На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Настрои Сытина Радиоспектакли Детская библиотека





Библиотека советских детских книг
Сказки братьев Гримм. СУПЕРОБЛОЖКА. Иллюстрации - Наум Иосифович Цейтлин. - 1975 г.
Сказки братьев Гримм. Иллюстрации - Наум Иосифович Цейтлин. - 1975 г.

Гримм бразерс. «Сказки».
Иллюстрации - Наум Иосифович Цейтлин. - 1975 г.


DjVu

 

Собрание сочинений 200 сказок, 1895 г.
СОДЕРЖАНИЕ

Братья Гримм и их сказки
КОРОЛЬ-ЛЯГУШОНОК, ИЛИ ЖЕЛЕЗНЫЙ ГЕНРИХ
ДРУЖБА КОШКИ И МЫШКИ
ДИТЯ МАРИИ
СКАЗКА О ТОМ, КТО ХОДИЛ СТРАХУ УЧИТЬСЯ
ВОЛК И СЕМЕРО МАЛЕНЬКИХ КОЗЛЯТ
ВЕРНЫЙ ИОГАНН
УДАЧНАЯ ТОРГОВЛЯ
НЕОБЫКНОВЕННЫЙ МУЗЫКАНТ
ДВЕНАДЦАТЬ БРАТЬЕВ
СБРОД ОБОРВАНЦЕВ
БРАТЕЦ И СЕСТРИЦА
КОЛОКОЛЬЧИК
ТРИ ЧЕЛОВЕЧКА В ЛЕСУ
ТРИ ПРЯХИ
ГЕНЗЕЛЬ И ГРЕТЕЛЬ
ТРИ ЗМЕИНЫХ ЛИСТИКА
БЕЛАЯ ЗМЕЯ
СОЛОМИНКА, УГОЛЁК И БОБ
О РЫБАКЕ И ЕГО ЖЕНЕ
ХРАБРЫЙ ПОРТНЯЖКА
ЗАМАРАШКА
ЗАГАДКА
О МЫШКЕ, ПТИЧКЕ И ЖАРЕНОЙ КОЛБАСЕ
ГОСПОЖА МЕТЕЛИЦА
СЕМЬ ВОРОНОВ
КРАСНАЯ ШАПОЧКА
БРЕМЕНСКИЕ УЛИЧНЫЕ МУЗЫКАНТЫ
ПОЮЩАЯ КОСТОЧКА
ЧЁРТ С ТРЕМЯ ЗОЛОТЫМИ ВОЛОСКАМИ
ВОШКА И БЛОШКА
ДЕВУШКА БЕЗ РУК
РАЗУМНЫЙ ГАНС
ТРИ ЯЗЫКА
УМНАЯ ЭЛЬЗА
ПОРТНОЙ В РАЮ
СТОЛИК-САМ-НАКРОЙСЯ, ЗОЛОТОЙ ОСЁЛ И ДУБИНКА ИЗ МЕШКА
МАЛЬЧИК-С-ПАЛЬЧИК
СВАДЬБА ГОСПОЖИ ЛИСИЦЫ
ВТОРАЯ СКАЗКА
ДОМОВЫЕ
ВТОРАЯ СКАЗКА
ТРЕТЬЯ СКАЗКА
ЖЕНИХ-РАЗБОЙНИК
ГОСПОДИН КОРБС
ГОСПОДИН КУМ
ГОСПОЖА ТРУДЕ
СНЕГУРОЧКА
ДИКОВИННАЯ ПТИЦА
О ЗАКОЛДОВАННОМ ДЕРЕВЕ
СТАРЫЙ СУЛТАН
СМЕРТЬ КУМА
ПУТЕШЕСТВИЕ МАЛЬЧИКА-С-ПАЛЬЧИКА
ШЕСТЬ ЛЕБЕДЕЙ
ШИПОВНИЧЕК
ПТИЧИЙ НАЙДЁНЫШ
КОРОЛЬ ДРОЗДОБОРОД
КОТОМКА, ШЛЯПА И РОЖОК
ХЛАМУШКА
МИЛЫЙ РОЛАНД
ЗОЛОТАЯ ПТИЦА
ПЁС И ВОРОБЕЙ
ФРИДЕР И КАТЕРЛИЗХЕН
ДВА БРАТА
МУЖИЧОНКА
ЦАРИЦА ПЧЁЛ
ТРИ ПЁРЫШКА
ЗОЛОТОЙ ГУСЬ
ПЁСТРАЯ ШКУРКА
НЕВЕСТА ЗАЙЧИКА
ДВЕНАДЦАТЬ ОХОТНИКОВ
ВОР И ЕГО УЧИТЕЛЬ
ИОРИНДА И ЗОРИНГЕЛЬ
ТРИ СЧАСТЛИВЧИКА
ВШЕСТЕРОМ, ЦЕЛЫЙ СВЕТ ОБОЙДЁМ
ВОЛК И ЧЕЛОВЕК
ВОЛК И ЛИС
ЛИС И ГОСПОЖА КУМА
ЛИС И КОШКА
ГВОЗДИЧКА
НАХОДЧИВАЯ ГРЕТЕЛЬ
О СМЕРТИ КУРОЧКИ
РУСАЛКА
СТАРЫЙ ДЕД И ВНУЧЕК
БРАТ ВЕСЕЛЬЧАК
СЧАСТЛИВЧИК ГАНС
ГАНС ЖЕНИТСЯ
ЗОЛОТЫЕ ДЕТИ
БЕДНЯК И БОГАЧ
НОЮЩИЙ И ПРЫГАЮЩИЙ ЛЬВИНЫЙ ЖАВОРОНОК
УМНАЯ ДОЧЬ КРЕСТЬЯНИНА
ЛИС И ГУСИ
ГУСЯТНИЦА
МОЛОДОЙ ВЕЛИКАН
ПОДЗЕМНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК
КОРОЛЬ С ЗОЛОТОЙ ГОРЫ
ВОРОНИХА
ТРИ ПТИЧКИ
ЖИВАЯ ВОДА
ДОКТОР ВСЕЗНАЙКА
ДУХ В СКЛЯНКЕ
ЧУМАЗЫЙ БРАТЕЦ ЧЁРТА
МЕДВЕЖАТНИК
КОРОЛЁК И МЕДВЕДЬ
СЛАДКАЯ КАША
УМНЫЕ ЛЮДИ
СКАЗКИ ОБ УЖЕ
Бедный батрак на мельнице и кошечка
ДВА СТРАННИКА
ГАНС — МОЙ ЁЖИК
МАЛЕНЬКИЙ САВАН
ЕВРЕЙ В ТЕРНОВНИКЕ
УЧЁНЫЙ ЕГЕРЬ
ДВОЕ КОРОЛЕВСКИХ ДЕТЕЙ
ЦЕП ИЗ РАЯ
О НАХОДЧИВОМ ПОРТНЯЖКЕ
ОТ СОЛНЦА ЯСНОГО НИЧТО НЕ СКРОЕТСЯ!
СИНЯЯ СВЕЧА
ТРИ ФЕЛЬДШЕРА
СЕМЕРО ШВАБОВ
ТРИ ПОДМАСТЕРЬЯ
СЫН КОРОЛЯ, КОТОРЫЙ НИЧЕГО НЕ БОЯЛСЯ
ОСЁЛ-ОБОРОТЕНЬ
СТАРУШКА В ЛЕСУ
ТРИ БРАТА
ЧЁРТ И ЕГО БАБУШКА
ФЕРЕНАНД ВЕРНЫЙ И ФЕРЕНАНД НЕВЕРНЫЙ
ЖЕЛЕЗНАЯ ПЕЧЬ
ЛЕНИВАЯ ПРЯХА
ЧЕТВЕРО ИСКУСНЫХ БРАТЬЕВ
ОДНОГЛАЗКА, ДВУГЛАЗКА И ТРЕХГЛАЗКА
ПРЕКРАСНАЯ КАТРИНЕЛЬ И НИФ-НАСР-ПОДТРИ
ИСТОПТАННЫЕ В ТАНЦАХ БАШМАКИ
ЛИС И ЛОШАДЬ
ШЕСТЕРО СЛУГ
БЕЛАЯ И ЧЁРНАЯ НЕВЕСТЫ
ЖЕЛЕЗНЫЙ ГАНС
ТРИ ЧЁРНЫЕ ПРИНЦЕССЫ
ЯГНЁНОЧЕК И РЫБКА
ГОРА СИМЕЛИ
В ПУТИ
ОСЛИК
НЕБЛАГОДАРНЫЙ СЫН
Репа
ЗАНОВО ВЫКОВАННЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК
СКАЗКА О НЕБЫВАЛОЙ СТРАНЕ
СТАРАЯ НИЩЕНКА
Петушье бревно
ТРОЕ ЛЕНТЯЕВ
ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕНИВЫХ СЛУГ
ЗВЁЗДЫ-ТАЛЕРЫ
ПАСТУШОНОК
СМОТРИНЫ
Утаённый геллер
ВОРОБЕЙ И ЕГО ЧЕТВЕРО ДЕТОК
ОТБРОСЫ
СКАЗКА-ЗАГАДКА
ДИТМАРСКАЯ СКАЗКА-НЕБЫЛИЦА
БЕЛОСНЕЖКА И РОЗОЧКА
УМНЫЙ СЛУГА
СТЕКЛЯННЫЙ ГРОБ
ЛЕНИВЫЙ ХАЙНЦ
ПТИЦА ГРИФ
МОГУЧИЙ ГАНС
ТОЩАЯ ЛИЗА
ЛЕСНОЙ ДОМ
РАДОСТЬ И ГОРЕ ПОПОЛАМ.
КОРОЛЁК
КАМБАЛА
ВЫПЬ И УДОД
СОВА
ВРЕМЯ ЖИЗНИ
ПРЕДВЕСТНИКИ СМЕРТИ
ГУСЯТНИЦА У КОЛОДЦА
НЕРАВНЫЕ ДЕТИ ЕВЫ
РУСАЛКА В ПРУДУ
ПОДАРКИ МАЛЕНЬКИХ ЛЮДЕЙ
ВЕЛИКАН И ПОРТНОЙ
ГВОЗДЬ
БЕДНЫЙ МАЛЬЧИК В МОГИЛЕ
НАСТОЯЩАЯ НЕВЕСТА
ЗАЯЦ И ЁЖ
ВЕРЕТЕНО, ТКАЦКИЙ ЧЕЛНОК И ИГОЛКА
МУЖИК И ЧЁРТ
МОРСКАЯ СВИНКА
ИСКУСНЫЙ ВОР
БАРАБАНЩИК
ХЛЕБНЫЙ КОЛОС
МОГИЛЬНЫЙ ХОЛМ
СТАРЫЙ РИНКРАНК
ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАР
ДЕВИЦА ШАЛЕЕН
ГАНСЛЬ-ИГРОК
САПОГ ИЗ БУЙВОЛОВОЙ КОЖИ
ЗОЛОТОЙ КЛЮЧ

      Братья Гримм и их сказки
     
      Минуло много лет с той поры, как «Детские и домашние сказки» братьев Гримм впервые вышли в свет. Издание было самое скромное и по внешности, и по объёму: в книжке было всего 83 сказки, вместо 200, печатаемых в настоящее время. Предисловие, предпосланное сборнику братьями Гримм, было подписано 18 октября приснопамятного 1812 года. Книжка была оценена по достоинству в эту эпоху немецкого самосознания, в эту эпоху пробуждения горячих националистических стремлений и пышного расцвета романтики. Ещё при жизни братьев Гримм их сборник, постоянно ими дополняемый, выдержал уже 5 или 6 изданий и был переведён почти на все европейские языки.
      Этот сборник сказок был почти первым, юношеским трудом братьев Гримм, первой их попыткой на пути учёного собирания и учёной обработки памятников древней немецкой литературы и народности. Следуя этому пути, братья Гримм позднее добились громкой славы светил европейской науки и, посвятив всю, жизнь своим громадным, поистине бессмертным трудам, оказали косвенным образом весьма сильное влияние и на русскую науку, и на изучение русского языка, старины и народности. Имя их пользуется и в России громкою, вполне заслуженною известностью, произносится и нашими учёными с глубоким уважением… В виду этого мы признаём, что здесь далеко не излишним будет помещение краткого, сжатого биографического очерка жизни и деятельности знаменитых братьев Гримм, которых немцы справедливо называют «отцами и родоначальниками германской филологии».
      По происхождению братья Гримм принадлежали к среднему классу общества. Отец их был сначала адвокатом в Ганау, а потом поступил на службу по юридической части к князю Ганаускому. Братья Гримм родились в Ганау: Якоб — 4 января 1785 года, Вильгельм — 24 февраля 1786 года. От самой ранней юности они были связаны теснейшими узами дружбы, которая не прекращалась до гробовой доски. Притом же оба они, даже и по самой природе своей, как бы дополняли друг друга: Якоб, как старший, был и физически сложён крепче брата Вильгельма, который смолоду постоянно был очень болезненным и окреп здоровьем уже только под старость. Отец их умер в 1796 году и оставил семью свою в весьма стеснённом положении, так что только благодаря щедрости своей тётки со стороны матери братья Гримм могли закончить ученье, к которому уже очень рано проявили блестящие способности. Учились они сначала в Кассельском лицее, потом поступили в Марбургский университет, с твёрдым намерением изучать юридические науки для практической деятельности, по примеру отца. Они и действительно слушали лекции по юридическому факультету, занимались и изучением права, но природные наклонности стали сказываться и повлекли их в совершенно иную сторону. Все досуги свои, ещё в университете, они стали посвящать изучению отечественной немецкой и иностранных литератур, а когда в 1803 году известный романтик Тик издал свои «Песни миннезингеров», которым предпослал горячее, прочувствованное предисловие — братья Гримм разом почувствовали сильнейшее влечение к изучению немецкой старины и народности и решились ознакомиться с древненемецкой рукописной литературой по подлинникам. Вступив вскоре по выходе из университета на этот путь, братья Гримм уже не сходили с него до конца жизни.
      В 1805 году, когда Якобу Гримму пришлось на время отлучиться в Париж с научною целью, братья, привыкшие жить и работать вместе, почувствовали в такой степени тягость этой разлуки, что положили никогда более, ни для каких целей не разлучаться — жить вместе и всё делить между собою пополам.
      Между 1805 — 1809 годами Якоб Гримм состоял на службе: был некоторое время библиотекарем Жерома Бонапарта в Вильгельмсгеге, а потом даже и статс-аудитором. После окончания войны с Францией Якоб Гримм получил от курфюрста Кассельского поручение ехать в Париж и возвратить в Кассельскую библиотеку те рукописи, которые были из неё увезены французами. В 1815 году он был послан вместе с представителем Кассельского курфюршества на Венский конгресс и ему даже открывалась небезвыгодная дипломатическая карьера. Но Якоб Гримм чувствовал к ней полнейшее отвращение, да и вообще в служебных занятиях видел только помеху к занятиям наукой, которым был предан всей душой. Вот почему в 1816 году он покинул службу, отклонил предложенную ему профессуру в Бонне, отказался от крупных окладов жалованья и предпочёл всему скромное место библиотекаря в Касселе, где брат его уже с 1814 года был секретарём библиотеки. Оба брата сохраняли это своё скромное положение до 1820 года, усердно предаваясь в это время своим научным исследованиям, и этот период их жизни был плодотворнейшим по отношению к их научной деятельности. В 1825 году Вильгельм Гримм женился; но братья всё же не разлучались и продолжали жить и работать вместе.
      В 1829 году директор Кассельской библиотеки скончался; его место, конечно, по всем правам и справедливости должно было бы перейти к Якобу Гримму; но ему был предпочтён чужеземец, не заявивший себя никакими заслугами, и оба брата Гримм, оскорблённые этою вопиющей несправедливостью, нашли себя вынужденными подать в отставку. Само собою разумеется, что братья Гримм, в то время уже успевшие приобрести себе весьма громкую известность своими трудами, не остались без дела. Якоб Гримм был в 1830 году приглашён в Гёттинген профессором немецкой литературы и старшим библиотекарем при тамошнем университете. Вильгельм поступил туда же младшим библиотекарем и в 1831 году был возведён в экстраординарные, а в 1835 году в ординарные профессоры. Обоим учёным братьям жилось здесь недурно, в особенности потому, что здесь они встретили дружеский кружок, в состав которого входили первые светила современной германской науки. Но пребывание их в Гёттингене было непродолжительно. Новый король Ганноверский, вступивший на престол в 1837 году, задумал одним почерком пера уничтожить конституцию, данную Ганноверу его предшественником, чем, конечно, и возбудил против себя во всей стране общее неудовольствие; но только семеро гёттингенских профессоров имели достаточно гражданского мужества, чтобы гласно заявить протест против такого самовольного нарушения основного государственного закона. Между этими семью смельчаками находились и братья Гримм. На этот протест король Эрнст-Август отвечал немедленным увольнением всех семи профессоров от их должностей и высылкою из ганноверских пределов тех из них, которые не были ганноверскими уроженцами. В трёхдневный срок братья Гримм должны были покинуть Ганновер и временно поселились в Касселе. Но за знаменитых учёных вступилось общественное мнение Германии: открыта была общая подписка для обеспечения братьев Гримм от нужды, а два крупных германских книгопродавца-издателя (Реймер и Гирцель) обратились к ним с предложением составить сообща немецкий словарь на самой широкой научной основе. Братья Гримм приняли это предложение с величайшею готовностью и после необходимых, довольно продолжительных приготовлений принялись за работу. Но им не пришлось долго быть в Касселе: друзья о них позаботились и нашли им просвещённого покровителя в лице кронпринца Фридриха-Вильгельма Прусского, и, когда он в 1840 году вступил на престол, он тотчас же вызвал учёных братьев в Берлин. Они были избраны в члены Берлинской Академии Наук и, в качестве академиков, получили право на чтение лекций в Берлинском университете. Вскоре и Вильгельм, и Якоб Гримм приступили к чтению лекций в университете и с тех пор жили в Берлине безвыездно до самой смерти. Вильгельм умер 16 декабря 1859 года; Якоб последовал за ним 20 сентября 1863 года, на 79-м году своей многотрудной и плодовитой жизни.
      Что касается значения научной деятельности братьев Гримм, то оно, конечно, не подлежит нашей оценке в этой краткой биографической заметке. Мы можем здесь ограничиться только перечислением их важнейших трудов, доставивших им громкую славу европейских учёных, и указать на то различие, которое существовало в деятельности Якоба и Вильгельма Гримм и до некоторой степени характеризовало их личное отношение к науке.
      Вначале, в период юношеских увлечений германскою стариною и народностью, братья Гримм, главным образом, посвящали свою деятельность собиранию, объяснению и изданию в свет памятников народного творчества. В этот период, к которому относятся и «Сказки», братья Гримм смотрели на труды свои, как на общую собственность, и честь авторства делили пополам, всюду выставляя на их заглавных листах: «братья Гримм». Только с 1818 года их научная деятельность распадается надвое: Якоб Гримм исключительно предаётся филологическим исследованиям германских наречий и на этих исследованиях строит свои важнейшие труды — «Немецкую грамматику» (1819 г.), «Древности немецкого права» (1828 г.) и «Немецкую мифологию» (1835 г.), — которые составили эпоху не только в германской филологии, но и вообще в области сравнительного языкознания. Вильгельм Гримм остался при более привлекавшем его изучении отдельных памятников древненемецкой литературы и немало сделал для их объяснения. С того времени, когда раздвоились пути научной деятельности учёных братьев, каждый из них уже стал подписывать свои труды полным своим именем.
      Другой брат знаменитого филолога, Вильгельм Гримм, посвятил себя деятельности более скромной, но не менее полезной и заслуживающей серьёзного внимания. Он обратился к изучению отдельных поэтических произведений и народных преданий вообще, стал собирать и приводить в порядок немецкие героические саги, восстанавливать испорченные тексты рукописей, и тем самым положил краеугольный камень в основу сравнительной истории литературы, занимающейся исследованием развития и роста одного и того же поэтического материала у различных народов. Вильгельм Гримм был в высшей степени одарён способностью тонкого распознавания и расследования тех видоизменений, которые происходят в одном и том же поэтическом мотиве при его странствованиях от народа к народу. С этой именно стороны он был главным деятелем в создании сборника «Сказок» и в особенности того образцового комментария к ним, который впоследствии явился в виде отдельного тома, прилагавшегося к сборнику «Сказок», изданных братьями Гримм. В этом комментарии к «Сказкам» Вильгельм Гримм даёт богатый материал для сравнения немецких сказочных сюжетов со сказочной литературой французской, итальянской, испанской, английской, скандинавской, славянской и даже со сказочным запасом восточных литератур. Таким образом, Вильгельм Гримм, всю жизнь трудясь рядом с братом и другом своим, великим филологом, приобрёл вполне заслуженную известность талантливого исследователя в области истории литературы.
     
      КОРОЛЬ-ЛЯГУШОНОК, ИЛИ ЖЕЛЕЗНЫЙ ГЕНРИХ
     
      В старые годы, когда стоило лишь пожелать чегонибудь и желание исполнялось, жил-был на свете король; все дочери его были одна краше другой, а уж младшая королевна была так прекрасна, что даже само солнышко, так много видавшее всяких чудес, и то дивилось, озаряя её личико.
      Близ королевского замка был большой тёмный лес, а в том лесу под старой липой вырыт был колодец. В жаркие дни заходила королевна в тёмный лес и садилась у прохладного колодца; а когда ей скучно становилось, брала она золотой мячик, подбрасывала его и ловила: это была её любимая забава.
      Но вот случилось однажды, что подброшенный королевной золотой мяч попал не в протянутые ручки её, а пролетел мимо, ударился оземь и покатился прямо в воду. Королевна следила за ним глазами, но, увы, мячик исчез в колодце. А колодец был так глубок, так глубок, что и дна не было видно.
      Стала тут королевна плакать, плакала-рыдала всё громче да горестней и никак не могла утешиться.
      Плачет она, заливается, как вдруг слышит чей-то голос: «Да что с тобой, королевна? От твоего плача и в камне жалость явится». Оглянулась она, чтобы узнать, откуда голос ей звучит, и увидела лягушонка, который высунул свою толстую уродливую голову из воды. «Ах, так это ты, старый водошлеп! — сказала девушка. — Плачу я о своём золотом мячике, который в колодец упал». — «Успокойся, не плачь, — отвечал лягушонок, — я могу горю твоему помочь; но что дашь ты мне, если я тебе игрушку достану?» — «Да всё, что хочешь, милый лягушонок, — отвечала королевна, — мои платья, жемчуг мой, каменья самоцветные, а ещё впридачу и корону золотую, которую ношу».
      И отвечал лягушонок: «Не нужно мне ни платьев твоих, ни жемчуга, ни камней самоцветных, ни твоей короны золотой; а вот если бы ты меня полюбила и стал бы я везде тебе сопутствовать, разделять твои игры, за твоим столиком сидеть с тобой рядом, кушать из твоей золотой тарелочки, пить из твоей стопочки, спать в твоей постельке: если ты мне всё это обещаешь, я готов спуститься в колодец и достать тебе оттуда золотой мячик». — «Да, да, — отвечала королевна, — обещаю тебе всё, чего хочешь, лишь бы ты мне только мячик мой воротил».
      А сама подумала: «Пустое городит глупый лягушонок! Сидеть ему в воде с подобными себе да квакать, где уж ему быть человеку товарищем».
      Заручившись обещанием, лягушонок исчез в воде, опустился на дно, а через несколько мгновений опять выплыл, держа во рту мячик, и бросил его на траву. Затрепетала от радости королевна, увидев снова свою прелестную игрушку, подняла её и убежала вприпрыжку. «Постой, постой! — закричал лягушонок. — Возьми ж меня с собой. Я не могу так бегать, как ты».
      Куда там! Напрасно ей вслед во вею глотку квакал лягушонок: не слушала беглянка, поспешила домой и скоро забыла о бедном лягушонке, которому пришлось не солоно хлебавши опять лезть в свой колодец.
      На следующий день, когда королевна с королём и всеми придворными села за стол и стала кушать со своего золотого блюдца, вдруг — шлёп, шлёп, шлёп, шлёп! — кто-то зашлёпал по мраморным ступеням лестницы и, добравшись доверху, стал стучаться в дверь; «Королевна, младшая королевна, отвори мне!»
      Она вскочила посмотреть, кто бы там такой мог стучаться, и, отворив дверь, увидела лягушонка. Быстро хлопнула дверью королевна, опять села за стол, и страшнострашно ей стало.
      Увидел король, что сердечко её шибко бьётся, и сказал: «Дитятко моё, чего ты боишься? Уж не великан ли какой стоит за дверью и хочет похитить тебя?» — «Ах, нет! — отвечала она. — Не великан, а мерзкий лягушонок!» — «Чего же ему нужно от тебя?» — «Ах, дорогой отец! Когда я в лесу вчера сидела у колодца и играла; упал мои золотой мячик в воду; а так как я очень горько плакала, лягушонок мне достал его оттуда; и когда он стал настойчиво требовать, чтобы нам быть отныне неразлучными, я обещала; но ведь никогда я не думала, что он может из воды выйти. А вот он теперь тут за дверью и хочет войти сюда».
      Лягушонок постучал вторично и голос подал:
     
      Королевна, королевна!
      Что же ты не отворяешь?!
      Иль забыла обещанья
      У прохладных вод колодца?
      Королевна, королевна,
      Что же ты не отворяешь?
     
      Тогда сказал король: «Что ты обещала, то и должна исполнить; ступай и отвори!»
      Она пошла и отворила дверь.
      Лягушонок вскочил в комнату и, следуя по пятам за королевной, доскакал до самого её стула, сел подле и крикнул: «Подними меня!» Королевна всё медлила, пока наконец король не приказал ей это исполнить. Едва лягушонка на стул посадили, он уж на стол запросился; посадили на стол, а ему всё мало: «Придвинь-ка, — говорит, — своё блюдце золотое поближе ко мне, чтоб мы вместе покушали!»
      Что делать?! И это исполнила королевна, хотя и с явной неохотой. Лягушонок уплетал кушанья за обе щёки, а молодой хозяйке кусок в горло не лез.
      Наконец гость сказал: «Накушался я, да и притомился. Отнеси ж меня в свою комнатку да приготовь свою постельку пуховую, и ляжем-ка мы с тобою спать». Расплакалась королевна, и страшно ей стало холодного лягушонка: и дотронуться-то до него боязно, а тут он ещё на королевниной мягкой, чистой постельке почивать будет!
      Но король разгневался и сказал: «Кто тебе в беде помог, того тебе потом презирать не годится».
      Взяла она лягушонка двумя пальцами, понесла к себе наверх и ткнула в угол.
      Но когда она улеглась в постельке, подполз лягушонок и говорит: «Я устал, я хочу спать точно так же, как и ты: подними меня к себе или я отцу твоему пожалуюсь!» Ну, уж тут королевна рассердилась до чрезвычайности, схватила его и бросила, что было мочи, об стену. «Чай теперь уж ты успокоишься, мерзкая лягушка!»
      Упавши наземь, обернулся лягушонок статным королевичем с прекрасными ласковыми глазами. И стал он по воле короля милым товарищем и супругом королевны. Тут рассказал он ей, что злая ведьма чарами оборотила его в лягушку, что никто на свете, кроме королевны, не в силах был его из колодца вызволить и что завтра же они вместе поедут в его королевство.
      Тут они заснули, а на другое утро, когда их солнце пробудило, подъехала к крыльцу карета восьмериком: лошади белые, с белыми страусовыми перьями на головах, сбруя вся из золотых цепей, а на запятках стоял слуга молодого короля, его верный Генрих.
      Когда повелитель его был превращён в лягушонка, верный Генрих так опечалился, что велел сделать три железных обруча и заковал в них своё сердце, чтобы оно не разорвалось на части от боли да кручины.
      Карета должна была отвезти молодого короля в родное королевство; верный Генрих посадил в неё молодых, стал опять на запятки и был рад-радёшенек избавлению своего господина от чар.
      Проехали они часть дороги, как вдруг слышит королевич позади себя какой-то треск, словно что-нибудь обломилось. Обернулся он и закричал:
     
      — Что там хрустнуло, Генрих? Неужто карета?
      — Нет! Цела она, мой повелитель… А это
      Лопнул обруч железный на сердце моём:
      Исстрадалось оно, повелитель, о том,
      Что в колодце холодном ты был заключён
      И лягушкой остаться навек обречён.
     
      И ещё, и ещё раз хрустнуло что-то во время пути, и королевич в эти оба раза тоже думал, что ломается карета; но то лопались обручи на сердце верного Генриха, потому что господин его был теперь освобождён от чар и счастлив.
     
      ДРУЖБА КОШКИ И МЫШКИ
     
      Кошка познакомилась с мышкой и столько пела ей про свою великую любовь и дружбу, что мышка наконец согласилась поселиться с нею в одном доме и завести общее хозяйство. «Да, вот к зиме нужно бы нам наготовить припасов, а не то голодать придётся, — сказала кошка. — Ты, мышка, не можешь ведь всюду ходить. Того гляди, кончишь тем, что в мышеловку угодишь».
      Добрый совет был принят и про запас куплен горшочек жиру. Но не знали они, куда его поставить, пока наконец после долгих рассуждений кошка не сказала: «Я не знаю места для хранения лучше кирхи: оттуда никто не отважится украсть что бы то ни было; мы поставим горшочек под алтарём и примемся за него не прежде, чем нам действительно понадобится».
      Итак, горшочек поставили на хранение в верном месте; но немного времени прошло, как захотелось кошке отведать жирку, и говорит она мышке: «Вот что я собиралась тебе сказать, мышка: звана я к сестре двоюродной на крестины; она родила сынка, белого с тёмными пятнами — так я кумой буду. Ты пусти меня сегодня в гости, а уж домашним хозяйством одна позаймись». — «Да, да, — отвечала мышь, — ступай себе с Богом; а если что вкусное скушать доведётся, вспомни обо мне: я и сама бы не прочь выпить капельку сладкого красного крестинного винца».
      Всё это были выдумки: у кошки не было никакой двоюродной сестры, и никто не звал её на крестины. Пошла она прямёхонько в кирху, пробралась к горшочку с жиром, стала лизать и слизала сверху жирную плёночку. Потом прогулялась по городским крышам, осмотрелась кругом, а затем растянулась на солнышке, облизываясь каждый раз, когда вспоминала о горшочке с жиром.
      Только ввечеру вернулась она домой. «Ну, вот ты и вернулась, — сказала мышь, — верно, весело денёк провела». — «Да, недурно», — отвечала кошка. «А как звали новорождённого?» — «Початочек», — коротко отвечала кошка. «Початочек?! — воскликнула мышь. — Вот так удивительно странное имя! Или оно принято в вашем семействе?» — «Да о чём тут рассуждать? — сказала кошка. — Оно не хуже, чем Крошкокрад, как зовут твоих крестников».
      Немного спустя опять одолело кошку желание полакомиться. Она сказала мышке: «Ты должна оказать мне услугу и ещё раз одна позаботиться о хозяйстве: я вторично приглашена на крестины и не могу отказать, так как у новорождённого отметина есть: белое кольцо вокруг шеи».
      Добрая мышь согласилась, а кошка позади городской стены проскользнула в кирху и съела с полгоршочка жиру. «Вот уж именно ничто так не вкусно, как то, что сама в своё удовольствие покушаешь», — сказала она, очень довольная своим поступком.
      Когда она вернулась домой, мышь опять её спрашивает: «Ну, а как этого детёныша нарекли?» — «Серёдочкой», — отвечала кошка. «Серёдочкой?! Да что ты рассказываешь?! Такого имени я отродясь не слыхивала и бьюсь об заклад, что его и в святцах-то нет!»
      А у кошки скоро опять слюнки потекли, полакомиться захотелось. «Бог любит троицу! — сказала она мышке. — Опять мне кумой быть приходится. Детёныш весь чёрный как смоль и только одни лапки у него беленькие, а на всём туловище ни одного белого волоска не найдётся. Это случается в два года раз: ты бы отпустила меня туда». — «Початочек, Серёдочка… — отвечала мышь. — Это такие имена странные, что меня раздумье берёт». — «Ты всё торчишь дома в своём тёмно-сером байковом халате и со своей длинной косицей, — сказала кошка, — и причудничаешь: вот что значит днём не выходить из дому».
      Мышка во время отсутствия кошки убрала все комнатки и весь дом привела в порядок, а кошка-лакомка дочиста вылизала весь горшочек жиру. «Только тогда на душе и спокойно, когда всё съешь», — сказала она себе и лишь позднею ночью вернулась домой, сытая-пресытая.
      Мышка сейчас же спросила, какое имя дали третьему детёнышу. «Оно тебе, верно, тоже не понравится, — отвечала кошка, — малютку назвали Последышек». — «Последышек! — воскликнула мышь. — Это самое подозрительное имя. Я его что-то до сих пор не встречала. Последышек! Что бы это значило?» Она покачала головой, свернулась калачиком и легла спать.
      С той поры никто уже кошку больше не звал на крестины, а когда подошла зима и около дома нельзя было найти ничего съестного, мышка вспомнила о своём запасе и сказала: «Пойдём, кисонька, проберёмся к припасённому нами горшочку с жиром, то-то вкусно покушаем». — «О, да, — отвечала кошка, — вкусно будет! Так же вкусно, как если бы ты свой тонкий язычок в окошко высунула».
      Они отправились, а когда дошли до цели, то нашли горшочек, хотя и на своём месте, но совсем пустым. «Ах, — сказала мышь, — теперь я вижу, что случилось: теперь мне ясно, какой ты мне истинный друг! Ты всё пожрала, когда на крестины ходила: сперва почала, потом до серёдочки добралась, затем…» — «Замолчишь ли ты?! — вскричала кошка. — Ещё одно слово — и я тебя съем!»
      У бедной мышки уже на языке вертелось: «Последышек!» — и едва сорвалось у неё это слово, как одним прыжком подскочила к ней кошка, схватила её и… проглотила.
      Вот так-то! Чего только на свете не бывает!..
     
      ДИТЯ МАРИИ
     
      На опушке большого леса жил дровосек со своею женой, и было у них единственное дитя — трёхлетняя девочка. Были они так бедны, что даже без хлеба насущного сиживали и не знали, чем прокормить ребёнка.
      Однажды поутру дровосек, подавленный своими заботами, отправился на работу в лес. Стал он там рубить дрова, как вдруг появилась перед ним прекрасная высокая женщина с венцом из ярких звёзд на голове и сказала: «Я — Дева Мария, мать младенца Христа. Ты беден, обременён нуждою. Принеси мне своё дитя: я возьму его с собою, буду ему матерью и стану о нём заботиться».
      Послушался её дровосек, принёс дитя своё и вручил его Деве Марии, которая и взяла его с собой на небо.
      Хорошо там зажило дитя: ело пряники сахарные, пило сладкое молоко, в золотые одежды одевалось, и ангелы играли с ним.
      Когда же девочке исполнилось четырнадцать лет, позвала её однажды к себе Дева Мария и сказала: «Милое дитя, предстоит мне путь неблизкий; так вот, возьми ты на хранение ключи от тринадцати дверей царства небесного. Двенадцать дверей можешь отпирать и осматривать всё великолепие, но тринадцатую дверь, что вот этим маленьким ключиком отпирается, запрещаю тебе отпирать! Не отпирай её, не то будешь несчастною!»
      Девочка обещала быть послушною, и затем, когда Дева Мария удалилась, она начала осматривать обители небесного царства.
      Каждый день отпирала она по одной двери, пока не обошла все двенадцать обителей. В каждой сидел апостол в великом сиянии — и девочка радовалась всей этой пышности и великолепию, и ангелы, всюду её сопровождавшие, радовались вместе с нею.
      И вот осталась замкнутою только одна запретная дверь; а девочке очень хотелось узнать, что за нею скрыто, и она сказала ангелам: «Совсем отворять я её не стану и входить туда не буду, а лишь приотворю настолько, чтобы мы хоть в щёлочку могли что-нибудь увидеть». — «Ах, нет! — отвечали ангелы. — Это был бы грех: Дева Мария запретила, это может грозить нам великим несчастьем».
      Тогда она замолчала, да желание-то в сердце её не замолкло, а грызло и побуждало её, и не давало ей покоя.
      И вот однажды, когда все ангелы отлучились, она подумала: «Я одна-одинёшенька теперь и могла бы туда заглянуть: никто ведь об этом не узнает».
      Отыскала она ключ, взяла его в руку, вложила в замочную скважину, а вставив, повернула. Мигом распахнулась дверь — и увидала она там Пресвятую Троицу, восседающую в пламени и блеске. Мгновение простояла девочка в изумлении, а затем слегка дотронулась пальцем до этого сияния — и палец её стал совсем золотым.
      Тут её охватил сильный страх, она быстро захлопнула дверь и убежала.
      Но что ни делала она, как ни металась — не проходил её страх, сердце всё продолжало биться и не могло успокоиться; да и золото не сходило с пальца, как она ни мыла и ни тёрла его.
      Вскоре вернулась Дева Мария из своего путешествия, позвала к себе девочку и потребовала обратно ключи от неба.
      Когда девочка подавала связку, взглянула ей Приснодева в глаза и спросила: «Не отпирала ли ты и тринадцатую дверь?» — «Нет».
      Тогда возложила ей Владычица руку свою на сердце, почувствовала, как оно бьётся, и увидала, что запрещение было нарушено и дверь была отперта.
      В другой раз спросила Царица Небесная: «Вправду ль ты этого не делала?» — «Нет», — отвечала вторично девочка.
      Тогда взглянула Приснодева на палец её, позлащённый от прикосновения к небесному пламени, ясно увидела, что девочка согрешила, и спросила её в третий раз: «Ты точно не делала этого?» И в третий раз отвечала девочка: «Нет».
      Тогда сказала Дева Мария: «Ты ослушалась меня да вдобавок ещё солгала, а потому недостойна больше оставаться на небе!»
      И девочка, погрузилась в глубокий сон, а когда проснулась, то лежала внизу, на земле, в пустынной глуши. Она хотела позвать на помощь, но не могла произнести ни звука. Вскочила она и хотела бежать, но в какую сторону ни поворачивалась, везде перед ней возникал стоявший стеною густой терновник, через который она не могла пробраться.
      В этой глуши, где она оказалась как бы в плену, стояло старое дуплистое дерево: оно должно было служить ей жилищем. Вползала она туда и спала в дупле, когда наступала ночь; там же в дождь и грозу находила она себе приют.
      Но это была жалкая жизнь — горько плакала девочка, вспоминая о том, как ей хорошо было на небе и как с нею играли ангелы.
      Единственной пищей служили ей коренья и лесные ягоды. Осенью собирала она опавшие орехи и листья и относила их в своё дупло: орехами питалась зимой, а когда всё кругом покрывалось снегом и льдом, она заползала, как жалкий зверёк, во все эти листья, чтобы укрыться от холода.
      Одежда её скоро изорвалась и лохмотьями свалилась с её тела. Когда же солнышко снова начинало пригревать, она выходила из своего убежища и садилась под деревом, прикрытая своими длинными волосами, словно плащом.
      Так прозябала она год за годом, испытывая бедствия и страдания земного существования.
      Однажды, когда деревья снова нарядились в свежую зелень, король той страны, охотясь в лесу, преследовал дикую козу, и так как она убежала в кусты, окаймлявшие прогалину со старым деревом, он сошёл с коня и мечом прорубил себе путь в зарослях.
      Пробившись наконец сквозь эти дебри, он увидел дивно прекрасную девушку, сидевшую под деревом и с головы до пят покрытую волнами своих золотистых волос.
      Он остановился, безмолвно, с изумлением вглядываясь в неё, а затем спросил: «Кто ты такая и зачем сидишь ты здесь, в пустыне?»
      Она ничего не ответила, потому что уст не могла открыть. Король продолжал: «Хочешь ли ты идти со мной, в мой замок?» На это она ответила только лёгким кивком головы.
      Тогда взял её король на руки, донёс до своего коня и поехал с нею домой, а когда прибыл в свой королевский дворец, приказал облечь её в пышные одежды и всем наделил её в изобилии. И хоть она говорить не могла, но была так пленительно прекрасна, что король полюбил её всем сердцем и немного спустя женился на ней.
      Минуло около года, и королева родила сына. И вот ночью, как она лежала одна в постели, явилась ей Дева Мария и сказала: «Если ты мне всю правду скажешь и повинишься в том, что отворяла запретную дверь, то я открою уста твои и возвращу тебе дар слова; если же ты в грехе своём станешь упорствовать и настойчиво отрицать свою вину, я возьму у тебя твоего новорождённого ребёнка».
      Королева получила возможность сказать правду, но она упорствовала и опять сказала: «Нет, я не отпирала запретной двери». Тогда Пресвятая Дева взяла из рук её новорождённого младенца и скрылась с ним.
      Наутро, когда ребёнка нигде не могли найти, поднялся ропот в народе: «Королева-де людоедка, родное дитя извела». Она всё слышала, да ничего возразить против этого не могла; король же не хотел этому верить, потому что крепко любил её.
      Через год ещё сын родился у королевы, и опять ночью вошла к ней Пресвятая Дева и сказала: «Согласна ль ты покаяться в том, что отпирала запретную дверь? Признаешься — так я тебе первенца твоего отдам и возвращу дар слова; если же будешь упорствовать в грехе и отрицать вину свою — отниму у тебя и этого новорождённого младенца». Снова отвечала королева: «Нет, не отпирала я запретной двери». И взяла Владычица из рук её дитя и вознеслась с ним на небеса. Наутро, когда вновь оказалось, что и это дитя исчезло, народ уже открыто говорил, что королева сожрала его, и королевские советники потребовали суда над нею.
      Но король так её любил, что всё не хотел верить обвинению и повелел своим советникам под страхом смертной казни, чтобы они об этом и заикаться не смели.
      На следующий год родила королева прехорошенькую девочку — ив третий раз явилась ей ночью Пресвятая Дева Мария и сказала: «Следуй за мною!»
      Взяла Владычица королеву за руку, повела на небо и показала ей там обоих её старших детей: они встретили её весёлым смехом, играя державным яблоком Святой Девы.
      Возрадовалась королева, глядя на них, а Пресвятая Дева сказала: «Ужели до сих пор не смягчилось твоё сердце? Если ты признаешься, что отпирала запретную дверь, я возвращу тебе обоих твоих сыночков».
      Но королева в третий раз отвечала: «Нет, не отпирала я запретной двери».
      Тогда Владычица снова опустила её на землю и отняла у неё и третье дитя.
      Когда на следующее утро разнеслась весть об исчезновении новорождённой королевны, народ громко завопил: «Королева — людоедка! Её следует казнить!» И король уже не мог более противиться своим советникам.
      Нарядили над королевою суд, а так как она не могла ни слова в защиту свою вымолвить, то присудили её к сожжению на костре.
      Навалили дров и, когда вокруг королевы, крепко привязанной к столбу, со всех сторон стало подыматься пламя, растаял твёрдый лёд её гордыни и раскаянье наполнило её сердце.
      Она подумала: «О, если б я могла хоть перед смертью покаяться в том, что отворяла дверь!» Тогда вернулся к ней голос, и она громко воскликнула: «Да, Пресвятая Мария, я совершила это!»
      И в тот же миг полился дождь с небес и потушил пламя; ослепительный свет осиял осуждённую, и Дева Мария сошла на землю с её новорождённою дочерью на руках и обоими сыночками по сторонам.
      И сказала ей Владычица ласково: «Кто сознаётся и раскаивается в своём грехе, тому грех прощается!»
      Отдала ей Приснодева всех троих детей, возвратила дар слова и осчастливила её на всю жизнь.
     
