего борта. Мы не проедем в станицу, — чуть слышно проговорила встревоженная девочка.
      Мальчишки молчали, поглядывая то на пролом, то на удочки, то на громкие всплески воды в заводинке. Это большой окунь охотился за селявкой.
      — Вот окуни так окуни! Кило на полтора! Есть у пас ещё крупные червяки? — спросил Чайка.
      — Есть всякие, — ответил Горобец.
      — Ну, так выброси их всех, пока не подохли.
      — Ты что? — тревожно спросил Горобец, постучав себе пальцем по лбу.
      — А то, что мы сейчас не рыбу ловить, а мост чинить будем! В машине есть, случаем, какой инструмент?.
      — Есть! И топор, и мологок, и всякие кусачки.
      Чайка велел Талке и Горобцу достать из машины
      и подготовить инструмент, а сам ушёл по берегу гирла поискать, не вынесло ли течением каких-нибудь досок или брёвен.
      Талка вытащила из машины пилку и топор в чехлах и сумку с инструментом. Горобец выбрал какой надо, а остальной положил, сдув пыль, обратно в сумку. Потом он пересмотрел приготовленные было для ловли удочки. А Чайка всё не возвращался.
      Талка достала буханку хлеба и отрезала по куску себе и Горобцу. Мальчик пододвинул сумку с помидорами и абрикосами. Ребята здорово наелись. И тогда из камышей, крадучись, вышел Чайка. Он махал рукой ребятам, прикрывая рот, показывая, чтоб никто не шумел.
      — Тс-с-с! — шептал Чайка и потащил за собой ребят в плавни.
      Они пробирались камышами по его следам.
      Со всех сторон стояла душная непролазная чаща. Высоко над головами качались верхушки камышей. Местами, где заросли редели и ноги ступали твёрже, вспотевших ребят обдувал ветерок. И по тому, как переместился этот ветерок, дувший вначале сбоку, а теперь в лицо, Талка со страхом подумала: уж не заблудились ли они?
      Чайка остановился, пригнулся и показал вперёд. Сквозь поредевшие заросли виднелась высокая куча.
      Она походила на беседку, построенную из камыша. На пригнутые вершинки накиданы пучки стеблей. Ветер развевает узкие листья камыша на этой крыше, как зелёные стяги. Один длинный сухой лист бьётся о жёсткий стебель, как трещотка.
      Талка вглядывается в зеленоватый сумрак беседки. Там, внизу, какой-то чёрный бугорок, на котором ветер шевелит щетину.
      — То кабаны, — шепчет Чайка. — Видите?
      — Где кабаны? — переспрашивает, как всегда, Горобец. — Нема кабанов!
      — Да вот же они! — не удержавшись, громко говорит Чайка, показывая рукой.
      И тут же из беседки, развалив её, вымётывается огромная горбатая свинья, а за ней — четыре поросёнка. Грязь присохла к чёрному боку кабанихи.
      Поросята серые, с продольными чёрными полосами.
      Мелькнули и пропали кабаны. Будто их и не было! Лишь по удаляющемуся треску камыша и чмоканью грязи под копытами убегающих зверей верилось, что кабаны только что лежали здесь.
      Ребята прибежали к кабаньей беседке. На земле, на куче травяной подстилки видны места лёжек. Большая, с ванну, вмятина — кабанихйна. Маленькие, с корытца, — лёжки кабанят.
      — А зачем кабаниха сделала такой домик? Чтоб её не было видно? — спрашивает Талка.
      — То от комаров.
      Ребята притихли, вслушались. Над головами шипели верхушки камышей. И откуда-то издалека доносился еле слышный сердитый гул морского прибоя.
      — Поняла? Иди на ветер, на шум волны и будешь на дороге, — пояснил Горобец.
      — Так нам же не до моря, нам стройматериал для ремонта надо шукать. К гирлу надо выходить, — скатал Чайка.
      И опять потянулись плавни. Чайка шёл по-хозяйски, смело ступая на всю ступню. Талка — осторожно, на цыпочках и всё время смотрела под ноги. А сзади шагал Горобец, шлёпая как попало, разбрызгивая то воду, то жидкую грязь.
      Ребята вылезли из зарослей. Перед ними — середина подковообразного заливчика Чанкурского лимана. Над водой, по линии всего берега-дуги, стояли высокой зелёной оградой камыши. Это была отмель. Вблизи сквозь тонкий слой воды просматривалось дно.
      — Эх, ноги хоть помыть в пресной воде, — сказал Чайка.
      Но только он вошёл в воду, как тут же с воплем выскочил на берег, прыгая на одной ноге:
      — Укусила! Змеюка! За подошву!
      — Кого укусила? Не вижу, — спокойно сказал Горобец, подходя к Чайке. — Сейчас я тебе покажу твою змеюку. Вот она! Дивись.
      Горобец вытащил впившийся в ногу товарища острый шип.
      — Чилим! — обрадовался он.
      — Он и есть! — засмеялся Чайка, избавившийся от страха.
      — Пошли искать! — крикнул Горобец, вбегая в воду.
      За ним пустился Чайка.
      Талка разулась и пошла к мальчишкам. Тёплая на отмели вода не доходила до колен. Дно было твёрдое, но за ногами вставала клубами желтоватая муть. Приглядевшись, Талка увидела на водоросли серовато-зелёные шарики размером с яблочко-китайку. На этих яблочках топорщились кругом колючие шины, штук по шесть.
      — Водяные орехи. На! — сказал Горобец, подавая девочке водоросль.
      — А вот тут их сколько! Идите до меня, — позвал Чайка.
      Он снял с себя майку-безрукавку и замотал её накрепко снизу водорослью. Получилась сумка с двумя ручками-плечиками.
      — Сыпь сюда орехи, — велел он.
      — Вот как она порвётся, так мамка даст тебе на орехи! — предупреждает Горобец.
      — Ничего-о. Майка старая, её давно курам на гнездо пора!
      К берегу ребята шли уже с полной майкой орехов. Несли втроём. Талка с Горобцом держали майку за ручки-плечики, а Чайка ухватил обеими руками за нижний узел.
      На отмели сквозь тонкую светлую воду всюду по дну виднелись следы кабанов.
      — Тоже чилим собирали. Ух, и любят! — сообщает Горобец.
      Орехи высыпали около машины на брезент просушить. Горобец и Талка стали собирать около моста старые щепки для костра, отыскивая их в засохшем наносе, а Чайка пошёл к гирлу прополоскать майку. Он размахивал ею над головой, довольный, что она не порвалась и не будет неприятного разговора с матерью. Подойдя к мосту, он остановился. По гирлу к мосту со стороны лимана плыла большая доска. Чайка бросил майку, побежал к машине и вернулся с самым длинным удилищем, оснащённым прочной леской и большим крючком. Дождавшись, когда доска подплыла к мосту, он зацепил доску и повёл осторожно к берегу. Вогнав доску в канавку около насыпи, схватил её за конец и вытянул на берег.
      — Поняла? Туда доску течением с моря угнало, а сейчас ветер поулёгся, море отходить начало. Течение в гирле, глянь, обратно к морю пошло! Доска-то и приплыла, — объясняет Талке Чайка. — Видала теперь, какое наше гирло?
      Ребята закопали слой орехов в горячую золу костра. Сверху нагребли углей, подложили дров.
      Уже за полдень. Ветер затих. Морская вода ушла из гирла. К морю двигалась теперь мутноватая мягкая вода лимана. Она шла тихо, почти незаметно. Лишь по нетонущим пушинкам и соринкам на поверхности чувствовалось спокойное её перемещение. В такое время самый бывает клёв. Мальчишки знали это и давно мечтали поудить в гирле в пресной воде. Тогда можно взять сазана с поросёнка!
      — Вот теперь бы половить! Обловишься! — захлёбывается Чайка.
      Подняв с земли удочку, он идёт на мост. Там он измеряет удилищем длину и ширину пролома и возвращается. Он намечает на мокрой доске, какие куски надо из неё выкроить. Горобец берёт из машины одноручную пилку и перепиливает доску. Набухшая, она легко, как репа, поддавалась зубцам. Крупные мягкие опилки пахли морем.
      Мальчики отнесли доски на мост. Но потребовались гвозди, и ребята стали вытаскивать из бревна лишние. А бревно, когда из него попробовали выдёргивать гвозди, сошло со своего места, и на мосту появились ещё две дыры. Тогда ребята решили перестелить эту часть моста.
      Уложив и пригнав доски на свои места, ребята стали прибивать их. Чайка — обухом топорика, Горобец — гаечным ключом, а Талка — молотком. По душе пришлась им эта работа. Кто не любит забивать гвозди! Ребята, как заговорщики, подмигивали друг другу, любуясь на своё дело.
      Камыши стояли тихие, не шатаясь. Приглушённый расстоянием, еле слышался шорох прибоя на пляже. Лишь удары о шляпки гвоздей гудели под мостом в пустоте между деревянным настилом и водой, как в огромном контрабасе.
      — Во! Как в хате пол! Плясать можно, — сказал Чайка, заканчивая работу и принимаясь босыми ногами выбивать дробь на мосту.
      Талка с Горобцом стали прихлопывать в такт ладошками и приговаривать:
      — Аса! Аса! Аса!
      — А где уха, плясуны? Что-то я не вижу ведёрка над костром, — услышали ребята голос Анатолия Николаевича.
      — Нема ухи, — развела руками девочка.
      У костра ели чилим. Кожица, толстая и упругая, будто ремённая, с лёгким шорохом отделялась от ядра водяного ореха.
      — Вкусно-о! Как ореховая халва, — восторгалась мама.
      Недалеко от Чайки маячила зелёная сумка с пробирками, повешенная на дверцу «газика».
      Чайка набрался отваги и спросил:
      — А что, дядичка, вы, случаем, не знаете, зачем вы откупориваете и обратно припечатываете те ваши пробирки?
      — Случаем, знаю! — засмеялся Анатолий Николаевич. — Я набрал в них воздух в разных местах плавней. А в лаборатории сделаю анализ и узнаю, есть ли тут в воздухе газ и в каком количестве.
      — Уй ты! А откуда же берётся раз? Ветром, что ли, пригоняет?
      — Нет! Это газ из глубин земли ухитряется пролезать наружу и примешивается к воздуху. Если в воздухе окажется газ, значит, в этом месте и надо искать его под землёй!
      — Случаем, та вышка буровая не на таком месте?
      — На таком.
      — Вот это да! — удивились мальчишки. — А мы дышим и ничего не знаем!
      К мосту подъехал грузовик. И опять шофёр вылез из кабины. Он прошёл на мост, остановился, посмотрел под ноги и удивлённо развёл руками...
     