      СКАЗКА О ТОМ, КТО ХОДИЛ СТРАХУ УЧИТЬСЯ
     
      Один отец жил с двумя сыновьями. Старший был умён, сметлив, и всякое дело у него спорилось в руках, а младший был глуп, непонятлив и ничему научиться не мог.
      Люди говорили, глядя на него: «С этим отец ещё не оберётся хлопот!»
      Когда нужно было сделать что-нибудь, всё должен был один старший работать; но зато он был робок, и когда его отец за чем-нибудь посылал позднею порой, особливо ночью, и если к тому же дорога проходила мимо кладбища или иного страшного места, он отвечал: «Ах, нет, батюшка, не пойду я туда! Уж очень боязно мне».
      Порой, когда вечером у камелька шли россказни, от которых мороз по коже продирал, слушатели восклицали: «Ах, страсти какие!» А младший слушал, сидя в своём углу, и никак понять не мог, что это значило: «Вот затвердили-то: страшно да страшно! А мне вот ни капельки не страшно! И вовсе я не умею бояться. Должно быть, это также одна из тех премудростей, в которых я ничего не смыслю».
      Однажды сказал ему отец: «Послушай-ка, ты, там, в углу! Ты растёшь и силы набираешься: надо ж и тебе научиться какому-нибудь ремеслу, чтобы добывать себе хлеб насущный. Видишь, как трудится твой брат; а тебя, право, даром хлебом кормить приходится». — «Эх, батюшка! — отвечал тот. — Очень бы хотел я научиться чему-нибудь. Да уж коли на то пошло, очень хотелось бы мне научиться страху: я ведь совсем не умею бояться».
      Старший брат расхохотался, услышав такие речи, и подумал про себя: «Господи милостивый! Ну и дурень же брат у меня! Ничего путного из него не выйдет. Кто хочет крюком быть, тот заранее спину гни!»
      Отец вздохнул и отвечал: «Страху-то ты ещё непременно научишься, да хлеба-то себе этим не заработаешь».
      Вскоре после того зашёл к ним в гости дьячок, и стал ему старик жаловаться на своё горе: не приспособился-де сын его ни к какому делу, ничего не знает и ничему не учится. «Ну, подумайте только: когда я спросил его, чем он станет хлеб себе зарабатывать, он ответил, что очень хотел бы научиться страху!» — «Коли за этим только дело стало, — отвечал дьячок, — так я берусь обучить его. Пришлите-ка его ко мне. Я его живо обработаю».
      Отец был этим доволен в надежде, что малого хоть сколько-нибудь обломают.
      Итак, дьячок взял к себе парня домой и поручил ему звонить в колокол.
      Дня через два разбудил он его в полночь, велел ему встать, взойти на колокольню и звонить; а сам думает: «Ну, научишься же ты нынче страху!»
      Пробрался тихонько вперёд, и когда парень, поднявшись наверх, обернулся, чтобы взяться за верёвку от колокола, перед ним на лестнице против слухового окна очутился кто-то в белом.
      Он крикнул: «Кто там? — Но тот не отвечал и не шевелился. — Эй, отвечай-ка! — закричал снова паренёк. — Или убирайся подобру-поздорову! Нечего тебе здесь ночью делать».
      Но дьячок стоял неподвижно, чтобы парень принял его за привидение.
      Опять обратился к нему парень: «Чего тебе нужно здесь? Отвечай, если ты честный малый; а не то я тебя сброшу с лестницы!»
      Дьячок подумал: «Ну, это ты, братец мой, только так говоришь», — и не проронил ни звука, стоял, словно каменный.
      И в четвёртый раз крикнул ему парень, но опять не добился ответа. Тогда он бросился на привидение и столкнул его с лестницы так, что, пересчитав десяток ступеней, оно растянулось в углу.
      А парень отзвонил себе, пришёл домой, лёг, не говоря ни слова, в постель и заснул.
      Долго ждала дьячиха своего мужа, но тот всё не приходил. Наконец ей страшно стало, она разбудила парня и спросила: «Не знаешь ли, где мой муж? Он ведь только что перед тобой взошёл на колокольню». — «Нет, — отвечал тот, — а вот на лестнице против слухового окна стоял ктото, и так как он не хотел ни отвечать мне, ни убираться, я принял его за мошенника и спустил его с лестницы. Подите-ка взгляните, не он ли это был. Мне было бы жалко, если бы что плохое с ним стряслось». Бросилась туда дьячиха и увидала мужа: сломал ногу, лежит в углу и стонет.
      Она перенесла его домой и поспешила с громкими криками к отцу парня: «Ваш сын натворил беду великую: моего мужа сбросил с лестницы, так что сердечный ногу сломал. Возьмите вы негодяя из нашего дома!»
      Испугался отец, прибежал к сыну и выбранил его: «Что за проказы богомерзкие! Али тебя лукавый попутал?» — «Ах, батюшка, только выслушайте меня! — отвечал тот. — Я совсем не виноват. Он стоял там в темноте, словно зло какое умышлял. Я не знал, кто это, и четырежды уговаривал его ответить мне или уйти». — «Ах, — возразил отец, — от тебя мне одни напасти! Убирайся ты с глаз моих, видеть я тебя не хочу!» — «Воля ваша, батюшка, ладно! Подождите только до рассвета: я уйду себе, стану обучаться страху; авось, узнаю хоть одну науку, которая меня прокормит». — «Учись чему хочешь, мне всё равно, — сказал отец. — Вот тебе пятьдесят талеров, ступай с ними на все четыре стороны и никому не смей сказывать, откуда ты родом и кто твой отец, чтобы меня не срамить». — «Извольте, батюшка, если ничего больше от меня не требуется, всё будет повашему. Это я легко могу соблюсти».
      На рассвете положил парень пятьдесят талеров в карман и вышел на большую дорогу, бормоча про себя: «Хоть бы на меня страх напал! Хоть бы на меня страх напал!»
      Подошёл к нему какой-то человек, услыхавший эти речи, и стали они вместе продолжать путь.
      Вскоре завидели они виселицу, и сказал ему спутник: «Видишь, вон там стоит дерево, на котором семеро с верёвочной петлёй спознались, а теперь летать учатся. Садись под тем деревом и жди ночи — не оберёшься страху!» — «Ну, коли только в этом дело, — отвечал парень, — так оно не трудно. Если я так скоро научусь страху, то тебе достанутся мои пятьдесят талеров: приходи только завтра рано утром сюда ко мне».
      Затем подошёл к виселице, сел под нею и дождался там вечера. Ему стало холодно, и он развёл костёр, но к полуночи так посвежел ветер, что парень и при огне никак не мог согреться.
      Ветер раскачивал трупы повешенных, они стукались друг о друга. И подумал парень: «Мне холодно даже здесь, у огня, — каково же им мёрзнуть и мотаться там наверху?»
      И, так как сердце у него было сострадающее, он приставил лестницу, влез наверх, отвязал висельников одного за другим и спустил всех семерых наземь. Затем он раздул хорошенько огонь и рассажал их всех кругом, чтоб они могли согреться.
      Но они сидели неподвижно, так что пламя стало охватывать их одежды. Он сказал им: «Эй, вы, берегитесь! А не то я вас опять повешу!» Но мертвецы ничего не слыхали, молчали и не мешали гореть своим лохмотьям.
      Тут он рассердился: «Ну, если вы остерегаться не хотите, то я вам не помощник, а мне вовсе не хочется сгореть вместе с вами». И он снова повесил их на прежнее место. Потом он подсел к своему костру и заснул.
      Поутру пришёл к нему встреченный человек за деньгами и спросил: «Ну что, небось, знаешь теперь, каков страх бывает?» — А — «Нет, — отвечал тот, — откуда же было мне узнать это? Эти ребята, что там наверху болтаются, даже рта не открывали и так глупы, что позволили гореть на теле своим лохмотьям».
      Тут увидел прохожий, что пятьдесят талеров ему на этот раз не придётся получить, и сказал, уходя; «Таких я ещё не видел!»
      Парень тоже пошёл своей дорогой, бормоча попрежнему: «Ах, если б меня страх пробрал!»
      Услыхал это извозчик, ехавший позади него, и спросил: «Кто ты таков?» — «Не знаю», — отвечал малый. А извозчик продолжал: «Откуда ты?» — «Не знаю». — «Да кто твой отец?» — «Не смею сказать». — «Что такое бормочешь ты себе под нос?» — «Я, видишь ли, хотел бы, чтобы меня страх пробрал, да никто меня не может страху научить», — отвечал парень. «Не мели вздора! — сказал извозчик. — Ну-ка, отправимся со мною: я тебя как раз к месту пристрою».
      Парень отправился с ним, и к вечеру прибыли они в гостиницу, где собирались заночевать.
      Входя в комнату, парень снова произнёс вслух: «Кабы меня только страх пробрал! Эх, кабы меня только страх пробрал!»
      Услыхав это, хозяин засмеялся и сказал: «Если уж такова твоя охота, то здесь найдётся к тому подходящий случай». — «Ах, замолчи! — прервала его хозяйка. — Сколько безумных смельчаков поплатились уже за это жизнью! Было бы очень жаль, если бы и этот добрый юноша перестал глядеть на белый свет».
      Но парень сказал: «Как бы ни было оно тягостно, всё же я хочу научиться страху: ведь я для этого и пустился в путь-дорогу».
      Не давал он покоя хозяину, пока тот не рассказал ему, что невдалеке находится заколдованный замок, где немудрёно страху научиться, если только там провести ночи три. И король-де обещал дочь свою в жёны тому, кто на это отважится, а уж королевна-то краше всех на свете. В замке же охраняются злыми духами несметные сокровища. Если ктонибудь в том замке проведёт три ночи, то эти сокровища ему достанутся и любой бедняк ими обогатится. Много молодых людей ходили туда счастья попытать, да ни один не вернулся.
      На другое утро явился парень к королю и говорит ему: «Кабы мне дозволено было, я провёл бы три ночи в заколдованном замке». Король взглянул на парня, и тот ему так приглянулся, что он сказал: «Ты можешь при этом избрать себе три предмета, но непременно неодушевлённых и захватить их с собою в замок».
      Парень отвечал: «Ну, так я попрошу себе огня, столярный станок и токарный станок вместе с резцом». Король велел ещё засветло снести ему всё это в замок. К ночи пошёл туда парень, развёл яркий огонь в одной из комнат, поставил рядом с собою столярный станок с резцом, а сам сел за токарный.
      «Эх, кабы меня только страх пробрал! — сказал он. — Да видно, я и здесь не научусь ему».
      Около полуночи вздумал он ещё пуще разжечь свой костёр и стал раздувать пламя, как вдруг из одного угла послышалось: «Мяу, мяу! Как нам холодно!» — «Чего орёте, дурачьё?! — закричал он. — Если вам холодно, идите, садитесь к огню и грейтесь».
      Едва успел он это произнести, как две большие чёрные кошки быстрым прыжком подскочили к нему, сели по обеим его сторонам и уставились дико на него своими огненными глазами.
      Немного погодя, отогревшись, они сказали: «Приятель! Не сыграем ли мы в карты?» — «Отчего же? — отвечал он, — Я не прочь; но сперва покажите-ка мне ваши лапы. — Они вытянули свои когти. — Э! — сказал парень. — Коготки у вас больно длинные! Погодите, я должен вам их сперва обстричь».
      С этими словами схватил он кошек за загривок, поднял их на столярный станок и крепко стиснул в нём их лапы. «Увидал я ваши пальцы, — сказал он, — и прошла у меня всякая охота в карты играть». Он убил их и выбросил из окна в пруд.
      Но когда он, покончив с этой парой, хотел опять подсесть к своему огню, отовсюду, из каждого угла, повыскочили чёрные кошки и чёрные собаки на раскалённых цепях — и всё прибывало да прибывало их, так что ему уж некуда было от них деваться.
      Они страшно ревели, наступали на огонь, разбрасывали дрова и собирались совсем разметать костёр.
      Поглядел он с минуту спокойно на их возню, а когда ему невтерпёж стало, он взял свой резец и закричал: «Брысь, нечисть окаянная!» — и бросился на них.
      Одни разбежались; других он перебил и побросал в пруд. Вернувшись, он снова раздул огонь и стал греться. Сидел он, сидел — и глаза стали слипаться, стало его клонить ко сну. Оглядевшись кругом и увидав в углу большую кровать, он сказал: «А, вот это как раз кстати!» — и лёг.
      Но не успел он и глаз сомкнуть, как вдруг кровать сама собой стала двигаться и покатила по всему замку.
      «Вот это ладно! — сказал он. — Да нельзя ли поживей? Трогай!» Тут понеслась кровать, точно в неё шестерик впрягли, во всю прыть, через пороги, по ступенькам вверх и вниз…
      Но вдруг — гоп, гоп! — кровать опрокинулась вверх ножками и на парня словно гора налегла.
      Но он пошвырял с себя одеяла и подушки, вылез из-под кровати и сказал: «Ну, будет с меня! Пусть катается, кто хочет!» Затем он улёгся у огня и проспал до бела дня.
      Поутру пришёл король и, увидав его распростёртым на земле, подумал, что привидения убили его и он лежит мёртвый. «Жаль доброго юношу!» — сказал король.
      Услыхал это парень, вскочил и ответил: «Ну, до беды ещё не дошло!»
      Удивился король, обрадовался и спросил, каково ему было. «Превосходно, — отвечал тот, — вот уже минула одна ночь, а там и две другие пройдут».
      Пошёл парень к хозяину гостиницы, а тот и глаза таращит: «Не думал я увидеть тебя в живых. Ну что, научился ли ты страху?» — «Какое там! — отвечал парень. — Всё напрасно! Хоть бы кто-нибудь надоумил меня».
      На вторую ночь пошёл он спать в древний замок, сел у огня и затянул свою старую песенку: «Хоть бы страх меня пробрал!» Около полуночи поднялся там шум и гам, сперва потише, а потом всё громче и громче; затем опять всё смолкло на минуту, и наконец из трубы к ногам парня вывалилось с громким криком полчеловека. «Эй! — закричал юноша. — Надо бы ещё половинку! Этой маловато будет».
      Тут снова гомон поднялся, послышался топот и вой — и другая половина тоже выпала. «Погоди, — сказал парень, — вот я для тебя огонь маленько раздую!»
      Сделав это и оглянувшись, он увидел, что обе половины успели срастись — и на его месте сидел уже страшныйпрестрашный человек. «Это, брат, непорядок! — сказал парень. — Скамейка-то моя!»
      Страшный человек хотел его оттолкнуть, но парень не поддался, сильно двинул его, столкнул со скамьи и сел опять на своё место.
      Тогда сверху нападало один за другим ещё множество людей. Они достали девять мёртвых ног и две мёртвые головы, расставили эти ноги и стали играть, как в кегли.
      Парню тоже захотелось поиграть. «Эй, вы, послушайте! — попросил он их. — Можно ли мне присоединиться к вам?» — «Можно, коли деньги у тебя есть». — «Денег-то хватает, да шары ваши не больно круглы».
      Взял он мёртвые головы, положил их на токарный станок и обточил их кругом. «Вот так, — сказал он, — теперь они лучше кататься будут. Валяйте! Теперь пойдёт потеха!»
      Поиграл парень с незваными гостями и проиграл немного; но как только пробила полночь, всё исчезло. Он улёгся и спокойно заснул.
      Наутро пришёл король осведомиться: «Ну, что с тобой творилось на этот раз?» — «Проиграл в кегли, два талера проиграл!» — «Да разве тебе не было страшно?!» — «Ну, вот ещё! — отвечал парень. — Позабавился, и только. Хоть бы мне узнать, что такое страх!»
      На третью ночь сел он опять на свою скамью и сказал с досадой: «Ах, если бы только пробрал меня страх!»
      Немного погодя явились шестеро рослых ребят с гробом в руках. «Эге-ге, — сказал парень, — да это, наверное, братец мой двоюродный, умерший два года назад! — Он поманил пальцем и крикнул: — Ну, поди, поди сюда, братец!»
      Гроб был поставлен на пол, парень подошёл и снял крышку: в гробу лежал мертвец. Дотронулся парень до его лица: оно было холодное, как лёд. «Погоди, — сказал он, — я тебя маленько согрею!»
      Подошёл к огню, погрел руку и приложил её к лицу мертвеца, но тот был холоден по-прежнему.
      Тогда он вынул его из гроба, сел к огню, положил покойника себе на колени и стал тереть ему руки, чтобы восстановить кровообращение.
      Когда и это не помогло, пришло ему в голову, что согреться можно хорошо, если вдвоём лечь в постель; перенёс он мертвеца на свою кровать, накрыл его и лёг рядом с ним.
      Немного спустя покойник согрелся и зашевелился. «Вот видишь, братец, — сказал парень, — я и отогрел тебя».
      Но мертвец вдруг поднялся и завопил: «А! Теперь я задушу тебя!» — «Что? Задушишь?! Так вот какова твоя благодарность?! Полезай же опять в свой гроб!»
      И парень поднял мертвеца, бросил его в гроб и закрыл его крышкой; тогда вошли те же шестеро носильщиков и унесли гроб.
      «Не пробирает меня страх, да и всё тут! — сказал парень. — Здесь я страху вовеки не научусь!»
      Тут вошёл человек ещё громадное всех прочих и на вид совершенное страшилище: это был старик с длинной белой бородой.
      «Ах ты, тварь этакая! — закричал он. — Теперь-то ты скоро узнаешь, что такое страх: готовься к смерти!» — «Ну, не очень спеши! — отвечал парень. — Коли мне умирать приходится, так без меня дело не обойдётся». — «Тебято уж я прихвачу с собою!» — сказало» чудовище. «Потише, потише! Очень уж ты расходился! Я ведь тоже не слабее тебя, а то ещё и посильнее буду!» — «Это мы ещё посмотрим! — сказал старик. — Если ты окажешься сильней меня, так я тебя отпущу; пойдём-ка, попытаем силу!»
      И повёл он парня тёмными переходами в кузницу, взял топор и вбил одним ударом наковальню в землю.
      «Эка невидаль! Я могу и получше этого сделать!» — сказал парень и подошёл к другой наковальне.
      Старик стал подле него, любопытствуя посмотреть, и белая борода его свесилась над наковальней. Тогда парень схватил топор, расколол одним ударом наковальню и защемил в неё бороду старика. «Ну, теперь ты, брат, попался! — сказал он. — Теперь тебе помирать приходится!»
      Взял он железный прут и стал им потчевать старика, пока тот не заверещал и не взмолился о пощаде, обещая дать ему за это превеликие богатства.
      Парень вытащил топор из щели и освободил старика. Повёл его старик обратно в замок, показал ему в одном из погребов три сундука, наполненные золотом, и сказал: «Одна треть принадлежит бедным, другая — королю, третья — тебе».
      В это время пробило полночь, и парень остался один в темноте. «Как-нибудь да выберусь отсюда», — сказал он, наощупь отыскал дорогу в свою комнату и заснул там у огня.
      Наутро пришёл король и спросил: «Что же теперь-то, небось, научился ты страху?» — «Нет, — отвечал тот, — и ведать не ведаю, что такое страх. Побывал тут мой покойный двоюродный брат да бородач какой-то приходил и показал мне там внизу кучу денег, а страху меня никто не научил».
      И сказал тогда король: «Спасибо тебе! Избавил ты замок от нечистой силы. Бери же себе мою дочь в жёны!» — «Всё это очень хорошо, — отвечал тот, — а всё-таки до сих пор я не знаю, что значит дрожать от страха!»
      Золото достали из подземелья, отпраздновали свадьбу, но супруг королевны, как ни любил свою супругу и как ни был он всем доволен, всё повторял: «Ах, если, бы только пробрал меня страх! Кабы страх меня пробрал!»
      Это наконец раздосадовало молодую. Горничная же её сказала королевне: «Я пособлю горю! Небось, научится и он дрожать от страха».
      Она пошла к ручью, протекавшему через сад, и набрала полное ведро пескарей.
      Ночью, когда молодой король почивал, супруга сдёрнула с него одеяло и вылила на него целое ведро холодной воды с пескарями, которые так и запрыгали вокруг него.
      Проснулся тут молодой и закричал: «Ой, страшно мне, страшно мне, жёнушка милая! Да! Теперь я знаю, что значит дрожать от страха!»
     
      ВОЛК И СЕМЕРО МАЛЕНЬКИХ КОЗЛЯТ
     
      Жила-была старая коза, и было у неё семь козляток, и она их любила, как всякая мать своих деток любит.
      Однажды пришлось ей в лес собираться за кормом, и вот она созвала всех своих козляток и сказала: «Милые детки, надо мне в лесу побывать, так вы без меня берегитесь волка! Ведь он, если сюда попадёт, съест вас всех и со шкурой, и с шерстью. Этот злодей часто прикидывается, будто он и не волк, но вы его сейчас узнаете по грубому голосу и по его чёрным лапам».
      Козлятки отвечали: «Милая матушка, уж мы поостережёмся, и вы можете идти, о нас не тревожась».
      Тогда старая коза заблеяла и преспокойно тронулась в путь. Немного прошло времени после её ухода, как уж ктото постучался в дверь их домика и крикнул: «Отомкнитеся, милые детушки, ваша мать пришла и каждому из вас по гостинцу принесла».
      Но козляточки по грубому голосу поняли, что это пришёл к ним волк, и крикнули ему: «Не отомкнёмся мы, ты не наша мать! У той голосок тонкий, ласковый, а у тебя голос грубый! Ты — волк!»
      Тогда волк сбегал к лавочнику, купил у него большой кусок мела, съел его — и голос стал у него тоненький.
      Вернулся опять к той же двери, постучал в неё и крикнул: «Отомкнитеся, милые детки, ваша мать пришла, всем вам по гостинцу принесла».
      Но он опёрся своими чёрными лапами о подоконник, дети это увидали и закричали: «Не отомкнёмся, у нашей матери не чёрные лапы, как у тебя! Ты — волк!»
      Тогда волк побежал к пекарю и сказал: «Я себе повредил ногу, вымажь мне её тестом». И когда пекарь исполнил его желание, волк побежал к мельнику и сказал: «Осыпь мне лапы белой мучкой».
      Мельник подумал: «Верно, волк затеял какую-то плутню», — и стал было отговариваться, но волк сказал: «Если ты этого не сделать, то я тебя съем».
      Тогда мельник струхнул и выбелил ему лапу мучицей. Таковы-то бывают люди!
      Вот и пошёл злодей в третий раз к той же двери, постучался и сказал: «Отомкнитеся, детушки, ваша милая матушка воротилася и каждому из вас принесла по гостинчику из леса».
      Козляточки закричали: «Сначала покажи нам, какая у тебя лапа, чтобы мы могли знать, точно ли ты наша милая матушка!»
      Тогда показал он им лапу в окошко, и когда они увидели, что она белая, то поверили его речам и отомкнули дверь. А вошёл-то — волк!
      Козляточки перепугались — прятаться пометались. Один прыгнул под стол, другой забился в постель, третий залез в печку, четвёртый убежал на кухню, пятый спрятался в шкаф, шестой — под корыто, седьмой — в футляр для часовых гирь. Однако же волк всех их разыскал и очень с ними не чинился: одного за другим заглотнул он своею пастью, и только младшего никак не мог найти в часовом футляре.
      Накушавшись досыта, он преспокойно убрался из дома, растянулся на большом лугу под деревом и начал засыпать.
      Вскоре после того вернулась старая коза из лесу домой. Ах, что она там увидела! Домовая дверь открыта настежь: стулья, скамейки опрокинуты, корыто в щепы разбито, одеяло и подушки из постели повыбросаны.
      Стала она искать своих деток, но нигде их найти не могла. Стала она их перекликать по именам, но никто не откликался.
      Наконец, когда она дошла до младшего, тоненький голосок прокричал ей: «Милая матушка, я забился в часовой футляр».
      Она тотчас добыла оттуда своё дитя и услышала рассказ о том, как приходил волк и сожрал всех остальных козляток. Можете себе представить, как она оплакивала своих бедных детушек!
      Наконец старая коза в великой печали своей пошла из дому, и младший козлёночек побежал за ней следом. Чуть только они вышли на луг, коза увидала, что волк лежит врастяжку у дерева и так храпит, что над ним ветви от его храпа колышутся.
      Коза обошла и осмотрела его со всех сторон, и увидела, что в его раздутом брюхе что-то шевелится. «Ах, Господи, — подумала она, — уж не мои ли это бедные детки? Он ими поужинал, а они, видно, живёхоньки».
      Тогда она отправила козлёночка домой за ножницами, иголкой и ниткой.
      Затем она взрезала чудовищу утробу и чуть только взрезала — один козлёночек уж высунул оттуда головёнку; а как стала резать дальше, то все шестеро козлят выпрыгнули один за другим из волчьей утробы, и все были живёхоньки и целёхоньки, потому что чудовище в своей алчности глотало их целиком.
      То-то была радость! И стали они ласкаться к своей матушке, и приплясывать около неё, словно портной на свадьбе.
      А старая коза сказала: «Теперь ступайте, соберите мне побольше булыжников, мы их навалим этому проклятому зверине в утробу, пока он спит».
      Семеро козляточек поспешно натаскали булыжников и набили их в утробу волка, сколько влезло. А старая коза ещё того скорее зашила ему разрез, так что он ничего не приметил и даже не пошевельнулся.
      Когда же наконец волк выспался, он поднялся на ноги, и так как каменный груз возбуждал у него в желудке сильную жажду, то вздумал он пробраться к ключу и напиться. Но чуть только переступил он несколько шагов, камни стали у него в брюхе постукивать друг о друга и позвякивать один о другой. Тогда он воскликнул:
     
      Что там рокочет, что там грохочет,
      Что оттянуло утробу мне?
      Думал я, это шесть козлят,
      Слышу теперь — там камни гремят!
     
      И когда он пришёл к ключу и наклонился к воде, собираясь пить, тяжёлые камни его перетянули, он упал в воду и погиб злою смертью.
      А семеро козляточек, увидав это, прибежали к матери с криком: «Волк издох! Волк утопился!»
      И вместе с матерью радостно заплясали около ключа.
     
      ВЕРНЫЙ ИОГАНН
     
      Жил-был однажды старый король, и заболел он, и пришло ему в голову: «Видно, лежу я на смертном одре, и не подняться уж мне с него». Тогда сказал он: «Позовите ко мне моего неизменно верного Иоганна!»
      Этот Иоганн был его любимый слуга и так назывался потому, что всю жизнь служил королю верой и правдой.
      Когда же тот явился к постели больного, король сказал ему: «Вернейший Иоганн, я чувствую, что мой конец приближается, и нет у меня никакой иной заботы, кроме заботы о сыне: он ещё совсем юноша и не всегда сумеет жить по разуму, и если ты мне не пообещаешь наставить его всему, что он должен знать, да не захочешь быть ему опекуном, то мне не придётся закрыть глаза спокойно».
      Тогда отвечает верный Иоганн: «Я его не покину и буду служить ему верой и правдой; хотя бы пришлось за то поплатиться жизнью».
      На это король сказал: «Ну, значит, я могу умереть спокойно и с миром. — И затем продолжал: — После моей смерти ты должен показать ему весь замок — все покои, залы и подвалы и все сокровища, какие в них хранятся; но самого крайнего покоя в длинном коридоре ты ему не показывай — того, в котором сокрыто изображение королевны с золотой крыши. Как только он увидит это изображение, он воспламенится к королевне страстной любовью; пожалуй, ещё в обморок упадёт да из-за неё во всякие опасности полезет. От всего этого ты обязан его оберечь».
      Верный Иоганн ещё раз поклялся старому королю, что исполнит его завет, и тот стал мало-помалу затихать, склонился головой на подушку и скончался.
      Когда старого короля схоронили, верный Иоганн рассказал молодому королю о том, в чём он поклялся его отцу на смертном одре, и добавил: «Всё обещанное ему я выполню добросовестно и буду тебе так же верно служить, как служил ему, хотя бы это стоило мне жизни».
      Когда же обычное время траура миновало, верный Иоганн сказал королю: «Ну, теперь пора тебе осмотреть всё, что ты унаследовал; я покажу тебе весь замок твоего отца».
      И он повёл его всюду, вверх и вниз, и показал ему все богатства и все дивные покои замка; не показал только одного покоя, в котором было сокрыто изображение королевны с золотой крыши.
      А это изображение было так поставлено, что если отворить дверь, оно прямо бросалось в глаза; притом оно было так превосходно сделано, что его можно было принять за живое существо, и надо было сознаться, что во всём свете ничего не было ни милее, ни прекраснее этого женского образа.
      Юный король не мог, конечно, не заметить, что верный Иоганн всё проходит мимо одной двери, и спросил: «Отчего же ты мне эту не отпираешь?» — «За этой дверью, — отвечал Иоганн, — есть нечто такое, чего ты можешь испугаться».
      Но король сказал ему: «Я весь замок видел, а потому желаю знать, что там за дверью!» Он подошёл к двери и хотел её отворить силою.
      Тогда верный Иоганн стал его удерживать и сказал: «Я отцу твоему перед его кончиною обещал, что ты не увидишь скрытое в этом покое; я знаю, что и тебя и меня это могло бы повести к великим бедствиям». — «О, нет! — отвечал юный король. — Если я не проникну в этот покой, то я наверно погибну: я и день и ночь буду жить в вечной тревоге, пока своими глазами не увижу того, что там скрыто. С места не сойду, так и знай, пока ты мне не отомкнёшь этой двери!»
      Тогда верный Иоганн увидел, что решение короля непреклонно, и с великою скорбью и тяжкими вздохами выискал в толстой связке заветный ключ. Отомкнув дверь, он поспешил войти первый и думал прикрыть изображение, чтобы оно не бросилось в глаза юному королю, но всё было напрасно! Король приподнялся на цыпочки и глянул ему через плечо. И как только увидел он изображение красавицы-королевны, которое было прекрасно и притом всё блистало золотом и драгоценными камнями, так и грянулся в обморок.
      Верный Иоганн поднял его, снёс на постель и стал тревожиться: «Вот стряслась беда! Господи Боже, что из этого выйдет?!» И стал помаленьку отпаивать короля вином, пока тот совсем не пришёл в себя.
      Первым словом короля было: «Ах! Кто же эта красавица?» — «Это королевна с золотой крыши», — отвечал верный Иоганн. «Моя любовь к ней так велика, — сказал юный король, — что если бы у каждого листка на дереве был свой язык, то и все они вместе не могли бы выразить моей любви; жизнь свою я посвящу тому, чтобы добиться её руки. Ты мой вернейший слуга, и ты мне должен в этом деле помочь».
      Верный слуга долго обдумывал, как бы ему приступить к этому делу, потому что мудрено было добиться даже возможности повидать королевну.
      Наконец он всё-таки придумал способ действий и сказал королю: «Эта королевна живёт в золотом доме: столы, стулья, блюда, чаши, кубки и вся домашняя утварь у ней золотые. У тебя в сокровищнице есть пять бочек золота; так прикажи твоим золотых дел мастерам одну из этих бочек золота перековать во всякую посуду и утварь, изготовить из этого золота всяких птиц, лесных и разных диковинных зверей. Ей это понравится, и мы с тобою всё это захватим с собою и пойдём к ней попытать счастья».
      Король тотчас приказал созвать всех мастеров со своего королевства, заставил их работать день и ночь, пока наконец они не переработали всё золото во множество прекрасных вещей. Когда всё это было погружено на корабль, верный Иоганн надел купеческое платье, и юный король тоже должен был следовать его примеру, чтобы их никто не мог узнать. Затем они поплыли по морю и плыли по нему, пока не доплыли до города, в котором жила королевна с золотой крыши.
      Верный Иоганн попросил короля остаться на корабле и ждать его возвращения. «Легко может быть, — сказал он, — что я королевну приведу с собой на корабль, а потому позаботьтесь, чтобы всё привести в порядок, всю золотую утварь расставьте и весь корабль приукрасьте». Затем он набрал в свой фартучек различных золотых предметов, сошёл с корабля на сушу и направился к королевскому замку.
      Когда он вступил во двор замка, то увидел, что у колодца сидит красивая девушка с двумя золотыми вёдрами в руках и черпает этими вёдрами воду. Она уже хотела отойти от колодца, наполнив вёдра ярко блиставшей на солнце водою, но обернулась, увидела чужака и спросила, кто он таков. Он ответил: «Я купец», — и, приоткрыв свой фартучек, дал ей одним глазком глянуть на свой товар. Тогда она воскликнула: «Ах, какие славные золотые вещи!» — и вёдра поставила на землю, и стала весь товар перебирать, штука за штукой.
      Тут она вмазала: «Это всё нужно показать королевне, которая так любит всякие золотые вещи! Она у вас всё сейчас скупит». И она взяла его за руку и повела вверх по лестнице замка, потому что она была прислужницей королевны.
      Когда сама королевна взглянула на товар, то она осталась им очень довольна и сказала: «Это всё так прекрасно сработано, что я у тебя сразу всё скуплю». Но верный Иоганн отвечал: «Я только слуга богатого купца, и то, что у меня здесь захвачено с собою, ничтожно в сравнении с тем, что находится у моего господина на корабле! То уж точно можно назвать и самым дорогим, и самым художественным из всего, что когда-либо было сделано из золота».
      Она было захотела, чтобы ей всё принесли в замок, но он отвечал: «На это много бы пришлось тратить дней, да, признаться, у вас в замке, пожалуй, не нашлось бы и места расставить столько сокровищ». Это, конечно, ещё более возбудило её любопытство и желание, так что она наконец сказала: «Веди меня на корабль, — я сама хочу видеть сокровища твоего господина».
      Тогда верный Иоганн повёл её к кораблю и был радрадешенек, а король, увидев её, убедился в том, что её красота была ещё выше красоты её изображения. Он просто думал, что у него сердце разорвётся на части!
      Вот она взошла на корабль, и король ввёл её в каюту, а верный Иоганн остался на палубе около кормчего и приказал отчалить: «Поставьте все паруса — пусть корабль мчится по волнам, как птица по воздуху». А король-то между тем показывал ей в каюте всю золотую утварь, каждую штуку отдельно — блюда, чаши и кубки, птиц золотых, лесного и всякого диковинного зверя.
      Много часов прошло в этом обзоре, и в великом своём удовольствии она и не заметила, что корабль давно уже плыл по морю.
      Когда королевна осмотрела последнюю вещь, она поблагодарила купца и собралась домой; но, приблизясь к борту корабля, увидела себя вдали от берега: корабль на всех парусах летел в открытом море. «Ах! — воскликнула она в испуге. — Меня обманули, меня похитили, и я попалась в руки купца! О, лучше уж умереть!»
      Король взял её за руку и сказал: «Я не купец, а король, и по роду своему не ниже тебя. И если я решился похитить тебя хитростью, так это лишь по чрезмерной любви к тебе. Впервые увидав твоё изображение, я даже в обморок упал!» Когда королевна с золотой крыши это услышала, она утешилась и ощутила в сердце склонность к нему, и охотно согласилась быть его супругою.
      Случилось, однако же, что в то время, когда они мчались в открытом море, верный Иоганн, сидевший на носу корабля и кое-что наигрывавший на скрипке, увидел у себя над головою в воздухе трёх воронов, которые летели вслед за кораблём с родины королевны. Тогда он перестал играть и стал прислушиваться, о чём они между собою переговаривались (он хорошо разумел их язык).
      Один ворон воскликнул: «Эге, вот он и везёт к себе королевну с золотой крыши». — «Да, — сказал другой, — везёт-то везёт, да довезёт ли?» Третий вступился: «А всё же она у него в руках и сидит у него в каюте». Тогда опять первый повёл речь: «А что проку? Чуть они причалят к берегу, ему навстречу выбежит конь золотисто-рыжей масти, и король захочет на него сесть, и если ему это удастся, то конь взмахнёт с ним вместе на воздух и никогда ему не видать больше своей суженой».
      Второй ворон спросил: «А разве спасенья нет?» — «О, да! Вот если другой вместо короля успеет вскочить на коня, вытащит из кобуры пистолю и насмерть убьёт рыжего коня, тогда юный король спасён. Да кто это ведать может? И если даже проведает и скажет королю, то окаменеет от пальцев ноги до колена».
      Тогда заговорил второй ворон: «Я, пожалуй, и больше этого знаю. Если конь и будет убит, юный король всё же не добьётся руки своей невесты. Когда они вместе вступят в замок, там на блюде будет лежать богатая свадебная рубаха для жениха, на вид златотканая, а на самом-то деле — сплошная смола да сера! Как он её на себя наденет, так она и прожжёт его до мозга костей!»
      Третий ворон вступился: «Неужели и спасенья нет?» — «Как не быть? — отвечал второй. — Стоит только комунибудь, надев рукавицы, схватить эту рубаху и швырнуть её в огонь — и она сгорит, а юный король будет спасён! Да что в том проку? Ведь тот, кто это ведает, да королю скажет, окаменеет от колен до самого сердца.
      Тогда заговорил третий: «Я больше того знаю! Если даже женихова рубаха и будет сожжена, всё же ему не видать своей невесты: когда после свадьбы начнётся пляска и юная королева станет танцевать, она вдруг побледнеет и упадёт замертво, и если кто-нибудь не догадается поднять её и из правой её груди высосать три капли крови и выплюнуть их, то она умрёт. Ну, а если кто, проведавши, выдаст эту тайну, тот весь окаменеет, от маковки до мизинчика на ноге».
      Потолковав обо всём этом между собою, вороны полетели далее, а верный Иоганн отлично уразумел всю их беседу, но с той поры затих и загрустил; он понимал, что если он не откроет своему господину слышанное им, то юному королю грозят великие бедствия; а если откроет — сам должен поплатиться жизнью.
      Наконец он сказал себе: «Хоть самому погибнуть, а надо постоять за своего господина!»
      Как только они причалили к берегу, случилось именно то, что предсказал ворон: откуда ни возьмись, явился перед королём чудный конь золотисто-рыжей масти. «Вот и отлично! — сказал король. — На этом коне и поеду я в замок». И занёс было ногу в стремя, но верный Иоганн быстро вскочил в седло, выхватил пистолю из кобуры и положил коня на месте.
      Тогда воскликнули все остальные слуги короля, которые, конечно, не очень были расположены к верному Иоганну: «Какой срам — убить такого красивого коня! Ведь он назначен был везти короля с берега в замок!» Однако же король сказал: «Извольте молчать и оставьте его в покое; это вернейший мой Иоганн, и кто знает, почему он так поступил?»
      Вот вступили они в замок, и там в одной из зал на блюде лежала совсем готовая рубаха для жениха и с первого взгляда казалась сотканною из серебра и золота. Юный король поспешил к блюду и хотел уже взять рубаху с блюда, но верный Иоганн отстранил его, скомкал рубаху в своих рукавицах, быстро поднёс к огню и дал сгореть дотла.
      Остальные слуги стали опять ворчать и говорили: «Что же это такое? Вот уж он и королевскую рубаху сжёг!» Но юный король и тут сказал: «Кто знает, почему именно так нужно, — оставьте его, ведь это мой вернейший Иоганн».
      Вот и свадьбу стали играть: началась обычная пляска, и невеста стала также принимать в ней участие, а Иоганн всё внимательно за ней следил и смотрел ей в лицо. Вдруг видит — она побледнела и замертво упала на пол. Тогда он поскорее подскочил к ней, подхватил её на руки, снёс в отдельную комнату, положил её, стал около неё на колени и, высосав у неё из правой груди три капельки крови, выплюнул их. Она тотчас стала дышать и очнулась; но юный король всё видел, и не зная, зачем так поступил верный Иоганн, прогневался на него и воскликнул: «Бросьте его в темницу!»
      На другое утро суд судил верного Иоганна, и его повели на виселицу; и когда уж он стоял на верхней ступени лестницы и неминуемо должен был принять казнь, он сказал: «Каждый осуждённый на смерть имеет право на слово перед казнью, могу ли я воспользоваться этим правом?» — «Да, — сказал король, — конечно, можешь!»
      Тогда верный Иоганн сказал: «Я осуждён несправедливо: я всегда оставался тебе верен». И затем рассказал, как он на море подслушал беседу трёх воронов и как сообразно с этим он вынужден был поступать.
      Тогда король воскликнул: «О, мой вернейший Иоганн, ты помилован! Помилован! Сведите его поскорее сюда!»
      Но верный Иоганн при последних словах своей речи пал наземь мёртвый и обратился в камень.
      Король и королева много о нём горевали, и король всё говорил: «Ах, как это я мог так дурно вознаградить за такую великую преданность!» И приказал окаменелое изображение Иоганна поставить в своей опочивальне рядом с кроватью. Как только, бывало, взглянет на него, так и заплачет, и скажет: «Ах, если бы я мог вновь оживить тебя, мой преданнейший слуга Иоганн!»
      По прошествии некоторого времени королева родила близнецов, двух мальчиков, которые стали подрастать и радовать своих родителей. Однажды, когда королева была в церкви и близнецы сидели и играли в опочивальне отца, тот ещё раз в глубокой скорби взглянул на окаменелого Иоганна и воскликнул: «Ах, если бы я мог вновь оживить тебя, мой преданнейший Иоганн!»
      И вдруг камень заговорил: «Да, ты можешь оживить меня, если пожертвуешь тем, что для тебя милее всего на свете». — «О, всё, что только есть у меня, — воскликнул король, — всем я для тебя готов пожертвовать!» И камень продолжал говорить: «Если ты собственною рукою отрубишь головы твоим двум сыновьям и вымажешь меня их кровью, тогда я оживу вновь».
      Король сначала испугался, услышав, что он должен собственною рукою умертвить своих милых детей, но потом вспомнил о великой преданности верного Иоганна и о том, что ради его спасения тот пожертвовал своей жизнью, выхватил меч и отрубил детям головы. И когда он их кровью обмазал окаменевшего Иоганна, жизнь вернулась в камень, и верный Иоганн стал перед ним снова бодрый и здравый.
      Он сказал королю: «Твоя верность мне не может остаться без награды!» — и с этими словами взял головы детей, приставил их на прежнее место, смазал разрезы их же кровью — и те вмиг ожили, стали прыгать кругом и играть, как будто с ними ничего и не приключилось дурного.
      Король очень обрадовался, и когда увидел, что королева возвращается из церкви, то спрятал и верного Иоганна, и обоих детей в большой шкаф.
      Когда та вошла, он спросил её: «Молилась ли ты в церкви?» — «Да, — отвечала она, — но я постоянно думала о верном Иоганне, который из-за нас накликал на себя беду». Тогда сказал он: «Милая жена! Мы можем возвратить ему жизнь, но дорогою ценою — ценою жизни наших обоих сыночков!»
      Королева побледнела и ужаснулась в сердце своём, однако же сказала: «Мы обязаны для него это сделать ради его великой преданности».
      Тогда он обрадовался, что и она думает с ним заодно, подошёл к шкафу, отпер его и вывел из него и детей, и верного Иоганна и сказал: «Богу хвала! И он спасён, и наши сыночки возвращены нам!» Тут только рассказал он королеве, как было дело. И с той поры они жили в великом благополучии до самой смерти.
     
      УДАЧНАЯ ТОРГОВЛЯ
     
      Однажды мужик стащил свою корову на базар и продал её там за семь талеров.
      На обратном пути он должен был проходить мимо одного пруда, из которого далеко кругом разносилось кваканье лягушек: «Ква, ква, ква, ква!» — «Ну да, — стал он говорить сам себе, — мелют по-пустому: семь талеров я выручил, а не два!»
      Подойдя к самой воде, он и лягушкам крикнул: «Глупое вы зверьё! Небось лучше меня знаете? Семь талеров, а не два!»
      А лягушки-то всё на своём: «Ква, ква, ква!» — «Ну, коли вы не верите, так я вам сочту».
      Вытащил деньги из карманов и пересчитал все семь талеров, раскладывая по двадцать четыре гроша на каждый.
      Однако же лягушки не сошлись с ним в счёте и опять тянули ту же песню: «Ква, ква, ква!»
      «Коли так, — крикнул мужик, разгневавшись, — коли вы полагаете, что знаете дело лучше меня, так нате же, считайте сами!» — и швырнул им деньги всей кучей в воду.
      Он постоял на берегу некоторое время и намерен был обождать, пока они справятся со счётом и возвратят ему деньги, но лягушки настаивали на своём, продолжая попрежнему голосить: «Ква, ква, ква», — да и денег тоже ему не возвращали.
      Подождал он ещё немало времени, пока не наступил вечер и не понадобилось ему идти домой; тогда он выругал лягушек и крикнул им: «Ах, вы, водошлепницы! Ах, вы, толстоголовые, пучеглазые! Рыло-то у вас широко и кричать вы горазды, так что от вас в ушах трещит, а семи талеров пересчитать не умеете! Или вы думаете, что так я вот тут буду стоять и дожидаться, пока вы со счётом справитесь?»
      И пошёл прочь от пруда, а лягушки-то ему вслед: «Ква, ква, ква», — так что он и домой пришёл раздосадованный.
      Сколько-то времени спустя выторговал он себе корову, заколол её и стал рассчитывать, что если бы ему удалось выгодно продать её мясо, он бы столько выручил за него, сколько стоили ему обе коровы, да ещё шкура у него в барышах бы осталась.
      Когда он с мясом подъезжал к городу, то перед самыми городскими воротами наткнулся на целую стаю собак, сбежавшихся сюда. И впереди всех огромная борзая; так и прыгает около мяса, и разнюхивает, и лает: «Дай, дай, дай!»
      Так как она всё прыгала и всё лаяла, то мужик и сказал ей: «Ну, да! Вижу я, что ты недаром говоришь: дай, дай, а потому что говядинки хочешь… Ну, хорош же я был бы, кабы точно взял да и отдал бы тебе говядину!»
      А борзая всё то же: «Дай, дай». — «Да ты скажи мне: ты её не сожрёшь сама, и за товарищей своих ответишь?» — «Дай, дай», — лаяла по-прежнему собака. «Ну, коли ты на этом настаиваешь, так я тебе говядину оставлю; я тебя знаю и знаю, у кого ты служишь; но я тебя предупреждаю: через три дня чтобы мне были готовы деньги, не то тебе плохо придётся: ты можешь их мне и сюда вынести».
      Затем он свалил говядину и повернул домой; собаки тотчас на неё набросились с громким лаем: «Дай, дай!»
      Мужик, издали прислушиваясь к этому лаю, сказал себе:
      «Ишь, теперь все от неё своей доли требуют; ну, да мне за всех одна эта большая ответит».
      Когда минуло три дня, мужик подумал: «Сегодня вечером у меня деньги в кармане», — и очень был этим доволен. Однако же никто не приходил и денег не выплачивал. «Ни на кого-то теперь положиться нельзя», — сказал он наконец, потеряв терпение, пошёл в город к мяснику и стал от него требовать своих денег.
      Мясник сначала думал, что он с ним шутки шутит, но мужик сказал: «Шутки в сторону: мне деньги нужны! Разве ваша большая собака три дня назад не приволокла сюда моей битой коровы?» Тогда мясник разозлился, ухватился за метловище и выгнал его вон. «Погоди ужо! — сказал мужик. — Есть ещё справедливость на свете!» — и пошёл в королевский замок и выпросил себе у короля аудиенцию.
      Привели его к королю, который сидел рядом со своею дочерью, и тот спросил его, какой ему ущерб учинился?
      «Ах, — сказал мужик, — лягушки и собаки у меня отняли мою собственность, а резник меня же за это палкой попотчевал», — и подробно рассказал, как было дело.
      Королевна, услышав его рассказ, не выдержала — расхохоталась громко, и король сказал ему: «Рассудить твоего дела я не могу; но зато ты можешь взять дочь мою себе в жёны; она ещё отродясь не смеялась, только вот сегодня ты её рассмешил, а я обещал её тому в жёны, кто сумеет её рассмешить. Ну, вот и благодари Бога за своё счастье!» — «О, да я вовсе и не желаю на ней жениться! — отвечал мужик. — У меня дома уж есть одна жена, да и ту одну мне девать некуда. Если я на твоей дочке женюсь да домой вернусь, так что же мне — по уголкам их, что ли, расставлять прикажешь?»
      Туг король не на шутку прогневался и сказал: «Ты грубиян!» — «Ах, господин король! — возразил мужик. — Вестимое дело: на свинке не шёлк, а щетинки!» — «Ладно, ладно, — отвечал король, — я тебе другую награду назначу. Теперь проваливай, а денька через три возвращайся, тогда тебе все пятьсот отсыплют сполна».
      Когда мужик стал выходить из замка, один из стражи королевской сказал ему: «Ты королевну нашу рассмешил, так уж, верно, получишь за это хорошую награду». — «Кажись, что не без того, — отвечал мужик. — Пять сотен мне будут выплачены». — «Слышь-ка, мужик! — сказал солдат. — Удели мне малую толику. Ну, куда тебе такая уйма денег!» — «Ну, разве уж для тебя — куда ни шло! Получай двести! Так-таки заявись к королю денька через три и прикажи тебе именно столько выплатить».
      Еврей-ростовщик, случившийся поблизости и подслушавший их разговор, побежал за мужиком вслед, ухватил его за полу платья и говорит: «Ай-ай-ай, что вы за счастливчик такой! Я вам деньги разменяю, я вам их мелочью выплачу, куда вам с этими битыми талерами возиться?» — «Мойше, — сказал мужик, — триста ещё есть на твою долю, только выплати их мне сейчас мелкой монетой: дня через три король тебе их уплатит».
      Ростовщик обрадовался барышу и выплатил мужику всю сумму стёртыми слепыми грошами — такими, что три гроша двух хороших не стоят.
      По прошествии трёх дней мужик согласно приказу короля явился пред его ясные очи.
      «Ну, снимай с него платье долой, — сказал король, — он должен получить свои пять сотен сполна». — «Ах, — сказал мужик, — эти пять сотен уже не принадлежат мне: две сотни подарил я солдату вашей стражи, а за три сотни ростовщик уже уплатил мне мелочью — так по справедливости мне уж ничего получать не следует».
      И точно: явились к королю и солдат, и еврей-ростовщик и стали требовать своей доли в награде мужика, и получили надлежащее количество ударов. Солдату это было дело знакомое, и он вынес свою порцию ударов терпеливо; а ростовщик всё время жалобно кричал: «Ай, вей мир! Ай, какие крепкие талеры!»
      Король, конечно, посмеялся проделке мужика, и так как гнев-то его прошёл, он сказал: «Так как ты свою награду потерял ещё ранее, нежели получил её, то я тебя награжу иначе: ступай в мою казну и возьми себе денег, сколько хочешь».
      Мужик не заставил себе этого дважды повторять и набил в свои глубокие карманы, сколько влезло. Потом пошёл в гостиницу и стал считать деньги. Ростовщик туда же за ним приполз и слышал, как тот ворчал себе под нос: «А ведь этот плут-король всё же провёл меня! Дай он мне денег сам, так я бы, по крайности, знал, что у меня есть. А теперь, как я могу наверно знать, сколько я наудачу в карман насыпал?» — «Ай-ай, — залепетал про себя ростовщик, — да он непочтительно смеет говорить о нашем государе! Побегу и донесу на него, тогда и я награду получу, и он будет наказан».
      И точно, когда король услышал о речах мужика, то пришёл в ярость и приказал пойти и привести провинившегося.
      Ростовщик побежал к мужику. «Пожалуйте, — говорит, — тотчас к господину королю; как есть, так и ступайте». — «Нет, уж я лучше знаю, как к королю идти следует, — отвечал мужик. — Сначала я велю себе сшить новое платье. Или ты думаешь, что человек, у которого так много денег в кармане, может идти к королю в каком-нибудь старьё?»
      Ростовщик увидал, что мужик заупрямился и без нового платья к королю не пойдёт; а между тем, пожалуй, и гнев у короля пройдёт: тогда ни ему награды, ни мужику наказания не будет. Вот он и подъехал к мужику: «Я вам из одной дружбы могу на короткое время чудесное платье ссудить; отчего человеку не услужить по душе!»
      Мужик на это не возражал, надел платье и пошёл в замок.
      Король потребовал у мужика отчёта в тех непочтительных речах, о которых донёс ему ростовщик. «Ах, — сказал мужик, — ведь уж известное дело: этот тип что ни скажет, то соврёт… От него разве можно правды ждать? Ведь вот он, пожалуй, станет утверждать, что я его платье надел». — «Ай, вей! Что такое? — закричал ростовщик. — Разве платье не моё? Разве я не из одной дружбы вам его ссудил на время, чтобы вы могли перед господином королём явиться?»
      Услышав это, король сказал: «Ну, кого-нибудь из нас двоих — либо меня, либо мужика — он всё-таки надул!» И приказал ему ещё отсчитать малую толику битыми талерами.
      А мужик отправился домой и в новом платье, и с деньгами и говорил себе по пути: «Ну, на этот раз я, кажись, в самый раз потрафил».
     
      НЕОБЫКНОВЕННЫЙ МУЗЫКАНТ
     
      Жил-был необычный музыкант, и случилось ему однажды одному-одинешеньку идти по лесу, и думал он всякие думы, а когда он всё уже передумал, то сказал сам себе: «Скучно мне здесь в лесу одному — дай-ка я себе какого-нибудь товарища добуду». И вытащил из-за спины скрипку и заиграл на ней так, что гул пошёл меж деревьев.
      Немного времени прошло, видит, бежит к нему волк из чащи. «Ах, волк ко мне бежит! Такого товарища мне не надо», — сказал музыкант. Однако же волк приблизился к нему и сказал: «Любезный музыкант, что ты это такое хорошее наигрываешь? Я бы и сам хотел такой музыке научиться». — «Мудрено ли научиться? — ответил музыкант. — Ты только должен всё то делать, что я тебе прикажу». — «О, да я тебе, как ученик мастеру, во всём буду послушен», — отвечал волк.
      Музыкант велел ему за собою следовать, и когда они прошли часть пути вместе, то пришли к старому дубу, который был внутри пуст, а посредине дал трещину. «Вот, смотри, — сказал музыкант, — если хочешь научиться играть на скрипке, то клади передние лапы в эту трещину».
      Волк повиновался, а музыкант быстро ухватился за камень и одним ударом так крепко забил ему обе лапы в трещину, что тот должен был тут и остаться, как пленник на привязи. «Подожди здесь, пока я опять сюда не приду», — сказал музыкант и пошёл своей дорогой.
      Несколько времени спустя опять сказал он себе: «Мне здесь в лесу скучно — авось я себе другого товарища добуду», — взялся за скрипку, и опять её звук раздался в лесу.
      Откуда ни возьмись, лисица из-за деревьев выскользнула. «А! Лисица сюда бежит! — сказал музыкант. — И такой товарищ мне не надобен». А лисица подошла к нему и заговорила: «Милый музыкант, что ты это такое хорошее наигрываешь? Я бы и сама этому поучиться готова». — «Немудрёно и выучиться, — сказал музыкант, — ты только должна выполнять всё, что я тебе прикажу». — «О, господин музыкант! — отвечала лиса. — Я тебя буду слушаться, как ученик слушает мастера». — «Так ступай за мной», — сказал музыкант.
      Пройдя часть пути вместе, они вышли на тропинку, по обеим сторонам которой росли высокие кусты. Тут музыкант остановился, с одной стороны тропинки нагнул ореховое деревце вершиною к земле и на самый его кончик ногой наступил; а затем и с другой стороны нагнул точно так же ещё одно деревце и сказал: «Ну, вот, лисонька, если ты хочешь у меня чему-нибудь научиться, так дай мне левую переднюю лапу».
      Лисица повиновалась, и музыкант привязал ей лапу к левому деревцу. «Лисонька, — сказал он затем, — теперь давай правую лапу». И ту привязал к правому деревцу. И когда он, внимательно осмотрев узлы, убедился в том, что они завязаны крепко, то выпустил деревца из-под ног — те разогнулись и вздёрнули лисоньку вверх…
      Закачалась голубушка, завертелась! «Погоди здесь, пока я сюда опять вернусь!» — сказал музыкант и пошёл своей дорогой.
      И опять сказал он себе: «Скучно мне в лесу, надо мне добыть товарища», — взялся за скрипку, и звуки её снова огласили лес.
      А из лесу заяц бежит. «Ну, заяц бежит! — сказал музыкант. — Этого я тоже не хотел вызвать». — «Ах, милый музыкант! — сказал зайчик. — Что это ты так хорошо наигрываешь? Я бы и сам этому не прочь научиться». — «Выучиться нетрудно, — сказал музыкант, — вся сила в том, чтобы ты выполнял все мои приказания». — «О, господин музыкант, — сказал зайчик, — да я тебе буду повиноваться во в; ем, как ученик своему мастеру!»
      Пошли они дорогою, дошли до прогалины в лесу, посреди которой росла осина.
      Музыкант привязал зайчику длинную тесьму на шею, а другим концом закрепил её к осине. «Ну, живо, веселее, зайчик, обскачи раз двадцать кругом дерева», — крикнул музыкант, и зайчик повиновался, и когда он двадцать раз обскакал кругом дерева, то тесьма двадцать раз кругом дерева окрутилась, и зайчик оказался к нему крепко-накрепко привязанным и мог тянуть и рваться сколько угодно — только тесьма въедалась ему глубже в мягкую шею. «Ну, вот и жди, когда я вернусь сюда!» — сказал музыкант и пошёл далее.
      А волк между тем и бился, и рвался, и зубом камень пробовал, и добился-таки того, что высвободил лапы и вытащил их из расщелины дуба. Ярый и злобный, поспешил он вслед за музыкантом, готовый растерзать его. Как завидела его лисица, давай визжать и кричать, что есть мочи: «Брат волк, приди мне на помощь, меня музыкант обманул!»
      Волк пригнул деревца книзу, перегрыз верёвки и освободил лисицу, которая пошла вместе с ним и тоже хотела отомстить музыканту. По пути нашли они и зайца, привязанного к осине, также освободили и его, и затем уж все вместе стали искать своего врага.
      Музыкант, между тем, на пути своём через лес ещё раз заиграл на своей скрипке, и на этот раз ему посчастливилось. Звуки его скрипицы услышал бедняк-дровосек, который тотчас волей-неволей покинул свою работу и пришёл с топором под мышкой слушать музыку.
      «Ну вот наконец идёт ко мне настоящий товарищ! — сказал музыкант. — Я ведь человека искал, а не диких зверей». И заиграл так прекрасно, так задушевно, что беднякдровосек и с места сойти не мог, словно заколдованный, и на сердце у него было так радостно…
      Как раз в это время подошли и волк, и лисица, и заяц, и дровосек сразу заприметил, что у них недоброе на уме. Тогда поднял он свой блестящий топор и выступил вперёд, как бы желая выразить: «Кто против него задумал, тот берегись, тому со мной придётся иметь дело».
      Тогда звери струхнули и побежали обратно в лес, а музыкант ещё поиграл в благодарность дровосеку за оказанную им защиту и пошёл своим путём.
     
      ДВЕНАДЦАТЬ БРАТЬЕВ
     
      Жили да были король с королевой; жили они в полном согласии и прижили двенадцать человек детей — и все были мальчуганы.
      Вот король и говорит королеве: «Если тринадцатый ребёнок, которого ты родишь, будет девочка, то всех двенадцать мальчишек велю убить, чтобы и богатства у ней было больше, и всё наше королевство ей одной принадлежало».
      Он так и велел заготовить двенадцать гробов, которые были наполнены стружками, и в каждый даже небольшое покойницкое изголовьице положено; по его приказу эти гробы были поставлены в особую запертую комнату, ключ от которой король отдал королеве и никому не велел о том сказывать.
      И вот мать стала по целым дням горевать, так что меньшой сын, который был постоянно при ней (она его по Библии и назвала Вениамином), спрашивал её: «Милая матушка, отчего ты такая грустная?» — «Милое моё дитятко, — отвечала она, — не смею я тебе этого сказать». Однако же он не отставал от неё с вопросами до тех пор, пока она не пошла, не отперла комнаты и не показала ему двенадцать готовых гробов, наполненных стружками. И сказала ему мать: «Дорогой мой Вениамин, эти гробы отец ваш приказал приготовить для тебя и для твоих одиннадцати братьев, потому что он решил: если у меня родится девочка, то всех вас он велит умертвить и в этих гробах похоронить».
      Говорила она всё это и плакала; а сын утешал её и сказал: «Не плачь, милая матушка, мы уж как-нибудь сами о себе подумаем и сами от него уйдём».
      А она отвечала ему: «Ступай ты со своими одиннадцатью братьями в лес, и пусть один из вас всегда стоит настороже на самом высоком дереве, какое в лесу найдётся, и пусть смотрит на замковую башню. Если у меня родится сынок, то велю выставить на башне белый флаг, и тогда вы все можете спокойно вернуться домой; если же родится доченька, то велю выставить на башне красный флаг, и тогда бегите как можно скорее, и да хранит вас Бог. Каждую ночь буду вставать и молиться за вас Богу: зимою, чтобы был у вас огонёк, около которого вы могли бы согреться, а летом — чтобы жара вас не сморила». После того она благословила своих сыновей, и они ушли в лес. Все они, чередуясь, влезали на высочайший из лесных дубов и стояли там настороже, и глядели на башню замка.
      Когда прошло одиннадцать дней и пришёл черёд лезть
      Вениамину, он увидел, что на башне поднят какой-то флаг: но то был не белый, а красно-кровавый флаг, всем им возвещавший смерть!
      Как только услышали об этом братья, все они вскипели гневом и сказали: «Неужели же мы осуждены на смерть изза девчонки?! Так мы же клянёмся, что отомстим за себя: где бы ни повстречали мы девчонку на пути нашем — она должна погибнуть от нашей руки».
      Затем они углубились в самую чащу леса и в самой глухой лесной чащобе нашли небольшой заколдованный домик, стоявший пуст-пустехонек.
      Тогда они сказали: «Здесь мы и поселимся, и ты, Вениамин, самый младший из нас и самый слабый, должен здесь быть постоянно и заниматься домоводством; а мы все остальные будем кругом рыскать, о пище заботиться».
      И вот пошли они бродить по лесу и стали стрелять зайцев, диких коз, птиц и голубков — что в пищу годилось: всё это сносили они к Вениамину, и тот уж должен был им из этого изготовить обед, которым бы они все могли насытиться.
      Так прожили они в этом домике десять лет, и годы протекли для них незаметно.
      Доченька, которую королева родила, успела тем временем вырасти и была девочка предобрая и собою красоточка, и во лбу у ней горела золотая звезда. Однажды, когда в замке была большая стирка, она вдруг увидела среди белья двенадцать мужских рубах и спросила у матери: «Чьи же эти двенадцать рубах? Ведь отцу они слишком малы».
      Тогда мать с великою скорбью отвечала ей: «Милое дитятко, эти рубахи твоих двенадцати братьев». — «Да где ж эти двенадцать братьев? Я о них ещё никогда не слыхала». Мать отвечала: «Единому Богу известно, где они теперь. Бродят где-нибудь по миру».
      Затем взяла девочку за руку и, открыв заветную комнату, указала ей» на двенадцать гробов со стружками, с изголовьицами. «Эти гробы, — сказала она, — были предназначены для твоих братьев; но они тайно ушли ещё до твоего рождения».
      И рассказала ей, как было дело.
      Тогда девочка сказала: «Милая матушка, не плачь, я пойду и отыщу моих братьев».
      И вот она взяла с собою двенадцать рубах и ушла из замка, и прямо вошла в большой дремучий лес.
      Шла она, целый день, а под вечер пришла к заколдованному домику. Вошла в домик и встретила в нём мальчика, который спросил её: «Откуда идёшь и куда?» — и немало был удивлён тем, что она была так хороша и наряжена в королевское платье и во лбу у неё горела звезда.
      Тогда она отвечала: «Я королевская дочь и ищу моих двенадцать братьев, и пойду хоть на край света белого, пока не найду их». При этом указала она на двенадцать рубах, которые принадлежали королевичам-братьям.
      Тогда Вениамин увидел, что это их сестра, и сказал: «Я — Вениамин, твой младший брат».
      И она стала плакать от радости, и Вениамин тоже, и они целовались и миловались от всего сердца.
      Затем он сказал: «Милая сестрица, тут есть некоторое препятствие… Ведь мы пообещали, что каждая девочка, с которой мы встретимся, должна будет умереть, ибо мы изза девочки должны были покинуть наше родное королевство». А она на это: «Так что же? Я охотно умру, если смертью своею смогу освободить моих двенадцать братьев из ссылки». — «Нет, — отвечал он, — ты не должна умереть; садись вот под этот чан и сиди, пока не придут остальные одиннадцать братьев; уж я с ними как-нибудь улажусь».
      Так она и сделала.
      С наступлением ночи вернулись и остальные братья с охоты, и ужин им был готов. И когда они сидели за столом, то спросили: «Что слышно новенького?» Вениамин отвечал: «Неужто вы ничего не знаете?» — «Нет», — отвечали те; а Вениамин продолжал: «Как же это так? Вы по лесу рыщете, а я дома сижу, да более вас знаю!» — «Ну, так рассказывай нам!»
      И он отвечал им: «А обещаете ли вы мне всё, что первая девочка, которая нам встретится, не будет убита?» — «Да, да, — крикнули они разом, — она должна быть помилована Ну, рассказывай!» Тогда он и сказал: «Наша сестра здесь! «, — и приподнял чан, и королевна вышла из-под него в своих богатых одеждах и с золотою звездою во лбу, и явилась им такою прекрасною, нежною и стройною.
      И все они ей обрадовались, бросились ей на шею, целовали её и полюбили от всего сердца.
      И вот она осталась вместе с Вениамином в их доме и стала помогать ему в работе. А остальные одиннадцать братьев по-прежнему рыскали по лесу, били всякую дичь, диких коз, птиц и голубков, чтобы было им что поесть, а сестра с братом Вениамином заботились о том, чтобы им еду приготовить.
      Она собирала валежник на топливо и коренья на приправу и горшки около огня ворочала — и ужин был всегда на столе, когда возвращались домой её одиннадцать братьев. Она и вообще наблюдала за порядком в домике, и постели им постилала чистенько и беленько, и братья были ею довольны и жили с нею в большом согласии.
      По прошествии некоторого времени случилось однажды, что Вениамин с сестрою приготовили братьям отличное угощение, и когда они все сошлись, сели за стол и стали превесело есть и пить.
      А позади заколдованного домика был небольшой садик, и в том садике росли двенадцать лилий. Сестра задумала братьям доставить удовольствие, сорвала эти двенадцать цветков и хотела каждому из них поднести по цветку после ужина.
      Но как только она цветки сорвала, в то же мгновенье её двенадцать братьев обратились в двенадцать воронов и полетели за лес, а дом и сад — всё исчезло, как не бывало.
      И очутилась бедная девочка одна-одинёшенька в диком лесу, и когда стала оглядываться кругом, то увидела рядом старуху, которая ей и сказала: «Дитя моё, что ты это наделала? Зачем ты сорвала эти двенадцать белых лилий? Ведь эти цветки были твои братья, и вот теперь они навек обратились в воронов».
      Девочка отвечала ей со слезами: «Неужто нет никакого средства их спасти?» — «Нет, — отвечала старуха, — одно только и есть средство на всём свете, да и то такое трудное, что ты этим средством их не избавишь… Ты должна сама семь лет быть немою, не должна ни говорить, ни смеяться, и если ты хоть одно слово проронишь, а до семи лет недоставать будет хоть одного часа, то все твои труды пропали, и одно твоё слово убьёт всех твоих братьев».
      Тогда девочка произнесла в сердце своём: «Я наверно знаю, что спасу своих братьев», — и пошла по лесу, отыскала себе высокое дерево, залезла на него и стала прясть, и не говорила, не смеялась.
      Случилось, однако же, так, что один король заехал в тот лес на охоту, а у того короля была большая борзая собака, которая прямо подбежала к тому дереву, на котором девушка сидела, стала около него кружить и лаять вверх. Подъехал к дереву король, увидел королевну-красавицу с золотою звездою во лбу и так восхитился её красотою, что крикнул ей прямо, не желает ли она быть ему супругою. Она ему ничего не ответила, только головкою кивнула. Тогда он сам влез на дерево, снёс её оттуда, посадил к себе на лошадь и привёз домой.
      Свадьбу отпраздновали великолепно и весело: но невеста короля не говорила и не смеялась.
      Когда они уже года два прожили между собою в полном согласии, мачеха короля, женщина злая, стала на молодую королеву нашёптывать и клеветать королю: «Вывез ты из леса простую нищую, и кто её знает, какими она безбожными делами занимается втайне от нас! Если она точно немая и не может говорить, так ведь она, по крайней мере, могла бы смеяться; ну, а уж кто не смеётся, у того, конечно, совесть нечиста!» Король долго не хотел верить этим наговорам, однако же старуха так настаивала на своём и обвиняла свою невестку в стольких злодеяниях, что король наконец дал себя уговорить и приговорил жену к смертной казни.
      Во дворе королевского замка был разведён большой костёр, на котором должны были её сжечь: и король стоял у верхнего окошечка замка и смотрел сквозь слёзы на все эти приготовления, потому что всё же очень любил свою жену.
      Когда она уже была привязана к столбу на костре и пламя костра длинными красными языками стало лизать край её одежды, истёк последний миг заветных семи лет.
      Тогда в воздухе послышался свист крыльев, и двенадцать воронов явились над костром и опустились наземь: и чуть земли коснулись, обратились в её братьев, которые ей обязаны были своим спасением. Они разбросали костёр, погасили пламя, отвязали сестру от столба и стали ласкать и целовать её.
      Тут уж, когда она могла открыть уста и говорить, она рассказала королю, почему была нема и никогда не смеялась.
      Король с радостью узнал о том, что она невинна, и они все вместе жили в согласии до самой смерти.
      А злая мачеха была отдана под суд, и суд присудил её посадить в бочку с кипящим маслом и ядовитыми змеями, и она погибла злою смертью.
     
      СБРОД ОБОРВАНЦЕВ
     
      Жили-были на белом свете петушок с курочкой. Вот и сказал петушок курочке: «Теперь самое время орехам зреть; пойдём на гору и насладимся ими досыта, пока их белка всё к себе не перетаскала». — «Ладно, — отвечала курочка, — потешим утробушку».
      И пошли они на гору, и так как день был светлый, то они и оставались там до самого вечера.
      И, право, уж не знаю — наелись ли они чересчур плотно или высокомерие их обуяло, но только не захотелось им возвращаться домой пешком, и петушку пришлось смастерить небольшую повозку из ореховой скорлупы.
      Когда повозка была готова, курочка сейчас в неё уселась и говорит петушку: «А ну-ка, впрягайся да вези меня». — «Ещё что выдумала, — сказал петух, — да я лучше пешком домой пойду, чем впрягаться стану. Нет, между нами такого уговора не было. Кучером ещё, пожалуй, готов быть и на козлах сидеть, а чтобы на себе тащить — не согласен!»
      Между тем, пока они спорили, затараторила на них утка: «Ах вы, воришки, да кто вам позволил в мой орешник на горе ходить? Ужо вот поплатитесь за это!» — и с раскрытым клювом налетела на петушка. Однако же петушок, не будь промах, клюнул утку в брюхо, а затем уж так храбро напал на неё со своими шпорами, что она стала просить пощады и охотно обязалась в виде наказания тащить на себе повозку.
      Тут уж петушок взобрался на козлы кучером и давай погонять: «Утка, валяй во все лопатки!»
      Проехав часть пути, повстречали они ещё двоих путников: булавку и иголку.
      Те крикнули: «Стой, стой!» — и стали говорить, что вот, мол, сейчас стемнеет, тогда им и шагу нельзя ступить далее, да и грязно, мол, очень по дороге — так нельзя ли им тоже в повозке примоститься, а то они в портняжной гостинице у ворот застоялись и около пива запоздались.
      Петушок, видя, что они ребята тощие, места много не займут, взял их обеих в повозку, только с тем уговором, чтобы они ни ему, ни его курочке на ноги не наступали.
      Поздно вечером приехали они к гостинице, и так как им не хотелось дальше ехать ночью, да и утка еле на ногах держалась и то на один бок, то на другой валилась, то и завернули в гостиницу.
      Хозяин гостиницы сначала стал было ломаться да говорить, что у него, дескать, в доме места нет, да и то подумал, что приезжие — народ не важный; потом, однако же, сдался на их сладкие речи, на обещания, что вот, мол, ему достанется яичко, которое курочка дорогой снесла, да кроме того и утку он тоже может удержать при себе, а та, мол, каждый день по яичку кладёт…
      Сдался — и впустил их ночевать.
      Они, конечно, велели себе подать ужин и этому ужину оказали надлежащую честь.
      Ранёшенько утром, когда ещё только чуть брезжилось и все ещё спали, петушок разбудил курочку, достал яичко, проклевал его, и они вместе им позавтракали, а яичные половинки бросили на очаг.
      Потом пошли к иголке, которая ещё спала, взяли её за ушко и загнали в подушку хозяйского кресла; наконец добрались и до булавки, взяли её да и прикололи к полотенцу хозяина, а сами, как ни в чём не бывало, давай Бог ноги!
      Утка спала под открытым небом во дворе, услышала, как они улизнули, и тоже приободрилась; разнюхала какойто ручеёк и поплыла по течению его — и откуда прыть взялась! Не то что повозку тащить!
      Только уж часа два спустя протёр себе хозяин глаза на своей пуховой перине, умылся и только хотел было утереться полотенцем, как булавка царапнула его по лицу и провела красный рубец от уха до уха. Пошёл он в кухню и хотел было трубочку закурить; но чуть только подошёл к очагу — обе яичные скорлупы как прыгнут ему в глаза… «Да что же это сегодня всё моей голове достаётся!» — сказал он про себя и с досадой опустился на дедовское кресло, но тотчас же вскочил с него и вскрикнул: «Ай, ай!» — потому что иголка его очень больно (и не в голову) уколола.
      Тут уж он совсем обозлился и стал во всех этих проделках подозревать этих приезжих, которые накануне прибыли так поздно: пошёл, посмотрел — а их и след простыл.
      Тут он дал себе клятву никогда больше не пускать к себе под крышу всякий сброд, который потребляет много, не платит ничего — да ещё в виде благодарности пускается вот на какие штуки.
     
      БРАТЕЦ И СЕСТРИЦА
     
      Братец взял сестрицу за руку и сказал: «С той поры, как матушка скончалась, нет у нас ни на час радости; мачеха бьёт нас каждый день, а когда мы к ней приходим, она нас гонит от себя пинками прочь. Кормит она нас одними оставшимися от стола чёрствыми корками, и собачонке под столом живётся куда лучше: той всё же, хоть изредка, она швырнёт лакомый кусочек. Боже сохрани, кабы наша матушка об этом знала! Пойдём, станем вместе бродить по белу свету».
      И пошли, и шли целый день по лугам, по полям и камням; и когда шёл дождь, сестричка приговаривала: «И небо, и сердца наши заодно плачут!»
      Вечером пришли они в большой лес и были так утомлены своею скорбью, голодом и дальним путём, что забрались в дупло дерева и уснули.
      На другое утро, когда они проснулись, солнце стояло уже высоко на небе и горячо пригревало дупло. Тогда братец сказал: «Сестрица, мне пить хочется, и если бы я знал тут поблизости ключик, я бы сейчас туда сбегал и напился; мне кажется, я тут слышал журчание поблизости». Он встал, взял сестрицу за руку, и они пошли разыскивать ключик.
      А злая мачеха их была ведьма и видела, как дети ушли из дому, и сама невидимой, как все ведьмы, прокралась за ними следом и все ключи в лесу заколдовала.
      Вот и нашли они ключик, который так и блестел, попрыгивая на каменьях, и братец хотел уж из него напиться; однако же сестрица прослышала, как ключик среди плеска журчал: «Кто из меня изопьёт водицы, в тигра обратится! Кто из меня изопьёт водицы, в тигра обратится!»
      Тогда сестрица воскликнула: «Прошу тебя, братец, не пей, не то оборотишься лютым зверем и меня растерзаешь».
      Братец не стал пить, хотя и мучила его невыносимая жажда, и сказал: «Я подожду до ближайшего источника».
      Когда они пришли ко второму ключику, сестрица и в том среди журчанья выслушала: «Кто из меня воды напьётся, волком обернётся; кто из меня воды напьётся, волком обернётся».
      И крикнула сестрица братцу: «Братец, прошу тебя, не пей, не то обернёшься волком и съешь меня».
      Не стал пить братец и сказал: «Я обожду до ближайшего источника, но там уж напьюсь непременно, что бы ты там ни говорила: жажда моя слишком невыносима».
      Вот пришли они и к третьему источнику, и сестрица услыхала, как он среди плеска журчал: «Кто из меня напьётся, диким козликом обернётся; кто из меня напьётся, диким козликом обернётся».
      Сестрица сказала: «Ах, братец, прошу тебя, не пей, не то диким козликом обернёшься, убежишь от меня».
      Но братец уже бросился к ключу, нагнулся к нему и хлебнул водицы, и чуть только первая капля её попала ему на губы — он уже очутился у ключа диким козликом.
      Поплакала сестрица над околдованным братцем, и козлик поплакал тоже и сидел около неё грустный, унылый. Наконец сестрица сказала: «Не печалься, милый козлик, я тебя никогда не покину».
      Тогда отвязала она свою золочёную подвязку и навязала её козлику на шею; потом нарвала ситовнику и сплела из него мягкий шнурок. На этот шнурок привязала она козлика и повела его далее, и всё шла и шла в глубь леса. И вот после долгого-долгого перехода они пришли наконец к маленькому домику, и сестрица в него заглянула; домик оказался пуст, и она подумала: «Здесь можем мы остаться и поселиться».
      Тогда набрала она листвы и мха на мягкую постель для козлика и каждое утро выходила из дома и собирала для себя корешки, ягоды и орехи, а для козлика приносила нежной травки, которую тот ел у неё из рук и был доволен, и играл возле неё.
      Вечерком, поутомившись, сестричка, бывало, помолится, положит голову козлику на спину, словно на подушечку, да так и уснёт. И если бы только у братца был его прежний, человеческий, образ, им бы жилось отлично.
      Так и жили они некоторое время одни-одинёшеньки в глуши.
      Случилось, однако же, так, что король той страны затеял в том лесу большую охоту.
      Раздались повсюду звуки рогов, лай собак, весёлые крики охотников далеко разнеслись по лесу, и козлик слышал всё это и очень хотелось ему при этом быть. «Ах, — сказал он сестрице, — выпусти ты меня посмотреть на охоту. Не сидится мне здесь на месте!» — и упрашивал её до тех пор, пока она не отпустила. «Только смотри, — сказала она ему, — вечером возвращайся ко мне, ведь я от этих злых охотников должна буду запереться; а чтобы я тебя узнала, так постучись да скажи: „Сестричка, впусти меня“, — и если ты так не скажешь, то и дверки моей не отворю тебе».
      Вот и выскочил козлик из дома, и было ему так хорошо, так весело на свежем воздухе! Король и слуги приметили красивое животное и пустились было за ним в погоню, да никак не могли поймать, и когда уже думали, что вот-вот он у них в руках, тот прыгнул через куст и исчез.
      Чуть стемнело, он прибежал к домику, постучался и сказал: «Сестричка, впусти меня». Тогда была ему отворена маленькая дверка, он впрыгнул в дом и целую ночь отдыхал на своём маленьком ложе.
      На другое утро охота продолжалась снова, и когда козлёночек заслышал звук рогов и порсканье егерей, он опять стал тревожиться и сказал: «Сестричка, отопри мне, выпусти меня». Сестричка отперла дверь и сказала: «Только вечером приходи непременно и не забудь своих словечек».
      Когда король и его егеря опять увидели козлика с золотым ожерелком, все они бросились за ним в погоню; но он оказался необычайно быстроногим и проворным.
      Целый день они за ним гонялись; наконец под вечер окружили его, и один из егерей поранил его немного в ногу, так что он захромал и побежал уж не так быстро.
      Тогда за ним следом прокрался один из егерей до самого домика и слышал, как козлик сказал: «Сестричка, впусти меня», — и видел, как дверь перед ним отворилась и вновь захлопнулась.
      Егерь всё это отлично запомнил, пошёл к королю и рассказал ему, что он видел и что он слышал. Тогда король сказал: «Завтра ещё поохотимся».
      А сестричка страшно перепугалась, когда увидела, что её козлик поранен. Она смыла кровь с его раны, приложила к ней целебные травы и сказала: «Ступай на свою постельку, милый козлик, чтобы поскорее выздороветь».
      Рана была, однако же, так незначительна, что козлик поутру её уж и не чувствовал.
      И когда он услышал долетавшие из леса весёлые звуки охотничьих рогов, он сказал: «Не могу высидеть дома, я должен там быть; меня ведь не так скоро они изловят».
      Сестрица заплакала и стала ему говорить: «Вот они тебя теперь убьют, а я здесь, в лесу, одна и всеми покинута: не пущу я тебя сегодня». — «Так я тут умру на глазах у тебя с горя! — отвечал козлик. — Когда я слышу звук охотничьего рога, то у меня туда душа рвётся!»
      Тут увидела сестрица, что его не удержишь, и с великой неохотой отперла ему дверь, и козлик, весёлый и бодрый, махнул в лес.
      Король, чуть только его увидел, сказал своим егерям: «Теперь гонитесь за ним по следу целый день до самой ночи, но чтобы ему никто никакого зла не сделал».
      А когда солнце закатилось, он сказал тому егерю, что накануне следил за козликом: «Ну, пойдём, покажи мне лесной домик».
      Очутившись перед дверкой, он постучал и крикнул: «Сестричка, впусти меня».
      Тогда дверка отворилась, король вошёл в домик и увидал там девушку невиданной красоты. Она испугалась, увидев, что вошёл не козлик её, а мужчина с золотой короной на голове. Но король ласково посмотрел на неё, протянул ей руку и сказал: «Не желаешь ли ты со мною ехать в замок и быть мне милою женою?» — «О, да! — сказала девушка. — Но и козлик должен быть при мне — я его здесь не оставлю». — «Пусть остаётся при тебе, — сказал король, — пока ты жива, пусть и у него будет всего вдоволь».
      Тем временем и козлик подоспел, и сестрица опять привязала его на шнурок, взяла шнурок в руки и пошла вместе с козликом из лесного домика.
      Король взял красавицу с собою на коня и повёз её в свой замечательный замок, где свадьба была сыграна богатопребогато, и сестричка стала королевой и долгое время жила с мужем в полном довольстве; и за козликом все ухаживали и берегли его, и он прыгал себе на свободе по замковому саду.
      А злая мачеха, из-за которой детки пошли по миру, та уж думала, что сестричку, вероятно, дикие звери растерзали в лесу, а братец, обороченный в дикого козлика, подстрелен охотниками.
      Когда же она услышала, что они так счастливы и что им живётся хорошо, то зависть и вражда вновь заговорили в её сердце и не давали ей покоя, и стала она только о том думать, как бы их обоих снова сделать несчастными.
      Родная-то дочка мачехи, дурная, как смертный грех, да притом ещё и одноглазая, стала попрекать свою мать и говорила: «Мне бы следовало быть королевой, а не той девчонке». — «Сиди да молчи, — сказала старая ведьма, ублажая её, — придёт время, так уж я воспользуюсь».
      По прошествии известного времени королева родила славного мальчугана, а король-то как раз в это время на охоте был…
      Вот старая ведьма и приняла на себя внешность королевиной служанки, вошла в комнату, где лежала родильница, и сказала: «Пожалуйте, ванна для вас готова, она вам будет полезна и придаст вам новые силы; пожалуйте скорее, пока не остыла вода».
      Дочка была у ней тут же под рукою; вместе снесли они ослабевшую королеву в баню и опустили её в ванну; затем заперли дверь накрепко и убежали оттуда. А в бане развели такой адский огонь, что прекрасная юная королева должна была неминуемо там задохнуться.
      Когда это было сделано, старая ведьма взяла свою дочку, надела на неё чепец и положила её в постель на место королевы. Она придала ей и образ, и внешность королевы, только как она была крива на один глаз, так и осталась; а для того, чтобы король этого не заметил, ведьмина дочка должна была лежать на том боку, на который была кривоглаза.
      Ввечеру, когда король вернулся и услышал, что у него родился сынок, он обрадовался от всего сердца и захотел подойти к постели и взглянуть на свою милую жену.
      Тогда старая ведьма поспешила крикнуть: «Ради Бога, опустите занавеси, королева ещё не должна смотреть на свет, и притом ей нужен покой».
      Король отошёл от кровати и не знал, что на ней лежала не его жена, а другая, подставная, королева.
      В самую полночь, когда всё спало, мамка, которая сидела в детской у колыбельки и одна только не спала во всём доме, увидела, что дверь отворилась и настоящая королева вошла в детскую.
      Она вынула ребёнка из колыбели, положила его на руку и дала ему напиться. Затем она оправила ему подушечку, положила его опять в колыбельку и прикрыла одеяльцем. Не забыла она и козлика, пошла в угол, где он лежал, и погладила его по спине.
      Затем она в глубоком молчании вновь вышла из двери, а мамка на другое утро спрашивала сторожей, не приходил ли кто в замок ночью — и получила ответ: «Нет, мы никого не видали».
      Так приходила она много ночей подряд и никогда при этом не обмолвилась ни единым словом; мамка видела её каждую ночь, но никому не решалась ничего о том сказать.
      По прошествии некоторого времени королева во время своего ночного посещения заговорила и сказала:
     
      Что, моё дитятко? Что, козлик мой?
      Приду ещё дважды и уйду на покой.
     