      У СИНЕГО МОРЯ
     
      Шагах в двадцати от линии прибоя, на песчаном бугорке лежат Витьки. Они опираются подбородками на кулаки и выжидающе смотрят в сторону станицы.
      Недалеко от ребят сидят три собаки. Одна — огромная, жёлтая, с косматым закорюченным хвостом, а две — маленькие: пёстрая, с торчащими настороже ушами, и чёрная — вислоухая. Собаки эти — колхозные. Они живут на рыбацкой пристани, но всегда на берегу сопровождают Витек.
      Волны, неторопливые и торжественные, чередой накатываются на песчаный берег. Восходящее солнце, большое и ещё красное, отражается, дробясь и переливаясь, в водной ряби.
      На мели волны встают дыбом и, будто споткнувшись, падают с грохотом и шипеньем, забрасывая песок пеной. Уходя в море, волны часто оставляют на берегу бычков. Рыбы трепыхаются и подпрыгивают на мокром песке, пока их не накроет новая волна. Утки, белые, как морская пена, цепочкой стоят на берегу и, выбрав время, бросаются ловить бычков. Они глотают их, высоко вскидывая головы с торчащими из клювов хвостами рыб.
      Ребята видят, как открылась камышовая калитка в ближнем к морю дворике и из неё вышла Талка в синем купальнике. На плече у неё надутая автомобильная камера.
      Собаки ещё не успели познакомиться с девочкой. И, когда она подходила к берегу, они встали, повернули к ней морды и приподняли верхние губы, наморщив носы.
      — Цыц, Каштан! Свои! Не знаешь, что ли? — крикнул Горобец.
      — Ну, скоро они выедут-то? Глядим, глядим, аж очи повылазили, а их нема и нема! — досадует Чайка.
      Ему не терпится стать скорее проводником газопроводчиков. Он-то уж покажет и озеро, и Плеваку, и место, где бил грязевой вулкан!
      — Ждут машину из города. Начальство, что ли, какое-то приедет, — сказала Талка.
      — Тю! С чего они?
      — У озера, за газовой станцией, место под санаторий смотреть будут.
      — Брешешь! — крикнул Чайка, сверкнув глазами. — У нас будет санаторий?
      — А вот сам увидишь, как я брешу! Пошли купаться пока.
      Витьки сбрасывают с себя ветхие, потерявшие -цвет майки. Лиловые тела блестят в лучах утра. От частого купания мальчишки худы, рёбра туго обтянуты кожей. Дождавшись высокой волны, Витьки с разбегу кинулись в море, не забыв для шику кувыркнуться в воздухе. Талка стоит некоторое время и смотрит, как быстро плывут Витьки, ныряя под волны и сверкая над ними розовыми ступнями. Выныривая, мальчишки широко открывают глаза, шумно отдуваются, выпуская струйками воду из ноздрей. Они добиваются похвалы девочки.
      Талка осторожно входит в море, ложится на камеру и начинает с визгом вскидываться на гребешках волн. Витьки зовут её на глубину, но она ешё боится. Как только ноги её перестают чувствовать дно, Талка поворачивает к берегу.
      Накупавшись, ребята бросаются в тёплый песок. Обсохнув, они смахивают ладонями прилипшие к телу пластинчатые песчинки.
      — Едут, едут! — крикнул Витька-Чайка.
      — Где? Не вижу! — говорит Витька-Горобец, досадуя, что не он первый увидел едущих.
      — А вот как дам одного, так и увидишь! — кричит Витька-Чайка.
      Он звонко шлёпает Горобца ладонью по затылку, но тут же получает сдачи.
      Ребята вскакивают и бегут на дорогу. Следом несутся с разноголосым лаем собаки.
      От станицы движутся две машины. За ними встаёт рыжим заслоном пыль, загораживая солнце. Обе машины без тентов. «Газик» и «Победа». В «газике» Анатолий Николаевич. Рядом с ним, к великой досаде мальчишек, — дед Сулак. Дед, наверное, едет проверять хозяйство бригады и сам будет показывать гостям и озеро и Плеваку! И ни за что опять будет ругать мальчишек. В «Победе» рядом с незнакомым шофёром мама Ирина.
      — А я знаю шофёра. Он самый главный конструктор газопровода, — говорит Талка.
      — Разыгрываешь! Как шофёр может быть главным конструктором?
      — Эх, ты! — смеётся Чайка. — Талкин отец тоже ездит за шофёра, а сам-то он главный газопроводчик! Так и тот.
      У пляжа машины останавливаются. Анатолий Николаевич открывает дверцу. Ребята вскакивают в «газик», дед Сулак, как и ожидали мальчишки, начинает причитать:
      — Зачем вы только берёте этих озорников? Совсем они бесполезный народ, тыквы-головы. Только и гляди, чтоб чего не натворили, — говорит Анатолию Николаевичу дед Сулак, делая вид, что сплёвывает на песок.
      Ехать недалеко. Место, где строится газораспределительная станция, видать с пляжа. Но и этот небольшой путь для Витек — радость.
      Машины поехали вдоль берега. Тихо идут они по сухому глубокому песку, кое-где заросшему редкой жёсткой травой. Собаки бегут вразвалочку рядом, не отставая. Жёлтая, большая — впереди, маленькие — как свита, сзади.
      Желая удивить Анатолия Николаевича и Талку чудесами, которых много тут у них вокруг станицы, а заодно и умилостивить Сулака, Чайка просит деда рассказать о Плеваке. Дед Сулак, как все деды, очень любит рассказывать. Тем более — новым слушателям.
      Говорит он громко, будто делает доклад.
      — В одна тысяча девятьсот шестом году взяли меня на флот в матросы. Как раз за неделю до призыва извергалась та Плевака. Поначалу гул пошёл под землёй, будто затяжной перекатный гром, и треск! Такой треск, как у молнии, когда она раскалывается
      рядом. А потом над морем вскинулся широкий столб огня и дыма! Такого непроглядного чёрного дыма, как копоть или сажа. Часа два заваруха была. Будто под водой взрывались паровые котлы или пороховые погреба.
      Чайка вертел головой, следя, чтобы все хорошенько слушали. Глаза его горели гордостью, будто вулканы были делом его рук.
      А Сулак всё рассказывал:
      — Демобилизовался я из Черноморского боевого флота в одна тысяча девятьсот двадцать четвёртом году. Прибыл на родину. А на другой день Плевака открыла канонаду! Расходилась так, что станичники тикали из хат, кто в чём, аж до самого города.
      В одйа тысяча девятьсот пятидесятом тоже было извержение! А когда я насовсем отошёл от моря и подался в общественные инспекторы — в пятьдесят втором году, — километрах в пяти от берега задействовал вулкан. Часа три бил грязью в небо. Чуть всё море не замутил! Когда угас вулкан и разлетелся дым, остров из грязи на том месте оказался. Штормом его потом разбило. А после одного извержения на суше, вблизи от берега, против Плеваки открылось озеро с дном, забитым синей грязью. А пахнет та грязь серой и йодом. Сколько тут зря газа ухлопывается в небо — страсть! Вы его обязательно заклепайте в трубу!
      Дед рассказывал, пока машины не подошли к горе. Они остановились на прибрежном песчаном холмике, откуда было видно и синее озеро и серебристое море.
      На Плеваке ходят буруны. Над белыми гребнями волн вьются морские птицы, часто припадая к воде. В моменты, когда наступают паузы между ударами волн о берег, слышатся крики этих птиц. Они радуются множеству рыбы, которую выхватывают из воды и склёвывают на лету.
      Мама Ирина развернула большой лист толстой белой бумаги. На нём было это синее озеро, жёлтый берег моря, чёрная линия газопровода. А красный квадратик означал газораспределительную станцию.
      — А ну, марш отсюда. Вертитесь тут под ногами! — напустился дед на Витек, заглядывающих в чертёж.
      Талка засмотрелась на озеро. Оно дотянулось до самой горы, отразив в себе её каменную верхушку с одиноким деревом. Другим краем озеро доходило до песчаных холмов. Было оно тут мелкое, прозрачное. Виднелось синее тинистое дно.
      Когда мальчишкам приходилось бывать на озере, они всегда натирались грязью. Считалась эта грязь лечебной. Хотя у Витек ничего не болело, но они натёрли сейчас даже лица. Стали чёрно-синими с головы до пят. Блестели только глаза и зубы. Ребята с криком начали бегать по берегу. Собаки понеслись за ними и все пытались, играя, схватить ребят за белые пятки.
      — Го-го-го! — закричал дед Сулак мальчишкам с другого берега, потрясая палкой. — Тыквы-головы!
      Когда взрослые вернулись с озера, ребята валялись уже в песке на грани прибоя. Волны, накатываясь, поворачивали их с боку на бок, как котёнок пушинку.
      — Купаться, купаться! — закричала Талка, выскакивая из волны навстречу матери.
      — Сейчас, сейчас, — весело согласилась за всех мама Ирина, свёртывая в трубку лист, где теперь прибавился ещё один красный квадратик — место санатория и ещё одна чёрная линия — труба, по которой пойдёт газ от распределительной станции к санаторию.
      И вот уже взрослые стали совсем как дети. Потому что они влезли в воду. Но с Витьками трудно было сравняться. Мальчишки неистовствовали, стараясь показать свою удаль. Они переворачивались в воздухе, ныряли, выскакивая там, где их никто не ожидал! Выныривая, пучили глаза, как ерши, и выпускали длинные струи воды из ноздрей.
      — Тикайте, тикайте, — неожиданно громко завопил Горобец, выбегая из воды, — до берега тикайте, до берега!
      От станицы шёл высокий вихрь. Крутясь, он быстро приближался к машинам. В вихре вертелись, взвиваясь, бумажки, камышовый сор. А у машин он собрал всё, что мог: чертёж, ведро, рубашки, брюки. Одежду и ведро он тут же бросил на землю, но чертёж взвил высоко, развернул, словно желая узнать, что там в нём начерчено, и, покружив, опустил далеко в море, у самой Плеваки. А сам пошёл дальше, набирая силу, срывая гребешки с волн и унося их с собой.
      Оба Витьки, не сговариваясь, бросились в море. По-дельфиньи подныривая под волны, они заспешили к Плеваке. Собаки сорвались с холма и с лаем поскакали за мальчишками, но, добежав до воды, остановились и, скуля; стали бегать по берегу, всматриваясь в море.
      — Ну и сорвиголовы! Никакого сладу, — говорит дед Сулак.
      — Дедушка, там глубоко? — забеспокоилась Талка.
      — А то нет!
      — Ой, они утонут!
      — Нипочём! Они плавают не хуже бычков.
      — Давайте спустим на воду байду, — предложил Анатолий Николаевич.
      — Лодку им, шалопаям! Их и силком-то не утопишь! Гляди, уж доплыли. Видишь, закружились на месте, шукают, — радостно сообщает дед Сулак.
      Над Плевакой табунились птицы, то взмывая, то падая в воду. Стая чёрных больших бакланов пролетела низко над волнами, едва не задев крыльями головы Витек.
      Чайка поднял над волной белый рулон. Витьки повернули к берегу, время от времени передавая один другому этот рулон, как эстафету.
      У берега нарастали клубящиеся валы. Уже скоро должно быть под ногами у мальчишек твёрдое дно. Но тут догнал их высокий вал. Витьки не заметили, как он вырос позади. Вал запенился, вздыбился и с грохотом обрушился на ребят.
      Не успели они сообразить, что произошло, их выбросило, как бычков, вместе с ракушками и собаками на берег.
      — Вот это да! — вскакивая на ноги и оглядываясь, крикнул Горобец.
      — Про...проек вырвало! — выплёвывая воду и вскидывая пустые руки, завопил Чайка.
      — Эх ты, проек! Одно слово — тыква-голова, сплюнул Сулак.
      Тут мимо мальчишек ураганом проскочил жёлтый пёс, раскидывая лапами песок, и снова бросился в море. Следом, задыхаясь от лая, пронеслись вислоухая и пёстрая собаки. Тогда ребята увидели мелькнувший на синей волне белый свиток, к которому быстро плыл Каштан. Подплыв, он осторожно взял зубами рулон и, вскинув его над водой, заработал передними лапами.
      — Упустили чертёж, тыквы-головы без семечек! Живо, пацаны, помочь собаке, живо!!! — велит мальчишкам дед Сулак.
      Мама Ирина укоризненно смотрит на деда, но он машет рукой и продолжает ругать мальчишек.
      Чайка выхватил из пасти Каштана рулон и подскочил к маме Ирине.
      — Вот он! Даже не порвался, — крикнул Чайка, подавая рулон, из которого лилась вода.
      «Газик» двинулся. «Победа» ровно, не отставая, пошла за ним.
      Над Плевакой по-прежнему кружились морские птицы. Волны накатывались и рушились на песок, заглушая птичьи крики.
     