      Мамка не отвечала ей ничего; но когда она исчезла, мамка пошла к королю и рассказала ему всё.
      Король сказал: «Боже мой, что бы это значило? Следующую ночь я проведу у колыбели сына».
      И точно, с вечера пришёл он в детскую, и ровно в полночь снова явилась королева и сказала:
     
      Что, моё дитятко? Что, козлик мой?
      Приду ещё раз я и уйду на покой.
     
      И затем стала нянчиться с ребёнком, как и в предыдущие посещения, и потом исчезла. Король не решился с нею заговорить, но не спал и в следующую ночь. И опять она повторила:
     
      Что, моё дитятко? Что, козлик мой?
      Пришла я в последний раз — иду на покой.
     
      Тут уж король не мог воздержаться, бросился к ней и сказал: «Ты не кто иная, как моя милая жена» И она отвечала: «Да, я твоя милая жена», — и в то же мгновенье по милости Божией жизнь возвратилась к ней, и она предстала перед королём свежая, румяная и здоровая.
      Затем она рассказала королю о том злодействе, которое совершили над нею злая ведьма и её дочь. Король приказал обеих вести в суд, и там был над ними произнесён приговор. Дочку присудили отвести в лес, где её растерзали дикие звери; а ведьму взвели на костёр, где она и сгорела. И когда от ведьмы остался только один пепел, дикий козлик перестал быть оборотнем и вновь стал юношей; и жили братец с сестрицей неразлучно и счастливо до самой их смерти.
     
      КОЛОКОЛЬЧИК
     
      Где-то далеко, в тридесятом царстве, жили-были муж с женою, которые уже много лет сряду тщетно желали иметь детей; наконец жена получила возможность надеяться, что Бог исполнит её желание.
      В задней части их дома было небольшое оконце, из которого виден был превосходный сад, переполненный самыми лучшими цветами и растениями.
      Но он был обнесён высокой стеной, и никто не смел в него входить, потому что он принадлежал волшебнице, которая обладала обширной властью, и все её боялись.
      Однажды жена стояла у этого оконца и глядела в сад, и увидела грядку, на которой росли прекрасные репчатые колокольчики, такие свежие и красивые, что у неё глаза разгорелись.
      И она почувствовала непреодолимое желание отведать салат из луковиц садовых колокольчиков.
      Желание с каждым днём возрастало, и так как она знала, что их нельзя было добыть, то она совсем упала духом, побледнела и загрустила.
      Тогда муж перепугался и спросил: «Да что с тобой, милая жёнушка?» — «Ах! — отвечала она. — Если мне нельзя будет поесть салата из луковиц садовых колокольчиков, что растут в саду позади нашего дома, то я не выживу». Муж, который очень её любил, сказал себе: «Я не допущу смерти своей жены и добуду этих луковиц, чего бы мне это ни стоило».
      В сумерки перелез он через стену в сад волшебницы, торопливо накопал полную пригоршню луковиц и принёс своей жене. Та тотчас сделала себе салат и поела с большим наслаждением.
      Но это кушанье ей так понравилось, что на другой день ей ещё более захотелось его поесть. Ради её успокоения пришлось мужу опять лезть в сад.
      И он в сумерки опять спустился туда, но лишь только перебрался через стену, как очень испугался, потому что очутился лицом к лицу с волшебницей. «Как дерзаешь ты, — сказала она, гневно на него глянув, — перелезать в мой сад? Это» тебе не пройдёт даром!» — «Ах! — сказал он. — Смените гнев на милость; из нужды на это решился: моя жена увидала ваши колокольчики из окошка и таким загорелась желанием, что, кажется, тут бы ей и смерть пришла, кабы не дать ей салата покушать».
      Тогда волшебница поунялась в гневе и сказала ему: «Коли это так, как ты говоришь, я тебе позволю взять сколько хочешь луковиц, но только с одним условием: ты должен мне отдать того ребёнка, который у твоей жены родится. Ей будет у меня хорошо, и я буду о нём заботиться, как родная мать».
      С перепугу он на всё согласился, и когда его жене Бог дал дочь, тотчас явилась волшебница, назвала ребёнка Колокольчиком и унесла к себе.
      Колокольчик была прелестнейшая девочка. Когда ей минуло двенадцать лет, волшебница заключила её в башню среди леса, и в той башне не было ни двери, ни лестницы, только на самом верху маленькое окошечко.
      Когда волшебница хотела попасть в башню, то подходила к ней и кричала снизу:
     
      Колокольчик, покажись,
      Спусти косы свои вниз!
     
      А волосы у девушки были чудные, тонкие, как золотая пряжа.
      Заслышав голос волшебницы», она распускала свои косы, обвивала их вверху около оконного затвора, и тогда её волосы золотистой волной упадали на двадцать локтей ниже окна, и волшебница по ним взбиралась наверх.
      Года два спустя случилось однажды тем лесом проезжать королевичу, и путь ему лежал мимо той башни. И услышал он в той башне пение, которое было так приятно, что он приостановился и стал прислушиваться.
      Это пела затворница — в своём уединении она старалась скоротать время, потешаясь своим милым голоском.
      Королевич хотел было взобраться на ту башню и стал искать вход в неё, но дверей никаких не оказалось.
      Он поехал домой; однако же это пение так тронуло его сердце, что он каждый день ходил в лес и всё прислушивался.
      Однажды стоял он около башни, укрывшись за деревом, и увидел, что приблизилась к ней волшебница, и услышал, как она снизу вверх крикнула:
     
      Колокольчик, покажись,
      Спусти косы свои вниз!
     
      Девушка опустила вниз свои заплетённые косы, и волшебница поднялась по ним на верх башни.
      «Коли на верх башни по этой лестнице ходят, — подумал королевич, — так я тоже когда-нибудь попытаю счастья».
      И на другой же день с наступлением темноты он подошёл к башне и крикнул:
     
      Колокольчик, покажись,
      Спусти косы свои вниз!
     
      Тотчас спустились косы сверху, и королевич взобрался по ним на башню.
      Сначала девушка очень испугалась, когда к ней вошёл мужчина, а она ни одного и в глаза не видывала!
      Но королевич заговорил с нею очень ласково и рассказал ей, как его сердце было тронуто её пением и как он с тех пор не мог успокоиться, пока её не увидел.
      Тогда у неё и страх прошёл, и когда он её спросил, не желает ли она взять его себе в мужья (а она видела, что он и молод, и прекрасен), то она подумала: «Ему я буду милее, чем старой Гошель». Так звали волшебницу.
      И отвечала она согласием, и подала ему руку.
      Она сказала: «Я охотно пойду с тобою, только не знаю, как бы мне вниз сойти. Когда ты будешь ко мне приходить, то приноси каждый раз с собою моток шёлку: я из него стану плести лестницу, и когда она будет готова, я по ней сойду и ты меня возьмёшь с собою на коня».
      Они условились, что он будет бывать у неё каждый вечер, потому что по утрам приходила к ней старуха.
      Волшебница, со своей стороны, ничего не замечала, пока однажды девушка не спросила её: «Скажите, пожалуйста, госпожа Гошель, отчего это мне гораздо труднее бывает вас поднимать сюда на башню, нежели молодого королевича? Тот в один миг уж и здесь!» — «Ах ты, безбожница! — воскликнула волшебница. — Что я от тебя слышу? Я думала, что тебя от всего света удалила, а ты всё же обманула меня!»
      В гневе своём ухватила она чудные волосы девушки, обмотала ими раза два левую руку, а в правую взяла ножницы и — раз, раз! — волосы обрезала, и чудные косы пали к ногам волшебницы. Не удовольствовавшись этим, волшебница была настолько безжалостна, что унесла бедняжку в дикую пустыню, где та должна была проводить жизнь в великом горе и лишениях.
      В тот же день, расправившись с девушкой, волшебница под вечерок закрепила косы наверху к оконному затвору, и когда королевич приехал и крикнул:
     
      Колокольчик, покажись,
      Спусти косы свои вниз!
     
      — она спустила косы вниз, королевич взобрался по ним наверх, но встретил там не свою милую, а волшебницу, которая бросила на него злобный взгляд. «А-га! — воскликнула она насмешливо. — Ты приехал за своей милой; но только эта красивая птичка уже не сидит в своём гнёздышке и не поёт более — кошка её утащила, да ещё и тебе-то глаза повыцарапает! Да! Ты её уж никогда более не увидишь».
      Королевича забрало такое горе, что он в отчаянии бросился с башни: не убился до смерти, но тот терновник, в который он упал, выколол ему глаза. Так бродил он по лесу, питался одними кореньями и ягодами и горько оплакивал утрату своей милой.
      Много лет он скитался в величайшей нищете и наконец попал в пустыню, где бедствовала его милая вместе с теми близнецами, которые у неё родились.
      Тогда он вдруг услышал голос, показавшийся ему знакомым; он пошёл прямо на этот голос и, когда приблизился, Колокольчик узнала его и со слезами бросилась ему на шею. Две её слезинки пали ему на глаза, и глаза снова прозрели, и он мог ими всё видеть, как прежде.
      Тогда повёл он её с собою в своё королевство, где все приняли их с радостью, и они стали жить счастливые и довольные.
     
      ТРИ ЧЕЛОВЕЧКА В ЛЕСУ
     
      Жил-был муж, у которого умерла жена; и жила-была жена, у которой умер муж. И у вдовца осталась дочка, и у вдовы — дочка же. Девушки были между собой знакомы и вместе хаживали на прогулки и затем заходили в дом ко вдове.
      И стала вдова говорить дочери вдовца: «Слышь-ка, скажи своему отцу, что я за него хочу выйти замуж и что ты тогда каждое утро в молоке хоть купайся и вина пей вволю, а моей дочке и водицы будет полно».
      Девушка пошла домой и рассказала своему отцу, что говорила вдова. Вдовец сказал: «Что же мне делать? Женишься — нарадуешься, да женишься же — и наплачешься». Наконец, не зная, на что решиться, он снял с себя сапог и сказал дочке: «Возьми этот сапог (у него в подошве дыра), ступай на чердак, повесь сапог на большой гвоздь и налей в сапог воды. Коли вода в нём удержится — я возьму себе вторую жену; не удержится — не возьму».
      Девушка поступила так, как ей было приказано; но от воды подошва разбухла, и дыру затянуло, и сапог оказался полон водой до краёв. Дочь доложила об этом отцу. Тот сам взобрался наверх, и когда увидел, что она сказала правду, то пошёл он ко вдове, посватался за неё и сыграл свадьбу.
      На другое утро после свадьбы, когда обе девушки встали, перед вдовцовой дочкой стояло молоко для мытья и вино для питья, а перед вдовьей дочкой — вода для мытья и вода для питья.
      На следующее утро вода для питья и вода для мытья стояла одинаково и перед вдовцовой, и перед вдовьей дочкой.
      На третье утро вода для мытья и вода для питья стояла перед вдовцовой дочкой, а молоко для мытья и вино для питья — перед вдовьей дочкой; так при том и осталось.
      Мачеха падчерицу возненавидела и не знала, как бы ей со дня на день всё хуже жизнь испортить. Притом же была она и завистлива, потому что её падчерица была красива и миловидна, а её родная дочь некрасива и противна.
      Однажды зимою, когда земля замёрзла, как камень, а по горам и по долам всюду лежал глубокий снег, мачеха сшила падчерице платье из бумаги, позвала её и сказала: «Вот, надень это платье, ступай в лес и принеси мне корзиночку земляники; мне очень этой ягоды захотелось!» — «Ах, Боже мой, — сказала падчерица, — да ведь зимою какая же земляника? И земля замёрзла, и всё снегом покрыто. И зачем же мне идти в лес в бумажном платье? Ведь на дворе так холодно, что дух захватывает. Этакое платье и ветер продует, и терновник разорвёт его в клочья у меня на теле». — «Смеешь ты мне ещё противоречить? — закричала мачеха. — Проваливай да не смей мне на глаза показываться, пока не наберёшь полную корзиночку земляники!»
      Потом она дала ей ещё кусок чёрствого хлеба и сказала: «Этим ты можешь день пропитаться». А сама подумала: «Она в лесу замёрзнет и поколеет с голоду — так авось я её и никогда больше не увижу».
      Падчерица послушалась мачехи, надела бумажное платье и вышла из дома с корзиночкой. Везде кругом только и видно было, что снег и из-под него не торчало ни одной зелёной былиночки.
      Когда она пришла в лес, то увидела там маленький домик; из окошечка того домика выглядывали три крошечных человечка. Она с ними поздоровалась и скромненько постучалась в их дверь. Те крикнули: «Входи!» — и она вошла в комнату и присела на скамью около печки; там хотела она погреться и съесть свой кусок хлеба.
      Три крошечных человечка сказали: «Поделись и с нами своим куском». — «Охотно поделюсь», — сказала она, разломила свой кусок надвое и дала им половину. Те спросили её: «Чего ты здесь ищешь в лесу в зимнее время, да ещё в твоём продувном платьишке?» — «Ах, — отвечала она, — я должна здесь набрать полную корзиночку земляники и без этого не смею домой возвратиться».
      Когда она съела свою долю хлеба, они дали ей метлу и сказали: «Поди размети этой метлой снег около задней двери избушки».
      И чуть только она вышла за двери, они стали между собой совещаться: «Чем бы её одарить за то, что она такая славная и добрая, и за то, что хлеб свой поделила с нами?»
      Тогда первый сказал: «Я одарю её тем, что она день ото дня хорошеть станет».
      Второй сказал: «Я одарю её тем, что у неё за каждым словом по червонцу будет выпадать изо рта».
      Третий сказал: «А я добьюсь того, что приедет король и возьмёт её в супруги».
      Между тем девушка выполнила то, что ей приказали три человечка: размела снег метлою позади избушки, и что же там оказалось? Зрелая земляника, которая так и выставляла из-под снега свои тёмно-красные ягоды!
      Рада-радешенька, она набрала этих ягод полную корзиночку, затем поблагодарила маленьких человечков и каждому из них пожала руку, и побежала домой, чтобы вручить мачехе то, что та желала от неё получить.
      Когда она вошла в дом и пожелала мачехе «добрый вечер», у неё вдруг вывалился червонец изо рта.
      Затем она стала рассказывать обо всём, что с нею в лесу случилось, и что ни слово, то у ней из уст выпадали червонец за червонцем, так что вскоре вся комната была ими усеяна.
      «Подумаешь, какая важность, что она так деньгами швыряет!» — сказала мачехина дочка. Но на самом деле она втайне завидовала падчерице и тоже захотела непременно сходить в лес за земляникой.
      Мать отсоветовала ей: «Не ходи, милая доченька, и холодно-то, и простудиться можешь». Но так как та всё настаивала на своём, то мачеха наконец уступила, сшила дочке славную шубу, которую та должна была надеть, и дала ей с собою ломоть хлеба с маслом и пирожное про запас.
      Дочка пошла в лес и прямо к маленькому домику. Те же три крошечных человечка по-прежнему смотрели в окошечко, но она им не поклонилась и, не поклонившись им, даже не удостоив их взглядом, вошла в избу, присела к печке и стала уписывать свой хлеб с маслом и своё пирожное.
      «Поделись с нами!» — крикнули ей человечки, но она им отвечала: «Мне и самой-то мало, так как же я ещё другим отделять стану?»
      Когда она весь свой запас съела, они сказали ей: «Вот тебе метла, поди-ка размети нам почище снег перед задней дверкой». — «А и сами разметете, — отвечала мачехина дочка, — я вам не служанка».
      Когда она увидела, что они ничего не хотят ей подарить, она пошла из избушки вон.
      Тогда стали маленькие человечки между собою сговариваться: «Чем бы нам её одарить за то, что она такая неприветливая и сердце у неё такое злое и завистливое, что на неё никто не угодит?»
      И первый из них сказал: «Я одарю её тем, что она день ото дня будет становиться безобразней».
      Второй сказал: «Я одарю её тем, что у неё при каждом слове будет выпадать изо рта жаба».
      Третий сказал: «Я одарю её тем, что она умрёт позорною смертью.
      А мачехина дочка поискала-поискала в лесу земляники, ничего не нашла и злая-презлая возвратилась домой.
      И чуть только открыла рот, чтобы рассказать матери обо всём, что в лесу с ней случилось, как стали у ней за каждым её словом выскакивать изо рта жабы, да так много и так часто, что она всем скоро опостылела.
      Вот и стала мачеха ещё более злиться на свою падчерицу, которая день ото дня становилась красивее, и всё думала о том, как, бы ей причинить какое-нибудь лютое горе.
      Наконец взяла она котёл, поставила его на огонь и стала в нём кипятить шерстяную пряжу.
      Когда пряжа прокипятилась, она взвалила её на плечи бедной девушки, дала ей в руки топор и послала её на реку: пусть, мол, там прорубь прорубит и всю пряжу выполощет.
      Падчерица была послушна, пошла на реку и стала прорубать дыру во льду.
      И когда прорубала, откуда ни возьмись подкатила к тому месту великолепная карета, в которой сидел сам король.
      Карета остановилась, и король спросил: «Дитя моё, кто ты и что ты там делаешь?» — «Я бедная девушка и полощу шерстяную пряжу».
      Тогда король над нею сжалился и, видя притом, какая она красавица, сказал ей: «Не хочешь ли ты со мною поехать?» — «О да, от всего сердца желаю», — отвечала она, обрадованная тем, что могла бежать с глаз долой от своей мачехи и сестрицы.
      И вот она села в карету и уехала с королём, и когда она приехала в королевский замок, её свадьба с королём была отпразднована великолепно, сообразно с теми достоинствами, какими одарили падчерицу маленькие человечки в лесу.
      Год спустя родила молодая королева сына, и когда мачеха услыхала об её великом счастье, то пришла со своею дочкою в замок и сделала вид, как будто хочет посетить роженицу.
      Когда же король как-то отлучился и никого в комнате королевы не было, злая баба схватила несчастную за голову, а дочь её — за ноги, и выкинули они её из окошка прямо в реку, протекавшую мимо замка.
      Затем мачеха положила свою безобразную дочку на кровать и покрыла её одеялом поверх головы.
      Когда король вернулся и хотел говорить со своею женою, старуха закричала ему: «Ни-ни, теперь говорить нельзя, она лежит в сильнейшей испарине, сегодня вы должны оставить её в покое».
      Королю ничто дурное не пришло при этом в голову, и он опять вернулся в опочивальню жены уже только на другое утро; когда же он стал разговаривать с женою, а она — ему отвечать, то он увидел, что при каждом её слове у ней из уст выпрыгивала жаба, между тем, как прежде выпадало по червонцу. Изумлённый этим король спросил, что это значит; но мачеха отвечала, что с королевой это приключилось от сильной испарины и что это пройдёт.
      А ночью увидел поварёнок, как подплыла из реки канавкою утица и заговорила:
     
      Король, что с тобою?
      Спишь иль не спишь ты ночною порою?
     
      И, не получив ответа, она продолжала:
     
      А что ж мои гости?
     
      Тогда уж поварёнок отвечал ей от себя:
     
      Спят, что на погосте.
     
      И она спросила ещё:
     
      А что ж мой ребёнок?
     
      И тот отвечал:
     
      Спит среди пелёнок.
     
      Тогда птица обернулась королевою, поднялась на верх замка, напоила своего ребёнка, взбила ему постельку, прикрыла его потеплее и опять серой утицей уплыла через канавку в реку.
      Так приходила она две ночи сряду, а в третью сказала поварёнку: «Пойди и скажи королю, чтобы он взял в руки меч свой и трижды взмахнул им надо мною, когда я буду стоять на пороге».
      Побежал поварёнок и сказал королю, и тот пришёл с мечом и трижды взмахнул им над видением.
      И по третьему взмаху его супруга стала перед ним живаживехонька и здоровёхонька, как и прежде бывала.
      Король был очень этим обрадован, однако же укрыл королеву в особой комнате до того воскресного дня, в который должны были происходить крестины младенца.
      И когда младенца крестили, король сказал: «Какую кару следует назначить тому человеку, который возьмёт спящего из постели и бросит в воду?» — «Такого злодея, — отвечала мачеха, — лучше всего было бы посадить в бочку, усаженную внутри гвоздями, и ту бочку скатить с горы в воду».
      Король отвечал ей на это: «Ты произнесла свой собственный приговор!»
      Он велел притащить такую бочку, засадил в неё старуху с её дочкой и велел крепко заколотить у бочки днище; и ту бочку скатили с горы — прямо в реку.
     
      ТРИ ПРЯХИ
     
      Жила-была на свете девица-ленивица и прясть не охотница, и как бы мать её к тому ни принуждала, а заставить прясть не могла.
      Наконец, и до того дело дошло, что мать однажды не вытерпела, рассердилась и побила дочку, а та стала голосом плакать.
      Как раз в это время ехала мимо королева, и когда услышала плач, приказала лошадей остановить, вошла в дом и спросила мать, за что она так бьёт свою дочь, что её крики слышны даже на улице.
      Матери совестно было обнаружить лень своей дочки и потому она сказала: «Да вот никак её от пряжи не отбить — всё хочет прясть да прясть, а я-то бедна и не могу для неё постоянно иметь лён наготове».
      Тогда королева отвечала: «Я более всего люблю прясть и более всего бываю довольна, когда кругом меня шуршат колёса самопрялок: отпустите вашу дочь со мною в мой замок — там у меня льну довольно, может себе прясть, сколько душе угодно».
      Мать была радешенька, и королева увезла её дочку с собою. По приезде в замок королева повела девушку вверх и показала ей три комнаты, снизу доверху полнёшеньких чудеснейшего льна. «Вот перепряди мне весь этот лён, — сказала королева, — и когда перепрядешь, я тебя отдам замуж за моего старшего сына; не посмотрю я и на то, что ты бедна — твоё неутомимое старание заменит тебе приданое».
      Бедная девушка перепугалась: она не могла и подумать перепрясть такую силу льна, хотя бы она над ним и триста лет просидела, и работала бы с утра и до вечера не покладая рук.
      Оставшись одна, она стала плакать и так три дня просидела, пальцем не шевельнувши.
      На третий день пришла королева и очень удивилась, увидевши, что ещё ничего не напрядено; но девица извинялась тем, что она всё очень скучала по дому матери своей и потому не начала ещё работать. Королева её выслушала, но уходя от неё, сказала: «С завтрашнего дня ты должна начать работать».
      Когда девица опять осталась одна, то уж решительно не знала, что ей делать, и в горе подошла к окошку.
      Вдруг видит, входят во двор три бабы: у одной нога широкая-преширокая и приплюснутая, у другой нижняя губа такая большая, что на подбородок отвисла, а у третьей большой палец на руке огромный!
      Они остановились перед окном, взглянули вверх и спросили девушку, о чём она горюет? Она стала жаловаться им на свою беду, и тогда те предложили ей свою помощь и сказали: «Если ты нас к себе на свадьбу пригласишь, нас не постыдишься и назовёшь своими тётушками да за стол с гостями посадишь, то мы тебе твой лён напрядём и притом в самое короткое время». — «От души буду вам рада, — отвечала девица, — входите же скорей и сейчас принимайтесь за работу».
      Тогда впустила она этих трёх диковинных баб к себе и в первой комнате со льном устроила им выемку, в которой они уселись и принялись прясть. Одна тянула нитку из кудели и вертела колесо, другая смачивала нить, третья скручивала нитку и постукивала пальцем о стол, и как ни стукнет, так и падает наземь известное количество пряжи, и притом самой тонкой.
      От королевы она укрывала своих трёх прях, и когда та приходила, указывала ей только на груду пряжи, так что та не знала, как и расхвалить её. Когда первая комната опустела, принялись за вторую, а там и за третью — и ту скорёхонько опростали.
      Затем три бабы-пряхи распрощались с девицей и сказали ей: «Не забудь только обещанного нам — в том твоё счастье».
      Когда девица показала королеве пустые комнаты и громадную кучу пряжи, та стала готовить свадьбу, и жених заранее радовался, что жена у него будет такая искусная и старательная, и нахвалиться ею не мог. «У меня есть три тётки, — сказала девица королеве, — и я от них много добра видела, так я и не могу забыть о них в счастье; а потому позвольте их пригласить на свадьбу и посадить с нами за один стол». Королева и жених сказали: «Почему бы нам это не дозволить?»
      Когда торжество началось, три тётки вошли в залу, очень странно одетые, и невеста, обращаясь к ним, сказала: «Милости просим, милые тётушки!» — «Ах, — сказал жених, — как это ты можешь дружить с такими уродами?»
      Затем он подошёл к одной из трёх прях, с широкой ступнёй, и спросил: «Отчего это у вас ступня такая широкая?» — «От нажима, — отвечала она, — от нажима».
      Тогда жених подошёл к другой пряхе и спросил: «Отчего у вас губа такая отвислая?» — «От смачивания, — сказала она, — от смачивания».
      Тут обратился он к третьей: «Отчего у вас такой большущий палец?» — «От скручивания нитки, — сказала она, — от скручивания нитки».
      Королевич испугался и сказал себе: «Ну, уж моя-то красавица-жена и не притронется к колесу самопрялки».
      Так и избавилась она от необходимости прясть эту несносную льняную пряжу!
     
      ГЕНЗЕЛЬ И ГРЕТЕЛЬ
     
      В большом лесу на опушке жил бедный дровосек со своею женою и двумя детьми: мальчишку-то звали Гензель, а девчоночку — Гретель.
      У бедняка было в семье и скудно и голодно; а с той поры, как наступила большая дороговизна, у него и насущного хлеба иногда не бывало.
      И вот однажды вечером лежал он в постели, раздумывая и ворочаясь с боку на бок от забот, и сказал своей жене со вздохом: «Не знаю, право, как нам и быть! Как будем мы детей питать, когда и самим-то есть нечего!» — «А знаешь ли что, муженёк, — отвечала жена, — завтра ранёшенько выведем детей в самую чащу леса; там разведём им огонёк и каждому дадим ещё по кусочку хлеба в запас, а затем уйдём на работу и оставим их там одних. Они оттуда не найдут дороги домой, и мы от них избавимся». — «Нет, жёнушка, — сказал муж, — этого я не сделаю. Невмоготу мне своих деток в лесу одних оставлять — ещё, пожалуй, придут дикие звери да и растерзают». — «Ох ты, дурак, дурак! — отвечала она. — Так разве же лучше будет, как мы все четверо станем дохнуть с голода, и ты знай строгай доски для гробов».
      И до тех пор его пилила, что он наконец согласился. «А всё же жалко мне бедных деток», — говорил он, даже и согласившись с женою.
      А детки-то с голоду тоже заснуть не могли и слышали всё, что мачеха говорила их отцу. Гретель плакала горькими слезами и говорила Гензелю: «Пропали наши головы!» — «Полно, Гретель, — сказал Гензель, — не печалься! Я какнибудь ухитрюсь помочь беде».
      И когда отец с мачехой уснули, он поднялся с постели, надел своё платьишко, отворил дверку, да и выскользнул из дома.
      Месяц светил ярко, и белые голыши, которых много валялось перед домом, блестели, словно монетки. Гензель наклонился и столько набрал их в карман своего платья, сколько влезть могло.
      Потом вернулся домой и сказал сестре: «Успокойся и усни с Богом: он нас не оставит». И улёгся в свою постельку.
      Чуть только стало светать, ещё и солнце не всходило — пришла к детям мачеха и стала их будить: «Ну, ну, подымайтесь, лентяи, пойдём в лес за дровами».
      Затем она дала каждому по кусочку хлеба на обед и сказала: «Вот вам хлеб на обед, только смотрите, прежде обеда его не съешьте, ведь уж больше-то вы ничего не получите».
      Гретель взяла хлеб к себе под фартук, потому что у Гензеля карман был полнехонек камней. И вот они все вместе направились в лес.
      Пройдя немного, Гензель приостановился и оглянулся на дом, и потом ещё и ещё раз.
      Отец спросил его: «Гензель, что ты там зеваешь и отстаёшь? Изволь-ка прибавить шагу». — «Ах, батюшка, — сказал Гензель, — я всё посматриваю на свою белую кошечку: сидит она там на крыше, словно со мною прощается».
      Мачеха сказала: «Дурень! Да это вовсе и не кошечка твоя, а белая труба блестит на солнце». А Гензель и не думал смотреть на кошечку, он всё только потихонечку выбрасывал на дорогу из своего кармана по камешку.
      Когда они пришли в чащу леса, отец сказал: «Ну, собирайте, детки, валежник, а я разведу вам огонёк, чтобы вы не озябли».
      Гензель и Гретель натаскали хворосту и навалили его гора-горой. Костёр запалили, и когда огонь разгорелся, мачеха сказала: «Вот, прилягте к огоньку, детки, и отдохните; а мы пойдём в лес и нарубим дров. Когда мы закончим работу, то вернёмся к вам и возьмём с собою».
      Гензель и Гретель сидели у огня, и когда наступил час обеда, они съели свои кусочки хлеба. А так как им слышны были удары топора, то они и подумали, что их отец гденибудь тут же, недалеко.
      А постукивал-то вовсе не топор, а простой сук, который отец подвязал к сухому дереву: его ветром раскачивало и ударяло о дерево.
      Сидели они, сидели, стали у них глаза слипаться от усталости, и они крепко уснули.
      Когда же они проснулись, кругом была тёмная ночь. Гретель стала плакать и говорить: «Как мы из лесу выйдем?» Но Гензель её утешал: «Погоди только немножко, пока месяц взойдёт, тогда уж мы найдём дорогу».
      И точно, как поднялся на небе полный месяц, Гензель взял сестричку за руку и пошёл, отыскивая дорогу по голышам, которые блестели, как заново отчеканенные монеты, и указывали им путь.
      Всю ночь напролёт шли они и на рассвете пришли-таки к отцовскому дому. Постучались они в двери, и когда мачеха отперла и увидела, кто стучался, то сказала им: «Ах вы, дрянные детишки, что вы так долго заспались в лесу? Мы уж думали, что вы и совсем не вернётесь».
      А отец очень им обрадовался: его и так уж совесть мучила, что он их одних покинул в лесу.
      Вскоре после того нужда опять наступила страшная, и дети услышали, как мачеха однажды ночью ещё раз стала говорить отцу: «Мы опять всё съели; в запасе у нас всегонавсего полкаравая хлеба, а там уж и песне конец! Ребят надо спровадить; мы их ещё дальше в лес заведём, чтобы они уж никак не могли разыскать дороги к дому. А то и нам пропадать вместе с ними придётся».
      Тяжело было на сердце у отца, и он подумал: «Лучше было бы, кабы ты и последние крохи разделил со своими Детками». Но жена и слушать его не хотела, ругала его и высказывала ему всякие упрёки.
      «Назвался груздем, так и полезай в кузов!» — говорит пословица; так и он: уступил жене первый раз, должен был уступить и второй.
      А дети не спали и к разговору прислушивались. Когда родители заснули, Гензель, как и в прошлый раз, поднялся с постели и хотел набрать голышей, но мачеха заперла Дверь на замок, и мальчик никак не мог выйти из дома. Но он всё же унимал сестричку и говорил ей: «Не плачь, Гретель, и спи спокойно. Бог нам поможет».
      Рано утром пришла мачеха и подняла детей с постели. Они получили по куску хлеба — ещё меньше того, который был им выдан прошлый раз.
      По пути в лес Гензель искрошил свой кусок в кармане, часто приостанавливался и бросал крошки на землю.
      «Гензель, что ты всё останавливаешься и оглядываешься, — сказал ему отец, — ступай своей дорогой». — «Я оглядываюсь на своего голубка, который сидит на крыше и прощается со мною», — отвечал Гензель. «Дурень! — сказала ему мачеха. — Это вовсе не голубок твой: это труба белеет на солнце».
      Но Гензель всё же мало-помалу успел разбросать все крошки по дороге.
      Мачеха ещё дальше завела детей в лес, туда, где они отродясь не бывали.
      Опять был разведён большой костёр, и мачеха сказала им: «Посидите-ка здесь, и коли умаетесь, то можете и поспать немного: мы пойдём в лес дрова рубить, а вечером, как кончим работу, зайдём за вами и возьмём вас с собою».
      Когда наступил час обеда, Гретель поделилась своим куском хлеба с Гензелем, который свою порцию раскрошил по дороге.
      Потом они уснули, и уж завечерело, а между тем никто не приходил за бедными детками.
      Проснулись они уже тогда, когда наступила тёмная ночь, и Гензель, утешая свою сестричку, говорил: «Погоди, Гретель, вот взойдёт месяц, тогда мы все хлебные крошечки увидим, которые я разбросал, по ним и отыщем дорогу домой».
      Но вот и месяц взошёл, и собрались они в путь-дорогу, а не могли отыскать ни одной крошки, потому что тысячи птиц, порхающих в лесу и в поле, давно уже те крошки поклевали.
      Гензель сказал сестре: «Как-нибудь найдём дорогу», — но дороги не нашли.
      Так шли они всю ночь и ещё один день с утра до вечера и всё же не могли выйти из леса и были страшно голодны, потому что должны были питаться одними ягодами, которые кое-где находили по дороге. И так как они притомились и от истомы уже еле на ногах держались, то легли они опять под деревом и заснули.
      Настало третье утро с тех пор, как они покинули родительский дом. Пошли они опять по лесу, но сколько ни шли, всё только глубже уходили в чащу его, и если бы не подоспела им помощь, пришлось бы им погибнуть.
      В самый полдень увидели они перед собою прекрасную белоснежную птичку; сидела она на ветке и распевала так сладко, что они приостановились и стали к её пению прислушиваться. Пропевши свою песенку, она расправила свои крылышки и полетела, и они пошли за нею следом, пока не пришли к избушке, на крышу которой птичка уселась.
      Подойдя к избушке поближе, они увидели, что она вся из хлеба построена и печеньем покрыта, да окошки-то у неё были из чистого сахара.
      «Вот мы за неё и примемся, — сказал Гензель, — и покушаем. Я вот съем кусок крыши, а ты, Гретель, можешь себе от окошка кусок отломить — оно, небось, сладкое». Гензель потянулся кверху и отломил себе кусочек крыши, чтобы отведать, какова она на вкус, а Гретель подошла к окошку и стала обгладывать его оконницы.
      Тут из избушки вдруг раздался пискливый голосок:
     
      Стуки-бряки под окном -
      Кто ко мне стучится в дом?
     
      А детки на это отвечали:
     
      Ветер, ветер, ветерок.
      Неба ясного сынок!
     
      — и продолжали по-прежнему кушать.
      Гензель, которому крыша пришлась очень по вкусу, отломил себе порядочный кусок от неё, а Гретель высадила себе целую круглую оконницу, тут же у избушки присела и лакомилась на досуге — и вдруг распахнулась настежь дверь в избушке, и старая-престарая старуха вышла из неё, опираясь на костыль.
      Гензель и Гретель так перепугались, что даже выронили свои лакомые куски из рук. А старуха только покачала головой и сказала: «Э-э, детушки, кто это вас сюда привёл? Войдите-ка ко мне и останьтесь у меня, зла от меня никакого вам не будет».
      Она взяла деток за руку и ввела их в свою избушечку. Там на столе стояла уже обильная еда: молоко и сахарное печенье, яблоки и орехи. А затем деткам были постланы две чистенькие постельки, и Гензель с сестричкой, когда улеглись в них, подумали, что в самый рай попали.
      Но старуха-то только прикинулась ласковой, а в сущности была она злою ведьмою, которая детей подстерегала и хлебную избушку свою для того только и построила, чтобы их приманивать.
      Когда какой-нибудь ребёнок попадался в её лапы, она его убивала, варила его мясо и пожирала, и это было для неё праздником. Глаза у ведьм красные и не дальнозоркие, но чутьё у них такое же тонкое, как у зверей, и они издалека чуют приближение человека. Когда Гензель и Гретель только ещё подходили к её избушке, она уже злобно посмеивалась и говорила насмешливо: «Эти уж попались — небось, не ускользнуть им от меня».
      Рано утром, прежде нежели дети проснулись, она уже поднялась, и когда увидела, как они сладко спят и как румянец играет на их полных щёчках, она пробормотала про себя: «Лакомый это будет кусочек!»
      Тогда взяла она Гензеля в свои жёсткие руки и снесла его в маленькую клетку, и припёрла в ней решётчатой дверкой: он мог там кричать сколько душе угодно, — никто бы его и не услышал. Потом пришла она к сестричке, растолкала её и крикнула: «Ну, поднимайся, лентяйка, натаскай воды, свари своему брату чего-нибудь повкуснее: я его посадила в особую клетку и стану его откармливать. Когда он ожиреет, я его съем».
      Гретель стала было горько плакать, но только слёзы даром тратила — пришлось ей всё, то исполнить, чего от неё злая ведьма требовала.
      Вот и стали бедному Гензелю варить самое вкусное кушанье, а сестричке его доставались одни только объедки.
      Каждое утро пробиралась старуха к его клетке и кричала ему: «Гензель, протяни-ка мне палец, дай пощупаю, скоро ли ты откормишься?» А Гензель просовывал ей сквозь решётку косточку, и подслеповатая старуха не могла приметить его проделки и, принимая косточку за пальцы Гензеля, дивилась тому, что он совсем не жиреет.
      Когда прошло недели четыре и Гензель всё попрежнему не жирел, тогда старуху одолело нетерпенье, и она не захотела дольше ждать. «Эй ты, Гретель, — крикнула она сестричке, — проворней наноси воды: завтра хочу я Гензеля заколоть и сварить — каков он там ни на есть, худой или жирный!»
      Ах, как сокрушалась бедная сестричка, когда пришлось ей воду носить, и какие крупные слёзы катились у ней по щекам! «Боже милостивый! — воскликнула она. — Помоги же ты нам! Ведь если бы дикие звери растерзали нас в лесу, так мы бы, по крайней мере, оба вместе умерли!» — «Перестань пустяки молоть! — крикнула на неё старуха. — Всё равно ничто тебе не поможет!»
      Рано утром Гретель уже должна была выйти из дома, повесить котелок с водою и развести под ним огонь.
      «Сначала займёмся печеньем, — сказала старуха, — я уж печь затопила и тесто вымесила».
      И она толкнула бедную Гретель к печи, из которой пламя даже наружу выбивалось.
      «Полезай туда, — сказала ведьма, — да посмотри, достаточно ли в ней жару и можно ли сажать в неё хлебы».
      И когда Гретель наклонилась, чтобы заглянуть в печь, ведьма собиралась уже притворить печь заслонкой: «Пусть и она там испечётся, тогда и её тоже съем».
      Однако же Гретель поняла, что у неё на уме, и сказала: «Да я и не знаю, как туда лезть, как попасть в нутро?» — «Дурища! — сказала старуха. — Да ведь устье-то у печки настолько широко, что я бы и сама туда влезть могла», — да, подойдя к печке, и сунула в неё голову.
      Тогда Гретель сзади так толкнула ведьму, что та разом очутилась в печке, да и захлопнула за ведьмой печную заслонку, и даже засовом задвинула.
      Ух, как страшно взвыла тогда ведьма! Но Гретель от печки отбежала, и злая ведьма должна была там сгореть.
      А Гретель тем временем прямёхонько бросилась к Гензелю, отперла клетку и крикнула ему: «Гензель! Мы с тобой спасены — ведьмы нет более на свете!»
      Тогда Гензель выпорхнул из клетки, как птичка, когда ей отворят дверку.
      О, как они обрадовались, как обнимались, как прыгали кругом, как целовались! И так как им уж некого было бояться, то они пошли в избу ведьмы, в которой по всем углам стояли ящики с жемчугом и драгоценными каменьями. «Ну, эти камешки ещё получше голышей», — сказал Гензель и набил ими свои карманы, сколько влезло; а там и Гретель сказала: «Я тоже хочу немножечко этих камешков захватить домой», — и насыпала их полный фартучек.
      «Ну, а теперь пора в путь-дорогу, — сказал Гензель, — чтобы выйти из этого заколдованного леса».
      И пошли — и после двух часов пути пришли к большому озеру. «Нам тут не перейти, — сказал Гензель, — не вижу я ни жердинки, ни мосточка». — «И кораблика никакого нет, — сказала сестричка. — А зато вон там плавает белая уточка. Коли я её попрошу, она, конечно, поможет нам переправиться».
      И крикнула уточке:
     
      Уточка, красавица!
      Помоги нам переправиться;
      Ни мосточка, ни жердинки,
      Перевези же нас на спинке.
     
      Уточка тотчас к ним подплыла, и Гензель сел к ней на спинку и стал звать сестру, чтобы та села с ним рядышком. «Нет, — отвечала Гретель, — уточке будет тяжело; она нас обоих перевезёт поочерёдно».
      Так и поступила добрая уточка, и после того, как они благополучно переправились и некоторое время ещё шли по лесу, лес стал им казаться всё больше и больше знакомым, и наконец они увидели вдали дом отца своего.
      Тогда они пустились бежать, добежали до дому, ворвались в него и бросились отцу на шею.
      У бедняги не было ни часу радостного с тех пор, как он покинул детей своих в лесу; а мачеха тем временем умерла.
      Гретель тотчас вытрясла весь свой фартучек — и жемчуг и драгоценные камни так и рассыпались по всей комнате, да и Гензель тоже стал их пригоршнями выкидывать из своего кармана.
      Тут уж о пропитании не надо было думать, и стали они жить да поживать, да радоваться.
     
      Моей сказочке конец.
      По лесу бежит песец.
      Кто поймать его сумеет,
      Тот и шубу заимеет.
     
     
      ТРИ ЗМЕИНЫХ ЛИСТИКА
     
      В некотором царстве жил да был такой бедняк, которому нечем было прокормить даже своего единственного сына.
      Тогда сказал ему сын: «Милый батюшка, вам так плохо живётся — я вижу, что я вам в тягость; лучше уж вы отпустите меня, и я пойду, попытаюсь сам заработать себе на хлеб». Тогда отец его благословил и с великою грустью простился с ним.
      А как раз около этого времени один могущественный король вёл войну с соседним государством; юноша поступил к нему на службу и отправился на войну.
      И когда войска сошлись и произошло сражение, он подвергался большой опасности: кругом него так и сыпало свинцовым горохом, многие из его товарищей погибли.
      А когда и главный военачальник был убит, то все уже собирались обратиться в бегство; но юноша выступил вперёд, ободрил их своею речью и воскликнул: «Не дадим нашему отечеству погибнуть!»
      Тогда последовали за ним и все другие, он двинулся вперёд и побил врага.
      Король, узнав, что он ему обязан победою, возвысил его над всеми, наградил большими богатствами, и стал он в королевстве первым сановником.
      У короля была дочка, очень красивая, но и причудница большая. Она дала обет, что выберет себе в супруги и повелители только того, кто обещает ей вместе с нею живым лечь в могилу, если она умрёт прежде своего мужа. «Коли он меня точно любит, — говорила она, — так на что ему и жить после моей смерти?»
      Зато и она изъявляла готовность поступить точно так же в случае смерти мужа и говорила, что она вместе с ним сойдёт в могилу.
      Этот странный обет отпугивал от королевны всех её женихов; но юноша был так увлечён её красотой, что он ни на что не посмотрел и стал у короля сватать его дочку. «Да знаешь ли ты, — спросил король, — какой обет ты должен дать?» — «Я должен с нею вместе лечь в могилу, — сказал юноша, — если я её переживу; но любовь моя к ней так велика, что я этой опасностью пренебрегаю».
      Тогда король дал своё согласие, и свадьба была сыграна с большой пышностью.
      Пожил юноша с женою некоторое время в любви и согласии, и затем случилось так, что юная королевна заболела каким-то очень тяжким недугом, и никакой врач не мог её вылечить.
      Когда же она умерла, юноша вспомнил о своём обещании, и ему страшно стало при мысли, что вот придётся живому лечь с женой в могилу; но это было неизбежно: король поставил стражу у всех ворот, и он должен был покориться своей судьбе.
      Когда настал день похорон и тело королевны было опущено в королевский склеп, её супруга свели туда же и вход в склеп задвинули и заперли на замок.
      Рядом с гробом поставили стол, на нём четыре свечи, четыре каравая хлеба и четыре бутылки вина. Когда этот запас истощится, юноша должен будет проститься с жизнью.
      Вот и сидел он там, скорбный и печальный, съедал каждый день только по кусочку хлеба, выпивал только по глоточку вина и всё же видел, как смерть, что ни день, к нему приближалась и приближалась.
      И вот, находясь в плену этих скорбных размышлений о предстоявшей ему участи, юноша вдруг увидел змею, которая выползла из угла склепа и приблизилась к покойнице. Юноша подумал, что змея приползла глодать труп его жены, а потому выхватил свой меч и, сказав: «Пока я жив, ты не прикоснёшься к ней!» — разрубил змею на три куска.
      Немного спустя выползла и другая змея из угла подземелья; но увидев, что первая змея лежит изрубленная на куски, тотчас уползла в свою нору и вернулась, держа во рту три зелёных листка. Затем она составила три куска змеи, как им следовало быть, и на каждый разруб приложила по листочку. И тотчас же разрубленные части срослись, змея зашевелилась и ожила, и обе поспешно уползли в свою нору.
      Листочки остались на полу, и несчастному юноше, который всё это видел, пришло в голову, что, может быть, чудодейственная сила листьев, оживившая змею, может точно так же воздействовать и на человека.
      Вот он и поднял листья, и один из них приложил к устам покойницы, а два других к её очам. И чуть только приложил, кровь стала снова обращаться в её жилах и румянец вновь заиграл на побледневших щеках.
      Она вздохнула глубоко, открыла глаза и сказала: «Ах, Боже мой! Где это я?» — «Ты у меня в объятьях, милая жёнушка!» — отвечал ей юноша и рассказал ей, как всё произошло и как он её снова пробудил к жизни.
      Потом он дал ей немного вина и хлеба, и когда она опять почувствовала себя окрепшею, то поднялась из гроба, и они вместе пошли к двери склепа и стали стучать и кричать настолько громко, что стража услышала наверху и доложила королю.
      Король сам спустился в подземелье и отворил дверь его, и, увидав дочь и зятя живыми и здоровыми, от души порадовался тому, что они избавились от великого бедствия.
      А юноша захватил с собою из склепа три змеиных листка, отдал их своему слуге и сказал: «Спрячь их побережнее и во всякое время носи при себе: кто знает, может быть, они нам ещё и в другой раз пригодятся».
      А надо сказать, что в королевне, которую юный супруг вновь пробудил к жизни, вдруг произошла резкая перемена: казалось, что в сердце её иссякла разом всякая любовь к мужу.
      Когда он спустя некоторое время задумал навестить своего старика-отца и вместе с женою сел на корабль, чтобы ехать за море, королевна, позабыв всю его любовь и преданность и то, что он её спас от смерти, стала выказывать явную склонность к корабельщику.
      И вот однажды, когда юный супруг её уснул, она этого корабельщика призвала, и они вдвоём, ухватив спящего юношу за голову и за ноги, выкинули за борт корабля в море. Когда это злодейство совершилось, она сказала корабельщику: «Вернёмся обратно и скажем отцу, что муж в дороге умер. А тебя я уж так перед отцом распишу и выхвалю, что он меня выдаст за тебя замуж и тебе передаст со временем свой королевский венец».
      Однако же верный слуга, который всё видел, незаметно успел отцепить маленькую лодку от корабля, спустился в неё, поплыл вслед за своим господином и дал предателям удалиться. Он вытащил своего господина из воды уже мёртвым, но при помощи трёх змеиных листочков, которые он всегда носил при себе, благополучно оживил его.
      Они оба стали грести изо всех сил, гребли день и ночь, и их лодочка мчалась так быстро по морю, что они ранее большого корабля прибыли к старому королю.
      Тот был очень удивлён, что они возвращаются одни, и спросил, что с ними случилось в пути? Когда он услышал о злодеянии своей дочери, то сказал: «Не смею верить тому, чтобы она могла так дурно поступить; а впрочем, правда скоро сама выяснится».
      И приказал зятю и слуге его удалиться в потайную комнату и в ней укрыться на время от всех.
      Вскоре после того прибыл и большой корабль, и дочьзлодейка явилась к отцу с опечаленным лицом. Он спросил её: «Почему ты возвращаешься одна? Где же твой муж?» — «Ах, батюшка, — отвечала она, — я возвращаюсь домой в великой скорби: муж мой во время плаванья вдруг заболел и умер, и если бы добрый корабельщик не оказал мне всякой помощи, то и мне тоже, вероятно, несдобровать бы; он присутствовал при кончине моего мужа и может всё вам рассказать в подробности».
      Тогда король сказал: «Я воскрешу покойного твоего мужа», — и вдруг отпер потайную комнату и вызвал оттуда своего зятя и его верного слугу.
      Увидев своего мужа, королевна, как громом поражённая, пала на колени и молила о пощаде. Но король сказал: «Нет тебе пощады! Он был готов с тобою вместе умереть и тебя пробудил к жизни, а ты умертвила его во время сна и потому должна понести заслуженную кару!»
      И вот она была вместе со своим пособником посажена в дырявый корабль и вывезена в открытое море, где вскоре волны поглотили сообщников.
     
      БЕЛАЯ ЗМЕЯ
     
      Много лет тому назад жил на свете король и мудростью своею во всём царстве славился. Ничто не оставалось ему неизвестным, и казалось, что вести о сокровеннейших делах как бы сами собою доносились к нему отовсюду.
      Но у того короля был странный обычай: за каждым обедом, когда со стола уже всё было убрано и никто, кроме его самого, за столом не оставался, доверенный слуга должен был подавать ему ещё одно блюдо. Но блюдо это было закрыто, и сам слуга этот не знал, что было на блюде, да и никто не знал, потому что король не вскрывал блюда и не отведывал его, пока не оставался один-одинёшенек в комнате.
      Долго так шло дело, и случилось однажды, что любопытство вдруг одолело слугу в то время, когда он уносил блюдо с королевского стола, да так одолело, что он против него устоять не мог и снёс блюдо к себе в комнату.
      Тщательно притворив дверь, он приподнял крышку блюда и увидел, что на блюде лежит белая змея. Едва взглянул он на неё, как уж не мог воздержаться, чтобы её не отведать; отрезал кусочек и сунул в рот.
      И чуть только коснулся он этого кушанья языком, как услышал за окном какое-то странное насвистыванье многих тоненьких голосков.
      Он подошёл к окну и стал прислушиваться, и тут узнал, что это воробьи, которые между собой разговаривали и друг дружке рассказывали обо всём, что они в поле и в лесу видели.
      Отведав мяса белой змеи, слуга получил способность понимать язык животных.
      Вот и случилось, что как раз в этот самый день у королевы пропало её самое дорогое кольцо и подозрение в краже пало именно на доверенного слугу, который всюду имел доступ.
      Король призвал его к себе, стал его бранить, и кричать на него, и пригрозил ему, что если он до завтра не укажет ему виновника пропажи, то сам будет обвинён в ней и предан суду. Напрасно слуга уверял в том, что он не виноват, — король не отменил своего решения.
      В тревоге и страхе сошёл слуга во двор замка и стал обдумывать, как бы ему выпутаться из своей беды. А тут поблизости тихохонько сидели утки около проточной воды и отдыхали, то охорашиваясь, то оглаживая перья своими широкими клювами; при этом они вели между собою откровенную беседу. Слуга приостановился и прислушался.
      Они пересказывали друг дружке, где они сегодня побывали и где какой хороший корм находили; а одна из них и говорит с досадою: «У меня что-то тяжело в желудке, я впопыхах проглотила кольцо, которое лежало под окном королевы».
      Тогда слуга тотчас ухватил её за шею, стащил в кухню и сказал повару: «Прирежь-ка вот эту, она уж достаточно отъелась». — «Да, — сказал повар, взвешивая утку на руке, — эта не пожалела труда, чтобы откормиться: ей давно на вертеле быть пора». Он перерезал ей глотку, а когда стал потрошить, то и кольцо королевы нашлось в её внутренностях.
      После этого уж нетрудно было слуге доказать свою невинность, и так как король хотел загладить свою несправедливость, то он ему дозволил испросить себе какую угодно награду и обещал дать при своём дворе любое, самое почётное место, какое бы он себе пожелал. Слуга отказался от всего и просил только дать ему коня да немного денег на дорогу, потому что ему хотелось посмотреть на белый свет и постранствовать.
      Когда его просьба была исполнена, он тотчас собрался в путь и пустился по белу свету.
      При этом странствовании случилось ему однажды проезжать мимо пруда, и увидел он в том пруду трёх рыб, которые запутались в тростнике и бились в нём на безводье. Хотя и говорят о рыбах, будто они немы, однако же слуга явственно услышал их жалобы на то, что им предстоит так бедственно погибнуть.
      Сердце у юноши было жалостливое — он сошёл с коня и спустил всех трёх рыб с тростника в воду. Те весело заплескались, выставили из воды головы и крикнули ему: «Мы это тебе припомним и отблагодарим тебя за оказанную нам помощь!»
      Он поехал далее, и немного спустя ему показалось, будто он слышит у ног своих, в песке, чей-то голос. Стал юноша прислушиваться и расслышал, как муравьиный царёк жаловался: «Кабы нам как-нибудь избавиться от этих людей и их неуклюжих животных! Вот хотя бы эта глупая лошадь — давит себе моих муравьёв своими тяжёлыми копытами без всякой жалости». Юноша тотчас свернул с дороги на боковую тропинку, и муравьиный царёк крикнул ему вслед: «Мы это тебе припомним и в долгу у тебя не останемся».
      Дорога привела его к лесу, и в том лесу увидел он старого ворона и ворониху, которые выбрасывали из гнезда своих птенцов, приговаривая: «Прочь отсюда, негодные! Нам уж вас не накормить теперь досыта. Довольно вы подросли — сами, чай, теперь можете прокормиться». Бедные птенчики лежали лежмя на земле, трепыхались, похлопывали своими крылышками и кричали: «Бедные мы, беспомощные! Как можем мы себя пропитать, коли ещё летать не умеем? Одно и осталось нам — поколеть здесь с голода». Тогда добрый юноша сошёл с коня, заколол его своим мечом и подкинул его тушу воронятам на пропитание. Те налетели на тушу, насытились и крикнули ему вслед: «Мы это тебе припомним и в долгу у тебя не останемся!»
      Пошёл добрый молодец пешком, шёл да шёл и пришёл в большой город.
      В том городе на улицах было шумно, и народ всюду теснился толпами, и разъезжал кто-то по улицам на коне и выкликал, что вот, мол, королевна ищет супруга, и кто хочет за неё свататься, тот должен выполнить мудрёную задачу, а коли её не выполнит, то должен за это поплатиться жизнью. Многие, мол, уже пытались ту задачу выполнить, однако же лишь напрасно жизнь свою утратили.
      Но юноша, увидев королевну, был до такой степени ослеплён её красотой, что позабыл обо всех опасностях, явился к королю и заявил о своём желании — свататься за королевну.
      Вот и повели его к морю и бросили при нём золотое кольцо в волны. Затем король приказал ему это кольцо достать со дна морского и к своему приказу добавил: «Если ты за ним нырнёшь и выплывешь без кольца, то тебя опять будут сбрасывать в воду до тех пор, пока ты не погибнешь в волнах».
      Все сожалели о прекрасном юноше и покинули его на берегу морском. И он там на берегу стоял и раздумывал, как ему быть; вдруг видит — всплывают со дна морского три рыбы, и рыбы те самые, которым он жизнь спас. Средняя из них держала во рту раковину, которую она и положила на берегу у ног юноши; а когда тот раковину поднял и вскрыл, то в ней оказалось золотое кольцо.
      Юноша обрадовался, отнёс кольцо королю и ожидал, что тот даст ему обещанную награду. Но гордая королевна, узнав, что он ей не ровня по происхождению, с презрением от него отвернулась и потребовала, чтобы он выполнил ещё одну задачу.
      Она сошла в сад и сама рассыпала в нём десять полных мешков проса. «Завтра к восходу солнца, — сказала она, — он должен всё это просо подобрать, да так, чтобы ни одно зёрнышко не пропало».
      Юноша сел в саду под дерево и стал думать, как бы ему выполнить эту задачу; однако же ничего не мог придумать и опечалился, и ожидал, что вот-вот, с восходом солнца поведут его на казнь.
      Но когда первые лучи солнца запали в сад, то он увидал, что все десять мешков стоят перед ним полны-полнешеньки, до последнего зёрнышка! Муравьиный царёк приходил ночью со своими тысячами муравьёв, и благодарные насекомые с великим усердием потрудились над собиранием проса и ссыпали его в мешки.
      Королевна сама сошла в сад и с удивлением увидала, что юноша выполнил трудную задачу. Но она всё ещё не могла побороть своего гордого сердца и сказала: «Хотя он и выполнил обе заданные ему задачи, однако же не бывать ему моим супругом прежде, нежели он добудет мне яблоко с дерева жизни».
      Юноша и знать не знал, где растёт это дерево жизни, однако же собрался в путь и задумал идти по белу свету, пока его понесут резвые ноги. Но он не надеялся это дерево разыскать.
      Вот он пошёл и прошёл уже через три царства, когда однажды под вечерок пришёл в лес, сел под дерево и собирался соснуть; вдруг слышит шум и шелест в ветвях, и золотое яблоко прямо падает ему в руку. В то же самое время слетели с дерева три ворона, сели к нему на колено и сказали: «Мы — те самые три воронёнка, которых ты спас от голодной смерти. Когда мы выросли да услыхали, что ты ищешь яблоко с дерева жизни, то полетели мы за море, на самый край света, где растёт дерево жизни — и вот принесли тебе оттуда это яблоко».
      Добрый молодец обрадовался, вернулся к красавицекоролевне и поднёс ей золотое яблоко. Тогда у той уж не было больше никаких отговорок.
      Они поделили яблоко с дерева жизни и скушали его вдвоём; и наполнилось её сердце любовью к юноше, и они в нерушимом счастье дожили до глубокой старости.
     
      СОЛОМИНКА, УГОЛЁК И БОБ
     
      В одной деревне жила бедная старушка; и набрала она однажды целое блюдо бобов, и собиралась их варить. На очаге своём она вздула порядочный огонёк, а чтобы он разгорался повеселее, подкинула в огонь пучок соломы.
      Когда она стала ссыпать бобы в горшок, один боб незаметно соскользнул с блюда, упал на пол и очутился там рядом с соломинкой; а тут ещё к ним обоим выскочил и раскалённый уголёк из печки.
      Тогда соломинка повела речь и сказала: «Милые друзья, откуда это вы сюда пожаловали?»
      Уголь отвечал: «Я, по счастью, ускользнул от огня, и если бы я этого не добился, то гибель моя была бы неизбежна: пришлось бы в золу перегореть».
      Боб добавил: «Да вот и я тоже кое-как уцелел; и если бы старуха засадила меня в горшок, пришлось бы и мне развариться в кашу, как и всем моим землякам». — «И мне тоже повезло, — сказала соломинка, — всех моих собратьев старуха сожгла и на ветер дымом пустила — с полсотни соломинок разом захватила в горсть, да и прикончила. А вот мне-таки посчастливилось — проскользнула у ней между пальцев».
      «А что нам теперь делать?» — спросил у товарищей уголёк.
      «По-моему, — отвечал боб, — так как нам удалось счастливо избегнуть гибели, то мы и должны действовать заодно, как добрые товарищи; а чтобы нас здесь опять не постигло какое-нибудь несчастье, нам следует всем вместе выселиться отсюда и перебраться в иную страну».
      Это предложение понравилось остальным приятелям, и они собрались все вместе в путь-дорогу.
      Вскоре, однако же, подошли они к маленькому ручью, а так как через него не было перекинуто ни мостика, ни дощечки, то они и не знали, как им переправиться.
      Соломинке пришло в голову мудрое решение, и она сказала: «Я перекинусь поперёк ручья, а вы сможете переправиться по мне, как по мосточку».
      Вот и растянулась соломинка с бережка на бережок, и уголёк, горячий и скоренький по природе, сейчас задумал перебежать по новопостроенному мосточку.
      Но как добрался он до середины да заслышал под собою плеск воды, его страх-то и обуял: он приостановился и не решался двинуться далее.
      Соломинка загорелась, распалась на две части и упала в ручей; уголёк рухнул в воду вслед за нею, зашипел в воде и был таков.
      Боб, который из осторожности всё ещё оставался на берегу, стал что есть мочи хохотать над своими приятелями и хохотал до того, что наконец лопнул.
      Пришлось бы и ему пропадать, кабы на его счастье не случился тут же странствующий портной: он отдыхал на берегу ручья.
      Сжалился он над бобочком, достал иглу и нитку и сшил обе половинки.
      Боб очень его благодарил, но так как портной пустил в дело чёрную нитку вместо белой, то с тех пор у всех бобов остался чёрный шов посередине.
     
      О РЫБАКЕ И ЕГО ЖЕНЕ
     
      Рыбак с женою жили в дрянной лачужке у самого моря. Рыбак ходил каждый день на море и удил рыбу. Так и сидел он однажды за ужением, и всё смотрел на блестящие волны — сидел да посиживал.
      Вдруг удочка его погрузилась на дно глубоко-глубоко, и когда он её стал вытаскивать, то выволок вместе с нею и большую каббалу.
      И сказала ему рыбина: «Слышь-ка, рыбак, прошу тебя, отпусти меня на волю: я не настоящая камбала, я — заворожённый принц. Ну, что тебе в том, что ты меня съешь? Я тебе не по вкусу придусь; лучше брось меня опять в воду, отпусти меня на простор». — «Ну, — сказал рыбак, — напрасно ты и столько слов потратила; я бы и без того, конечно, отпустил на свободу такую рыбину, которая понашему говорить может». И с этими словами он отпустил рыбину в воду, и пошла камбала на дно, оставляя следом по себе в воде кровавую струйку. Посмотрел рыбак, да и поплёлся к жене в свою лачужку.
      «Что же, муженёк, — сказала жена, — или ты сегодня ничего не поймал?» — «Нет, — сказал рыбак, — я сегодня изловил камбалу, и она мне сказала, что она не камбала, а заворожённый принц; ну, я и отпустил её опять в море». — «Так разве же ты себе у неё ничего не выпросил?» — сказала жена. «Нет, да и чего же мне у ней просить?» — «Ах, — сказала жена, — да ведь нам же так скверно живётся в этой лачужке, и вони, и грязи у нас вдоволь; выпросил бы нам у неё избушку получше. Ступай-ка да вызови её из моря: скажи ей, что нам нужна изба понаряднее, и она наверно даст нам её». — «Ах, — сказал рыбак, — ну что я там ещё пойду шляться!» — «Да ведь ты же её изловил и опять на волю выпустил — она для тебя наверно всё сделает».
      Не хотелось рыбаку идти, но не хотелось и жене перечить — и поплёлся он к морю.
      Когда пришёл он на море, море потемнело, и волны уже не так блестели, как утром. Подошёл он и сказал:
     
      Рыба, рыбка, рыбинка,
      Ты, морская камбала!
      С просьбою к тебе жена
      Против воли шлёт меня!
     
      Приплыла к нему камбала и сказала: «Ну, что ж тебе надобно?» — «Да вот, — сказал рыбак, — я-то тебя сегодня изловил, так жена-то моя говорит, будто я должен у тебя что-нибудь себе выпросить. Не хочет, вишь, она больше жить в лачужке, в избу хочет на житьё перейти». — «Ну, ступай, — сказала камбала, — всё тебе будет».
      Пошёл рыбак домой и видит — жена-то его уж не в лачужке, а на месте лачужки стоит нарядная изба, и его жена сидит перед избою на скамье.
      И взяла его жена за руку, и сказала ему: «Войди-ка сюда да посмотри — теперь нам жить-то будет гораздо лучше».
      И вошли они в избу: в избе просторные сени и большая комната, и покойчик, в котором их кровать стоит, и чулан с кладовою, и везде-то полки, и на полках-то всякого добра наставлено, и оловянной, и медной посуды — всё необходимое. А позади дома небольшой дворик с курами и утками и маленький садик с зеленью и овощами. «Посмотри-ка, — сказала жена, — разве это не хорошо?» — «Да, — сказал рыбак, — мы теперь заживём припеваючи». — «А вот посмотрим», — сказала жена. После этого они поужинали и пошли спать.
      Так прошло недели с две, и сказала жена: «Слышь-ка, муженёк, изба-то нам уж очень тесна, а двор и сад слишком малы; твоя камбала могла бы нам и побольше дом подарить. Я бы хотела жить в большом каменном замке; ступайка к камбале, проси, чтобы подарила нам каменный замок». — «Ах, жена, жена! — сказал рыбак. — Нам и в избе хорошо. Ну, как мы будем жить в замке?» — «Ах, что ты понимаешь? Ступай к камбале: она всё это может сделать». — «Нет, жена! — сказал рыбак. — Камбала только что дала нам избу; не могу я к ней сейчас же опять идти: ведь она, пожалуй, может и разгневаться». — «Да ступай же! — сказала жена. — Она всё это может сделать и сделает охотно. Ступай!»
      У рыбака куда как тяжело было на сердце, он и идти не хотел; он сказал самому себе: «Этак делать не следует!» — и под конец всё же пошёл.
      Когда он пришёл к морю, море изрядно потемнело и стало иссиня-серым и не было уже таким светлым и зеленоватым, как прежде, однако же ещё не волновалось. Тогда он подошёл и сказал:
     
      Рыба, рыбка, рыбинка,
      Ты, морская камбала!
      С просьбою к тебе жена
      Против воли шлёт меня!
     
      «Ну, чего ещё она хочет?» — спросила камбала. «Да вот, — сказал рыбак не без смущения, — она хочет жить в большом каменном замке». — «Ступай к ней, вон она стоит перед дверьми», — сказала камбала. Повернул рыбак к дому, стал подходить — и видит перед собою большой каменный дворец, а жена его стоит на крыльце и собирается войти во дворец; и взяла его за руку и сказала: «Войдём со мною вместе».
      Вошли и видят, что полы все в замке выстланы мраморными плитами и везде множество слуг, которые отворяли перед ними двери настежь; и стены-то все блестели, обитые прекрасными обоями, а в покоях везде и стулья, и столы золочёные, и хрустальные люстры спускаются с потолка, и всюду ковры разостланы; всюду столы ломятся от яств и самых лучших вин. А позади замка большой двор с конюшнею и коровником; и экипажи в сараях стоят самые лучшие. Был там сверх того большой и прекрасный сад с красивейшими цветами и плодовыми деревьями, и парк тянулся, по крайней мере, на полмили от замка, полный оленей, диких коз и зайцев, и всего, чего душа пожелает.
      «Ну-ка, — сказала довольная жена, — разве всё это не прекрасно?» — «О да! — сказал рыбак. — На этом мы и остановимся, и станем жить в этом чудесном замке; теперь у нас всего вдоволь». — «А вот посмотрим да подумаем», — сказала жена. С этим они и спать легли.
      На другое утро жена проснулась первая, когда уж совсем рассвело, и из своей постели стала осматривать благодатную страну, которая простиралась кругом замка.
      Муж всё ещё спал и не шевелился, и она, толкнув его локтем в бок, сказала: «Муженёк, вставай да глянь-ка в окошко. Надумалось мне — отчего бы нам не быть королём да королевой над всею этою страною? Сходи ты к рыбине, скажи, что хотим быть королями». — «Ах, матушка, — сказал рыбак, — ну, как это мы будем король да королева? Я никак не могу королём быть!» — «Ну, коли ты не можешь быть королём, так я могу быть королевой. Ступай к рыбине, скажи, что хочу быть королевой». — «Ах, жена! Ну, где ж тебе быть королевой? Я этого ей и сказать не посмею!» — «А почему бы не сказать? — крикнула жена. — Сейчас же ступай — я должна быть королевой!»
      Пошёл рыбак от жены и был очень смущён тем, что его жена задумала попасть в королевы. «Не следовало бы такто, не следовало бы!» — думал он про себя. И не хотел идти к морю, однако пошёл-таки. И когда пришёл к морю, море было свинцово-серое и волновалось, и воды его были мутны. Стал он на берегу и сказал:
     
      Рыба, рыбка, рыбинка,
      Ты, морская камбала!
      С просьбою к тебе жена
      Против воли шлёт меня!
     
      «Ну, чего там ещё хотите?» — спросила камбала. «Ах, — сказал рыбак, — да ведь жена-то хочет королевой быть!» — «Ступай домой, будет по воле её», — сказала камбала.
      Пошёл рыбак домой — и видит, что замок разросся и стал гораздо обширнее, и ворота у замка большие, красивые; а у входных дверей стоит стража, и везде кругом много солдат с барабанами и трубами. Вошёл во дворец, видит — везде мрамор да позолота, и бархат, и большие сундуки с золотом. Открылись перед ним настежь и двери залы, где весь двор был в сборе, и увидел он жену свою на высоком золотом троне с алмазами, в большой золотой короне, а в руках у неё скипетр из чистого золота с драгоценными камнями, а по обе стороны её по шести девиц в ряд, одна другой красивее.
      Стал он перед женою и сказал: «Ну, вот, жёнушка, ты теперь и королевой стала!» — «Да, — сказала она, — я теперь королева!»
      Постоял он против неё, помялся, поглазел на неё и сказал: «А что, жёнушка, небось хорошо в королевах-то быть? Чай, теперь уж ничего не пожелаешь!» — «Нет, муженёк, — сказала жена с тревогою, — соскучилась я быть королевой и не хочу больше. Поди, скажи рыбине, что я вот теперь королева, а хочу быть кайзером». — «Ах, жёнушка! Ну, на что тебе быть кайзером!» — «Муж! Ступай к рыбине: хочу быть кайзером!» — «Ах, да нет же! — отвечал рыбак. — Кайзером она не может тебя сделать, и я ей об этом и слова замолвить не посмею; ведь королей-то много, а кайзер-то один! Наверно знаю, что не может она тебя кайзером сделать — и не может, и не может!» — «Что такое? Я королева, а ты мой муж — и смеешь мне перечить? Сейчас пошёл туда! Могла меня рыбина королевой сделать, сможет сделать и кайзером! Слышишь, хочу быть кайзером! Сейчас пошёл к рыбине!»
      Вот и должен он был пойти. И идучи к морю, он крепко тревожился и всё думал про себя: «К плохому дело идёт! Кайзером быть захотела — уж это совсем бессовестно! Надоест она своей дурью рыбинке!»
      В этих думах подошёл он к морю; а море-то совсем почернело и вздулось, и ходили по нему пенистые волны, и ветер свистал так, что рыбаку было страшно. Стал он на берегу и сказал:
     
      Рыба, рыбка, рыбинка,
      Ты, морская камбала!
      С просьбою к тебе жена
      Против воли шлёт меня!
     
      «Ну, чего она ещё хочет?» — сказала камбала. «Ах, камбала-матушка! Жена-то теперь кайзером быть хочет!» — «Ступай к ней, — сказала рыбка, — будет по её воле».
      Пошёл рыбак домой — и видит перед собой громадный замок, весь из полированного мрамора, с алебастровыми статуями и золочёными украшениями. Перед входом в замок маршируют солдаты, в трубы трубят и бьют в барабаны; а внутри замка бароны и графы, и герцоги расхаживают вместо прислуги: они перед ним и двери отперли (и двери-то из чистого золота!). И когда он вошёл в залу, то увидел жену свою на троне высоком-превысоком, из литого золота; на голове у неё золотая корона в три локтя вышиной, вся усыпанная брильянтами и яхонтами; в одной руке у неё скипетр, а в другой — держава; и по обе стороны трона стоят в два ряда стражники, один красивее другого, и выстроены по росту — от самого громадного верзилы до самого маленького карлика, с мизинчик.
      А перед троном стоят князья и герцоги.
      Стал перед женой муж и сказал: «Ну, жёнушка, ты теперь кайзер?» — «Да, я теперь кайзер!» Посмотрел он на неё, полюбовался и сказал: «Небось, жёнушка, хорошо быть кайзером?» — «Ну, чего ты там стал? — сказала жена. — Я теперь кайзер, а хочу быть папой. Ступай, проси рыбину». — «Ах, жёнушка! Чего ты ещё захотела? Папой ты быть не можешь: папа один на весь крещёный мир! Этого и рыбинка не может сделать». — «Муж! — сказала она. — Я хочу быть папой! Сейчас ступай к морю! Сегодня же хочу быть папой!» — «Нет, жёнушка, этого не смею я сказать рыбине! Это и нехорошо, да и слишком уж дерзко: папой не может тебя камбала сделать!» — «Коли могла кайзером сделать, сможет и папой! — сказала жена. — Сейчас пошёл к морю! Я кайзер, а ты — мой муж! Пойдёшь или нет?» Перепугался он и пошёл, и совсем упал духом; дрожал, как в лихорадке, и колени у него сами подгибались.
      Когда подошёл он к морю, сильный ветер дул с моря, погоняя облака на небе, и было сумрачно на западе: листья срывало с деревьев, а море плескалось и шумело, ударяясь о берег, и видны были на нём вдали корабли, которые раскачивались и колыхались на волнах. Но всё же на небе ещё был заметён клочок лазури, хоть и явно было, что с юга надвигается буря. Вышел он на берег, совсем перепуганный, и сказал:
     
      Рыба, рыбка, рыбинка,
      Ты, морская камбала!
      С просьбою к тебе жена
      Против воли шлёт меня!
     
      «Ну, чего она ещё хочет? — сказала камбала. «Ох, — проговорил рыбак, — хочет она папою быть!» — «Ступай к ней; будет по её воле», — сказала камбала.
      Пошёл он обратно и, когда пришёл, то увидел перед собою громадную кирху, кругом обстроенную дворцами. Едва пробился он сквозь толпу народа.
      А внутри кирхи всё было освещено тысячами и тысячами свечей, и жена его в одежде из чистого золота сидела на высочайшем троне, а на голове у ней были три большие золотые короны. Кругом её толпилось много всякого духовенства, а по обе стороны трона стояли в два ряда свечи — от самой большой, толщиной с доброе бревно, до самой маленькой, грошовой свечурочки. А кайзеры и короли стояли перед ней на коленях и целовали её туфлю.
      «Жёнушка, — сказал рыбак, посмотревши на жену, — да ты, видно, папа?» — «Да, я теперь папа!»
      Смотрел он, смотрел на неё, и казалось ему, что он смотрит на солнышко красное. Немного спустя и говорит он ей: «Ах, жёнушка, небось хорошо тебе папой быть?» А она сидела перед ним прямо и неподвижно, словно деревянная, и не двигалась, не трогалась с места. И сказал он: «Жёнушка! Ну, теперь, чай, довольна? Теперь ты папа и уж ничем больше не можешь быть?» — «А вот ещё подумаю», — сказала жена.
      И затем они отправились спать; но она всё ещё не была довольна, и её алчность не давала ей уснуть, и всё-то она думала, чем бы ей ещё можно быть.
      Муж, набегавшись за день, спал отлично и крепко, а жена, напротив того, совсем не могла заснуть и все ворочалась с боку на бок, и всё придумывала, чего бы ей ещё пожелать, и ничего придумать не могла.
      А между тем дело шло к восходу солнца, и когда она увидала зарю, то пододвинулась к самому краю кровати и стала глядеть из окна на восходящее солнце…
      «А, — подумала она, — да разве же я не могу тоже повелевать и солнцу, и луне, чтобы они восходили?»
      «Муж, а муж! — сказала она и толкнула его локтем под рёбра. — Проснись! Ступай опять к рыбине и скажи, что я хочу быть самим Богом!»
      Муж ещё не совсем очнулся от сна, однако же так перепугался этих слов, что с кровати свалился. Ему показалось, что он ослышался; он стал протирать себе глаза и сказал: «Ах, жёнушка, что это ты такое сказала?» — «Муженёк, — сказала она, — я не могу повелеть ни солнцу, ни месяцу, чтобы они восходили, да и видеть того не могу, как солнце и месяц восходят, и покойна ни на час не буду, пока не дано мне будет самой повелевать и солнцем, и месяцем!»
      И так на него посмотрела, что его мороз по коже продрал. «Сейчас же ступай туда! Я хочу быть самим Богом!» — «Ах, жёнушка! — воскликнул рыбак и пал перед нею на колени. — Да ведь этого камбала не может сделать! Кайзером и папой она ещё могла тебя сделать; так вот и прошу я тебя, образумься, останься папой!»
      Тут она пришла в ярость, волосы у ней взъерошились на голове, и она крикнула во всё горло: «Не смей со мною так говорить! Не смей! Сейчас проваливай!»
      Тогда он мигом собрался и побежал к морю, словно помешанный. А на море бушевала буря, да такая, что он еле на ногах держался: дома и деревья падали, и горы тряслись, и осколки скал, обрываясь, скатывались в море, и небо было черным-черно, и гром гремел, и молния блистала, и волны ходили по морю, похожие на горы, увенчанные белою пеною. Выйдя на берег, он закричал во весь голос, и всё же не мог расслышать даже собственных слов:
     
      Рыба, рыбка, рыбинка,
      Ты, морская камбала!
      С просьбою к тебе жена
      Против воли шлёт меня!
     
      «Ну, чего же ещё она хочет?» — спросила камбала. «Ах, — пролепетал он, — она хочет быть самим Господом Богом». — «Ступай же к ней — она опять сидит в своей лачуге».
      Там они ещё и по сегодня сидят да посиживают, на море синее поглядывают.
     