      МИРАЖ
     
      Море лежит примолкшее, прогретое. Ребята долго валялись на раскалённом песке, обсмолённые солнцем. Потом к ребятам с бахчи, из степи, пришёл дед Сулак. Он присаживается к ним в тень байды. В руках у него арбуз. Самый первый, ранний арбуз в этом году.
      — До моря пришёл. Тянет оно меня, как тот гвоздь до магнита, — говорит дед, вспарывая кривым садовым ножом хрустящий арбуз и подавая искристые ломти ребятишкам.
      Розовый сок извилистыми струйками сбегает по подбородкам и рукам ребят и, падая на песок, скатывается в пыльные дробинки.
      Над морем идёт весь день высокое, не заслоняемое ни. клочком облака солнце. Перегретый воздух дрожит, ломая и коверкая очертания отдалённых предметов, людей, деревьев.
      Вот уже несколько дней над морем и побережьем встают миражи. Ребятам это интересно, и они ждут их, как начала фильма. Над горячей степью несколько раз видели они мираж — экскаваторы, размахивающие ковшами, и автокраны, поднимающие над синим горизонтом чёрные трубы.
      Талка, увидя это, подняла, как всегда, восторженный визг и принялась рассказывать ребятам, как роют траншеи и как укладывают трубы газопровода.
      А сегодня над сияющим морем вскинулся завод Большой, он громоздился над серыми крышами каких-то расплывчатых зданий. Над трубой, расширенной кверху, колыхался синеватый дымок.
      — Что делается теперь на небе, братишки! — радуется дед Сулак. — Когда я был пацаном, тоже были миражи. Да разве же то миражи? Так, худоба одна. То арба с парой волов повидится над степью, то якась хатка. А теперь- — ого-го!
      — Я знаю этот завод! — кричит Талка, указывая на мираж. — Когда мы проезжали около Таганрога, я видела его. И вот ту эстакаду помню!
      — Брешешь! Отсюда до Таганрога триста километров! Этого не может быть! — горячится Чайка.
      — Может! Бывает, видится и ещё дальше. Когда я служил на Черноморском флоте, так мы с Крыма, от Байдарских ворот, не раз видали аж турецкий берег! — сообщил торжественно дед. — И минареты ихние, и невысокие горы — всё-всё видать. Вроде как протянулись по-над самым морем. Жара тогда стояла, аж камни трескались!
      Горобец и Чайка недоверчиво смотрят на деда. По Талка верит и спрашивает:
      — А может, отсюда и Африку можно увидать? Если получше вглядеться?
      — Нет, голуба, не увидишь отсюда Африку, — говорит дед. — Вот Турцию, то — другое дело.
      — Дедушка, а дедушка, — шепчет неожиданно Горобец, — мне бабка Максимовна говорила про мираж, говорила: бог показывает в небе людям рай...
      — То всё брешет твоя бабка Максимовна, — отвечает дед Сулак. — Что же, боженька на небесах занялся индустриализацией? Газопровод строит, заводы, а? Может, у него там тоже семилетка? — спрашивает дед и заливается смехом.
      Ребята тоже хохочут, а больше всех Горобец.
      До самого вечера они то плещутся в море, то коптятся на солнце, валяясь в горячем песке. А нал степью стоит и стоит мираж — кран, поднявший трубу над траншеей.
      Собрались они к домам, когда пропал мираж и когда чайки молча возвращались с моря к берегу. С их крыльев струится горячий свет. Будто летят это не чайки, а стая жар-птиц. Заря постепенно сливалась с морем. Вода пропитывалась светом заката до самого дна, и ребятам казалось алое небо начинается у их ног, у самого берега.
      Ужинали, как всегда, под шелковицей. Талка слышит: в соседнем дворе накрывают на стол, гремят ложками. Потом слышно, как Витька-Горобец рассказывает про миражи над морем и степью. Бабка Максимовна громко вздыхает:
      — Помилуй мя, господи! Завтра сама пойду па берег, проверю. А то с этим газом и на небе всё попе-репутали.
      За станичной горой — степь и степь. Такая огромная, будто и нет совсем на земле ничего, кроме этой горячей равнины. Весь день плавится над степью белое, слепящее солнце. Жара покрыла всё серой хмарыо. Даже небо стало сизым. Птицы, что показывались теперь ненадолго, были вялого, неброского оперения. Лишь вёрткие сойки, часто сновавшие у трассы, ярко блестели, как голубой атлас.
      Вдоль траншеи лежат готовые к укладке трубы, сваренные в одну. Трубы блестят чёрным масляным глянцем. Печёт и печёт солнце, и битумная мастика тает на разгорячённых боках труб, стекая на истрескавшуюся серую землю. Из-за этого укладка труб в траншею задерживалась. А Анатолий Николаевич
      уже получил назначение на новый участок строительства — в Тульские Засеки. Но пока здесь, в степи, не будут закончены работы, уезжать он не хотел. Задержка заботила отца, он сделался молчалив и даже перестал улыбаться.
      В конце раскалённого дня, когда босиком нельзя было ступить шага, Талка с Чайкой возвращались из степи от деда Сулака. Шли они тропинкой, наметившейся вдоль трассы. Сумерки начинали густеть и заволакивать степь бодрящей прохладой. И хорошо было ребятам вдыхать остывшие запахи жнивья, дынь и остывающей разрытой экскаватором земли. А гудрон пахнул подмосковным ельником.
      Впереди ребят бежала Белка — маленькая белая собачка Витьки. Белка часто останавливалась и, повернув узкую мордочку назад, дожидалась, пока её нагонят ребята. Раз остановившись вот так, собака повернулась не назад, а в сторону газопровода и тут же, тонко взлаяв, побежала туда и принялась кидаться на трубу.
      А на трубе сидела сойка. Она вертела головой и угрожающе открывала клюв навстречу собаке.
      Птица не могла взлететь. Обе её лапки и маховые перья нарядных голубых крыльев приклеило битумом к трубе. И конец щегольского хвоста, которым она упиралась в трубу, пытаясь оторваться от неё, прихватило битумом.
      Витька схватил собаку за холку и оттащил её. Брюхо и лапы Белки перепачкались чёрной мастикой. Талка подбежала к трубе, помочь сойке.
      Длинная эта труба толще самой большой бочки. Да ещё она лежала на подставках. Трудно было Талке дотянуться до сойки. Пробуя достать птицу, девочка прислонилась к трубе. Платье моментально прилипло. Еле-еле отодрала его от трубы. Витька, отогнав Белку, стал на четвереньки у трубы, а Талка влезла ему на спину и принялась освобождать сойку. Птица не понимала намерения девочки и отбивалась клювом. До того наклевала её руки сойка, даже кровь выступила. Но она решила довести дело до конца. Да и жаль ей было сойку. Осторожно, перо за пером отделяла Талка птичьи крылья и хвост от трубы, боясь испортить нарядные пёрышки. Под конец она высвободила из мастики тонкие, будто проволочные, колючие ноги сойки. Пока ребята освобождали сойку, битум остыл, и к нему перестало прилипать.
      Лети! Больше не приклеивайся! — сказала Талка, подбросив кверху птицу.
      А голубая сойка не могла лететь. Она и побежала-то еле-еле. К перьям крыльев хвоста присох битум.
      Ребята догнали птицу и понесли домой, чтобы не съели тут ночью беспомощную сойку лисы или хорьки.
      — Мы приведём её в лётный вид и выпустим, — сказала Талка, прижимая к испачканной груди притихшую птицу...
      — На кого ты похожа? Где ты была? А руки! А колени! Ведь платье я только что тебе сшила, — встретила мама девочку у калитки.
      Узнав, как всё это случилось, мама Ирина смягчилась. Но всё же ещё выговаривала:
      — То ты возилась с хромой чайкой, то натащила с берега бездомных котят! Шагу у нас теперь не сделать, чтоб не наступить на котёнка! Недоставало только сойки!
      Анатолий Николаевич пришёл с трассы когда уже стемнело. Талка рассказала ему про птицу. Отец взялся помочь дочке. На столе под шелковицей зажгли лампу-«молнию» и растворителем лака принялись снимать битум с перьев и лапок сойки. Котята старались вовсю дотянуться или допрыгнуть до неё. Они цеплялись когтями за платье и царапали, как колючей проволокой, ноги девочки.
      С шелковицы и акации из мрака листвы светились зелёные фонарики кошачьих глаз. Кошки нервничали. Они повизгивали, шипели и ходили по ветвям, срываясь.
      — У, вот я вас сейчас! — грозила кошкам Семёновна. — Уедет ваша жалельшица — накормлю я вас тогда рыбкой!
      Сойку поместили в круглую корзину, затянув её сверху куском рыболовной сети. Корзинку подвесили к бельевой верёвке, протянутой от хаты до акации. Кошки пытались пройти по этой верёвке, но моментально срывались и падали.
      За ужином отец заулыбался и сказал:
      — Завтра ночыо мы уложим нитку в траншею!
      Весь день висело в небе жгучее огромное солнце.
      На трассе шла подготовка к ночным работам. На участках траншеи, где было каменисто, подсыпали на дно мягкой земли — делали подушку для трубы. Варили заново битум. Подгоняли к траншее краны — трубоукладчики и бульдозеры.
      Анатолий Николаевич приехал обедать только вечером. Он торопился. Он был весел, говорил, что проголодался, но почти ничего не ел. Талка знала: это у него от волнения. Отец беспокоился, хотя был уверен, что дело пойдёт.
      За обедом Талка рассказала, как сойка очищала клювом перья. Даже пила воду. Вначале ей поставили в корзину блюдечко, но она опрокинула его, наступив на край. Пришлось налить воду в сковородку. Эту и петух не опрокинет!
      Пообедав, отец уехал на трассу, сказав, что вернётся утром.
      Девочка походила в раздумье по двору и влезла на свою шелковицу. Талка любила лазить на это дерево. Очень оно удобно для лазанья! Даже не обдирает коленки. Загорелая кожа лишь чуть-чуть белеет от царапин. Сучья, прочные и частые, идут до самой верхушки, откуда видна далеко станица, рассыпавшая светлые хатки под горой вдоль песчаного пляжа. А море, тёплое, светлое, с верхушки кажется ещё огромней и нарядней. И всегда оно разное, смотря откуда дует ветер. Особенно празднично море при ветре. идущем из Керченского пролива. На гранях волн солнце зажигает пёстрые бегучие огоньки.
      Как с наблюдательной вышки, с дерева видно всё кругом. Вот Витьки отправились к колодцу за водой. Едут туда вдвоём на велосипеде. Горобец крутит педали и правит рулём, а Чайка сидит боком на раме п размахивает вёдрами. Талка подала им условный сигнал: свистнула, сложив ладони раковиной. Это Чайка научил её так свистеть. Походит немного на свист судьи во время футбола.
      Витьки мгновенно повернули головы на свист и увидели на дереве Талку. Чайка завертелся на раме, как ужаленный, подыскивая, что бы ему сделать сейчас такого необыкновенного. И, повернувшись к Горобцу, он надел ему на голову, как папаху, ведро. Горобец перестал видеть дорогу, въехал в яму, и мальчишки, громыхая вёдрами, упали вместе с велосипедом.
      Солнце уже приземлялось. Опираясь на широкие лучи, оно осторожно входило в разрыв лиловых плоских облаков над морским горизонтом, уводя за собой из степи жару.
      А когда сумерки ушли в ночь, по всей траншее, до горизонта, насколько вмещал глаз, заходили длинные огни. То близкие, то далёкие, били эти огни из фар,
      вспарывая чёрно-синюю темноту до звёзд. Высокие столбы света вставали и за горизонтом, и оттого казалось, что газопроводу нет конца. И всю ночь вставали и падали над степью огни. Огромной длины тени кранов-трубоукладчиков, бульдозеров и тракторов скользили по земле.
      Перед утром огни ослабели и стали рыжеть и рыжеть. С рассветом фары опустели. Лишь когда взошло солнце и ударило по машинам, фары перехватили дымящиеся его лучи и раскидали их дрожащими рядами по всей степи.
      Остановились машины. Стихла степь. Работа была окончена. Солнце всё поднималось, даже стало на цыпочки, но труб оно уже не видело. Все они, покрытые изоляцией, были опущены в траншею и засыпаны землёй.
      Утром Анатолий Николаевич дома сразу же заснул. Проснулся он только к обеду. Талка очень ждала этого и поминутно спрашивала у матери, не знает ли она, когда папа проснётся.
      Разбудил его Чайка. Он бежал от магазина, бил палкой по ведру и орал на всю станицу:
      — Керосин привезли! Керосин привезли!
      Привозили керосин в станицу нерегулярно. Услышав клич Чайки, станичные и приезжие мальчишки и девочки, зажав в горсть деньги, бежали к магазину, размахивая бидонами и канистрами.
      В полдень отец поставил корзинку с сойкой в машину. Витьки, успевшие купить керосин, уже стояли около «газика». Взглянешь сквозь сетку на дно корзины, а там будто голубеет кусочек неба. Так при-хорошилась сойка.
      По дороге на газораспределительную станцию отец спросил у ребят:
      — Где вы подобрали тогда сойку?
      Дети показали. Там, как раз на том самом месте, на укатанной бульдозерами земле, перепархивали три голубые сопки.
      Витька-Чанка поставил корзину па трассу. Горобец держал за холку собаку, а Талка сняла с корзины сетку н отошла.
      Сойка подпрыгнула и села на ручку корзинки. Оглянулась. Увидев птиц, она вспорхнула н полетела к ним.
      И казались крылья птицы клочками голубого огня.
      На время, пока будут тянуть нитку газопровода через Засеки, Куренёвы поселились в домике лесничества, рядом с деревней Завершной.
      За лесничеством сразу поднимаются леса — старые Тульские Засеки.
      С крыльца видно, как леса спускаются в лощины, подымаются на взгорья, отступают от реки и вновь подступают к ней, и так, ярусами, переходят из цвета зелёного в ярко-синий, потом — в голубой, а иол конец лиловеют и, лёгкие, как полоски топких тучек, переваливают за горизонт.
      За рекой от главной магистрали трубопровода начали строить отвод. Отсюда газ пойдёт в город, в посёлок шахтёров и в завершненский колхоз. Посёлок узнавался по синим вершинам терриконов, поднимавшимся над жёлтыми полями, а город был совсем далеко-далеко. Лишь две высокие заводские трубы смутно вырисовывались на краю неба, заваленного толстыми белыми облаками. Казалось, будто дым из тех труб заходит выше облаков.
      Как только Талка сошла с крыльца, — навстречу Алёша. Он приехал неделю назад и успел уже обжиться в Засеках.
      Он так обрадовался при виде Талки, что можно было подумать, будто они не виделись сто лет и встретились совсем неожиданно. На самом же деле ребята знали ещё на юге: когда будет строиться газоотвод в Засеках, они опять будут жить в одном месте.
      Алёше хотелось поскорее показать Талке всё, что он успел уже узнать, чтобы и ей понравилось тут так же, как там, в Предкавказье.
      — Хочешь, пойдём на трассу? Мы собирались туда с Шуриком, и он, наверно, уже там.
      — А кто такой Шурик?
      — Здешний. Лесничего сын. Он и живёт тут, в лесничестве.
      Чтобы сократить дорогу, Алёша повёл Талку напрямик. Они перелезли через изгородь питомника, где выращивались саженцы дубов, обогнули глухой, заросший хмелем овраг и вышли на светлую опушку.
      Отсюда хорошо была видна трасса газопровода, где землеройные машины рыли уже траншею. Ехали грузовики с прицепами, нагруженные трубами. А трубы длинные — метров по двадцать. Когда спадал ветер, ребятам слышался многозвучный шум работы.
      — Там строит колонна Петра Вашанина, — сказал Алёша.
      Колоннами на газопроводе называют бригады. Потому что там много разных машин, целые колонны. Пётр Вашанин был известный на всю трассу бригадир. Каждый, член бригады Вашанина умел делать много дел: водить тяжёлые грузовики с длинными прицепами, работать на бульдозерах и трубоукладчиках, на экскаваторах и очистных машинах, любой мог быть и слесарем и монтажником.
      За грузовиками оставались глубокие следы колёс на сырых местах. Они везли и везли трубы. Их сгружали кранами и укладывали конец с концом вдоль трассы. Места соединений труб заваривали сварщики.
      А землеройные машины вели и вели траншею вдоль широкого луга. Земля тут мягкая, лёгкая для экскаваторов. Ковши поддевали её, будто играя.
      Рядом с трассой тянули линию связи. В том месте, где столбы поворачивали на деревню Завершну, электрик, обвив столб около вершины серпистыми кошками, пристёгнутыми к ботинкам, навинчивал на железные крючья белые колпаки-изоляторы. У этого поворота Талка увидела берёзу с двумя вершинами, около которой стоял Шурик. Талка загляделась на берёзу. Оба ствола берёзы, высокие, со множеством ответвлений и отростков, давно почернели. Белели только отростки да тонкие ветви и небольшие сучья. Кора берёзы стала жёсткой, шероховатой, в глубоких морщинах-трещинах. Но берёза была полна сил. Она свешивала густые свои ветви, осыпанные глянцевитой листвой, над маленькими, приютившимися под её защитой деревцами.
      Эта берёза была, как курочка-ряба. Будто она выпустила своих цыплят — маленькие деревца - на опушку погулять, а сама стоит и караулит их. И ветки-крылья распустила, как наседка.
      — Э*го наша! — гордо сообщает Шурик. — Мы ведём тут разные наблюдения. И над берёзой и над птицами.
      В маленьких, с мышиные норы, дуплах, которых было много па старой берёзе, жили юркие, занятные птички. На одной вершине была скворечня.
      Присмотревшись, Талка заметила суетливую птичку. Она смело бегала по стволу во всех направлениях. Даже могла бежать сверху вниз, ползая, будто мышонок. Она заглядывала в каждую трещинку коры, держа наготове сильный отточенный клюв. Потом она слетала к ручью и тут же вернулась на прежнее место.
      — Принесла глины замазать щёлку, - пояснил Шурик.
      — Зачем?
      — Эта птичка — древесный поползень. В щёлках стволов он прячет корм — семена растений, зёрнышки, всякую всячину. Насуёт в щель и замажет сверху глиной!
      — Эти грязные штуки по всей берёзе — его работа?
      — Ну да! Это всё его шкафики с едой. Проголодается — открывает клювом, как отвёрткой, глиняную замазку — и пожалуйста!
      Тут с берёзы с испуганным шумом сорвались птицы. На её ветви упал провод, который тянул электрик.
      Провод закружился, как живой, обвивая петлями ветви вокруг скворечни.
      Подошёл помощник электрика. Сердито нахмурясь, он осмотрел берёзу кругом, взялся за провод и принялся раскачивать и дёргать его, рассчитывая сбросить с дерева. Но железные петли от этого только туже захлёстывались. На ребят сыпались рваные листья и ветки.
      — Вы так обломаете дерево, а проволоку всё равно не скинете! Надо лезть на берёзу, — обиженно сказал электрику Шурик.
      — Хваталки коротки, — ответил тот, не глядя на ребят.
      — Можно взять шест! С рогаткой на конце. Влезть и спихивать, — предложил Шурик.
      — Не надо меня обучать, головастики! — ответил помощник электрика, оборачиваясь и презрительно оглядывая ребят. — Мне надо норму выполнять, а не лазить, как макака, по деревьям.
      Пришёл, отстегнув кошки, электрик — низкорослый, в старой синей робе парень с кусачками и молотком в руках. Длинные волосы топорщились на его голове, как куст на кочке. Не торопясь, он тоже прошёлся вокруг берёзы, и ветер перекладывал его волосы то на одну, то на другую сторону головы. Он засмеялся, будто был рад тому, что запутался провод, и сказал:
      — Придётся выкусывать петляшку, а концы соединять и пропаивать.
      — На полдня мороки! — запротестовал помощник. — Сейчас я принесу пилку, и смахнём в момент верхушку со скворечней. Ребята и спилят. Им взлезть туда — раз плюнуть! Они же цепкие, что репьи!
      С трассы донёсся сигнал на обед.
      — Пошли обедать. Дорогой решим, как лучше, — засмеялся опять электрик.
      Подмигнув детям серым выпуклым глазом, он ушёл, насвистывая какой-то неизвестный ребятам мотив.
      Шурик растерянно смотрел на ребят.
      — Алёша! Нельзя пилить! Придуман чего-нибудь. Ну, правда!
      — А чего тут думать? Тут и думать нечего! Возьмём на экскаваторе топор, срубим шесты, влезем и поскидаем проволоку. Мы с Шуриком побежали, а ты карауль тут.
      От Засек пришёл ветерок. Берёза зашуршала. Вершины её насторожённо прошумели. Стайка скворцов спикировала было к берёзе, но, увидев железные петли, набрала высоту и улетела в Засеки.
      Талка тревожно смотрела то на бугор, за который ушли электрики, то поворачивалась к лесу, куда убежали мальчишки. Она ходила и ходила кругом берёзы, держась за ствол. Сухая, жёсткая, как рашпиль, кора поцарапывала ей ладонь, оставляя белёсые полоски на коже.
      От леса, прямиком через поле, по жнивью спешили ребята. На фоне тёмного леса были ясно видны длинные шесты на плечах мальчишек. Она отпустила берёзу, выбежала на высотку и замахала рукой, торопя мальчишек.
      Они принесли два шеста.
      — А мне?
      — А ты умеешь лазить?
      — Я в Лиманской научилась, влезаю не хуже кошки.