      ХРАБРЫЙ ПОРТНЯЖКА
     
      Жарким летним днём сидел один портняжка, скрестив ноги, на своём столе у окошка; он был в очень хорошем настроении и работал иглою что было мочи.
      А тут как раз случилось, что шла баба по улице и выкрикивала: «Сливовое варенье, сливовое варенье!» Этот крик портняге очень по нутру пришёлся; он выставил свою головёнку в окошко и тоже крикнул: «Сюда ступай, тётка! Тут есть на твой товар покупатель».
      Поднялась баба на три лестницы со своим тяжёлым коробом к портняжке в каморку и должна была перед ним все горшки с вареньем выставить. Он их все осмотрел и все понюхал, и сказал наконец: «Кажись, хороша штука! А нука, тётка, отвесь мне этого добра лота с четыре, а то, пожалуй, и всю четверть фунта».
      Торговка, которая, судя по его зазыву, надеялась порядочно сбыть ему своего товара, отвесила ему потребное количество, однако же вышла от него очень недовольная и с ворчанием.
      «Ну, вот теперь мы это съедим во славу Божию, — весело воскликнул портняжка, — а как съедим, так и силы подкрепим». Затем достал хлеб из шкафа, откроил себе ломоть во весь каравай и намазал варенье на ломоть. «Это будет на вкус недурно, — сказал он, — да вот я только дошью сначала жилет, а потом уж и примусь за ломоть».
      Положил он лакомый кусок поближе к себе, стал опять шить, но, желая поскорее шитьё окончить, спешил и делал стёжки всё больше и больше.
      А между тем запах лакомого куска почуяли мухи, которых великое множество сидело по стенам; запах их приманил, и они слетелись на кусок туча-тучей. «Эге! Вас-то кто сюда звал?» — сказал портняжка, и стал отгонять непрошеных гостей. Но мухи его языка не понимали и уговоров не слушали, и слетались к куску отовсюду. Тут уж портняжка не вытерпел, ухватил он тряпицу, насторожился: вот я, мол, ужо задам вам, да как хватит тряпицей по насевшим мухам!
      Посмотрел, сосчитал и видит — семь мух насмерть убил: тут же и ноги протянули, сердешные. «Вот каков я храбрец! — сказал он и сам подивился своей удаче. — Об этом весь город должен узнать!» И тут же выкроил он себе широкий пояс, сшил его и на нём большими буквами вышил: «Единым махом семерых побивахом!»
      «Да что мне город! Пусть весь свет о моём подвиге знает!» — сказал себе портняжка, и сердце забилось в нём от гордого сознания собственного мужества.
      И вот портной опоясался своим поясом и задумал пуститься по белу свету, потому что его мастерская показалась ему уж слишком тесною для его удали.
      Но прежде чем пуститься странствовать, стал он шарить по всему дому, не найдётся ли там чего-нибудь такого, что он мог бы взять с собою в дорогу; однако же ничего не нашёл, кроме творожного сыра, который и сунул на всякий случай в карман. Около ворот увидел он птицу, запутавшуюся в кустарнике, и ту сунул в карман.
      А затем пустился в путь-дорогу и, так как был проворен и на ногу лёгок, то и не чувствовал никакой усталости от ходьбы. Дорога привела его на гору, и когда он достиг её вершины, то увидел там великана: сидит на дороге, кругом посматривает. Портняжка прямо к нему подошёл, заговорил с ним и сказал: «Здорово, товарищ! Что это ты тут сидишь, на белый свет посматриваешь? Вот я задумал по свету постранствовать, счастья попытать; так не хочешь ли ты со мною в товарищах идти?»
      Великан презрительно посмотрел на портного и проговорил: «Ах ты, дрянь! Жалкая тварь!» — «А! Вот как! — ответил ему портняжка да и расстегнул верхнее платье, и показал великану свой пояс: — Ну-ка, прочти, каков я человек!» Великан прочёл: «Единым махом семерых побивахом!» — подумал, что портной сразу может побить семь человек и проникся некоторым уважением к этому малышу.
      Однако же он захотел его испытать; взял в руки камень да так стиснул, что из камня вода потекла. «А ну-ка, попробуй это сделать, коли ты силён!» — сказал великан. «Только и всего? — сказал портной. — Помилуй, да это у нас пустяками считается!» Выхватил из кармана творожный сыр и стиснул его вместе с камнем так, что сок на землю закапал. «Что? Небось это почище твоего будет?»
      Великан и сам не знал, что ему сказать, и поверить не мог, что этот человечишка обладал такою силою.
      И вот поднял великан с земли камень и швырнул его вверх с такою силою, что его едва видно стало, и сказал: «Ну-ка, ты, малявка, подкинь-ка так!» — «Недурно брошено, — сказал портной, — однако же твой камень всё же на землю пал; а вот я тебе брошу камень так, что он никогда больше на землю не падёт!»
      Сунул руку в карман, выхватил оттуда птицу и швырнул её в воздух. Птица, радешенька, что на свободу вырвалась, взвилась высоко-высоко и не вернулась более. «Что? Каково, товарищ?» — спросил портной. «Бросаешь ты недурно, — промолвил великан, — а вот посмотрим, можешь ли ты снести порядочную тяжесть?»
      Он подвёл портняжку к мощному дубу, который был срублен и лежал на земле, и сказал: «Коли ты силён, так помоги мне вытащить это дерево из леса». — «Изволь, — сказал портной, — только ты ствол-то на плечи себе взвали, а я понесу на себе сучья и ветви — ведь это, чай, потяжелее ствола будет».
      Великан взвалил себе ствол дуба на плечи, а портной сел верхом на одну из ветвей, и великану, который никак не мог оглянуться назад, пришлось тащить на себе всё дерево да сверх того ещё и портного… А портной ехал себе на ветке, насвистывая весёлую песенку: «Вот как шли наши ребята да направо из ворот», — стараясь этим выказать, что ему эта ноша — сущие пустяки.
      Великан, протащил страшную тяжесть на порядочное расстояние, выбился из сил и сказал: «Слышь, я сейчас дерево сброшу!» Портной тотчас спрыгнул с ветки, ухватился за дерево обеими руками, словно бы нёс его, и сказал великану: «Дивлюсь я на тебя! Ты такой верзила, а не можешь этакого дерева снести!»
      Пошли они и дальше, дошли до вишнёвого дерева; великан ухватил его за вершину, около которой были самые зрелые ягоды, нагнул, дал портному подержать её в руках и стал угощать его ягодами. Но у портняжки не было силёнки удержать дерево за вершину, и когда великан его выпустил из рук, дерево разогнулось, и портного подбросило вверх. Когда он, однако же, без всякого вреда для себя соскочил опять с дерева на землю, великан спросил его: «Что это? Ужели у тебя нет силы даже и этот хлыст в руках удержать?» — «Не в силе тут дело! — смело отвечал портняжка. — Это сущий пустяк для того, кто семерых побивает! А я захотел прыгнуть через дерево, потому видел, что охотники стреляли в кусты под деревом. Попробуй-ка ты прыгнуть по-моему!» Великан попробовал прыгнуть, а всё же через дерево перепрыгнуть не мог и повис на ветвях его, так что и тут портняжка одержал над ним верх.
      Великан сказал: «Коли ты уж такой храбрец, так ступай со мной в нашу пещеру и переночуй у нас!» Портняжка согласился и последовал за ним.
      Пришли они в пещеру и увидел портняжка там около огня ещё и других великанов, и у каждого в руках было по жареному барану, которых они уплетали.
      Портняжка осмотрелся кругом и подумал: «Да, тут попросторнее, чем у меня в мастерской». Великан указал ему на кровать и сказал: «Ложись на ней да, выспись хорошенько». Но портняжке была та кровать чересчур велика; он и не подумал лечь на неё, а залез себе в угол.
      В самую полночь великан, думая, что портняжка спит уже крепким сном, поднялся со своей постели, взял большой железный лом и одним ударом перешиб кровать пополам, и думал, что он из этой малявки и дух вышиб вон.
      Ранёшенько утром великаны направились в лес, а о портняжке и думать забыли; а он тут как тут, выходит, посвистывает. Великаны перепугались — им показалось, что он их теперь всех перебьёт, и разбежались кто куда.
      А портняжка пошёл себе своею дорогою, куда глаза глядят. Долго шёл он и пришёл наконец во двор королевского дворца, и так как он порядком поутомился, то растянулся на траве и заснул.
      Во время его сна подошли к нему люди из королевской челяди, осмотрели его со всех сторон и прочли у него на поясе надпись: «Единым махом семерых побивахом».
      «Э-э, — сказали они, — да на какую же потребу этот богатырь сюда пожаловал в мирное время? Ведь надо полагать, что это не простой человек». Пошли и доложили королю, и выразили при этом такое мнение, что на случай войны этот, пришелец мог бы очень и очень пригодиться и что отпускать его ни под каким видом не след.
      Королю этот совет пришёлся по нутру, и он послал к портняжке одного из своих придворных, которому и дал такое поручение: «Поди, обожди, пока он выспится, и когда проснётся, предложи ему поступить в моё войско на службу».
      Посланный стал около спящего незнакомца, обождал, пока тот начал потягиваться и наконец продрал глаза, тогда он передал ему то, что поручил передать король. «Вот-вот, я для этого-то и пришёл сюда, — отвечал придворному портняжка, — и готов поступить к королю на службу». Тут его с почестями приняли на службу, и ему отведено было особое жильё.
      Все ратники королевские были очень недовольны прибытием портняжки и желали от души, чтобы он провалился в тридевятое царство. «Чего тут ждать хорошего? — говорили они между собою. — Ведь, чего доброго, коли мы с ним поссоримся да он на нас накинется, так от каждого взмаха семерых как не бывало! Где же тут нашему брату с ним тягаться?»
      Тогда они решили все вместе идти к королю и просить у него об отставке. «Где уж нам, — сказали они, — выстоять рядом с таким удальцом, который одним махом семерых побивает!»
      Король очень опечалился тем, что из-за этого одного он должен лишиться стольких верных слуг; он пожалел, что польстился на его службу, и стал подумывать, как бы ему от этого удальца избавиться. Однако же он не решился прямо дать ему отставку: «Чего доброго, он ещё и меня убьёт, и всю рать мою перебьёт, да на моё место королём сядет».
      Долго он так и этак дело обдумывал и придумал наконец, как ему следует действовать.
      Послал король к портняжке и приказал ему сказать: «Уж коли ты такой богатырь, так я тебе вот что предложу. В одном из лесов в моём королевстве поселились два великана и огромный наносят вред своими хищениями, убийствами, опустошениями и поджогами. Никто к ним и подойти не смеет, не подвергая свою жизнь величайшей опасности. Вот если ты этих обоих великанов одолеешь и убьёшь, то я отдам тебе мою единственную дочь в супруги и полкоролевства моего в приданое». При этом король предлагал, чтобы сотня всадников за ним следовала и оказывала бы ему во всём поддержку.
      «Недурно бы для такого молодца, как я, — подумал портняжка, — ещё и красавицу-королевну подцепить. Ну, да и полкоролевства тоже не каждый день подвёртывается!»
      И он послал сказать королю: «Ладно, великанов я одолею; а твоей сотни всадников мне, пожалуй, и не надобно; кто семерых одним махом побивает, тому, конечно, не могут быть страшны двое».
      И вот портняжка пустился в поход, а сотня всадников за ним последовала.
      Подойдя к опушке того леса, где великаны жили, он сказал своим спутникам: «Вы приостановитесь здесь, а я уж один как-нибудь с великанами управлюсь», — и шмыгнул в лес, и стал в нём осматриваться. Немного спустя он и завидел обоих великанов: они спали под деревом и храпели так, что над ними ветки колыхались.
      Портняжка, не будь глуп, набил себе оба кармана каменьями и залез на то дерево, под которым спали великаны. Взобравшись туда, он сел на ветку как раз над ними и стал оттуда сбрасывать одному из них камень за камнем на грудь.
      Долго не мог он добиться того, чтобы великан это почувствовал, однако всё же тот проснулся, толкнул товарища и сказал: «Ты чего меня бьёшь?» — «Тебе это, видно, приснилось, — отвечал тот, — я и не думал тебя бить». И опять полегли они спать.
      Тогда уж портняжка сбросил камень на второго. «Это ещё что? С чего ты вздумал бросаться камнями?» — «Да я вовсе и не бросаю», — отвечал первый великан и стал ворчать. Поругались они между собою, но так как оба были утомлены, то потом замолкли и опять закрыли глаза.
      А портняжка опять за то же принялся: выбрал камень поувесистее да и швырнул его изо всей силы в грудь первому великану. «Ну, это уж чересчур!» — крикнул тот, вскочил, как полоумный, и так двинул своего товарища о дерево, что дерево зашаталось.
      Тот не остался в долгу, и они оба пришли в такое исступление, что стали вырывать деревья с корнями и теми деревьями побивать друг друга, пока наконец оба не пали мёртвые на землю.
      Тут и портняжка спрыгнул с дерева. «Ещё счастье, — сказал он, — что они не вырвали того дерева, на котором я сидел, а не то пришлось бы мне, как белочке, на другое перепрыгивать: ну, да мы же и проворны!» И вынул он свой меч, и нанёс каждому из великанов по два хороших удара в грудь; потом вышел из леса к всадникам и сказал: «Дело сделано! Я их обоих доконал! А жаркое было дело: они деревья с корнем выворачивали и ими отбивались, да ничего не могли против меня сделать, потому что я одним махом семерых побиваю». — «И вы не ранены?» — спросили его спутники. «Всё обстоит благополучно, — сказал портной, — они на мне и волоска не помяли».
      Те не хотели ему верить и въехали в лес: там нашли они великанов окровавленных, а кругом них лежали вырванные с корнями деревья.
      Портняжка потребовал от короля обещанной награды, а тот уже успел в своём слове раскаяться и стал придумывать, как бы ему сбыть этого удальца с рук. «Прежде чем ты получишь руку моей дочери и половину моего королевства в приданое за нею, — сказал король, — ты должен совершить ещё один подвиг. В том же лесу рыщет единорог, и много от него терпим мы бед. Вот ты его и излови!» — «Одного единорога я ещё менее опасаюсь, нежели двоих великанов. Семерых одним махом — вот это моё дело!»
      Он взял с собою топор и верёвку, направился в лес и опять-таки велел обождать на опушке тем, кому приказано было его сопровождать.
      Недолго пришлось ему искать: единорог вскоре и сам вышел к нему и прямо устремился на портного, собираясь сразу пронзить его своим рогом. «Постой, постой, потише! — сказал портняжка. — Так скоро-то нельзя же!» И в то время как зверь уж совсем на него наскакивал, он проворно юркнул за дерево. Единорог со всего разбега ткнулся в дерево и так крепко всадил в его ствол свой острый рог, что не в силах был его сразу вытащить и очутился как бы на привязи. «Ну, теперь не уйдёшь от меня», — сказал портняжка, обвязал верёвкой единорогу шею, потом вырубил топором его рог из древесного ствола и преспокойно вывел зверя из леса и привёл к королю.
      Король и тут не хотел ещё удостоить его обещанной награды и придумал третье условие. До свадьбы портной должен был изловить ему в лесу страшного кабана, который наносил большой вред лесу; королевские егеря должны были оказать ему в этом содействие.
      «Отчего же не изловить? — сказал портняжка. — Это для нас плёвое дело!» Егерей он с собой в лес не взял, и те были этому рады-радешеньки, потому что этот кабан такого нагонял на них страха, что у них отпала всякая охота за ним гоняться.
      Когда кабан завидел портного, он, с пеною у рта и оскалив клыки, бросился на него, намереваясь его сшибить с ног; но наш ловкач успел вскочить в часовню, стоявшую поблизости, и из той часовни тотчас же выскочил в окошко. Кабан — за ним; а тот уже успел обежать кругом часовни и захлопнуть её дверь; яростное животное попалось таким образом, как в западню, так как при своей толщине и неуклюжести оно никак не могло выпрыгнуть в окошко.
      И вот портняжка призвал егерей, и они должны были собственными очами увидеть пойманного зверя; а наш удалец отправился к королю, и тот уж, волей или неволей, должен был наконец исполнить своё обещание и отдать ему дочь в супруги и полкоролевства в приданое.
      Кабы он знал да ведал, что награждает не настоящего богатыря, а простого портняжку, ему бы это было ещё тягостнее! Как бы то ни было, а свадьбу сыграли богато и не очень весело — и вот простой портной стал королём.
      Несколько времени спустя молодая королева услышала однажды ночью, как её супруг говорил во сне: «Эй, малый! Сшей мне жилет и заштопай штаны, не то попотчую тебя аршином!» Туг она догадалась, откуда её муженёк родом.
      Стала она на другое утро жаловаться отцу и просила, чтобы тот избавил её от мужа — простого портного. Король старался её утешить и сказал: «В следующую ночь не замыкай своей спальни, мои слуги будут уж наготове, и чуть только он заснёт, они войдут, свяжут его и снесут на корабль, который его увезёт за море».
      Королева была этим довольна, но один из оруженосцев старого короля, который слышал всю беседу и притом был очень предан молодому королю, сообщил ему об этой затее. «Ну, я с ним сумею управиться!» — сказал портняжка.
      Вечерком в обычный час улёгся он в постель, и жена его также. Когда, по её предположению, он уже уснул, она поднялась, отомкнула дверь спальни и опять легла на своё место. Портняжка только прикидывался, что спит, а сам всё это слышал; и вот начал он громко кричать: «Малый, сшей мне жилет и заштопай штаны, а не то я тебя попотчую аршином! Я семерых побил одним махом, двух великанов убил, единорога на верёвке к королю привёл, кабана изловил — так неужели же тех испугаюсь, которые там за дверьми стоят?»
      Когда те услыхали эти речи портняжки, на них напал великий страх и они все бросились бежать, словно бы за ними гналась нечистая сила; и никто уж никогда не задумывал больше поднять на него руку.
      Так и случилось, что наш портняжка и на всю жизнь до самой своей смерти остался королём.
     
      ЗАМАРАШКА
     
      Случилось как-то, что жена одного богатого человека заболела, и когда она почувствовала, что её конец близок, то подозвала к своей постели единственную дочку и сказала: «Милое дитя, будь всегда доброю и Бога не забывай, тогда он тебе будет помощник; а я с того света на тебя смотреть стану и всегда духом буду с тобою». Затем она закрыла глаза и почила.
      Дочка каждый день ходила на могилку матери и постоянно была ко всем добра, и Бога не забывала. Пришла зима, прикрыла могилку снежным пологом, и чуть только снег растаял от весеннего солнца, отец сиротки женился на другой женщине.
      Мачеха ввела в дом своих двух дочерей, белолицых и красивых с виду, но злых и бессердечных. Тогда наступила тяжёлая година для бедной падчерицы. «Неужели эта дура будет у нас в комнатах сидеть! — заговорили мачехины дочки. — Кто хочет хлеба есть, тот поди-ка заработай его: прочь отсюда, судомойка!»
      Они отняли у неё хорошие платья, напялили на неё старое серое платьишко и обули её в деревянные башмаки. «Гляньте-ка на эту гордячку, как она вырядилась!» — заговорили они, стали смеяться и отвели бедняжку в кухню.
      Там должна она была с утра до вечера нести на себе всю чёрную работу, вставать рано, до света, воду носить, огонь разводить, стряпать и мыть. Сверх того, названые сестрицы старались всякими способами её огорчать, осмеивали её, высыпали в золу горох и чечевицу, приготовленные для кушанья, так что бедная сиротинка должна была выбирать их из золы по зёрнышку.
      Ввечеру, утомившись от работы, она не имела даже кровати, на которую могла бы лечь: она должна была рядом с очагом ложиться в золу и на ней спать. И так как она от золы была постоянно покрыта и пылью, и грязью, то злые сёстры и назвали её Замарашкой.
      Случилось однажды, что отец собрался на ярмарку и спросил своих падчериц, чего им оттуда привезти? «Красивые наряды», — сказала одна из них. «Жемчуг и драгоценные камни», — сказала другая. «Ну, а тебе, Замарашечка, — спросил отец, — тебе что привезти?» — «Батюшка, привези ту веточку, которая на обратном пути прежде всех хлестнёт тебя по шляпе; ту отломи и привези мне!»
      Вот и закупил он своим двум падчерицам нарядные платья, жемчуг и драгоценные камни; а на обратном пути, в то время как он пробирался сквозь зелёную чащу кустов, ветка орешника хлестнула его так сильно, что и шапку с него сбила долой. Ту ветку он обломил и прихватил с собою.
      Приехав домой, он отдал падчерицам то, что им было любо, а Замарашке — ветку орешника. Замарашка поблагодарила его, пошла на могилку матери, посадила над нею свою веточку и плакала так неутешно, что слёзы её обильно оросили эту ветку. И выросла веточка в целое деревцо.
      Замарашка каждый день трижды ходила под это деревцо, плакала там и молилась, и каждый раз прилетала на то дерево и садилась беленькая птичка, и стоило только бедняжке высказать какое-нибудь желание, как уж птичка сейчас его выполняла и сбрасывала ей с деревца то, что она пожелает.
      Случилось как-то, что король той страны затеял праздник, и праздник тот должен был продолжаться три дня; на этот праздник он задумал созвать всех красавиц со всего королевства, чтобы его сын мог себе выискать между ними невесту. Обе названые её сёстры, услышав, что и они тоже должны явиться на тот праздник, стали поласковее, призвали Замарашку и сказали: «Расчеши нам волосы, вычисти башмаки и закрепи на них пряжки — мы идём на праздник в королевский замок».
      Замарашка повиновалась им, однако же заплакала, потому что и ей тоже хотелось идти вместе с сёстрами и потанцевать; она даже попросила у мачехи, чтобы та её отпустила на праздник. «Ты, Замарашка, — крикнула мачеха, — вся ты в грязи и в пыли и тоже на праздник собираешься! Нет на тебе ни платьишка, ни башмаков — и туда же танцевать лезешь!»
      Когда Замарашка не стала более просить её, то мачеха сказала ей: «Вот я тебе высыпала в золу полное блюдо чечевицы, и если ты через два часа сумеешь эту чечевицу из золы повыбрать, тогда, пожалуй, ступай вместе с сёстрами на праздник!»
      Бедная сиротка сошла по чёрной лестнице в сад и крикнула во весь голос: «Голубки-голубочки, милые дружочки, и вы все, пташечки поднебесные, слетайтесь сюда, помогите мне, бедной, собрать чечевички:
     
      Те, что годны, в горшочек,
      А негодны — в зобочек.
     
      И слетелись на зов её к окошку кухни сначала два белых голубка, а потом турманы мохноногие, а затем и целые стаи всяких пташечек поднебесных и опустились на золу. И стали голубки кивать головками и начали клевать: пик, пик, пик, пик; и другие тоже: пик, пик, пик, пик — и собрали все годные зёрна в блюдо. И часу не прошло, как у них всё было готово, и они улетели опять в то же окошко.
      Принесла Замарашка блюдо к мачехе с радостью и думала, что вот и ей будет дозволено отправиться с сёстрами на праздник.
      Но мачеха сказала ей: «Нет, Замарашка, у тебя и платьев не припасено, и танцевать ты не можешь, над тобой только смеяться станут». Когда бедняжка стала плакать, мачеха сказала: «Вот если ты мне два блюда чечевицы в час времени из золы выберешь дочиста, тогда, пожалуй, пойдёшь». А сама думала: «Где же ей это сделать?»
      Но когда она высыпала ей два блюда чечевицы в золу, девушка вышла чёрным крыльцом в сад и крикнула: «Голубки-голубочки, милые дружочки, и вы все, пташки поднебесные, слетайтесь сюда, помогите мне, бедной, собрать чечевички:
     
      Те, что годны, в горшочек,
      А негодны — в зобочек.
     
      И слетелись на зов её к окошку кухни сначала два белых голубка, а потом турманы мохноногие, а затем и целые стаи всяких пташек поднебесных и опустились на золу. И стали голубки кивать головками и поклёвывать: пик, пик, пик, пик; и другие тоже: пик, пик, пик, пик — и собрали все годные зёрна в два блюда. И получаса не прошло, как у них всё уже было готово, и все они опять улетели в окошко.
      Понесла бедняжка оба блюда к мачехе и радовалась, что вот ей будет дозволено отправиться на праздник с сёстрами. Но мачеха сказала ей: «Напрасно ты стараешься: ты не пойдёшь с нами; у тебя и нарядов нет, и танцевать ты не умеешь; нам бы пришлось краснеть за тебя».
      Повернулась к бедняжке спиной и поспешно удалилась со своими двумя горделивыми дочками.
      Оставшись одна-одинёшенька в доме. Замарашка пошла на могилу матери под ореховое деревцо и воскликнула:
     
      Встряхнись, встрепенись ты, моё деревцо,
      Просыпь на меня злато-серебрецо.
     
      Тогда птичка кинула ей серебряное «платье с золотом и туфельки, расшитые шелками и серебром.
      Девушка поскорее оделась и поспешила на праздник. А названые сёстры её и мачеха, ничего об этом не зная, подумали, что это какая-нибудь чужая королевна — такой красавицей была она в своём платье, разукрашенном золотом. Замарашка им и в голову не пришла: они думали, что она сидит себе дома да выбирает чечевички из золы.
      Сам королевич вышел красавице навстречу, взял её за руку и всё с ней танцевал. Да так и не захотел ни с кем больше танцевать, и руки её из своей руки не выпустил, и когда подходил к ней кто-нибудь из мужчин, королевич говорил: «Я сам с ней хочу танцевать».
      Так и проплясала она до самого вечера. А когда захотела домой вернуться, то королевич сказал ей: «Я пойду с тобою и провожу тебя». Ему смерть как хотелось посмотреть, чья она дочь и из какого дома родом. Но она от него ускользнула и взобралась на голубятню.
      Обождал немного королевич, видит, отец Замарашки идёт, и говорит ему: «Вот туда на голубятню взобралась одна красавица!» Отец подумал: «Уж не Замарашка ли?» — потребовал топор да багор и надвое рассёк голубятню, а в ней никого не оказалось. А когда они домой вернулись, Замарашка по-прежнему лежала в своём грязном платьишке на золе, а около неё на трубе тускло горела маленькая масляная лампа.
      Замарашка была проворна: она с одной стороны взобралась на голубятню, а с другой спустилась и мигом под орешиной очутилась; там скинула она свой богатый наряд, положила его на могилку, и птичка снова унесла этот наряд, а сама Замарашка опять напялила на себя серые лохмотья и села в кухне на кучу золы.
      На другой день, когда праздник начался снова, и родители с назваными сестрицами опять ушли из дома, Замарашка пошла к орешине и сказала:
     
      Встряхнись, встрепенись ты, моё деревцо,
      Просыпь на меня злато-серебрецо.
     
      И птичка сбросила ей платье, ещё богаче, ещё наряднее вчерашнего. И когда она в этом наряде явилась на празднество, всё надивиться не могли её красоте.
      А королевич уж поджидал её, взял её тотчас за руку и танцевал только с ней одной. Когда другие мужчины подходили к ней, чтобы пригласить её на танец, королевич говорил: «Я с ней танцую».
      По наступлении вечера Замарашка надумала удалиться, а королевич пошёл за нею следом и хотел посмотреть, в какой дом она войдёт; но та юркнула в сторону и убежала в сад позади дома. В том саду росло прекрасное большое грушевое дерево, и на нём много было чудных груш; на него-то и взобралась Замарашка, словно белочка, и укрылась в ветвях его; а королевич даже и не знал, куда она подевалась.
      Подождал он немного, пока подошёл отец Замарашки, и сказал ему: «Вот тут одна красавица от меня ускользнула, и мне сдаётся, что она залезла на эту грушу».
      Отец подумал: «Уж не Замарашка ли это?» — потребовал топор и срубил дерево; но на дереве никого не оказалось. И когда они все вернулись домой, увидели Замарашку, как и всегда, на её куче золы.
      Она проворна была: с одной стороны на дерево влезла, с другой стороны спрыгнула, вернула свой наряд птичке, что сидела на орешине, и опять напялила свои старые лохмотья.
      На третий день, когда родители и названые сёстры ушли из дома, Замарашка опять пошла на могилку матери и сказала деревцу:
     
      Встряхнись, встрепенись ты, моё деревцо,
      Просыпь на меня злато-серебрецо.
     
      Тут птичка сбросила ей платье такое великолепное и так ослепительно блиставшее, что такого ещё никто не видал; а к этому платью и туфли чистого золота.
      Когда она явилась на празднество в этом наряде, все ей дивились, как чуду.
      Королевич только с ней и танцевал, а если подходил к ней кто-нибудь другой, он говорил: «Я с ней танцую».
      Когда наступил вечер, Замарашка хотела уйти, и королевич по-прежнему хотел идти за нею следом; но она так быстро от него ускользнула, что он не поспел за нею.
      Однако же он заранее пустился на хитрость: велел вымазать всю лестницу смолою. Как сбегала Замарашка с лестницы, одна её туфелька и пристала к ступеньке. Королевич туфельку поднял, и туфелька та была маленькая, хорошенькая и вся золотая.
      На следующее утро пришёл королевич с этой туфелькой к отцу Замарашки и сказал ему: «Моей супругой будет только та, которой этот золотой башмачок придётся впору».
      Услышав это, обрадовались обе названые сестрицы, потому что ноги у них были красивые.
      Старшая пошла с башмачком в особую комнату и стала его примерять при матери. Стала примерять и видит: никак не влезает в башмак её большой палец, потому что башмак ей мал. Вот мать и подала ей нож, и говорит: «Отрежь палец-то! Ведь коли будешь королевой, не придётся тебе пешком ходить!»
      Послушалась дочка матери, срезала палец, втиснула ногу в башмак, прикусила губу от боли и вышла к королевичу. Тот взял её себе в невесты, посадил на коня и повёз к себе домой.
      Пришлось им проезжать мимо могилки; а на орешине сидят два голубка и воркуют:
     
      Гули, гули, гулюшки,
      Весь башмак-то в кровушке:
      Ножке, видно, нет в нём места!
      Это не твоя невеста.
     
      Королевич глянул на ногу невесты и увидал, как кровь из башмачка текла.
      Он тотчас повернул коня, вернул старшую дочку родителям и сказал, что это не настоящая его невеста: пусть, мол, другая сестра примерит башмачок.
      Пошла эта сестра в особую комнату, и когда стала надевать башмачок, то пальцы-то у неё влезли в него, но пятка была слишком велика. Тогда мать подала ей нож и сказала: «Отруби кусок от пятки! Будешь королевой, не придётся тебе больше пешком ходить!»
      Дочь отрубила часть пятки, втиснула, кое-как ногу в башмачок, скрыла боль нестерпимую и вышла к королевичу. Тот её, как невесту, посадил на своего коня и поехал с нею.
      Но когда они проезжали мимо орешины, то сидели на ней два голубка и ворковали:
     
      Гули, гули, гулюшки,
      Весь башмак-то в кровушке:
      Ножке, видно, нет в нём места!
      Это не твоя невеста.
     
      Посмотрел королевич невесте на ногу и увидал, как кровь текла из башмачка и закраснелся от неё белый чулочек.
      Повернул он своего коня обратно и привёз эту невесту к родителям в дом. «Эта тоже не настоящая! — сказал он. — Нет ли у вас ещё одной дочки?» — «Нет, — сказал отец, — а вот только ещё от моей первой, покойной, жены осталась этакая маленькая, дрянненькая Замарашечка — уж та-то, конечно, тебе не невеста».
      Королевич захотел её непременно видеть; но мачеха отвечала: «Да нет же, она такая грязная, что её никак и показать не смеем».
      А королевич всё настаивал на своём, и должны были наконец позвать к нему Замарашку.
      Та сначала вымыла чистенько лицо и руки, потом вышла и поклонилась королевичу, который подал ей золотой башмачок. Она тут же присела на скамеечку, скинула свой деревянный башмак и сунула ногу в туфельку, которая по её ноге пришлась, как облитая, и как она поднялась со скамеечки и королевич глянул ей в лицо, то он тотчас узнал в ней ту красавицу, с которой танцевал, и воскликнул: «Вот она, настоящая-то невеста!»
      Мачеха и обе названые сёстры перепугались и побелели от досады; а королевич взял Замарашку к себе на коня и повёз её к себе в замок. Когда они проезжали мимо орешины, два белых голубка ворковали:
     
      Гули, гули, гулюшки,
      Нету больше кровушки:
      Ножке в туфле полно места.
      Вот она — твоя невеста!
     
      И как это проворковали, так тотчас слетели с деревца и сели Замарашке на плечи: один на правое, другой на левое, да так и остались у неё на плечах.
      Когда пришло время играть свадьбу, лукавые сестрицы тоже явились, хотели примазаться и как будто выказать участие к счастью Замарашки.
      Вот свадебный поезд двинулся к церкви, и старшая из названых сестриц шла с правой стороны невесты, а младшая — с левой; и вдруг голубки у каждой из них выклевали по одному глазу.
      На обратном пути из церкви старшая шла с левой, а младшая — с правой стороны невесты, и голубки опять выклевали каждой из них по одному глазу.
      Так-то и были они наказаны слепотой на всю жизнь за их злобу и лукавство.
     
      ЗАГАДКА
     
      Жил-был однажды королевич, которому полюбилось скитаться по белу свету, и скитался он один со своим верным слугою. И случилось однажды, что попал он в дремучий лес, и когда наступил вечер, он нигде не мог сыскать себе приюта и не знал, где придётся ему провести ночь.
      Тут увидел он девушку, которая направлялась к маленькой избушке; подойдя поближе, он заметил, что девушка была молода и красива.
      Он вступил с нею в разговор и сказал: «Голубушка, не могу ли я у вас в избушке приютиться на ночь с моим слугою?» — «О да, — отвечала девушка печально, — конечно, вы могли бы там приютиться, да я-то вам не советовала бы; лучше и не заходите туда». — «Почему бы так?» — спросил королевич. «А потому, — отвечала со вздохом девушка, — что моя мачеха чернокнижница — и чужих не жалует».
      Тут понял королевич, что он подошёл к жилью ведьмы; но так как темнота уже наступала, идти дальше было нельзя, да притом он был и не из трусливых, то он и вошёл в избу.
      Старуха сидела в кресле у огня и глядела своими красными глазами на пришельцев.
      «Добрый вечер, — пробурчала она и потом добавила ласково: — Присядьте-ка да отдохните».
      Она вздула уголья, на которых кипятила что-то в небольшом горшочке.
      Дочка же предупредила обоих — и королевича, и его слугу — чтобы они ничего не пили и не ели, потому что её мачеха варит одни только отравы.
      И вот они спокойно проспали до утра.
      Когда уж они изготовились к отъезду и королевич сидел уж на коне, старуха сказала: «Погодите маленько, я попотчую вас на прощанье добрым питьецом».
      Пока она за тем питьём ходила, королевич уж успел отъехать, и слуга его, подтягивающий подпруги у своего седла, оставался один у домика, в то время как злая ведьма вернулась с питьём.
      «Вот, снеси-ка это своему господину», — сказала она; но и договорить не успела, как бутылка в её руках разлетелась вдребезги, ядовитое пойло брызнуло на коня и оказалось таким вредоносным, что конь тотчас пал мёртвый.
      Слуга побежал за господином, рассказал ему о случившемся, однако же не захотел седла бросить вместе с лошадью и побежал назад к избушке, чтобы снять седло с палого коня.
      Когда же он к нему подошёл, то на нём уж сидел ворон и починал его. «Кто знает, попадётся ли нам сегодня чтонибудь лучше этого ворона», — сказал себе слуга. Он убил ворона и прихватил его с собою.
      И ещё целый день пробирались они по лесу, и всё никак не могли из него выбраться.
      Только уже при наступлении вечера наткнулись они на постоялый двор и вошли туда. Слуга отдал битого ворона хозяину и приказал его приготовить на ужин.
      А они и не знали, что попали в разбойничий вертеп, и вот, когда стемнелось, пришли двенадцать разбойников, чтобы ограбить и убить заезжих гостей.
      Но прежде чем приняться за дело, они сели за стол, и хозяин с ведьмою присели к ним же и принялись за миску с похлёбкой, в которую нарублено было кусками мясо ворона.
      И чуть только они проглотили кусочек-другой этого мяса, как все разом пали мёртвые, потому что ворон-то успел уж поесть отравленной конины.
      Во всем доме осталась тогда только одна дочка хозяина, девушка честная и ни к каким злодействам не причастная.
      Она открыла королевичу все двери в доме и показала ему накопленные богатства.
      Но королевич не захотел ничего взять из тех сокровищ и поехал далее со своим слугою. После долгих странствований приехали они в город, в котором жила прекрасная собою и горделивая королевна, и приказала она объявить всенародно, что изберёт себе в мужья того, кто загадает ей такую загадку, которую бы она не могла разгадать: а если разгадает — голова тому долой!
      Она выговаривала себе три дня на отгадку, но была так умна, что всегда угадывала предложенные ей загадки ранее определённого срока. Уже девять искателей её руки погибли таким образом, когда прибыл королевич и, ослеплённый несравненной красотою королевны, решился попытать счастья, не обращая внимания на опасность, грозившую его жизни.
      Тогда явился он пред королевной и задал ей загадку: «Что бы это было такое: один жил да был — и никого не побил, а от него двенадцать пали». Она не знала, что бы это могло значить, думала и передумывала, но ничего придумать не могла.
      Приказала принести все мудрые гадальные карты, перерыла их от корки до корки, да ничего путного в них не нашла. Одним словом, мудрости её на этот раз не хватило. Не зная, как помочь беде, королевна приказала своей служанке пробраться в спальню королевича и, спрятаться там за занавеской и подслушать, что он во сне будет говорить: авось сонный-то и проговорится, и вскроет свою загадку.
      Но умный слуга лёг в постель на место господина своего, и когда служанка прокралась в спальню, он сорвал с неё плащ и дал ей отведать розог.
      Во вторую ночь королевна послала свою приближённую в надежде, что ей, быть может, удастся подслушать; но слуга и с неё сорвал плащ и прогнал от постели розгами.
      Вот уж на третью-то ночь королевич и подумал, что теперь он может спокойно улечься в свою постель; а между тем, в его спальню пробралась сама королевна, окутанная в тёмно-серый плащ, и присела около его изголовья.
      И когда ей показалось, что он уж крепко заснул, то она с ним заговорила и ожидала, что он, подобно многим другим, станет ей во сне отвечать на её вопросы.
      А он-то, между тем, совсем и не думал спать и всё прекрасно слышал и разумел.
      Тогда и спросила она: «Один никого не побил — что бы это значило?»
      Он отвечал ей: «Один — это ворон; поел он отравленной конины и оттого подох». — «А от него двенадцать пали? Это что?» — продолжала расспрашивать королевна. «А это двенадцать разбойников, которые мясо того ворона отведали и, отравившись им, померли».
      Уяснив себе смысл загадки, она хотела ускользнуть из спальни, но королевич так крепко ухватил её за плащ, что она должна была сбросить его в опочивальне.
      На следующее утро королевна объявила, что она загадку отгадала, и приказала позвать двенадцать судей, в присутствии которых она загадку разрешила.
      Но юноша попросил судей и его выслушать. «Она ночью пробралась ко мне в спальню и выспросила меня, — сказал он, — иначе она не могла бы отгадать загадки моей!»
      Судьи сказали: «Дайте нам какое-нибудь доказательство правоты ваших слов».
      Слуга тотчас же вынес на суд все три плаща, и когда судьи увидели тёмно-серый плащ, который обычно носила королевна, то они сказали ей: «Прикажите этот плащ расшить серебром и золотом, он пригодится вам для свадебного наряда».
     
      О МЫШКЕ, ПТИЧКЕ И ЖАРЕНОЙ КОЛБАСЕ
     
      Однажды подружились мышка, птичка и жареная колбаса, повели и хозяйство на общий счёт и зажили в мире и согласии, и даже достатком их Бог не обидел. Птичка приняла на себя такой труд: каждый день улетала она в лес и принашивала оттуда вязанку валежничку. Мышка воду носила, печь растопляла и стол накрывала, а жареная колбаса готовила.
      Кому хорошо живётся, тому всё большего и большего хочется. Так-то и случилось.
      Встретила однажды птичка по пути в лес другую птицу и рассказала ей, как ей живётся, и похвалялась своим житьём.
      А встречная птица и скажи ей, что хвастаться нечем: что она, мол, больше всех работает, а те двое там живут в холе да на воле. Ведь вот, например, мышь: печь затопила, воды натаскала — и ушла себе в свою каморку спать, пока её не позовут стол накрывать. А колбаса? Та и вовсе всё дома торчит, за кушаньем присматривает, а как наступит обеденное время, так ей стоит только раза четыре по каше или по овощам перекатиться — смотришь, они и жирны, и солоны, и совсем готовы, хоть на стол подавай…
      Вот прилетела птичка домой, сбросила с себя свою вязанку, сели они все за стол, а после стола завалились спать и проспали до самого утра. Чем бы, кажется, не житьё?
      На другой день птичка заупрямилась и не захотела больше дров таскать, ссылаясь на то, что уж довольно она у своих товарищей в слугах была да в дурах — не хотят ли они, мол, с нею делом поменяться и попытать свои силы на её работе.
      И как ни упрашивали её мышка и колбаса, птичка всё же настояла на своём!
      Делать нечего, надо было испробовать, бросили жребий, и выпал жребий колбасе дрова таскать, а птичке воду носить. Что же случилось?
      Колбаса направилась в лес, птичка развела огонь, мышка горшок в печку сунула, и стали выжидать, когда вернётся колбаса с запасом дров на следующий день.
      Однако же колбаса так долго не возвращалась, что их обеих недоумение охватило и птичка вылетела колбасе навстречу. И что же?
      Невдалеке от дома при дороге видит, как собака преспокойно уплетает жареную колбасу. Птичка накинулась на собаку и стала прямо-таки укорять эту хищницу в насилии; но слова её так и остались словами: собака оправдывалась тем, что отыскала будто бы у колбасы какие-то подмётные письма в сумке, а потому и решилась лишить её жизни.
      Птичка опечалилась, подхватила вязанку дров на себя, полетела домой и рассказала всё, что видела и слышала.
      Обе они с мышкой очень горевали, однако всё же уговорились не расставаться и сделать всё возможное для их общего блага.
      Вот и пришлось птичке стол накрывать; а мышка вздумала готовить и захотела подражать жареной колбасе: «Вот покатаюсь по овощам да поваляюсь, так они и поселятся и промаслятся».
      Но чуть только она забралась в овощи, кто-то сцапал её и должна была она с жизнью расстаться.
      Когда птичка пришла и вздумала подавать на стол, то у печки и повара не оказалось.
      Птичка, растерявшись, всюду стала разбрасывать принесённые из лесу дрова, стала звать и разыскивать, но всё же нигде повара не разыскала. А между тем по неосторожности дрова как-то вспыхнули, пожар разгорелся, птичка бросилась за водой — заливать; да ведро-то у ней в колодец упало, и она за ним туда же, ведра не вытащила, да и сама не выплыла.
     
      ГОСПОЖА МЕТЕЛИЦА
     
      В одной вдовицы были две дочери-девицы; одна-то была и красива, и прилежна; а другая и лицом некрасивая, и ленивая. Но эта некрасивая да ленивая была вдовице дочь родимая, а к тому же она её и любила, а на другую всю чёрную работу валила, и была у ней та в доме замарашкой. Бедняжка должна была каждый день выходить на большую дорогу, садиться у колодца и прясть до того много, что кровь выступала у неё из-под ногтей.
      Вот и случилось однажды, что веретено у ней было всё перепачкано кровью; девушка наклонилась к воде и хотела веретено обмыть, а веретено-то у неё из рук выскользнуло и упало в колодец. Бедняжка заплакала, бросилась к мачехе и рассказала ей о своей невзгоде. Та её так стала бранить и такою выказала себя безжалостною, что сказала: «Умела веретено туда уронить, сумей и достать его оттуда!»
      Пришла девушка обратно к колодцу и не знала, что ей делать, да с перепугу-то прыгнула она в колодец — задумала сама оттуда веретено добыть. Она тотчас потеряла сознание и, когда очнулась и снова пришла в себя, то увидела, что лежит на прекрасной лужайке, что на неё и солнышко весело светит, и цветов кругом многое множество.
      Пошла девушка по этой лужайке и пришла к печке, которая была полнешенька хлебами насажена. Хлебы ей крикнули: «Вынь ты нас, вынь скорее, не то сгорим: мы давно уже испеклись и готовы». Она подошла и лопатой повынимала их из печи.
      Затем пошла она дальше и пришла к яблоне, и стояла та яблоня полнешенька яблок, и крикнула девушке: «Обтряси ты меня, обтряси, яблоки на мне давно уж созрели». Стала она трясти яблоню, так что яблоки с неё дождём посыпались, и трясла до тех пор, пока на ней ни одного яблочка не осталось; сложила их в кучку и пошла дальше.
      Наконец подошла она к избушке и увидала в окошке старуху; а у старухи зубы большие-пребольшие, и напал на девушку страх, и задумала она бежать. Но старуха крикнула ей вслед: «Чего испугалась, красавица-девица? Оставайся у меня, и если всю работу в доме хорошо справлять станешь, то и тебе хорошо будет. Смотри только, постель мне хорошенько стели да перину мою взбивай постарательнее, так, чтобы перья во все стороны летели: когда от неё перья летят, тогда на белом свете снег идёт. Ведь я не кто иная, как сама госпожа Метелица».
      Речь старухи поуспокоила девушку и придала ей настолько мужества, что она согласилась поступить к ней в услужение. Она старалась угодить старухе во всём и перину ей взбивала так, что перья, словно снежные хлопья, летели во все стороны; зато и жилось ей у старухи хорошо, и бранного слова она от неё не слышала, и за столом у ней было всего вдоволь.
      Прожив некоторое время у госпожи Метелицы, девушка вдруг загрустила и сначала сама не знала, чего ей недостаёт, наконец догадалась, что просто истосковалась по дому; как ей тут ни было хорошо, а всё же домой её тянуло и позывало.
      Наконец она созналась старухе: «Я по дому соскучилась, и как мне ни хорошо здесь у тебя под землёю, а всё же не хотелось бы мне долее здесь оставаться и тянет меня вернуться туда — со своими повидаться».
      Госпожа Метелица сказала: «Мне это любо, что тебе опять к себе домой захотелось, а так как ты мне служила хорошо и верно, то я сама тебе укажу дорогу на землю».
      Тут взяла она её за руку и подвела к большим воротам. Ворота распахнулись, и когда девица очутилась под сводом их, просыпалось на неё дождём из-под свода золото да так облепило её, что она вся была золотом сплошь покрыта. «Вот это тебе награда за твоё старание», — сказала госпожа Метелица да, кстати, вернула ей и веретено, упавшее в колодец.
      Затем ворота захлопнулись, и красная девица очутилась опять на белом свете, невдалеке от мачехина дома; и когда она вступила во двор его, петушок сидел на колодце и распевал:
     
      Ку-ка-ре-ку! Вот чудеса!
      Наша-то девица в золоте вся!
     