      — Ладно, будем по очереди, — рассудил Алёша.
      Мальчишки торопливо полезли на дерево. Талка
      подала им шесты. Они поднялись поближе к вершине и заработали шестами. А дело не пошло так скоро, как они думали. Заныли руки, а сбросить удалось лишь одну петлю. Уж очень перекрутилась проволока!
      — Ой, ребята! Идёт! — крикнул Шурик.
      С бугра спускался помощник электрика, размахивая пилой.
      — А я вижу машину, — раздался сверху голос Алёши.
      Талка оглянулась, вытягиваясь на носках.
      По дороге, проложенной грузовиками сбоку трассы, на выезде из леса, быстро катился «газик». Такая простёганная дождями и прокалённая солнцем брезентовая крыша была только на известном Талке автомобиле. Он подскакивал на кочках, зарываясь то одним, то другим колесом в провалы колеи.
      Талка побежала навстречу «газику».
      Вместе с отцом приехал бригадир Вашанин. Он дорогой рассказал отцу, зачем прибегали к нему мальчишки.
      Талка редко видела отца таким рассерженным. Анатолий Николаевич подошёл к берёзе как раз тогда, когда здесь появился с пилой в руке помощник электрика.
      — Вы знаете, сколько надо лет, чтобы выросло такое дерево? — тихо сказал ему отец.
      — А мы не интересуемся. Что она, понимаешь, стала на дороге?..
      — Брось пилу! Скинь сейчас же провода с берёзы! И, гляди, сломай мне хоть одну ветку! — закричал бригадир.
      — Жалко им! Подумаешь! Таких берёз полна Засека! Что ж — на Завершну и линию теперь не тянуть? Да?
      — Протянешь! И как можно скорее. А вы, ребята, марш на землю, пока не расшиблись. Он сам управится. И чтобы к вечеру всё было готово! Приеду — проверю! — сказал Анатолий Николаевич.
      Но к вечеру приехать сюда отцу не пришлось. Он задержался в Засеках.
      В лесничество отец приехал уже с включёнными фарами. За ужином он всё говорил, какие хорошие растут дубы и клёны в Засеках, и вспомнил о берёзе у поворота.
      — А как там электрики? — спросил он у Талки. — Сделали?
      — Сделали! Только и мы им помогали, и бригадир.
      — Дядя Толя, а к вечеру на берёзу опять слетелись все наши птицы, — сообщил радостно Шурик.
      Шурик, Талка и Алёша пошли в лес за грибами с деревенскими ребятишками.
      Галька, девочка лет девяти, идёт за вожака. На спине у неё большая плетушка, с которой ходят на реку полоскать бельё. Через плечо — толстая измочаленная верёвка. И хотя корзинка пуста, потому что ребята только ещё идут в лес, Галька шагает, наклонясь вперёд, будто несёт тяжесть. Она рассказывает идущим с ней рядом Алёше и Талке о том, какой тут у них хороший лес. Говорит она всегда так, будто сама пугается того, о чём сейчас говорит. Сказав две-три фразы, она умолкает на секунду и оглядывает слушаателей. Глаза её — светло-зелёные с коричневыми крапинками в зрачках — тогда останавливаются, как у куклы, а губы вытягиваются вперёд, будто собираются попробовать, горяч ли в стакане чай.
      Гальку вынянчила бабка Ламппада — одинокая старушка, живущая теперь на колхозном пенсионе. От бабки девочка и усвоила такую манеру рассказывать.
      Мы только до Попова Верха н пойдём. Дальше ты лучше и не суйся. Там дальше-то и не знамо что! Глушняк! А грыбов там, говорят, а малины! Под Поповом Верхом и то водит, а уже за ним — совсем тебя закружит!
      — Кто закружит? — спрашивает Талка.
      — Эх, ты, не знаешь! Леший водит! Как почнёт вертеть тебя по лесу, так ты, сколько ни бейся, всё на одном месте очутишься.
      — Предрассудки! Лешие только по телевизору и в мультфильмах бывают, — улыбается Шурик.
      — А вот как он тебя заведёт в самую болотину, где ночью огни над трясиной стоят, да как заигогочет по-лошадиному — тогда по другому заговоришь!
      — Не пойду я под Попов Верх! Я домой хочу, — захныкал вдруг Гринька, топавший позади всех, рядом с Шуриком.
      Шурик считался среди деревенских ребят умным и справедливым, и потому малыш Гринька всегда старался быть около него, под его защитой.
      — Ну и не ходи. Кто тебя звал? Сам навязался. Эх, ты! Забоялся! А ещё в пионеры хотел, — хлопая ладонью по спине мальчишку, выговаривает Нина, старшая сестра Гриньки.
      — Нинка! Не тронь малого! Чем приставать к нему, поправила бы на нём рубаху, — командует Галька.
      Рубашка Грине мала. Он вырос из неё. Да попалась прочная — никак не рвётся. Приходится дона-
      шивать. Низ её — на резинке. При ходьбе она постепенно поднимается но животу кверху, и рубаху приходится часто одёргивать.
      — А кто это их там включает на болоте, огни-то? — спросил Гринька.
      — Ну и недотёпа ты, малый! Думаешь, на болото электричество, что ль, тоже провели? Огни горят, где людей позасасывало! Сами они, огоньки-то, загораются. Как только человек провалился в зыбь, так — фук красный язычок! А ночью кто заблудится и увидит те огни, думает: вот она, деревня-то! Пойдёт, бедняга, на них — и поминай как звали. Каюк! А над утоплым опять становится в болоте огонь.
      — И чего ты, Галька, плетёшь? К чему пугаешь малого? А сама, поди, вовсе и не видала никаких огней. Как же! Вытащишь тебя ночью на болото! — засмеялась Нина.
      — Сама-то я не была, умные люди сказывали.
      Ребята вышли за околицу, спустились с горы. Дорога тут была широкая, утоптанная коровьими копытами.
      — А вот это наша новая ферма, — перекинув на другое плечо корзину, говорит Галька, указывая на длинное кирпичное здание под черепичной крышей. — Полы там ну жёлтые-прежёлтые, что твой воск. Каждый день там по пять котлов кипятят. Моют пол только горячей кипячёной водой!
      — Кипячёной водой? — удивляется Алёша.
      — Эх, ты, сразу видать, ничего не знаешь! Чтобы у коров молоко белей да гуще было, — отвечает Галька.
      — Не слушайте вы её! Она вам наплетёт не знамо что, — говорит Нина.
      — Одних дров сюда не навозишься, чтоб греть воду, — продолжает Галька.
      — Как проведут газ, так и не надо больше возить коровам дров, — говорит Алёша. — Грей хоть сто котлов!
      — А из чего делают газ? — спрашивает Нина.
      — А его никто не делает. Он сам сделался. Все первые-препервые, древние леса, какие выросли на болотах, всякие листья превратились в газ, — отвечает Талка.
      — Сгорели они, что ли? Почему же газ не вверх, а в землю ушёл? — недоумевает Нина.
      — Тут такое дело, — оживился Алёша, обгоняя Гальку и оглядываясь на ребят. — Я вам сейчас всё объясню. Нам обо всём Анатолий Николаевич говорил. — Мальчик вздыбил чубчик, откашлялся, будто собираясь отвечать учительнице. — Сто или двести миллионов лет тому назад, точно я не запомнил, все первобытные растения — осоки там и папоротники — и всякое тогдашнее комарьё и дафнии всё падали и падали на болотистую землю.' Их засасывало в топкую тину, и они всё уходили в землю. Воздух к ним сверху не пробивался никакой. А земля давила на них и давила. Деваться им было некуда, и из них получился газ.
      — А болотные огни тоже газ, — перебил Алёшу Шурик. — На дне зыбучих трясин, глубоко-преглубоко, гниют всякие болотные микробы и травы и тоже превращаются в газ. А когда там, в зыбкой земле, этот газ найдёт хоть самую маленькую щёлочку, даже в сто раз меньше ушка тонюсенькой иголки, он, газ, — фр-р! — и по-ошёл наружу! А как даст молния по болоту — и, пожалуйста, загорелись болотные огни.
      — Уй ты! Здорово-то как, — обрадовалась Нина.
      Ребята обогнули заросший орешником овраг, пересекли пустошь и оказались в берёзовом лесу. Трава тут росла густая, невысокая. Чистые, праздничной белизны деревья были видны до самого комеля. Тонкие, отяжелённые густыми листьями ветки берёз местами висели над самой землёй, будто роясь кончиками листьев в траве. Ветер тут шёл верхом, касаясь только вершин. Солнце пробивалось в зелёные окна между деревьев, и повсюду, как живые, колыхались в траве ярко-восковые разливы света.
      Берёзовый лес покато уходит к речке Снеткин Ключ. Вода в ней, затемнённой кустарниками и деревьями, всегда холодная и торопливая. А за речкой поднимается Попов Верх. Деревья там огромные. Стволы у них высокие, как телевизионные антенны. Только толстые, как заводские трубы. Отсюда, из березняка, ребятам кажется, что на верхушках деревьев на Поповом Верху лежат кучами облака.
      — Только, чур, уговор: не расходиться. Артелью ходить будем. А то, гляди, отобьёшься, тут он тебя и закружит! В такую чапыгу заведёт, так там и останешься!
      — Есть хочу! Отведите меня домой, — захныкал опять Гринька. — Шурка, чего она опять меня пугает! Не вели ей!
      — Есть он захотел! Только пообедали!
      — А зачем? Почему он кружит? — не унимается Гринька.
      — Потому, что у всех людей одна нога короче, а другая длинней, — говорит Шурик и легонько стукает Гриньку ладонью по лбу, чтобы он лучше понял.
      — Ещё чего! Вот это сказанул! — хохочет Галька. — Хромые люди-то, что ли?
      Гриня садится на траву и вытягивает ноги, сравнивая длину.
      — Обманываешь всё! Нет у меня длинной ноги. Обе ровные, нехромые! — радуется Грния, стуча пятками по земле.
      — Ну вот, не закружит тебя леший. Можешь не бояться, — смеётся Талка.
      — Смотрите-ка, ребята! — показал Шурик ребятам зелёный лист. — Одна половинка у него вон как разрослась, а другая съёжилась. И вон, у другого листа тоже! Сейчас я расскажу, какой леший кружит человека, — обещает Шурик.
      — Исть хотца! — всхлипнул мальчик.
      — Гриня, не бойся. Шурик тебе сейчас всё про лешего объяснит, и ты перестанешь их пугаться, — сказала Нина.
      — Рассказал один такой! Сколько ты, Шурик, живёшь на свете? Всего ничего! А бабушке Лампиа-де скоро сто годов! Она их сколько перевидела, этих леших!
      — Мне рассказывал отец. А он — день и ночь в лесу. Знает всё про леса. И у него знаешь сколько книг про траву и деревья! Даже в шкафу не умещаются.
      — Так то вон про што, а не про лешего, — сомневается Галя.
      Ребята сошлись поближе к Шурику. Так они двигались рядком, собирая то грибы, то позднюю землянику. Грибы клали в корзинки, а ягоды в рот.
      Грибов было много в том году. Они высовывали из травы и из-под папоротников свои береты. Боровики — коричневые, подосиновики — оранжевые, рыжики — серо-зелёные.
      Все грибы были крупными, твёрдыми, на них, казалось, можно штопать чулки.
      — Батюшки мои! Гляньте-ка на вот этот-то листок! — закричала Галька. — Как его перекособочи-ло! Одну-то сторону разнесло, как щёку от больного зуба, а другая совсем тощая.
      — Ой, и правда! — радостно удивляется Нина, рассматривая листок.
      — Ну, вот видишь! Отец нам сколько раз говорил, куда ни глянь — везде отличается правая сторона от левой, — торжествует Шурик.
      Ребята-притихли, задумчиво рассматривая травинки, листья, стебли и, к удивлению своему, во всём замечая неодинаковость. Талка набрала для своей коллекции всяких листьев, стараясь, чтоб половинки их были разными...,
      — А леший? — насупясь, спрашивает Гриня.
      Шурик посмотрел на свои руки, сложив ладонь с ладонью.
      — Вот, глядите сюда. У любого человека отличаются левые руки и ноги от правых. Правые руки — развитей, сильней; правая нога тоже лучше развита и потому делает шаг длинней левой. А бывают левши, у которых левые руки и ноги развитей правых. Но таких мало. У нас в деревне только и есть один левша. — Пашка-левак.
      — Я правша! — размахивает правой рукой и радостно смеётся Гринька.
      — Почти у всех людей правая нога шагает шире, чем левая. По этому самому всегда в большом лесу, а в поле ночью и в туман человек кружит и кружит.
      Ребята начинают мерить свои шаги и длину ног.
      — Вот это здорово! Как это мы раньше не догадывались! А то валили всё на лешего, — делая большие глаза, восхищается Галька.
      — А я правша, а я правша! — прыгая на правой ноге, радуется Гринька, освободившись от страха перед лешим.
      Дети уже набрали свои корзиночки доверху. Только Галина большая плетушка никак не наполняется.
      — Вот, завистная Галька! Хватит. Все Засеки не оберёшь. Пойдём, — зовёт Нина.
      — Вы посидите тут, отдохните, я чуть ещё пособираю. Плетуху тяжело таскать, я её высыплю около вас, а с пустой пойду.
      Галя уходит в сторону речки, аукаясь.
      Когда Галя пропала за деревьями, Шурик подошёл к кучке её грибов, убрал из неё верхние, с посиневшими срезами на ножках рыжики и добавил туда две пригоршни мелких грибов из своей корзинки. Потом сверху опять положил приметные рыжики. За Шуриком подошли Талка и Алёша и добавили в кучку грибов из своих корзинок и сверху замаскировали теми же рыжиками. Подошёл было и Гринька. Он был парень артельный. Куда все — туда и он. И, хотя у него было очень мало грибов, он хотел половину отсыпать.
      — Сиди уж! Обойдутся без тебя, — отстранила его Пина.
      Галя скоро вернулась. Ей повезло. У Снеткина Ключа она напала на опят. Она взглянула на свои оставленные на траве грибы и округлила глаза:
      — Вроде грибов прибавилось, а?
      — Подросли, пока ты уходила, — засмеялся Алёша. Клади в плетушку, а то не уместятся.
      — Давай помогу тащить-то, — подошла к ней Нина.
      — Смогу и одна, — ответила Галя, взваливая на спину плетушку.
      Дети тихонько пошли к деревне. Из корзин пахло свежими грибами. На почерневших от грибов кончиках пальцев ребят тоже, казалось, стоял аромат тугих подберёзовиков и смуглых, толстоногих боровиков.
      — Ты, Талка, листьев-то сколько насобирала? Уж не газ ли станешь из них делать? — спрашивает, смеясь, Галька.
      — Газ, двас! Правша, левша, правша, левша, — командуя сам себе, вышагивает Гринька. — А старинные грибы тоже оборотились в газ? А лизуны?
      — Какие лизуны? — спросила Талка.
      — Улитки, — пояснила Нина. — Они снизу прилипают к шляпкам грибов и, как языком, слизывают всю мякоть.
      — И улитки и ракушки тоже сделались газом, — сказал Алёша.
      Старая, кирпичная, семь на восемь изба бабки Лампиады стоит близ края деревни в тени раскидистых вётел. На лавочке, у серых деревянных сеней, сидит сама старая Лампиада и смотрит на опускающееся к Засекам солнце. Оно закрыто широким сиреневым облаком, и только видны длинные, в четверть неба, неслепящие глаз его лучи, косо опирающиеся на дымчатые далёкие леса.
      — Я сейчас, — говорит Галя и, взвалив на спину плетушку, идёт к бабке.
      — Никак, ты, Галька? — радуется старушка.
      — Вот, грибочков тебе, — говорит девочка и выкладывает из плетушки часть грибов в ведро, стоящее рядом с бабкой на лавочке.
      — И не боитесь одни в лесу? А как закружит? — делая большие глаза, говорит Лампиада.
      К бабке подходят ребята. Они наперебой рассказывают ей про листья и ноги, про папоротники и дафнии.
      — А я правша, правша! — орёт Гринька. — Я знаю, из чего газ делается!
      — Ох, искусители! А ведь и у меня одна нога, наверное, больше другой. Всю-то мою жизнь мне давило левую ногу! Раныпе-то, давно ещё, жал мне всё левый лапоть. Я грешила на лапотника: думала плетёт через пень колоду! После мне жал ботинок левый. Думала — дал маху сапожник! А сейчас давит левый тапочек. Уж так жмёт! Прислала мне их на днях, тапочки-то, племянница из Первомайска. На газопроводе она там работает. Какой-то склад, што ли, для газа делают.
      Бабка, обрадовавшись слушателям, ещё долго рассказывает про племянницу, про её работу на строительстве газохранилища. Взглянув опять на ноги, она говорит:
      — Нога эта, левая, у меня, выходит, всю жизнь была больше. Вот кто меня водил по лесу-то! Беда!
      — Ты, бабка Лампиада, левша, а я правша, — говорит с видом знатока Гринька. — А дрова теперь не будут рубить для коровника. Газом топить будут!
      Дети, взяв корзинки с грибами, идут домой.
      Лампиада смотрит на свои разные ноги и пытается озорно, по-молодому, притопнуть чечётку подошвами жёлтых спортивных тапочек.
      У серой, в масляных пятнах палатки сварщиков ребята увидели бригадира дядю Павло. Он сидел на ящике, склонясь над оцинкованным ведром, и разводил в горячей воде мыло. Длинные его усы были белы, как намыленные, а щёки совсем покраснели от пара. И хотя бригадир помешивал палкой в ведре не торопясь, со лба его съезжали дождинки пота.
      Мыльный раствор пенился, шипел, и на его поверхности выскакивали глазастые пузыри.
      — Дядя Павло, можно пустить пузырик? — спросила Талка.
      — Пускай, радуйся, если охота! Только я, к примеру, век бы не видел этих мыльных пузырей!
      Алёша нашёл и вырвал из земли пучок немятого жнивья, выбрал соломинки потолще, взял одну себе и дал по одной ребятам. Макнув в ведро кончики соломинок, они пригубили их и надули щёки.
      Было тихо, и пузыри наливались большие, как мячики, с синими и красными глянцевыми боками. Пузыри пританцовывали и покачивались на соломинках, и в них, как в наливных волшебных яблочках, виднелись отражённые белые облака и синее небо, зелёные засеки и бесконечная трасса газопровода.
      Вдоль трассы, рядом с траншеей, лежал на подставках готовый газопровод. Он выходил откуда-то из-за глинистого бугра, спускался клеверным полем в долину, взбирался по жнивью на горку и уходил в Засеки. Осталось опустить эту длинную, начавшуюся ещё в Предкавказье трубу в траншею и засыпать её землёй.
      — Дядя Павло, — сказала Талка, когда у неё спрыгнул с соломинки и лопнул пузырь, — наверное, вы навели мыла для чего-то такого, а не пускать пузыри?
      — Пускать не пускать, а для пузырей! — засмеялся бригадир.
      — Вы всё шутите с нами!
      — А вот увидите. Сейчас и пойдём искать эти пузыри, чтоб им лопнуть! — сказал дядя Павло.
      Алёша и Талка удивлённо переглянулись, а Шурик, недоумевая, пожал плечами и обиженно нахмурил лоб. Бригадир взял ведро и понёс его, стараясь не оступаться и не расплескать. Ребята гуськом пошли за ним.
      Подойдя к трубопроводу, бригадир остановился. На трубах в местах соединений выступали бугорки и металлические нашлёпки, оставшиеся на швах после сварки.
      — Начнём отсюда, — сказал дядя Павло, показав кистью на шов, против которого он остановился.
      Обмакнув кисть в ведро, он намазал раствором стык трубы по линии сварки. Труба почернела от мокрого, и там, где прошла кисть, получилось, будто на трубу надели муфту.
      — Порядок! — сказал довольным голосом бригадир и расписался мелом на трубе около этого шва.
      У другого стыка бригадир тоже макал кисть в ведро и намыливал шов и тоже расписался. И у третьего, и у четвёртого, и у пятнадцатого стыка был порядок.
      — Хватит! Всё ясно, — сказал Шурик. — Дядя Павло промывает сварку! Пошли, — тряхнув корзинкой, позвал он ребят. — Не увидим мы никаких пузырей.
      — И это даже очень хорошо, если бы не увидели, да, знать, сглазили вы, хлопчики, — сказал с досадой бригадир. — Вот он, чтоб ему лопнуть!
      Как только дядя Павло провёл кистью, на боку трубы вскочил пузырь и тут же слетел. На его месте моментально надулся другой. А за ним третий! Пузыри лепились друг к другу, и вот целая разноцветная гирлянда поползла по трубе вниз.
      — Видали? — огорчённо сказал бригадир, показывая на эти пузыри.
      Ребята притихли и удивлённо смотрели то на пузыри, то на дядю Павло. Бригадир достал из кармана школьный мелок и, заметив недоумение на лицах ребят, сказал:
      — Тут надо делать как? А так! Перед тем как уложить в траншею и засыпать землёй трубопровод, его надо испробовать: хорошо ли приварились трубы одна к другой, не проходит ли где воздух? Газопровод, ту его часть, которую мы готовим опускать в
      траншею, ещё вчера перекрыли заслонками н заглушками и накачали внутрь его компрессорами воздух, как в баллоны автомобиля.
      — Видишь? — укоризненно сказала Талка Шурику, показывая на пузыри, будто это он был виноват в пх появлении.
      Над местом, откуда выскакивали пузыри, бригадир сердито поставил мелом большой крест, похожий на знак умножения, и, велев сварщикам заново проварить шов, пошёл дальше проверять стыки.
      Сварщики исправили сварку. Дядя Павло снова стал намыливать этот шов, приговаривая:
      — - Вот, хлопчики, какое оно, дело-то! Дырочка — волоска не вденешь. Впору только комару нос воткнуть. А не заметь — вон сколько через ту дырку добра улетит! Всякое дело, ребята, без дыр делать треба, да так, чтоб никакой тебе комар носа не подточил!
     