      Тогда вошла она к мачехе в дом, и так как на ней было очень много золота, то и мачеха, и сестра приняли её весьма ласково.
      Рассказала им девица всё, что с нею приключилось, и когда мачеха услыхала, как она добыла себе такое богатство, то задумала и другой своей дочке, злой и некрасивой, добыть такое же счастье.
      Она свою дочку усадила прясть у того же колодца; а чтобы на веретене у дочки кровь была, та должна была уколоть себе палец и расцарапать руку в колючем терновнике. Затем та бросила веретено в колодец и сама за ним туда же спрыгнула.
      И очутилась она точно так же, как прежде сестра её, на прекрасной лужайке, и пошла той же тропинкой далее.
      Пришла к печке, и закричали ей хлебы: «Вынь ты нас, вынь скорее, не то сгорим: мы давно уж совсем испеклись». А лентяйка им отвечала: «Вот ещё! Стану ли я из-за вас пачкаться!» — и пошла далее.
      Вскоре пришла она и к яблоне, которая крикнула ей: «Обтряси ты меня, обтряси поскорее! Яблоки на мне давно уж созрели!» Но лентяйка отвечала: «Очень мне надо! Пожалуй, ещё которое-нибудь яблоко мне на голову грохнется», — и пошла своей дорогою.
      Придя к дому госпожи Метелицы, она её не испугалась, потому уж слыхала от сестры о её больших зубах, и тотчас поступила к ней на службу.
      В первый-то день она ещё кое-как старалась переломить свою лень и выказала некоторое рвение, и слушалась указаний своей госпожи, потому что у ней из головы не выходило то золото, которое ей предстояло получить в награду; на другой день она уже стала разлениваться, на третий — ещё того более; а там уж и вовсе не хотела поутру вставать с постели.
      И постель госпожи Метелицы она постилала не как следовало, и не вытряхивала её так, чтобы перья летели во все стороны.
      Вот она вскоре и прискучила своей хозяйке, и та отказала ей от места. Ленивица обрадовалась этому, думала: вот сейчас на неё золотой дождь просыплется!
      Госпожа Метелица подвела её к тем же воротам, но когда ленивица под ворота стала, на неё просыпалось не золото, а опрокинулся целый котёл, полнешенек смолы. «Это тебе награда за твою службу», — сказала госпожа Метелица и захлопнула за нею ворота.
      Пришла ленивица домой, с ног до головы смолою облеплена, и петушок на колодце, увидав её, стал распевать:
     
      Ку-ка-ре-ку — вот чудеса!
      Залита девица смолою вся.
     
      И эта смола так крепко к ней пристала, что во всю жизнь не сошла, не отстала.
     
      СЕМЬ ВОРОНОВ
     
      У одного отца было семь сыновей, а дочки-то ни одной, хоть он и очень желал бы иметь дочку; наконец явилась надежда на то, что семья должна будет ещё увеличиться, и жена родила ему дочку. Радость по поводу её рождения была очень велика; но ребёночек-то был и маленький, и хилый, так что родители даже вынуждены были поспешить с крещением.
      Отец поскорее послал одного из мальчиков к ближайшему роднику за водою для крещения; и остальные шестеро вслед за посланным побежали, и так как каждому хотелось первому зачерпнуть воды, то оказалось, что кружка упала в воду. Это их так озадачило, что они стояли у воды и никто из них не решался первый вернуться домой.
      Подождал-подождал их отец, наконец потерял всякое терпение и сказал: «Верно, они, негодяи, заигрались там, да и забыли о деле». Он стал опасаться того, что, пожалуй, девочка умрёт у него на руках некрещёная и в досаде своей проговорил: «А чтоб им всем воронами быть!»
      И едва только произнёс это слово, как услышал вдруг свист крыльев у себя над головою, глянул вверх и видит — низко-низко летят над ним семь чёрных воронов. Пролетели и скрылись.
      Родители уж никак не могли снять с них заклятия, и как ни горевали об утрате своих семерых, однако же милая дочка их, которая вскоре окрепла и стала день ото дня хорошеть, служила им немалым утешением в горе.
      Она и знать не знала о том, что у ней были братцы, потому что родители опасались при ней об этом и упоминать; однако же случилось как-то, что посторонние люди при ней однажды проговорились: дочка-то, мол, и очень у них хороша, а всё-таки она была виною несчастия своих семи братьев.
      Тогда она была очень этим опечалена, пошла к отцу с матерью и спросила, точно ли у неё были братья и если были, то куда же они подевались? Тут уж родители не посмели от неё скрыть тайну; но сказали, что случилось это по воле судьбы, а её рождение послужило лишь невольным поводом к тому.
      Но девочка каждый день себя упрекала в том, что она загубила братьев, и задалась мыслью, что она должна их избавить от наложенного на них заклятия. И до тех пор она не успокоилась, пока потихоньку не ушла из дому и не пустилась странствовать по белу свету, чтобы разыскать своих братьев и освободить их во что бы то ни стало.
      Она взяла с собою на дорогу только колечко от родителей на память, каравай хлеба на случай, если проголодается, кружечку воды для утоления жажды да стулик, на котором бы присесть можно было, утомившись. И пошла, пошла она далеко-далеко — на самый конец света. Пришла она к солнцу; но оно было слишком жарко, слишком страшно, да ещё и пожирало маленьких деток.
      Поспешно побежала она от солнца к месяцу; но месяц был уж чересчур холоден и тоже смотрел сумрачно и злобно, и, завидев девочку, стал поговаривать: «Чую — пахнет, пахнет человечьим мясом».
      Убежала она и от месяца и пришла к звёздочкам, которые были к ней и добры, и ласковы, и каждая сидела на своём особом стулике. А как поднялась утренняя звёздочка, так она девочке и костылёк принесла и сказала: «Коли не будет у тебя этого костылька, не вскрыть тебе будет гору стеклянную, а в стеклянной-то горе и есть твои братья».
      Девочка приняла костылёк, завернула его в платок и опять шла, шла, пока к стеклянной горе не пришла. Ворота внутрь той горы были замкнуты, и девочка вспомнила о костыльке; но когда вскрыла платок, то увидела, что костылька там нет: она потеряла на дороге подарок добрых звёздочек.
      Что ей было делать? Хотелось братьев вызволить — и как раз ключа-то к стеклянной горе и не оказалось!
      Тогда взяла добрая сестрица нож, отрезала себе мизинчик, сунула его в замочную скважину ворот и отомкнула их благополучно. Вошла она внутрь горы, вышел ей навстречу карлик и сказал: «Дитятко, ты чего ищешь?» — «Ищу моих братьев, семерых воронов», — отвечала она. Карлик сказал: «Господ воронов нет теперь дома, но если ты хочешь подождать их возвращения, то войди».
      Затем карлик внёс воронам их кушанье и питьё на семи тарелочках и в семи чарочках, и с каждой тарелочки съела сестрица по крошечке, и из каждой чарочки отхлебнула по глоточку; в последнюю же чарочку опустила принесённое с собою колечко.
      И вдруг зашумело, засвистало в воздухе, и карлик сказал: «Вот это господа вороны домой возвращаются».
      И точно: прилетели, есть-пить захотели и стали искать свои тарелочки и чарочки. Тогда каждый из них поочерёдно сказал: «Кто же это из моей тарелочки ел? Кто из моей чарочки отхлебнул? Это человечьи уста и пили, и ели».
      А когда седьмой осушил свою чарочку, из неё и выкатилось ему колечко.
      Посмотрел он на него, узнал кольцо родительское и сказал: «Дай-то Бог, чтобы наша сестричка тут была — тогда бы и для нас наступило избавление».
      Как услыхала эти слова сестричка (а она стояла за дверью и прислушивалась), тогда вышла к ним, и все вороны в то же мгновенье вновь обратились в её братьев. И целовались-то они, и миловались, и радешеньки, веселёшеньки домой пошли.
     
      КРАСНАЯ ШАПОЧКА
     
      Ух, какая это была маленькая, славная девчурочка! Всем-то она была мила, кто только видел её; ну, а уж всех-то милее и всех дороже была она бабушке, которая уж и не знала, что бы ей подарить, своей любимой внученьке.
      Подарила она однажды ей шапочку из красного бархата, и так как ей эта шапочка была очень к лицу и она ничего другого носить не хотела, то и стали её звать Красной Шапочкой. Вот однажды её мать и сказала ей: «Ну, Красная Шапочка, вот, возьми этот кусок пирога и бутылку вина, снеси бабушке; она и больна, и слаба, и это ей будет на пользу. Выходи из дома до наступления жары и, когда выйдешь, то ступай умненько и в сторону от дороги не забегай, не то ещё, пожалуй, упадёшь и бутылку расшибёшь, и бабушке тогда ничего не достанется. И когда к бабушке придёшь, то не забудь с ней поздороваться, а не то чтобы сначала во все уголки заглянуть, а потом уж к бабушке подойти». — «Уж я всё справлю, как следует», — сказала Красная Шапочка матери и заверила её в том своим словом.
      А бабушка-то жила в самом лесу, на полчаса ходьбы от деревни. И чуть только Красная Шапочка вступила в лес, повстречалась она с волком. Девочка, однако же, не знала, что это был за лютый зверь, и ничуть его не испугалась. «Здравствуй, Красная Шапочка», — сказал он. «Спасибо тебе на добром слове, волк». — «Куда это ты так рано выбралась, Красная Шапочка?» — «К бабушке». — «А что ты там несёшь под фартучком?» — «Кусок пирога да вино. Вчера у нас матушка пироги пекла, так вот посылает больной и слабой бабушке, чтобы ей угодить и силы её подкрепить». — «Красная Шапочка, да где же живёт твоя бабушка?» — «А вот ещё на добрую четверть часа пути дальше в лесу, под тремя старыми дубами; там и стоит её дом, кругом его ещё изгородь из орешника. Небось теперь будешь знать?» — сказала Красная Шапочка.
      А волк-то про себя думал: «Эта маленькая, нежная девочка — славный будет для меня кусочек, почище, чем старуха; надо это так хитро дельце обделать, чтобы мне обе на зубок попали».
      Вот и пошёл он некоторое время с Красной Шапочкой рядом и стал ей говорить: «Посмотри-ка ты на эти славные цветочки, что растут кругом — оглянись! Ты, пожалуй, и птичек-то не слышишь, как они распевают? Идёшь, словно в школу, никуда не оборачиваясь; а в лесу-то, поди-ка, как весело!»
      Красная Шапочка глянула вверх, и как увидала лучи солнца, прорезавшиеся сквозь трепетную листву деревьев, как взглянула на множество дивных цветов, то и подумала: «А что, если б я бабушке принесла свежий пучок цветов, ведь это бы её тоже порадовало; теперь же ещё так рано, что я ещё всегда успею к ней прийти вовремя!» Да и сбежала с дороги в сторону, в лес, и стала собирать цветы. Чуть сорвёт один цветочек, как уж её другой манит, ещё лучше, и она за тем побежит, и так всё дальше да дальше уходила в глубь леса.
      А волк прямёхонько побежал к бабушкиному дому и постучался у дверей. «Кто там?» — «Красная Шапочка; несу тебе пирожка и винца, отвори-ка!» — «Надави на щеколду, — крикнула бабушка, — я слишком слаба и не могу вставать с постели».
      Волк надавил на щеколду, дверь распахнулась, и он вошёл к бабушке в избу; прямёхонько кинулся к постели бабушки и разом проглотил её.
      Затем надел он бабушкино платье и на голову её чепчик, улёгся в постель и занавески кругом задёрнул.
      Красная Шапочка между тем бегала и бегала за цветами, и когда их набрала столько, сколько снести могла, тогда опять вспомнила о бабушке и направилась к её дому.
      Она очень удивилась тому, что дверь была настежь отворена, и когда она вошла в комнату, то ей так всё там показалось странно, что она подумала: «Ах, Боже ты мой, что это мне тут так страшно нынче, а ведь я всегда с таким удовольствием прихаживала к бабушке!» Вот она сказала: «С добрым утром!»
      Ответа нет.
      Подошла она к кровати, отдёрнула занавески и видит: лежит бабушка, и чепчик на самый нос надвинула, и такою странною кажется.
      «Бабушка, а бабушка? Для чего это у тебя такие большие уши?» — «Чтобы я тебя могла лучше слышать». — «Ах, бабушка, а глаза-то у тебя какие большие!» — «А это, чтобы я тебя лучше могла рассмотреть». — «Бабушка, а руки-то какие у тебя большие!» — «Это для того, чтобы я тебя легче обхватить могла». — «Но, бабушка, зачем же у тебя такой противный большой рот?» — «А затем, чтобы я тебя могла съесть!» И едва только волк проговорил это, как выскочил из-под одеяла и проглотил бедную Красную Шапочку.
      Насытившись таким образом, волк опять улёгся в кровать, заснул, да и стал храпеть что есть мочи.
      Охотник проходил как раз в это время мимо бабушкина дома и подумал: «Что это старушка-то так храпит, уж с ней не приключилось ли что-нибудь?»
      Вошёл он в дом, подошёл к кровати и видит, что туда волк забрался. «Вот где ты мне попался, старый греховодник! — сказал охотник. — Давно уж я до тебя добираюсь».
      И хотел было убить его из ружья, да пришло ему в голову, что волк, может быть, бабушку-то проглотил и что её ещё спасти можно; потому он и не выстрелил, а взял ножницы и стал вспарывать спящему волку брюхо.
      Чуть только взрезал, как увидел, что там мелькнула красная шапочка; а дальше стал резать, и выпрыгнула оттуда девочка и воскликнула: «Ах, как я перепугалась, как к волку-то в его тёмную утробушку попалась!»
      А за Красною Шапочкою кое-как выбралась и бабушкастарушка и еле могла отдышаться.
      Тут уж Красная Шапочка натаскала поскорее больших камней, которые они и навалили волку в брюхо, и зашили разрез; и когда он проснулся, то хотел было улизнуть; но не вынес тягости камней, пал наземь и издох.
      Это всех троих порадовало: охотник тотчас содрал с волка шкуру и пошёл с нею домой, бабушка поела пирога и попила винца, которое ей Красная Шапочка принесла, и это её окончательно подкрепило, а Красная Шапочка подумала: «Ну, уж теперь я никогда не стану в лесу убегать в сторону от большой дороги, не ослушаюсь больше матушкиного приказания».
     
      БРЕМЕНСКИЕ УЛИЧНЫЕ МУЗЫКАНТЫ
     
      У одного хозяина осёл, который уж много лет сряду таскал да таскал кули на мельницу, да наконец-таки обессилел, и начал становиться к работе непригодным. Хозяин стал соображать, как бы его с корму долой сбыть; но осёл вовремя заметил, что дело не к добру клонится, убежал от хозяина и направился по дороге в Бремен: там, мол, буду я городским музыкантом.
      Прошёл он сколько-то по дороге и наткнулся на легавую собаку, которая лежала на дороге и тяжело дышала: видно было, что бежала издалека. «Ну, что ты так запыхалась, Хватайка?» — спросил осёл. «Ах, постарела ведь я да ослабла и к охоте негодна становлюсь, — отвечала собака, — так хозяин-то мой убить меня собирался! Ну, я и удрала из дому! Да вот только не знаю, чем мне будет теперь хлеб заработать?» — «А знаешь ли, что я придумал? — сказал осёл. — Иду в Бремен и собираюсь там быть уличным музыкантом. Пойдём вместе, поступай тоже в музыканты. Я стану на лютне играть, а ты в медные тарелки бить». Собака согласилась с удовольствием, и пошли они далее.
      Немного прошли, повстречали на дороге кота; сидит хмурый такой, пасмурный. «Ну, тебе что не по нутру пришлось, Усатый?» — спросил осёл. «Небось не очень развеселишься, когда до твоей шкуры» добираться станут! — отвечал кот. — Из-за того, что я стар становлюсь и зубы у меня притупились и что я охотнее сижу за печкой да мурлычу, чем мышей ловлю, хозяйка-то моя вздумала меня утопить. Я, конечно, от неё таки улизнул и вот теперь и не знаю: куда голову приклонить?» — «Пойдём с нами в Бремен. Ведь ты ночью вон какую музыку разводишь — значит, и в уличные музыканты пригодишься». Коту совет показался дельным, и он пошёл с ними по дороге. Пришлось затем нашим трём беглецам проходить мимо одного двора, и видят они — сидит на воротах петух и орёт что есть мочи. «Чего ты это орёшь во всю глотку так, что за ушами трещит?» — спросил его осёл. «Да вот я предсказал на завтра хорошую погоду, — сказал петух, — потому что завтра Богородицын день; но из-за того, что завтра, в воскресенье, к нам гости будут, хозяйка всё же без жалости велела меня заколоть на суп, и мне сегодня вечером, наверно, свернут шею. Ну, и кричу я во всё горло, пока могу». — «Ишь ведь, что выдумал, красная головушка! — сказал осёл. — Да тебе же лучше с нами уйти! Идём мы в Бремен. Всё это лучше смерти будет! Да и голос у тебя такой славный: а если мы все вместе заведём музыку, так это будет очень и очень недурно».
      Понравилось петуху это предложение, и вот они все четверо направились далее.
      Однако же в один день им не удалось добраться до Бремена. Вечером пришли они к лесу, где и задумали заночевать. Осёл и собака легли у корня большого дерева, кошка и петух забрались в ветви его, а петух взлетел даже на самую вершину дерева, где ему казалось всего безопаснее.
      Прежде чем глаза сомкнуть, он ещё раз огляделся во все стороны, и показалось ему, что вдали что-то светится: вот он и крикнул товарищам, что где-нибудь неподалёку есть жильё, потому огонёк мерцает.
      Осёл и сказал: «Ну, так надо с места сниматься и ещетаки вперёд брести, потому что тут приют у нас неважный». Собака при этом подумала, что пара косточек да мясца кусочек ей были бы и очень кстати.
      Вот и пошли они на огонёк, и огонёк светил всё светлее, становился больше и больше — и наконец вышли они к ярко освещённому дому, который был разбойничьим притоном.
      Осёл был повыше всех, подошёл к окошку, да и стал смотреть. «Ты что там видишь. Серый?» — спросил петух. «Что вижу? Накрытый стол, а на нём и яства, и питьё, и разбойники за столом сидят и угощаются». — «Это бы и для нас не вредно было!» — сказал петух. «Да, да, хорошо бы и нам быть там!» — сказал осёл.
      Тогда стали они между собою совещаться, как бы им ухитриться и разбойников из дома повышать…
      Наконец-таки нашли способ. Осёл должен был упереться передними ногами в подоконник, собака вспрыгнуть ему на спину, кошка взобраться на спину собаки, а петух должен был взлететь и сесть кошке на голову. Как установились, так по данному знаку разом и принялись за свою музыку: осёл заревел, собака залаяла, кот замяукал, а петух стал кукарекать. А потом и вломились в дом через окно, так что оконницы задребезжали.
      Разбойники, заслышав этот неистовый рёв, повскакали со своих мест; им показалось, что в окно лезет какое-то страшное привидение, и они в ужасе разбежались по лесу.
      Тут уселись наши четверо приятелей за стол, принялись за остатки ужина и так наелись, как будто им предстояло голодать недели с три.
      Покончив с ужином, все четверо музыкантов загасили огни в доме и стали себе искать постели, каждый по своему вкусу и удобству.
      Осёл улёгся на навозе, собака прикорнула за дверью, кошка растянулась на очаге около тёплой золы, а петух взлетел на шесток; и так как они все были утомлены своим долгим странствованием, то и заснули очень скоро.
      Когда минула полночь и разбойники издали увидели, что огни в их доме погашены и всё, по-видимому, спокойно, тогда их атаман сказал им: «Чего мы это сдуру так пометались!» — и велел одному из шайки пойти к дому и поразнюхать.
      Посланный видит, что всё тихо, и вошёл в кухню, чтобы вздуть огня; подошёл к очагу, и покажись ему кошачьи глаза за горящие уголья. Он и ткнул в них серной спичкой, чтобы огня добыть. Но кот шутить не любил: как вскочит, как фыркнет ему в лицо да как цапнет!
      Разбойник с перепугу бросился к чёрному ходу, но и тут собака сорвалась со своего места да как укусит его в ногу!
      Он пустился напрямик через двор мимо навозной кучи, а осёл-то как даст ему заднею ногою!
      В довершение всего петух на своём шестке от этого шума проснулся, встрепенулся и заорал во всю глотку: «Ку-каре-ку!»
      Побежал разбойник со всех ног к атаману и доложил: «В доме там поселилась страшная ведьма! Она мне в лицо дохнула и своими длинными пальцами поцарапала! А у дверей стоит человек с ножом — мне им в ногу пырнул! А на дворе дрыхнет какое-то чёрное чудище, которое на меня с дубиной накинулось. А на самом-то верху сидит судья да как крикнет: „Давай его, плута, сюда!“ Едва-едва я оттуда и ноги уволок!»
      С той поры разбойники не дерзали уж и носа сунуть в дом, а четверым бременским музыкантам так в нём полюбилось, что их оттуда ничем было не выманить.
      Кто их там видал, тот мне о них рассказывал, а я ему удружил — эту сказку сложил.
     
      ПОЮЩАЯ КОСТОЧКА
     
      В одной стране стряслась большая беда: появился в ней кабан, который взрывал поля у поселян, скот побивал и встречным людям живот своими клыками вспарывал. Король той страны обещал большую награду тому, кто избавит его королевство от этого бедствия: однако же зверь был настолько велик и силён, что никто не решился даже подойти к лесу, в котором он рыскал.
      Наконец король объявил, что если кто-нибудь этого кабана изловит или убьёт, то он за такого удальца выдаст замуж свою единственную дочку.
      Вот и вызвались на это смелое дело два брата — дети бедняка, жившего в той стране. Старший из них был хитёр и себе на уме и пошёл на это из тщеславия, а младший, человек простой и недалёкий, решился на него по доброте сердечной.
      Король сказал братьям: «Чтобы вам было легче разыскать зверя, ступайте в лес с двух противоположных сторон».
      Вот и вошли они в лес — старший с полуночи, а младший с полудня. И после того, как младший прошёл уже некоторое пространство по лесу, к нему вдруг подошёл человечек, а в руке у него было чёрное копьецо. Человечек сказал: «Это копьецо я даю тебе, потому что у тебя сердце простое и доброе; с этим копьецом смело выступай против кабана — от него тебе зла не приключится».
      Поблагодарил молодец человечка, взял копьё на плечо и бесстрашно пошёл вперёд.
      Немного прошло времени, как он уж увидел зверя, который на него и устремился, но молодец выставил своё копьё вперёд, и кабан в слепой ярости так сильно наскочил на это копьё, что оно ему вонзилось в самое сердце.
      Тогда молодец взвалил убитое чудовище себе на плечи, повернул к выходу из леса и собирался отнести свою добычу прямо во дворец к королю.
      Придя к окраине леса, он увидел там дом, в котором люди веселились: пили вино и плясали.
      И старший брат его зашёл туда же, думая, что кабан-то от него не уйдёт, а вот он сначала выпьет для храбрости!
      Когда же он увидел младшего брата, который выходил из леса, нагруженный своею добычею, то его завистливое и злое сердце стало его мутить.
      Он крикнул брату: «Заверни-ка сюда, милый братец, отдохни да подкрепись кубком вина».
      Младший брат, ничего дурного не подозревая, зашёл и рассказал брату о добром человечке, который дал ему копьецо в руки кабану на погибель.
      Старший брат задержал его до вечера, и вышли они вместе. Когда же они, уже в потёмках, пришли к мосточку, перекинутому через ручей, старший пустил младшего брата вперёд и, чуть только дошли до середины мосточка, нанёс ему такой удар, что юноша сразу же пал мёртвый.
      Убийца похоронил своего брата под мостом, затем взял кабана и принёс его к королю, которому заявил, что он сам убил этого зверя; после того король выдал за него замуж свою единственную дочь. А так как младший брат не возвращался, то старший сказал: «Верно, кабан вспорол ему живот клыками». И все ему поверили.
      Но от Бога ничто не остаётся скрытым, а потому и это тёмное дело должно было также всплыть наружу.
      Много лет спустя случилось однажды, что какой-то пастух гнал свои стада через этот мосток и увидел: под мостком в песке лежит беленькая косточка.
      Он и подумал, что из этой косточки мог бы выйти отличный наконечник для дудки.
      Сошёл под мосток, поднял косточку и вырезал из неё наконечник для своего рожка.
      И чуть только он в первый раз приложил тот рожок к губам, косточка, к великому изумлению пастуха, сама от себя запела.
      Вот что он услышал:
     
      Ах, мой милый пастушок!
      Ты послушай-ка, дружок:
      Меня брат мой здесь убил,
      Под мосточком схоронил.
      И себе обманом в жёны
      Королевну подцепил.
     
      «Что за диковинный рожок: сам от себя песни распевает! — сказал пастух. — Надо бы мне показать его королю».
      Пришёл он к королю с этим рожком, и рожок опять при короле запел свою песенку.
      Король понял смысл песни, велел взрыть землю под мосточком, и там отрыли кости убитого брата.
      Злой брат уже не мог отрицать своего преступления, и его живого зашили в мешок и утопили; а кости убитого младшего брата похоронили на кладбище и воздвигли над ними прекрасный надгробный памятник.
     
      ЧЁРТ С ТРЕМЯ ЗОЛОТЫМИ ВОЛОСКАМИ
     
      Одна бедная женщина родила сыночка, и так как он родился в рубашке, то и было ему предсказано, что он уже на четырнадцатом году получит королевскую дочку в жёны.
      Случилось так, что вскоре после этого сам король прибыл в ту же деревню и никто не знал, что он король.
      Стал он у людей расспрашивать, что новенького, и ему рассказали: «Родился на этих днях ребёнок в рубашке; а уж кто так-то родится, тому во всём удача! Вот ему уж и вперёд предсказано, что на четырнадцатом году король ему свою дочь отдаст в жёны».
      Король, человек недобрый, на это предсказание прогневался, пошёл к родителям ребёнка, прикинулся ласковым и сказал: «Бедняки вы горемычные, отдайте мне вашего ребёнка, я уж о нём позабочусь».
      Сначала-то родители отказывались, но так как чужак предлагал им за ребёнка чистое золото, да притом же они ещё подумали: «Это ведь счастливчик родился, у него и так во всём удача будет», — то под конец согласились и отдали ему ребёнка.
      Король сунул ребёнка в ящик и поехал с ним путемдорогою, пока не приехал к омуту; туда и бросил он этот ящик и подумал: «Вот я и избавил дочку от непрошеного жениха».
      А ящик-то не потонул и стал корабликом плавать по поверхности воды — и внутрь его не прошло ни капельки.
      Поплыл он по воде и приплыл в окрестности королевской столицы, к мельнице; у мельницы на плотине он и застоялся.
      Работник с той мельницы, который, по счастью, стоял на плотине и тот ящик заметил, подтянул его багром к берегу и думал в нём найти большие сокровища, а вместо того, вскрыв ящик, увидел в нём славного мальчугана, крепенького и здоровенького.
      Он принёс его к мельнику с мельничихой, а так как у них детей не было, они очень этому мальчугану обрадовались и сказали: «Бог нам его послал!» И затем воспитали маленького найдёныша, и он стал у них расти во всякой добродетели.
      Случилось, что однажды во время грозы завернул на их мельницу король и спросил у мельника с мельничихой, не сын ли их этот взрослый паренёк. «Нет, — отвечали они, — это найдёныш; лет четырнадцать тому назад его в ящике к нашей плотине принесло, а наш работник его из воды вытащил».
      Тут король увидел, что это не кто иной, как тот же счастливчик, которого он в воду швырнул, и сказал: «А что, милые, не снесёт ли ваш паренёк от меня письмецо к королеве — я бы ему два золотых за это дал?» — «Отчего же, коли твоей милости угодно», — ответили добрые люди и приказали пареньку изготовиться.
      Тогда король написал королеве письмо, в котором было написано: «Как только малый принесёт к тебе это моё письмо, приказываю его немедленно убить и схоронить, и всё это чтобы было выполнено до моего возвращения домой».
      Пошёл парень с этим письмом, да заплутал, и проплутал до вечера, и попал в большой лес. В темноте увидел он небольшой огонёк, пошёл на него и прибыл к избушке.
      Когда он вошёл в избушку, там сидела старушка у огня одна-одинёшенька. Она испугалась, увидевши паренька, и спросила его: «Откуда идёшь и куда путь держишь?» — «Иду с мельницы, — отвечал он; — а путь держу к королеве — письмо ей передать должен; да вот заблудился в лесу, так нельзя ли мне здесь переночевать?» — «Ах ты, бедняга! — сказала ему старушка. — Ведь ты зашёл в разбойничий притон, и когда разбойники вернутся, они тебя убьют». — «А кто бы ни пришёл, — сказал юноша, — я не боюсь; да и притом, я так притомился, что всё равно не могу идти дальше». Вытянулся на лавке, да и заснул.
      Вскоре после того пришли разбойники и спросили гневно, что это за чужой мальчуган тут разлёгся. «Ах, — сказала старушка, — это невинное дитя — в лесу, вишь, заблудился, и я его впустила сюда из состраданья: а послан он с письмом к королеве».
      Разбойники вскрыли письмо и прочли в нём приказание этого малого убить тотчас, как только он придёт. Тут разбойники отнеслись к нему с состраданием, и их атаман, разорвав письмо, написал другое, в котором было прописано, чтобы этого паренька тотчас по прибытии обвенчать с королевской дочкой.
      И вот они дали ему полную возможность выспаться на лавке до следующего утра, а когда он проснулся, то письмо ему отдали и настоящую дорогу ему указали.
      Королева же по получении письма прочитала его и поступила по выраженной в нём воле — приказала устроить пышное свадебное торжество и обвенчать королевскую дочку со счастливчиком. А так как юноша был красив и очень ласков, то и королевна жила с ним в полном удовольствии и согласии.
      Несколько времени спустя король вернулся в свой замок и увидел, что предсказание сбылось и счастливчик таки обвенчан с его дочерью. «Как это могло случиться? — сказал он. — Ведь я же в письме моём совсем иной наказ давал».
      Тогда королева подала ему письмо и сказала, что он может сам увидеть, что в письме написано. Король прочёл письмо и убедился в том, то его письмо подменено другим.
      Он спросил у юноши, куда девал он вверенное ему письмо и почему заменил его другим. «Ничего об этом не ведаю, — отвечал тот, — разве что ночью его мне подменили, когда я заночевал в лесу». Тогда разгневанный король сказал: «Ну, это тебе не сойдёт даром! Кто хочет быть мужем моей дочки, тот должен мне добыть из преисподней три золотых волоска с головы чёрта; коли принесёшь мне то, чего я требую, оставайся мужем дочки».
      Король думал таким образом от него навсегда отделаться. Но счастливчик отвечал ему: «Изволь, принесу тебе три золотых волоска — ведь я чёрта-то нисколько не боюсь».
      Затем он распростился с королём и пустился в странствие. Путём-дорогою дошёл он до большого города, где привратник, впуская его, спросил, какое ремесло он разумеет и что знает. «Да я всё знаю», — отвечал счастливчик. «Так окажи нам одолжение, — заговорил сторож, — скажи, почему наш фонтан на базарной площади, из которого прежде било струёю вино, теперь совсем иссяк и даже воды не даёт?» — «Это я вам всё разъясню, — сказал юноша, — вот только дайте мне назад воротиться».
      Затем пошёл он далее и пришёл к другому городу; и тут привратник спросил его, какое он ремесло разумеет и что знает. «Да я всё знаю», — отвечал юноша. «Так сделай одолжение, объясни ты нам, почему одно дерево в нашем городе, на котором в былое время росли золотые яблоки, теперь даже и листьев на себе не носит?» — «Это я вам всё разъясню, — сказал юноша, — подождите только моего возвращения».
      И пошёл далее, и пришёл к большой реке, через которую ему надо было переправиться. Тут перевозчик спросил его, какое ремесло он разумеет и что знает. «Да я всё знаю», — сказал юноша. «Так сделай одолжение, скажи мне, почему я должен век свой тут взад и вперёд переезжать и никак от этого избавиться не могу?» — «Ты это узнаешь, — отвечал юноша, — дай только мне назад вернуться».
      Чуть только переправился он через реку, как наткнулся на вход в преисподнюю.
      В самой преисподней стены были черны от сажи и копоти; а самого-то чёрта дома не было, и только его мать сидела на своём просторном кресле. «Чего тебе?» — спросила она у юноши и на вид показалась ему совсем не злой. «Да вот, надо бы мне раздобыться тремя золотыми волосками с головы чёрта, — отвечал юноша, — а не то придётся мне с женой расстаться». — «Ну, ты уж очень многого захотел, — сказала она, — ведь если чёрт вернётся да найдёт тебя здесь, так тебе несдобровать; но мне тебя жаль, и я посмотрю, не могу ли я тебе чем помочь».
      Она оборотила его мурашом и сказала: «Заползи в складки моего платья, там тебе ничего не приключится дурного». — «Это всё так, — сказал юноша, — но мне этого мало; мне бы надо было ещё вот что узнать: почему фонтан, который прежде вином бил, теперь иссяк и даже воды не даёт? Почему дерево, на котором в былое время росли золотые яблоки, теперь даже и листьев на себе не носит? И ещё: почему один перевозчик должен всё ездить взад и вперёд от берега к берегу и никак от этого избавиться не может?» — «Мудрёные ты задал мне вопросы, — отвечала она, — однако посиди смирненько да тихонько, да прислушайся к тому, что станет отвечать чёрт, когда я у него буду выдёргивать три золотых волоска».
      С наступлением вечера и чёрт вернулся домой. Едва вступил он в преисподнюю, как уж почуял, что воздух в ней не тот. «Чую, чую я здесь человечье мясо, — сказал он. — Тут что-нибудь не так».
      И пошёл он заглядывать по всем уголкам и закоулкам — и нигде ничего не нашёл. А его мать давай его бранить: «Только-только выметено всё и в порядок приведено, а ты мне опять всё испортишь! Нанюхался там человечьего мяса, так оно тебе везде и чудится. Садись и ешь свой ужин».
      Когда он наелся и напился, то почувствовал утомление, положил матери голову на колени и попросил, чтобы она у него в голове поискала.
      Немного прошло времени, а уж он и засопел, и захрапел. Тогда старуха выискала у него в голове золотой волосок, вырвала его и положила в сторонке. «Ай-ай! — крикнул чёрт. — Что это с тобой?» — «Да вот, приснился мне такой нехороший сон, — отвечала ему мать, — что я тебя и ухватила за волосы». — «Что же такое тебе приснилось?» — спросил чёрт. «Приснилось мне, что фонтан на базарной площади, из которого некогда струёй било вино, вдруг так иссяк, что теперь из него и воды не добыть… Что бы этому за причина?» — «Эх, кабы они только знали! — отвечал чёрт. — В том фонтане сидит под одним камнем жаба; и если они ту жабу убьют, так вино-то опять из него струёй бить станет».
      Стала опять у него мать в голове перебирать, и перебирала, пока он совсем не заснул и не захрапел так, что окна дрожали. Тогда вырвала она у него второй золотой волосок. «У-у! что это ты делаешь?» — гневно крикнул чёрт. «Не посетуй на меня! — отозвалась мать. — Ведь это я во сне». — «Да что тебе там опять приснилось?» — «А вот приснилось, что в некотором царстве стоит дерево, и на том дереве прежде, бывало, золотые яблоки росли, а теперь и листьев нет. Что бы этому могло быть причиной?» — «Ээ, кабы они знали да ведали! — отвечал чёрт. — У того дерева корень гложет мышь; стоит только ту мышь убить, и на дереве опять будут расти золотые яблоки; а если ей ещё дадут глодать тот корень, так дерево и совсем засохнет. Но только ты, пожалуйста, не тревожь меня больше своими снами; а если потревожишь, я тогда с тобой по-свойски расправлюсь!»
      Матери удалось его опять успокоить, и она снова стала перебирать у него в волосах, пока он не заснул и не стал храпеть. Тогда она ухватила и третий золотой волосок и вырвала его.
      Чёрт вскочил, закричал во всю глотку и хотел с нею круто обойтись, но она ещё раз его умаслила и сказала: «Что ты станешь с этими дурными-то снами делать!» — «Да что же тебе могло сниться?» — спросил он, любопытствуя узнать её сон. «Да вот, снился мне перевозчик, который всё жалуется на то, что ему век свой приходится взад и вперёд по реке ездить и никак он от этого освободиться не может. Что бы тому за причина?» — «Э-эх, дурень-дурень! — отвечал чёрт. — Да ведь стоит ему только передать шест в руки первому, кто в его лодке переезжать вздумает, тогда он и освободится; а тот должен будет стать на его место перевозчиком».
      Так как мать вырвала у него из головы все три золотых волоска и на все три вопроса получила ответы, то она оставила старого чёрта в покое и дала ему выспаться до самого рассвета.
      Когда чёрт опять убрался из дому, старуха добыла мураша из складок своего платья и вновь возвратила счастливчику его человеческий образ. «Вот тебе три золотых волоска, — сказала она, — да и ответы чёрта на твои три вопроса ты, вероятно, тоже слышал?» — «Да, — отвечал тот, — слышал и запомнил их». — «Ну, так ты получил всё, что хотел, — сказала она, — и теперь можешь идти своею дорогою».
      Он поблагодарил старуху за помощь, покинул преисподнюю и рад был радёшенек, что ему всё так удачно сошло с рук. Когда он пришёл к перевозчику, тот потребовал у него обещанного ответа. «Сначала перевези меня, — обещал счастливчик, — тогда и скажу, как тебе от твоей беды избавиться».
      И когда тот перевёз его на противоположный берег, он передал ему совет чёрта: «Как придёт кто-нибудь ещё и захочет переехать, передай ему только шест в руки».
      Пошёл он далее и прибыл к городу, в котором стояло неплодное дерево; и здесь привратник потребовал от него ответа. Он и тому сказал то же, что слышал от чёрта: «Убейте мышь, которая гложет корень дерева, и оно опять станет приносить золотые яблоки».
      Поблагодарил его сторож и в награду дал ему двух ослов, навьюченных золотом.
      Наконец прибыл он к городу, в котором фонтан иссяк. И там тоже он передал привратнику то, что слышал от чёрта: «Сидит жаба в фонтане под камнем, её должны вы сыскать и убить, тогда и фонтан ваш опять будет вином бить».
      Сторож поблагодарил его и тоже подарил ему двух ослов, навьюченных золотом.
      Наконец счастливчик прибыл домой к жене своей, которая сердечно обрадовалась, свидевшись с ним и услышав, какая ему во всём была удача.
      Королю он принёс то, что тот требовал, — три золотых волоска; а когда тот ещё увидал четырёх ослов с золотом, то был совершенно доволен и сказал: «Ну, теперь все условия выполнены, и дочь моя может остаться твоею женою. Но скажи ты мне, милый зятёк, откуда у тебя столько золота? Ведь тут немалое сокровище!» — «Да вот, переправлялся я через реку, — отвечал тестю зять, — так с той реки с собою прихватил: там оно заместо песку на берегу валяется». — «А что же? Мне, пожалуй, оттуда можно золота понабраться?» — сказал король, и глаза у него разгорелись от жадности. «Сколько душе угодно, — отвечал зять, — там на реке и перевозчик есть; велите ему перевезти вас на противоположный берег, там и нагребёте золота полнехоньки мешки».
      Жадный король поспешно собрался в путь, и когда прибыл к реке, то кликнул перевозчика, чтобы тот его переправил.
      Перевозчик и подплыл к берегу, и пригласил его в свою лодку, и на другой берег его перевёз; а там передал ему шест в руки, да и выпрыгнул из лодки.
      Вот и пришлось королю за его грехи быть на реке перевозчиком. Может, и теперь на том перевозе живёт.
      Небось, никто у него шеста не возьмёт!
     
      ВОШКА И БЛОШКА
     
      Вошка да блошка в одном доме вместе живали и пиво в яичной скорлупке варивали. Вошка в ту скорлупку попала и обожглась. А блошка перепугалась да кричать стала. Тут и скажи ей дверка: «Чего ты раскричалась, блошка?» — «Да ведь вошка-то обожглась!»
      И стала дверка скрипеть. А метёлочка в углу стала ей выговаривать: «Что ты скрипишь, дверочка?» — «А как же мне не скрипеть?
     
      Вошка наша обожглась,
      Блошка с горя извелась…
     
      Тогда и метёлочка принялась мести что есть мочи. А мимо-то катилась тележка и говорит: «Чего ты так метёшь, метёлочка?» — «А как же мне не мести?
     
      Вошка наша обожглась,
      Блошка с горя извелась,
      Дверка скрипом расскрипелась…
     
      Тогда сказала тележка: «Ну, так я стану кататься», — и покатилась что есть мочи. Тогда заговорил катышек навозца, мимо которого тележка катилась: «Чего ты, тележка, катаешься?» — «Как мне не кататься?
     
      Вошка наша обожглась,
      Блошка с горя извелась,
      Дверка скрипом расскрипелась,
      Месть метёлке захотелось…
     
      Тогда сказал катышек: «Ну, так я же разгорюсь!» — и стал гореть ярким пламенем. А около катышка стояло деревце и сказало: «Катышек, чего ты разгорелся?» — «Как мне не разгореться?
     
      Вошка наша обожглась,
      Блошка с горя извелась,
      Дверка скрипом расскрипелась,
      — Месть метёлке захотелось,
      А тележке-то кататься…
     
      Тогда и деревце сказало: «Ну, так я стану раскачиваться», — и давай раскачиваться, так что с него листья посыпались. Увидела это девочка, которая шла с кружечкой, и сказала: «Деревце, чего ты раскачалось?» — «Как же мне не раскачаться?
     
      Вошка наша обожглась,
      Блошка с горя извелась,
      Дверка скрипом расскрипелась,
      Месть метёлке захотелось,
      А тележке-то кататься,
      Катышку-то разгораться…
     
      Тут уж и девочка сказала: «Ну, так я разобью свою кружечку!» — и разбила кружечку. Тогда заговорил тот родничок, из которого вода бежала: «Девочка, чего это ты разбила кружечку?» — «Как же мне не разбить кружечку?
     