      «КИНЬ-КИНЬ»
     
      Фасадом домик обращён к долине. Из окна видны строительство газопровода, излучина реки, а за нею, по взгорью, — леса, уходящие за горизонт. Боковые окна домика выходят в лес. Огромная ель растёт совсем рядом, протягивая ветки к стёклам.
      Утром Талка открыла окно. Одна смелая ветка ели с молодыми светлыми хвоинками тянулась прямо в дом, как рука, будто здороваясь с девочкой. А когда семья села за стол завтракать, по этой ветке на подоконник впрыгнула белка. Она была ещё в летней одежде, не перелинявшая, рыжая. На спинке и на торчащем кверху хвосте мерцали красноватые ворсинки. Осмотревшись и пошевелив кончиком чёрного, словно резинового, носа, белка перепрыгнула на стол.
      Талка так и замерла с поднятой ко рту вилкой, боясь спугнуть белку. Да и родители были удивлены не меньше девочки неожиданным появлением зверька. А белка, пошевелив чёрным влажным носом и весело осмотрев сидящих за столом людей, вдруг прыгнула на плечо Анатолию Николаевичу.
      — Она пришла к нам завтракать, — зашептала мама Ирина. — Чем же мы её угостим?
      Но белка не стала ждать, когда её угостят. У отца был кусок хлеба в руке. Белка сама потянулась к хлебу.
      Отец тихонько отломил немного от куска и положил на стол. Белка соскочила с плеча, взяла в передние лапки хлеб, села на задние и стала есть, часточасто двигая челюстями.
      На столе стояла большая сковородка с жареными грибами. Выбрав с края какой получше гриб, подув на него и лизнув языком — не горячий ли, девочка положила его перед белкой. Зверёк погрыз ещё немного хлеба и бросил его. Уж больно хорош лежал перед ним гриб! Шляпка подосиновика, с коротко обрезанной толстой ножкой, жаренная в масле, душистая, привлекла внимание белки. Она взяла этот гриб, повернула его на мгновение ко рту и отодвинула на длину вытянутых передних лапок. На шляпке подосиновика девочка увидела две белые бороздки — следы зубов белки. Съев гриб, белка прыгнула на скамейку, где стояла кастрюля с грибами, приготовленными для отварки. Схватив в зубы понравившийся ей белый гриб, белка прыгнула со стола на подоконник, с подоконника на ветку и пропала в зелёном сумраке ели.
      — Наверное, бельчатам понесла, — предположила Талка.
      — Вряд ли, — сказала мама. — Лето кончается, у белки дети должны подрасти, им пора уже научиться самим находить себе корм.
      Ещё качалась в окне ветка, по которой ускакала белка, как на подоконник неожиданно села синичка и закричала: «Чинь-чинь-чинь!»
      — Удивительно! — улыбнулся отец.
      — А вы знаете, что говорит синица? Она просит есть: кинь-кинь-кинь! — перевела Талка птичий язык на человеческий.
      — Сейчас проверим твои знания птичьей речи, — сказала, смеясь, мама и вышла на минуту из комнаты.
      На кухонном столе лежало свежее мясо, заготовленное для щей. Мама, зная любовь синичек к свежему салу, быстро отрезала маленький, с орех, кусочек жирной мякоти и понесла птице. Когда она подошла к окну, синица начала прыгать по подоконнику и полетела. Но не на улицу, а в комнату. Мама положила мясо на окошко и вернулась к столу. Синица дважды облетела комнату, опустилась на окно, схватила клювом сало и пропала на улице.
      -- Ты понимаешь птичий язык, пошутил отец. --Возьмём тебя в Засеки переводчиком.
      В дверь постучали. Пришёл Шурик.
      Девочка рассказала ему про гостей, побывавших здесь. Шурик не удивился. Оказывается, в этой комнате, где теперь Куренёвы, прежде жил Славка. Он работал в питомнике лесничества — выращивал из семян саженцы дубов, ясеней и берёз. Потом эти саженцы развозили отсюда во все места и сажали новые молодые леса. Славка любил птиц и зверей. Белки к нему прибегали всякий день. Да не по одной! А синиц и снегирей — стаи! Особенно зимой. Они влетали через форточку и кричали: «Кинь-кинь!»
      — Тут, в Засеках, живёт ещё Славкина куница,
      Он приучил её приходить за едой, — рассказал Шурик. — Всю зиму куничка прибегала к нему за мясом.
      — А где же теперь этот Славка? — спросила Талка. — Переехал в другое лесничество? А своих птиц оставил?
      Передал всех мне. А сам Славка поехал в Москву сдавать экзамены в лесную академию. Говорил, если завалится, вернётся опять к нам в Засеки.
      — Не завалится! — уверенно заявила девочка. — Это хороший человек, раз он любит животных. Хороших принимают в институт.
      После завтрака отец, Талка и Шурик пошли на строительство. Синички перелетали с дерева на дерево и переговаривались, будто выпрашивали: «Кинь-кинь-кинь».
      Недалеко от дома, у высоких дубов сбоку трассы, стоял подъёмный кран, трубоукладчик с длинной стрелой. Ждал, когда газопроводчики подготовят трубы, и тогда кран поднимет их и уложит на дно траншеи.
      — Смотрите, смотрите! Вот это чудеса! — крикнул Шурик, показывая рукой на верхушку стрелы трубоукладчика.
      В том месте, где к стреле крепился крюк, торчал конец проволоки и на него были нанизаны, как на вертел, грибы.
      Ребята подбежали к стреле. На самом конце проволоки торчал белый гриб. Круглая ножка его была ровно обрезана ножом.
      — Наш! Наш гриб! — закричала Талка.
      — Какие смелые стали теперь белки! — удивился Шурик,
      Перед вечером Талка пропала из дому. Мать ходила искать девочку в деревню и на реку. Не было дома и Алёши и Шурика.
      Бабка Лампиада говорила, будто ей показалось, что ребята втроём уже в сумерках пошли с лопатами на Бугры.
      Бабка Лампиада хоть и была подслеповата, а не ошиблась.
      Друзья отправились на Бугры. По дороге они зашли на приречный луг, где стоял пахучий стог сена, огороженный жердями.
      Шурик перелез через изгородь, вынул из сена тёмно-зелёную, толстодонную бутылку, положил её в грибную корзинку и замаскировал веточками.
      Талка и Алёша, стоявшие по сторонам у стога, как часовые, стали спереди и позади корзинки. Друзья переглянулись и пошагали к трассе газопровода.
      Они пришли на Бугры, к тому месту трассы, где от основной магистрали начиналось ответвление газопровода на Завершну. Кругом — леса, крутые провальные овраги. Место глухое, непроглядное.
      По всей линии трассы чернела выровненная свежая земля, засыпавшая трубы готового газопровода. Ребята прошли немного по мягкой земле. Алёша остановился, огляделся и, указывая пальцем под ноги, прошептал:
      — Будем рыть тут.
      Присев на корточки вокруг корзинки, ребята проверили, крепко ли закупорена бутылка и хорошо ли обмазано гудроном горлышко.
      Посмотрели бутылку на свет. Сквозь зелёную толщу стекла виднелась свёрнутая в трубочку бумага.
      Ребята взялись за лопаты и принялись копать яму над трубой. Когда стало поглубже, Алёша остался в яме одий. Он выбрасывал землю со дна, а Шурик отгребал её от бортов. Вот глубина дошла Алёше до шеи.
      — Давайте письмо, — сказал он тихо.
      Алёша сделал маленькую нишу в стенке ямы, поставил бутылку в эту нишу, присыпал землёй, затёр, загладил место. Потом, взмахивая в такт рукой, зашептал. Вместе с ним, выделяя каждое слово, как в считалке, зашептали Талка и Шурик:
      Ты,
      Бутылочка,
      Лежи
      И секретик наш
      Держи!
      Не теряйся,
      Не колись,
      Кому надо —
      Покажись!
      Повторив наказ, ребята подали Алёше палку, вытащили его из траншеи, отряхнули с него пыль и сухую грязь.
      Друзья вернулись в лесничество, когда всюду уже горели огни и когда отец заканчивал подготовку «газика» к дороге. Он включил фары — проверить свет, и в лучи фар попали ребята.
      Отец, увидев их, строго сказал:
      — Пожалуйте-ка сюда. Идите и расскажите, что с вами приключилось?
      И он провёл ребят в дом.
      После лесной темноты свет лампочки показался Талке очень ярким. Она увидела теперь, насколько перепачканы были руки и одежда ребят. Она взглянула на себя. Платье в глине, туфли в грязи, а колени в свежих ссадинах. Руки болели, и Талка прятала их за спину.
      — Покажи руки, — сказала мама Ирина.
      На ладонях и пальцах девочки были свежие разорванные мозоли. Такие же руки были и у мальчишек.
      — Где вы были?
      — В лесу,- — ответил Алёша.
      — Искали в Городище клад? — насмешливо спросил отец.
      Ребята молчали.
      Потом Алёша шагнул вперёд:
      — У нас клятва! Мы не можем нарушить слова. Скажем, когда окончится строительство газопровода.
      — Строительство завершено, друзья. Вот акт
      приёмочной комиссии! — радостно хлопнул ладонью по листу бумаги на столе Анатолий Николаевич. — Клятва ваша теперь потеряла силу. Можете смело говорить!
      — Правда! — сказал Шурик. — Нашему секрету подошёл конец. Можно говорить.
      — Да, теперь уже можно, — подтвердила Талка. — Говори, Алёша.
      — Такое дело. Когда приехала Талка, мы нашли в траншее древний кувшин. Ему было, наверно, лет тысяча, а то и больше. Был он весь исцарапан какими-то закорючками, а может, рисунками, — ничего не разберёшь! А вот если б то буквы были и мы бы их прочитали! Вот это да! И тогда мы придумали писать письма ребятам, какие будут жить, когда уже везде наступит коммунизм. Сначала мы хотели писать на газовых трубах. Выцарапывать слова, как на переходящих призах.
      — А потом мы увидели монастырскую бутылку из сундука и догадались, что лучше всего посылать наш» письма в бутылках. Сколько хочешь пролежит в земле письмо в таком стеклянном конверте и не испортится! Надо лишь получше запечатать горлышко гудроном, — сказала радостно Талка.
      — Что же вы всё-таки писали? — спросила мама Ирина.
      — Всякое. Кто строит газопровод, кто что придумал на строительстве, всякие там случаи описывали. Про наш посёлок разборный. Про горы, про Плеваку. И что было на трассе в лесах, в степи, у моря. Про то, что делали мы, — про всё-перевсё.
      — А какой же почтальон взялся доставить ваши письма? — спросил отец.
      — Известно какой! Газопровод! Перед тем, как бульдозеры начинали засыпать трубы землёй, мы незаметно клали письма в траншею у трубы и замаскировывали, чтобы не видал бутылку бульдозерист.
      — Вечером на Буграх вы закапывали бутылку?
      — Ага! Мы написали, как провели в деревню газ. Пришлось разрывать засыпанную траншею,
      — Закопали-то хоть хорошо?
      — Так хорошо заровняли, что и сами теперь не найдём, где зарыто наше последнее письмо.
      — Я думаю, напрасно вы трудились и обдирали колени, — сказала мать. — Кто будет искать ваши письма? Никто, никогда! А земля — не море. Сама не вынесет на берег ваших бутылок.
      — Что ты, мама! Найдут, обязательно найдут! Ведь ты сама говорила, что газопровод дойдёт до коммунизма.
      — Как ещё дойдёт-то! — подтвердила мама.
      — Люди когда-нибудь будут хоть один раз чинить газопровод? Менять трубы, мазать мастикой или ещё чего-нибудь?
      — Конечно, будут, - — согласился отец.
      — Разроют траншею и обязательно найдут где-нибудь наше письмо в стеклянном конверте! И передадут пионерам. Ведь пионеры будут всегда.
      — А как обрадуются-то! — сказал Алёша. — Я и не знаю, как мы были бы рады, если бы в том первобытном кувшине из холма нашли письмо!
     
      ЗАВЕРШИЛ
     
      Птицы привыкли к шумам стройки. Даже куры в деревне Завершне перестали бояться газопроводчиков. А петухи кричали на всю окрестность, не обращая внимания на машины. Один самый отчаянный взлетел на стрелу экскаватора, взобрался на верхушку к блоку и орал оттуда. Он вытягивал шею и приседал, будто кланялся слушателям, и поворачивался во все стороны.
      Завершна стоит краем к реке. Другой край деревни уходит на гору, к роще. За огородами — крутой глубокий овраг с глиняными карьерами и ямами для обжига кирпича. Вся деревня — кирпичная, оранжевая. Лишь оконные и дверные проёмы разделены тёмно-синими кирпичами, а где и побелены извёсткой и оттого походят чем-то избы на вышитые полотенца. А на крышах — фигурные трубы, и на каждой — разные. Издавна завершенцев знали как отменных умельцев класть печи и возводить над ними трубы, одна другой фигуристей. От редкой трубы теперь не тянулась к другой радиоантенна. А к иным трубам были прикреплены проволокой высокие жерди телевизионных антенн. На плечиках этих антенн, на крестовинах, любили собираться ласточки.
      От дома к дому ходят мальчишки и кричат, где в открытые окна, где в дверь:
      — На митинг, к дубкам! Газ пускать будут! В одиннадцать часов! Пускать газ!
      Когда ребята подходили к дому бабки Лампиады, Талка увидела полного седого человека в вышитой рубашке и с ним двоих газопроводчиков в синих, простроченных белыми нитками робах. Их провожал председатель колхоза и ещё какие-то незнакомые люди. Они ходили по деревне и нет-нет да и заходили в дома, какие показывал седой человек.
      — Чего это они ходят-то? Глядят, кто как живёт, что ли? — округлив глаза, спрашивает Галька, выходя из дома бабки.
      — Проверяют, у кого как в избе прибрано, — отвечает Нинка. — То надысь учительница ходила, а сейчас — они. У кого чище всех — того, знать, премировать будут!
      — Нет, — смеётся Алёша. — Это секретарь обкома проверяет, правильно ли сделана подводка газа.
      — Ты уж больше всех знаешь! — говорит Галька.
      Навстречу ребятам вышла Лампиада. На ней модный яркий платок и лыжная куртка. Она рада ребятам, и всё, что у неё накопилось невысказанного, она высыпает на них.
      — Газ-то, говорят, горит без дыма. Один огонь! Трубы теперь сносить, что ли, будут? Жалко! Крыша-то без трубы, что корова без рог. Комолая! Коли нет
      долго дыма из трубы, галки, окаянные, гнёзда в них свивают. Горшки-то не под стать теперь. Придётся племяннице в Первомайск писать, чтоб выслала посуду. Одного не пойму, как его зажигать, раз его не видно?
      — Повернёшь краник и зажигай. Газ шипит, как гусь. А не зажжёшь, он сразу начинает противно пахнуть, — говорит Талка.
      — Вонять? — удивляется бабка.
      — Да-
      — И неправда! В книжке написано: газ без запаха, ничем он не пахнет, — вытягивая губы, сказала Галька.
      — Не пахнет, правда. Но в него нарочно подмешивают запах, чтобы по этому запаху узнавать: идёт газ или не идёт!
      — Ну и ну! Он же улетит, этот дух!
      — В Ставрополье, у скважины, где из-под земли выходит газ, поставлена такая химическая машина. Она впускает в газопровод противный тот запах, и он смешивается с газом. И никуда он не улетает, раз его всунули в трубу и закрыли задвижками и завернули краны! А без того добавленного запаха газ в дома пускать нельзя. Не узнаешь, есть утечка или нет. Чиркнешь спичку — и пожалуйста...
      Почувствовав, что на неё сзади смотрят, Талка замолчала и оглянулась. Секретарь обкома и его товарищи стояли тут и слушали, весело улыбаясь.
      Ребята застеснялись и убежали к ферме, а когда пришли к дубкам, там собралась уже вся Завершна. В сторонке под деревьями стояли две жёлто-гороховые «Победы» и длинная дегтярно-чёрная машина, в крыше которой, как в воде, отражались ветки и небо. А тут ещё подкатил куренёвский «газик», привёз людей с газопровода.
      Ребята, как водится, пролезли вперёд и расселись на земле, прямо у стола президиума. Позади стола, в глубине, над большим портретом улыбающегося Ильича свешивалось красное с золотом знамя. Ленин стоял, засунув руки в карманы брюк, и ребятам казалось, что он тоже пришёл на митинг, чтобы послушать, о чём будет толковать завершенский народ.
      Сначала выступил секретарь, за ним — Анатолий Николаевич. Они говорили, что газ спасёт наши русские леса. Ведь только подумать, как много сейчас сжигается каждый год лесов, изрубленных на дрова! В тех местах, где уже действует газопровод, нет смрада и дыма из труб. Небо стало синей. А воздух — чистый, как после грозы. А в грузовиках и в тракторах можно сжигать газ вместо бензина.
      Потом была самая короткая из всех произнесённых в этот день речей — речь председателя колхоза.
      — Наша деревня стала, как столица! Не хватает лишь метро да ГУМа, — сказал председатель.
      От хохота и аплодисментов с антенн сорвались ласточки и шумно закружились над собранием. Когда немного поутихло, председатель, увидев, что мальчишки о чём-то заспорили между собой, спросил:
      — Вы чего, огольцы? Может, слово кому дать?
      — Да мы ничего. Это вот Гринька не согласен.
      — С чем не согласен? — засмеялся секретарь. — Пусть доложит собранию!
      Гринька, смущённый общим вниманием, закрыл ладошками лицо, а потом и вовсе спрягал голову в колени.
      — Он говорит — не похоже на Москву. Мороженым не торгуют и светофоров нет в Завершной, — ответил за Гриньку Шурик.
      И опять слетели ласточки с антенн и взвились под самое облако.
      После митинга газопроводчики пошли в дома, рассказывали там про газ и раздавали инструкции, напечатанные крупными, как в букваре, буквами. Будто для первоклассников.
      Талка, окружённая ребятишками, захлёбываясь, говорила, как идёт газ от Кавказа до Завершной, как насосы гонят и гонят его по трубам, как он заходит в города и посёлки.
      — Его пустили-то оттуда ещё зимой? Когда вы ещё были там? Вот, видишь, пустили газ перед весной, а к нам, в Завершну, он дошёл только к осени, — сделала вывод Галька.
      — Газ идёт сюда с Кавказа только два дня! Там пустили, а тут запахло газом. Ну, не газом, а тем, чего подпускают в него. Чиркнули спичку — фук! — и загорелся! — размахивая рукой, говорила Талка.
      А наутро Куренёвы уехали из Засек.
      Вместе с Куренёвыми уезжал на другой машине и Алёша со своими родителями. На новое строительство, которое только начиналось. Это тоже газопровод, но в два раза длиннее построенного. И новых экскаваторов и всяких механизмов там будет очень много, и Алёшин отец будет там бригадиром на землеройных работах.
      Собрались быстро. Долго ли связать раскладушки, свернуть постели, уложить чемоданы! Талки-ны.ящики с коллекциями привязали на крыше «газика».
      Выехали на Бугры. Сколько отсюда всего видать! Деревень, терриконов, лесов, полей! Всё подкрашено утренним солнцем и подтуманено по низинам. Было время утренней топки печей. Но над Завершной, Красенками и шахтёрским посёлком — нигде не встал ни один дым!
      И вот она снова, дорога!
      Шустрый «газик» шумел нагретыми шинами по шоссе.
      Талка прислушивалась, как постукивали над крышей «газика» её богатства, и радовалась — столько всего она собрала!
      Она не подозревала, что главные-то богатства накопились за лето и уложены не в ящиках, а в её памяти.
      Талке здорово везло всё лето. Каждый день что-то происходило такое, чего она раньше не знала. Но чем больше она всего узнавала, тем больше, казалось ей, существовало нераскрытых секретов. Надо только копнуться поглубже!
      Талка смотрит, как навстречу мчится и мчится земля. С прохладными, душистыми лесами, с отлогими скорыми спусками, с тихими, крутыми подъёмами. И что ни поворот — новое место! И всё места — одно заманчивей другого! И везде Талке хочется остановиться и пожить.



        _____________________

        Распознавание — БК-МТГК.

 

 

От нас: 500 радиоспектаклей (и учебники)
на SD‑карте 64(128)GB —
 ГДЕ?..

Baшa помощь проекту:
занести копеечку —
 КУДА?..

 

На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Техническая книга Радиоспектакли Детская библиотека


Борис Карлов 2001—3001 гг.