      Вошка наша обожглась,
      Блошка с горя извелась,
      Дверка скрипом расскрипелась,
      Месть метёлке захотелось,
      А тележке-то кататься,
      Катышку-то разгораться,
      Деревцу-то раскачаться…
     
      «Э-э! — сказал родничок. — Ну, так я же разольюсь!» Разлился — ив его разливе всё потонуло: и девочка, и деревце, и катышек, и тележка, и метёлочка, и дверка, и блошка, и вошка — всего как не бывало!
     
      ДЕВУШКА БЕЗ РУК
     
      Один мельник жил да жил и всё беднел и беднел, и осталась у него всего-навсего мельница да позади мельницы большая яблоня. Пошёл он однажды в лес за дровами, и вышел ему навстречу старик, которого он никогда ещё не видывал, и сказал: «Ну, чего ты там трудишься над рубкою дров? Я тебя богачом сделаю, обещай мне только отдать то, что стоит у тебя за мельницей». — «Что бы это могло быть? — подумал мельник. — Не что иное, как моя яблоня».
      И согласился, и договор подписал с незнакомцем. А тот злобно засмеялся и сказал: «Через три года я приду к тебе и унесу то, что мне принадлежит», — да с тем и ушёл.
      Когда же мельник пришёл домой, жена вышла ему навстречу и сказала: «Скажи-ка мне, хозяинушка, откуда это взялось у нас в доме нежданное богатство? Все ящики, все шкатулки разом наполнились, а между тем никто ничего сюда не вносил, и я не знаю, как это могло случиться».
      Он отвечал ей: «Богатство у нас получилось от одного незнакомца, который мне повстречался в лесу и посулил большие сокровища, а я ему за это передал по уговору то, что у нас позади мельницы стоит: ведь эту большую яблоню мы ему, конечно, можем отдать за его сокровища». — «Ах, муженёк, — в испуге ответила мельничиха, — да ведь это, верно, сам дьявол был! И не яблоня у него была на уме, а наша дочка: она в ту пору была за мельницей и подметала двор!»
      Мельникова дочка была девушка и собой красивая, и богобоязненная; и все эти три года она прожила без греха и в страхе Божьем. Когда же миновало условное время и наступил тот день, в который нечистому предстояло её унести, она умылась чистёхонько и мелом очертила кругом себя круг.
      Бес явился ранёшенько, но не мог к ней близко подойти. В гневе он сказал мельнику: «Убери от неё всю воду, чтобы она не могла больше мыться, а то не будет у меня над ней никакой власти». Мельник испугался его гнева и исполнил его повеление. Пришёл нечистый на другое утро; но она столько плакала, что руки своими слезами омыла и они были совсем чисты.
      Тогда он опять-таки не мог к ней приблизиться и в ярости сказал мельнику: «Отруби ей руки, а не то я с ней ничего поделать не могу!»
      Мельник пришёл в ужас и отвечал ему: «Как я могу отрубить руки моему родному детищу!» Но нечистый пригрозил ему и сказал: «Коли не отрубишь, так ты за неё будешь в ответе, и я тебя самого унесу!»
      Перепугался мельник и обещал нечистому повиноваться. И пошёл он к дочери, и сказал: «Дитя моё, если я тебе не отрублю обеих рук, то дьявол унесёт меня, и я со страха обещал ему, что это сделаю. Так помоги же мне в моей беде и прости то зло, которое я тебе причиняю».
      Она отвечала: «Милый батюшка, делайте со мною, что хотите, ведь я ваше детище». Затем она протянула ему обе руки и дала их себе обрубить.
      И в третий раз явился нечистый, но она так долго и так много плакала над своими обрубками, что и их успела омыть своими слезами. Тогда уж он должен был отступиться и потерял на неё всякое право.
      Мельник сказал дочери: «Благодаря тебе я получил такое большое богатство, что всю свою жизнь буду тебя содержать наилучшим образом». Она же отвечала ему: «Здесь я не могу остаться, я уйду отсюда. Добрые люди дадут мне столько, сколько мне нужно».
      Затем она велела привязать ей искалеченные руки за спину, с восходом солнца пустилась в путь и шла весь день до самой ночи.
      Вот и пришла она к королевскому саду и при лунном свете увидела, что деревья в нём были усыпаны чудными плодами. Но она никак не могла проникнуть в сад, потому что кругом его была вода. А так как она шла целый день и ни кусочка у ней во рту не было, то голод её томил, и она подумала: «Ах, если бы я в тот сад попасть могла, тех плодов отведать, а не то я совсем пропаду».
      И стала она на колени, и обратилась к Господу Богу с молитвою. И вдруг явился ангел с небес, запер шлюзом воду, так что ров вокруг сада обсох, и она могла перейти его посуху.
      Вот и направилась она в сад, и ангел пошёл за нею следом. Увидала она плодовое дерево и на нём чудные груши; но все они были сочтены.
      Подошла она к дереву и съела одну грушу прямо с дерева, не срывая, чтобы утолить свой голод, и ни одной не тронула более.
      Садовник это видел, но так как около безручки стоял ангел, то он испугался и подумал, что эта девушка — не человек, а дух какой-нибудь, и промолчал, и не посмел ни заговорить с этим духом, ни закричать. Когда же она съела грушу, то насытилась и укрылась в кустах.
      Король, которому сад принадлежал, на другой день сошёл в сад, стал считать груши на дереве и одной не досчитался; он спросил садовника, куда она девалась: и под деревом её не видать, и на дереве нет.
      Садовник ему отвечал: «Прошлою ночью приходил сюда какой-то дух без рук и грушу прямо с дерева съел, не срывая».
      Король сказал: «Как же этот дух перешёл через воду? И куда он ушёл, съевши грушу?»
      Садовник отвечал: «Сошёл кто-то с неба в белоснежной одежде, запер шлюз, и воду остановил, и дал этому духу перейти через ров посуху. А так как тот, что в белой одежде был, вероятно, ангел, то я побоялся его расспрашивать или закричать. Когда же дух съел грушу, он опять удалился».
      Король сказал: «Ну, коли это так было, как ты говоришь, так я с тобою нынешнею ночью останусь стеречь сад».
      Чуть стемнелось, пришёл король в сад и привёл с собою священника, который должен был вступить с духом в беседу. Все трое уселись под деревом и стали прислушиваться.
      В самую полночь выползла безручка из куста, подошла к дереву и опять прямо с ветки, не срывая, съела ещё одну грушу; а рядом с нею стоял ангел в белоснежном одеянии.
      Тогда выступил священник из-под дерева и спросил: «От Бога ты ниспослан или из мира пришёл? Дух ты или человек?» Она отвечала: «Я не дух, я — несчастная, всеми покинутая, кроме Бога».
      Король сказал: «Если ты всеми покинута, то я тебя не покину». Он взял её с собою, повёл в свой королевский замок, полюбил её за красоту и кротость, приказал ей приделать серебряные руки и взял её себе в супруги.
      Год спустя пришлось королю ехать на войну, и поручил он молодую королеву своей матери на попечение, сказав: «Если она родит, то позаботьтесь о ней и поухаживайте, и тотчас известите меня об этом письмом».
      Вот и родила она королю славного сынка. Мать тотчас написала о том королю и возвестила ему эту радость.
      Посланный с письмом остановился в пути у какого-то ручья и заснул, утомившись в дороге. Тогда явился нечистый, постоянно старавшийся вредить набожной королеве, и подменил письмо другим, в котором написано было, что королева родила страшного оборотня.
      Прочитав письмо, король перепугался и опечалился, однако же отписал в ответ, чтобы за королевой ухаживали и берегли её до его приезда.
      Пошёл посланный с письмом обратно, остановился для отдыха в том же месте и опять заснул. И опять явился нечистый и подменил письмо в его сумке другим письмом, в котором король будто бы приказывал и королеву, и её ребёнка умертвить.
      Старуха-мать ужасно перепугалась, получив это письмо, не решалась ему верить и ещё раз написала королю, но не получила никакого ответа, потому что нечистый всё подменивал письма у посланного, а в последнем письме от короля было даже приказано прислать королю язык и очи королевы в доказательство того, что казнь над нею совершена.
      Но старуха-мать обливалась слезами при мысли, что должна пролиться кровь ни в чём не повинная; она приказала ночью привести себе лань, убила её, отрезала у ней язык, и вынула очи, и припрятала их.
      Затем обратилась к королеве и сказала: «Не могу я допустить, чтобы ты была умерщвлена по приказу короля, но и дольше здесь оставаться ты тоже не можешь… Ступай со своим ребёнком куда глаза глядят и никогда более сюда не возвращайся».
      Она подвязала ей ребёнка за спину, и несчастная вышла со слезами из королевского замка.
      Пришла она в большой дремучий лес, опустилась на колени и стала молиться Богу, и ангел Господень явился ей и привёл её к маленькой избушке, над которой был прибит щиток с надписью: «Здесь каждый может жить».
      Из той избушки вышла как снег белая девушка и сказала: «Добро пожаловать, госпожа королева!» — и ввела её в избушку. Она отвязала мальчугана со спины безручки и приложила к её груди, чтобы он мог насытиться, а затем уложила его спать в чудную кроватку.
      Тогда сказала несчастная: «Откуда ты знаешь, что я была королевой?» Белая как снег девушка отвечала ей: «Я — ангел, посланный Богом ходить за тобой и твоим ребёнком».
      И оставалась безручка в той избушке семь лет сряду, и жила без забот, а по особой милости Божией за её благочестие у ней вновь выросли обрубленные руки.
      А король между тем вернулся наконец с войны, и первое желание его было — поскорее увидеться с женою и ребёнком. Тогда его мать-старуха стала плакать и сказала: «Злой ты человек! Зачем ты мне написал, что я должна загубить две невинные души! — и, показав ему оба письма, подменённые нечистым, добавила: — Я исполнила твоё приказание!» — и показала ему в доказательство язык и очи лани.
      Тогда король стал ещё горше матери плакать по своей несчастной жене и своему сыночку, так что даже и матьстаруха над ним сжалилась и сказала ему: «Утешься, она жива! Это Авелела тайно убить лань и от неё добыла язык и очи; а твоей жене я привязала её дитя за плечи, сказала ей, чтобы шла куда глаза глядят, и взяла с неё обещание, что никогда более сюда не вернётся, потому что ты так против неё озлоблен».
      Тогда король сказал: «Пойду же и я хоть на самый край света белого и ни пить, ни есть не стану, пока не отыщу моей милой жены и ребёнка, если только они тем временем не погибли или не умерли с голоду».
      Вот и стал король скитаться по белу свету, и скитался он семь лет, и искал жену свою во всех ущельях и пещерах, но нигде не находил её и уж думал, что она погибла. Он и не ел, и не пил все эти семь лет; но Бог подкрепил его.
      Наконец пришёл он в большой лес и набрёл в нём на маленькую избушку, на которой прибит был щиток с надписью: «Здесь каждый может жить».
      Тогда вышла к нему из избушки как снег белая девушка, взяла его за руку, ввела в избушку и сказала: «Добро пожаловать, господин король!» — и спросила его, откуда он пришёл.
      Король отвечал: «Вот скоро уж семь лет тому минет, как я по белу свету скитаюсь, ищу жену мою с ребёнком, но нигде не могу её отыскать». Ангел предложил ему и еду, и питьё, но тот не принял, думая только отдохнуть немного. И он прилёг соснуть, и покрыл лицо платком.
      Затем ангел пришёл в комнату, в которой королева сидела со своим сыном (а звала она его Горемыкой), и сказал: «Выходи туда и с ребёнком — твой супруг сюда пришёл».
      Королева вошла туда, где лежал её муж, и платок упал у него с лица. Тогда она сказала сыну: «Горемыка, подними отцу твоему платок и прикрой ему лицо».
      Король это слышал в полудремоте и ещё раз, уж нарочно, скинул платок с лица.
      Это раздосадовало мальчика, и он сказал: «Милая матушка, как это ты говоришь, чтобы я прикрыл лицо моему отцу, когда у меня нет вовсе отца на свете? Я учился молитве: „Отче наш, сущий на небесах“, — и тогда ты сказала, что отец у меня на небе и что это — Бог милосердный! А этого чужого человека я не знаю — это не отец мне».
      Услышав это, король поднялся и спросил, кто она. И она отвечала: «Я — твоя жена, а это — твой сын. Горемыка».
      Посмотрел он на живые руки и сказал: «У моей жены руки были серебряные». Она отвечала: «Эти руки отросли у меня по великой милости Божией».
      Между тем ангел принёс из другой комнаты и её серебряные руки и показал королю. Тут только он убедился, что это была его дорогая жена и его милое дитя, и стал он их целовать, и радоваться, и сказал: «Тяжёлый камень у меня с души свалился».
      Тут ангел Божий усадил их за общую трапезу, и затем уже они направились домой, к старой матери короля.
      И была всюду радость великая, и король с королевой ещё раз отпраздновали свадьбу и жили счастливо до своей блаженной кончины.
     
      РАЗУМНЫЙ ГАНС
     
      Мать Ганса спрашивает: «Куда собрался, сынок?» Ганс отвечает: «К Гретель». — «Смотри же, не оплошай!» — «Небось, не оплошаю! Прощай, матушка!» — «Прощай, Ганс».
      Пришёл Ганс к Гретель.
      «Здравствуй, Гретель!» — «Здравствуй, Ганс. Что принёс хорошенького?» — «Ничего не принёс, от тебя взять хочу».
      Гретель дарит Гансу иголку.
      Ганс говорит: «Прощай, Гретель». — «Прощай, Ганс».
      Ганс берёт иголку, втыкает её в воз с сеном и идёт за тем возом до дому.
      «Добрый вечер, матушка». — «Добрый вечер, Ганс. Где побывал?» — «У Гретель побывал». — «Что ты ей снёс?» — «Ничего не снёс — от неё получил». — «Что тебе Гретель дала?» — «Иголку дала». — «А где у тебя иголка, Ганс?» — «В воз сена её воткнул». — «Ну, это ты глупо сделал, Ганс, тебе бы иголку-то на рукав приколоть». — «Ну, ничего — другой раз лучше сделаю».
      «Куда собрался, Ганс?» — «К Гретель, матушка». — «Смотри же, не оплошай, Ганс!» — «Небось, не оплошаю. Прощай, матушка». — «Прощай, Ганс».
      Приходит Ганс к Гретель.
      «Здравствуй, Гретель». — «Здравствуй, Ганс. Что принёс хорошенького?» — «Ничего не принёс, от тебя получить хочу».
      Гретель подарила Гансу ножик.
      «Прощай, Гретель». — «Прощай, Ганс».
      Ганс берёт ножик, втыкает его в рукав и идёт домой.
      «Добрый вечер, матушка». — «Добрый вечер, Ганс. Где побывал?» — «У Гретель побывал». — «Что ты ей снёс?» — «Ничего не снёс — от неё получил». — «Что тебе Гретель дала?» — «Ножик дала». — «А где же у тебя ножик, Ганс?» — «В рукав заткнул». — «Глупо ты это сделал, Ганс; тебе бы нож-то в карман было сунуть». — «Ну, ничего; в другой раз лучше сделаю».
      «Куда собрался, Ганс?» — «К Гретель, матушка». — «Смотри, не оплошай, Ганс». — «Небось, не оплошаю. Прощай, матушка». — «Прощай, Ганс».
      Ганс приходит к Гретель.
      «Здравствуй, Гретель». — «Здравствуй, Ганс. Что принёс хорошенького?» — «Ничего не принёс, от тебя получить хочу».
      Гретель дарит ему козочку.
      «Прощай, Гретель». — «Прощай, Ганс».
      Ганс берёт козу, связывает ей ноги и суёт её в карман. Приходит домой, а козочка-то у него в кармане задохнулась.
      «Добрый вечер, матушка». — «Добрый вечер, Ганс. Где побывал?» — «У Гретель побывал». — «Что ты ей снёс?» — «Ничего не снёс — от неё получил». — «Что же тебе Гретель дала?» — «Козочку дала». — «А где же у тебя козочка, Ганс?» — «В карман её сунул». — «Ты глупо это сделал, Ганс; тебе бы козочку-то на верёвку привязать». — «Ну, ничего, другой раз лучше сделаю».
      «Куда, Ганс?» — «К Гретель, матушка». — «Смотри, не оплошай, Ганс». — «Небось, не оплошаю. Прощай, матушка». — «Прощай, Ганс».
      Приходит Ганс к Гретель.
      «Здравствуй, Гретель». — «Здравствуй, Ганс. Что принёс хорошенького?» — «Ничего. От тебя получить хочу».
      Гретель дарит ему кусок свиного сала.
      «Прощай, Гретель». — «Прощай, Ганс».
      Ганс берёт кусок сала, навязывает его на верёвку и тащит за собою. Подбежали собаки и съели всё сало.
      Приходит домой — за ним одна верёвка тащится, а на верёвке-то и нет ничего.
      «Добрый вечер, матушка». — «Добрый вечер, Ганс. Где побывал?» — «У Гретель побывал». — «Что ей снёс?» — «Ничего не снёс — от неё получил». — «А что тебе Гретель дала?» — «Кусок сала дала». — «А где же у тебя сало, Ганс?» — «Привязал на верёвку, домой поволок, собаки и съели». — «Глупо ты это сделал, Ганс; тебе бы сало-то на голове принести». — «Ну, ничего, другой раз лучше сделаю».
      «Куда, Ганс?» — «К Гретель, матушка». — «Смотри, не оплошай, Ганс». — «Небось, не оплошаю. Прощай, матушка». — «Прощай, Ганс».
      Приходит Ганс к Гретель.
      «Здравствуй, Гретель». — «Здравствуй, Ганс. Что принёс хорошенького?» — «Ничего не принёс — от тебя получить хочу».
      Гретель дарит Гансу телёнка.
      «Прощай, Гретель». — «Прощай, Ганс».
      Взял Ганс телёнка, положил его себе на голову — и телёнок, брыкаясь, всё лицо ему помял.
      «Добрый вечер, матушка». — «Добрый вечер, Ганс. Где побывал?» — «У Гретель побывал». — «Что же ты ей снёс?» — «Ничего не снёс — от неё получил». — «А что она тебе дала?» — «Телёнка дала». — «А где же у тебя телёнок?» — «Да вот, на голове его нёс, он мне ногами всё лицо помял». — «Ну, ты это глупо сделал, Ганс. Тебе бы телёнка пригнать да к колу привязать». — «Ну, ничего, другой раз лучше сделаю».
      «Куда, Ганс?» — «К Гретель, матушка». — «Смотри, не оплошай, Ганс». — «Небось, не оплошаю. Прощай, матушка». — «Прощай, Ганс».
      Ганс приходит к Гретель.
      «Здравствуй, Гретель». — «Здравствуй, Ганс. Что принёс хорошенького?» — «Ничего не принёс — от тебя получить хочу».
      Гретель сказала Гансу: «Я с тобой сама пойду».
      Ганс берёт с собой Гретель, привязывает её на верёвку и гонит впереди себя; приводит её к колу и накрепко к нему привязывает. Затем идёт Ганс к своей матери.
      «Добрый вечер, матушка». — «Добрый вечер, Ганс. Где побывал?» — «У Гретель побывал». — «Что ей снёс?» — «Ничего не снёс — саму её с собою привёл». — «Да где же ты Гретель подевал?» — «На верёвке пригнал, к колу привязал, травки ей бросил». — «Глупо ты это сделал, Ганс; ты должен на её лицо ласковые взгляды глазами бросать». — «Ну, ничего, в другой раз лучше сделаю».
      Ганс идёт в стойло, вырезает у всех телят и баранов глаза и вскидывает их в лицо Гретель.
      Ну, тогда уж Гретель на него не на шутку озлилась, с привязи сорвалась и убежала… А была Гансу невестой!
     
      ТРИ ЯЗЫКА
     
      В Швейцарии жил некогда старик-граф, у которого был всего один сын, но он был глуп и ничему не мог научиться. Тогда сказал ему отец: «Слушай, сын мой, что я ни делаю, ничего тебе в голову вдолбить не могу. Надо тебе отсюда отправиться к одному знаменитому учителю; я тебя передам ему, и пусть он с тобою попробует заняться».
      Юноша был отослан отцом в другой город и целый год оставался у учителя.
      По прошествии же года он опять вернулся домой, и отец спросил его: «Ну, сынок, чему же ты научился? — «Батюшка, я выучился разуметь то, что собаки лают», — отвечал сын. «Ах, Господи! Да неужели ты только этому и научился? Так я тебя лучше уж отдам в другой город, к другому учителю».
      И свёз туда юношу, и оставался он ещё год у другого учителя в науке.
      Когда же окончил ученье, отец опять-таки спросил его: «Ну, сынок, чему же ты научился?» Тот отвечал: «Батюшка, я научился тому, что птицы между собой говорят».
      Тогда отец разгневался и сказал: «Ах ты, пропащий человек, сколько ты потерял драгоценного времени, ничему не выучился и не стыдишься мне на глаза показываться! Пошлю я тебя ещё к третьему учителю, и уж если ты у него ничему не научишься, так я и отцом твоим не хочу называться!»
      Сын и у третьего учителя оставался ровнёшенько год, и когда домой вернулся, отец опять его спросил: «Чему, сынок, выучился?» Сын отвечал: «Дорогой батюшка, в этот год я научился понимать, что лягушки квакают».
      Тогда отец пришёл в величайшую ярость, вскочил со своего места, созвал людей своих и сказал им: «Этот человек мне больше не сын! Я выгоняю его из моего дома и приказываю вам отвести его в лес и лишить жизни».
      Люди вывели его из дома в лес, но когда собирались его убить, жалость их одолела, и отпустили они его на все четыре стороны. А чтобы отцу доказать, что его приказание исполнено, они убили лань, отрезали у ней язык, вынули глаза и принесли их к старику-графу.
      А юноша пошёл путём-дорогою и пришёл немного спустя к крепкому замку, в который и стал проситься переночевать. «Ладно, — сказал владелец замка, — если только ты захочешь переночевать в подвале старой башни, так ступай туда, пожалуй; только я предупреждаю тебя, что подвал полнехонек злых собак, которые и лают, и воют, не переставая, а по временам требуют, чтобы им сброшен был человек, и они его тотчас растерзывают».
      Он добавил ещё, что весь околоток был этим бедствием напуган и опечален, и всё же никто не мог ничего поделать.
      Юноша, однако же, не испугался и сказал: «Спустите меня в подвал к этим злым собакам и дайте мне с собою что-нибудь такое, чем бы я мог их покормить; мне от них ничего не станется».
      Так как он сам выразил это желание, то ему дали с собой немного съестного про запас и спустили его в подвал башни к злым собакам.
      Когда он туда спустился, собаки не стали на него лаять, а напротив, очень ласково завиляли около него хвостами, съели то, что он принёс съестного, и не тронули на нём ни одного волоска.
      На другое утро ко всеобщему удивлению он вышел из подвала цел и невредим и сказал владельцу замка: «Собаки на своём языке пояснили мне, почему они в том подвале сидят и весь околоток в страхе держат. Они заколдованы и вынуждены заклятием сторожить под этой башнею большой клад, и только тогда с них заклятие снимется, когда этот клад из-под башни достанут; а как это сделать, я тоже из их речей понял и выслушал».
      Все обрадовались, услыхавши это, а владелец замка сказал, что готов его сыном в семью к себе принять, если он счастливо выполнит это дело. Поэтому юноша снова спустился в подвал и, зная уже, что ему надлежит делать, выполнил всё прекрасно и вынес на свет Божий сундук, полнешенек золота.
      С той поры и воя, и лая злых псов не стало более слышно: они исчезли, и весь околоток был избавлен от великого бедствия.
      Немного времени спустя пришло юноше в голову в Рим отправиться.
      На пути пришлось ему проезжать мимо болота, в котором сидели лягушки и квакали. Прислушался он и, когда разобрал, что они говорили, то призадумался и опечалился. Наконец он прибыл в Рим; а там как раз около этого времени папа умер и кардиналы были в большом сомнении, кого они должны избрать папе в преемники.
      Наконец они согласились на том, что папою должен быть избран тот, на ком явно проявится знамение благодати Божией.
      И чуть только на этом порешили, как вошёл в церковь молодой граф и вдруг слетели к нему два белых голубя и уселись у него на обоих плечах. Всё духовенство признало в этом знамение Божие и спросило его тотчас же, желает ли он быть папою? Он был в нерешимости и не знал, достоин ли он такой чести, но голуби наворковали ему, что он может это сделать, и он отвечал утвердительно.
      Тут его помазали и посвятили в папы, и тогда только выяснилось, что его так опечалило в речах придорожных лягушек: они ему предсказали, что он святейшим папой будет.
      Вот и пришлось ему службу в соборе служить; а он ни в зуб толкнуть…
      Ну, да спасибо, голубки выручили: сидели у него на плечах да ворковали — всё до слова ему подсказали.
     
      УМНАЯ ЭЛЬЗА
     
      Жил-был на свете человек, у которого была дочка, и называлась она умною Эльзою. Когда она выросла, отец и говорит матери: «Надо её замуж отдать». — «Ладно, — сказала мать, — лишь бы нашёлся такой молодец, который бы захотел взять её в жёны».
      Наконец откуда-то издалека выискался такой молодец по имени Ганс и стал к ней присватываться; но при этом поставил условием, чтобы жена его была не только умная, а и разумная.
      «О! — сказал отец. — У этой девки голова с мозгами». А мать добавила: «Чего уж! Она такая у меня сметливая, что видит, как ветер по улице бежит, и такая-то чуткая, что, кажется, вот муха кашляни — она уж услышит!» — «Да, — сказал Ганс, — должен вам сказать, что коли она не очень разумная, так мне на ней и жениться не с руки».
      Когда они сели за стол и поели уже, мать сказала: «Эльза, сходи-ка в погреб да принеси нам пива».
      Сняла умная Эльза кружку со стены, пошла в погреб, по дороге постукивая крышкой для развлечения; когда же сошла в погреб, достала стулик, поставила его перед бочкой да на стулик и присела, чтобы спины не натрудить да себе как не повредить. Затем поставила перед собою кружку и повернула кран у бочки; а пока пиво в кружку бежало, стала она по сторонам глазеть и увидела над собою мотыгу, которую каменщики по забывчивости там оставили…
      И вот начала умная Эльза плакать и приговаривать: «Коли я за Ганса выйду замуж да родится у нас ребёнок, да повырастет, да пошлём мы его на погреб пива нацедить, да упадёт ему на голову эта мотыга, да пришибёт его до смерти!»
      И так она сидела около бочки и плакала, и криком кричала из-за того, что ей грозит в будущем беда неминучая…
      В доме между тем все ждали пива, а умная Эльза всё-то не возвращалась.
      Тогда сказала её мать служанке: «Сходи-ка в погреб, посмотри, что там Эльза замешкалась?»
      Пошла служанка и видит — сидит та перед бочкой и кричит благим матом. «Эльза, о чём ты плачешь?» — спросила служанка. «Ах, — отвечала та, — как же мне не плакать? Коли я за Ганса выйду замуж да родится у нас ребёнок, да вырастет, да пошлём мы его на погреб пива нацедить, да упадёт ему на голову эта мотыга, да пришибёт его до смерти!»
      Тут и служанка сказала: «Ведь поди ж ты, какая у нас Эльза умная!» — подсела к ней и начала с нею вместе беду неминучую оплакивать…
      Немного спустя, когда и служанка тоже не возвратилась, а все за столом требовали пива, чтобы утолить жажду, отец Эльзы сказал работнику: «Сойди ты в погреб и посмотри, чего там Эльза со служанкой замешкались?»
      Сошёл работник в погреб и видит — сидят Эльза со служанкой, и обе плачут. Тут он и спросил их: — Чего вы тут разревелись?» — «Ах, — сказала Эльза, — как же мне не плакать? Коли я за Ганса выйду замуж да родится у нас ребёнок, да вырастет, да пошлём мы его в погреб пива нацедить, да упадёт ему на голову эта мотыга, да пришибёт его до смерти!»
      И работник тоже сказал: «Вот, поди ж ты, какая у нас Эльза умная!» — подсел к ним и тоже стал выть во весь голос.
      А в доме все ждали, что работник вернётся, и так как он не возвращался, то сказал хозяин хозяйке: «Ступай сама в погреб, посмотри, чего там Эльза замешкалась?»
      Сошла хозяйка в погреб и всех троих застала в сокрушениях, и спросила о причине их, и как услышала от Эльзы о беде неминучей, которая грозила её будущему ребёнку от мотыги, так и сказала: «Господи, какая у нас Эльза-то умная!»
      И тоже подсела к ним троим, и стала плакать.
      Ждал-пождал муж сколько-то времени, но когда увидел, что жена его не возвращается, а жажда его всё больше и больше мучила, то он сказал себе: «Ну, видно, уж мне самому надо в погреб сходить да посмотреть, что там Эльза замешкалась?»
      Когда же он сошёл в погреб и увидел, как они все там сидели рядком и ревели, и услышал о той беде неминучей, которая грозила будущему ребёнку Эльзы от мотыги — и он тоже воскликнул: «Какая у нас Эльза-то умница!»
      И подсел к ним, и тоже стал вместе с ними плакать. Жених долго сидел в доме один-одинёшенек; но так как никто не приходил, то он подумал: «Они, пожалуй, меня там внизу ждут? Надо и мне туда же пойти, посмотреть, что они затевают?»
      Сошёл он в погреб и видит — сидят они все пятеро рядом и ревут, и плачут жалобно, один другого перещеголять стараются.
      «Да что же у вас за несчастье случилось?» — спросил он. «Ах, милый Ганс, — заговорила Эльза, — сам подумай: как мы с тобой поженимся да будет у нас ребёнок, да вырастет, да пошлём мы его, пожалуй, сюда пива нацедить, да вот эта мотыга, что там наверху торчит, на голову ему упадёт, да пришибёт его до смерти! Так как же нам об этом не плакать?» — «Ну, — сказал Ганс, — большего разума для моего домашнего обихода не требуется; коли уж ты такая умная, Эльза, так я тебя возьму за себя замуж».
      Хвать её за руку, повёл её в дом и свадьбу с нею сыграл. Пожила она сколько-то времени с Гансом, и сказал он ей: «Жена, я пойду на заработки ради добычи денег, а ты ступай в поле и жни, чтобы у нас, кроме денег, и хлеб был». — «Хорошо, милый Ганс, я так и сделаю».
      Ганс ушёл, а она наварила себе славной каши и взяла кашу с собою в поле.
      Когда она пришла на своё поле, то и сказала себе самой: «Что мне прежде следует сделать? Жать ли прежде начать, кашу ли прежде кончать? Э-э! Стану я прежде кашу кончать!»
      И опорожнила свой горшок каши, и как уж очень-то наелась, опять стала себя спрашивать: «Теперь что делать прежде? Жать ли мне прежде, спать ли мне прежде? Э-э! Дай-ка я посплю прежде!» И залегла она в рожь, и крепко уснула.
      Ганс давно уж и дома был, а Эльза всё ещё не возвращалась; вот он и сказал: «Экая у меня Эльза умная, экая старательная! До сих пор и домой нейдёт, и работает, ничего не евши».
      А так как та всё не возвращалась домой и уж завечерело, Ганс сам пошёл за нею в поле, думает: «Дай, посмотрю, сколько она там нажала!» И видит, что она ничего не нажала, а лежит во ржи да спит.
      Тогда Ганс побежал домой, принёс птицеловную сетку с маленькими бубенчиками и накинул на неё эту сетку; а та всё спит себе да спит.
      Затем побежал он опять домой, запер входную дверь, уселся на своё место и принялся за работу.
      Наконец, когда уж совсем стемнело, умная Эльза проснулась и, когда стала подниматься, то была словно полоумная, да и бубенчики-то брекотали вокруг неё, чуть только она ступит шаг вперёд.
      Это напугало Эльзу, и она впала в сомнение — точно ли она и есть умная Эльза? И стала она себя спрашивать: «Я ли это или не я?» И сама не знала, что ей на это ответить, и стояла в нерешимости. Наконец она надумала: «Пойду-ка я домой и спрошу: я ли это или не я. Те-то уж наверно знают».
      Подбежала она к дверям своего дома и нашла двери запертыми; постучалась в окошечко и крикнула: «Ганс, Эльза-то у тебя дома?» — «Да, — отвечал Ганс, — она дома». Тут Эльза испугалась и сказала: «Ах, Боже мой, значит, я не Эльза!» — и бросилась к другим дверям.
      Но все, чуть только заслышат побрякивание бубенчиков, не отпирают; и так ей нигде не нашлось приюта. Тогда она побежала из деревни, и никто уж не видал её более.
     
      ПОРТНОЙ В РАЮ
     
      Получилось так, что Бог в один прекрасный день задумал пройтись по райскому саду и взял с собою всех апостолов и всех святых, так что на небе никого не осталось, кроме Святого Петра. Господь приказал Петру во время своего отсутствия никого не впускать в рай, а потому Пётр и стоял на часах.
      Немного спустя кто-то возьми и постучись. Пётр спросил: «Кто там и что нужно?» Тоненький голосок отвечал ему: «Я честный бедняга-портной и прошу о пропуске в рай». — «Да, знаем мы вас, честных! — сказал Святой Пётр. — Честен ты, как вор на виселице, а у самого небось лапа загрёбистая и куда как искусна насчёт урезки чужого сукна! Не войдёшь ты в рай — Господь запретил мне впускать кого бы то ни было, пока он будет сам в отсутствии». — «Сжальтесь надо мной! — воскликнул портной. — Ведь эти маленькие обрезочки, которые сами собой отпадают от сукна, даже и за воровство почитать нельзя, об них даже и говорить-то не стоит. Извольте видеть, что я вот хромаю и пузыри у меня сделались на ногах от долгого пути сюда… Как же вы хотите, чтобы я ещё назад шёл? Вы уж только впустите меня, уж я там приму на себя всю чёрную работу. Я и с детьми готов возиться, и свивальники их стирать, и лавки те мыть и обтирать, на которых они играют, и платье их штопать».
      Святой Пётр поддался состраданию и приотворил дверь рая ровно настолько, чтобы хромой портной, худой и тощий, мог-таки проскользнуть в рай. Он должен был приютиться в уголке за дверью и там сидеть смирненько и тихонько, чтобы его не приметил Господь, когда вернётся, и не прогневался на него.
      Портной повиновался, но чуть только Святой Пётр вышел за двери, портной поднялся со своего места, пошёл бродить по всем закоулкам неба и всё осматривал с любопытством.
      Наконец пришёл он к месту, на котором стояло много прекрасных дорогих стульев, а среди них кресло из чистого золота, украшенное сверкающими драгоценными камнями; это кресло было значительно выше прочих стульев, а перед ним стояла золотая скамейка для ног.
      Это и было то кресло, на котором сидел сам Господь, когда бывал у себя дома, и отсюда он мог видеть всё, что происходило на земле.
      Портной остановился и долго смотрел на кресло, потому что оно ему понравилось более всего остального. Смотрел, смотрел и не мог воздержаться от желания посидеть на этом кресле — взобрался на него и сел.
      Тогда увидел он всё, что происходило на земле, и обратил особенное внимание на старую, безобразную бабу, которая полоскала бельё у ручья и тихонько отложила в сторону два покрывала. Портной так разгневался на это, что схватил золотую скамейку и швырнул её с неба на землю в старую воровку. Но так как он не мог вернуть скамейку с земли, то потихоньку соскользнул с кресла, уселся на своё прежнее место за дверью и сделал вид, будто он и воды не замутил.
      Когда Господь Бог со своей небесной свитой вернулся в свои небесные покои, то, конечно, не заметил портного за дверью, но когда опустился в своё кресло, то увидел, что скамейки при нём не было.
      Он спросил у Святого Петра, куда девалась скамейка, и тот не знал, что ему ответить. Тогда Господь спросил Петра, не впускал ли он кого-нибудь. «Не знаю, кто бы сюда мог войти, — отвечал Пётр. — Разве только хромой портной, что сидит и теперь ещё за дверью».
      Тогда Господь приказал позвать портного и спросил его, не он ли взял скамейку и куда он её девал. «Ах, Господи, — радостно отвечал портной, — я ту скамейку, разгневавшись, швырнул на землю в старуху, которая на моих глазах украла из стирки два покрывала». — «О ты, лукавец! — сказал Господь. — Да ведь если бы я вздумал так судить, как ты судишь, что бы я с тобою-то должен был сделать? Как ты думаешь? Ведь тогда бы у меня здесь ни стульев, ни скамей, ни кресел, ни даже кочерги не осталось — всё бы пришлось побросать на вас, грешников! Отныне ты не можешь долее оставаться на небе, убирайся за ворота — знай, куда ты попал! Здесь никто не смеет карать, кроме меня, Господа».
      Пётр должен был опять выпроводить портного из дверей рая, и так как у того башмаки были рваные и ноги в пузырях, то он взял в руки палку и отправился в покой, где сидят в царстве небесном благочестивые солдаты и проводят время в веселье.
     
      СТОЛИК-САМ-НАКРОЙСЯ, ЗОЛОТОЙ ОСЁЛ И ДУБИНКА ИЗ МЕШКА
     
      Много лет тому назад жил да был портной, а у него было три сына и всего-навсего одна коза. Но эта коза прокармливала их всех своим молоком, а потому и кормить её надо было хорошо и ежедневно гонять на пастбище. Гонять её сыновьям приходилось по очереди.
      И вот однажды старший сын пригнал её на кладбище, где росли превосходнейшие травы, и дал ей там досыта наесться и напрыгаться.
      Под вечер, когда уже пора было домой идти, он спросил её: «Козочка, сыта ли ты?» И козочка отвечала:
     
      Я так теперь сыта-сыта,
      Что не могу съесть ни листа!..
      Мэ-э!
     
      «Ну, так пойдём домой», — сказал молодец, ухватил её за верёвочку, привёл в хлев и привязал её там.
      «Ну, что, — спросил старый портной, — наелась ли козочка досыта?» — «О да! Она так сыта, что не может съесть ни листа».
      Однако же отец захотел сам в этом удостовериться, пошёл в стойло, погладил милое животное и спросил: «Козочка, сыта ли ты?»
      И козочка отвечала:
     
      С чего могу я быть сыта?
      Не съела в день я ни листа!..
      Мэ-э!
     
      «Что я слышу? — воскликнул портной, взбежал наверх и сказал сыну: — Ах ты, лжец! Говорил, что коза сыта, а сам заставляешь её голодать?» И в страшном гневе сорвал аршин со стены, стал им бить сына и прогнал его из дому.
      На другой день очередь дошла до другого сына, и тот выискал у садового забора такое местечко, где росла только отличная трава, и коза всю её съела.
      Под вечер, когда он хотел вернуться домой, он спросил: «Козочка, сыта ли ты?»
      И козочка отвечала:
     
      Я так теперь сыта-сыта,
      Что не могу съесть ни листа!..
      Мэ-э!
     
      «Ну, так пойдём домой», — сказал молодец, привёл её домой и привязал крепко-накрепко в стойле. «Ну, — спросил старый портной, — довольно ли было корму у козочки?» — «О-о! — сказал сын. — Да она так сыта, что не съесть ей ни листа».
      Но отец решил убедиться сам, пошёл в хлев и спросил: «Козочка, сыта ли ты?»
      Козочка отвечала:
     
      С чего могу я быть сыта?
      Не съела в день я ни листа!..
      Мэ-э!
     
      «Ах ты, злодей, ах, бездельник! — вскричал портной. — Этакую славную скотинку да голодом морить!» — взбежал наверх за аршином да и выгнал второго сына из дому.
      Пришла очередь третьего сына. Тот задумал выполнить своё дело как можно лучше, выискал кустарничек с густой листвой и дал козочке вдоволь наесться листвы.
      Вечерком, собираясь домой, он спросил у козочки: «Козочка, сыта ли ты?»
      Козочка отвечала:
     
      Я так теперь сыта-сыта,
      Что не могу съесть ни листа!..
      Мэ-э!
     
      «Ну, так пойдём домой», — сказал молодец, привёл её в хлев и привязал накрепко. «Ну, — спросил портной, — наелась ли коза досыта?» — «О, — отвечал сын, — так-то она сыта, что не съесть ей ни листа».
      Не поверил портной сыну, пошёл вниз, в хлев, и спросил: «Козочка, сыта ли ты?»
      Злая тварь отвечала:
     
      С чего могу я быть сыта?
      Не съела в день я ни листа!..
      Мэ-э!
     
      «Ах ты, лживое отродье! — воскликнул портной. — Один другого хуже и нерадивее! Теперь уж вы меня не одурачите!» — ив ярости взбежал наверх да аршином так наколотил сыну спину, что тот сам убежал из дома.
      Вот и остался старый портной один-одинёшенек со своей козой. На другое утро сошёл он в хлев, стал ласкать козочку и сказал: «Ну, пойдём, дорогая моя животинка, я сам сведу тебя на пастбище».
      И повёл её на верёвке к зелёным изгородям и стал кормить теми травами, которые особенно любимы козами. «Тут ты можешь напитаться, сколько твоей душеньке угодно!» — сказал он козочке и оставил её пастись до самого вечера.
      А вечером спросил: «Козочка, сыта ли ты?»
      Она ответила:
     
      Я так теперь сыта-сыта,
      Что не могу съесть ни листа!..
      Мэ-э!
     
      «Ну, так пойдём домой», — сказал портной, свёл её в хлев и привязал накрепко. Уходя из хлева, он ещё раз обернулся и сказал:
      «Ну, сыта ли ты теперь?»
      Но коза и с ним так же поступила, как с сыновьями его, и отвечала:
     
      С чего могу я быть сыта?
      Не съела в день я ни листа!..
      Мэ-э!
     
      Услышав это, портной обомлел: он понял, что совершенно напрасно прогнал от себя своих троих сыновей. «Погоди ужо, — воскликнул он, — неблагодарная тварь! Прогнать тебя мало! Я на тебе такую отметину поставлю, что ты честным портным не посмеешь и на глаза показаться!»
      Мигом слетал он наверх, принёс свою бритву, намылил козе всю голову и выбрил её глаже ладони. А так как аршином бить её было бы слишком много для неё чести, то он принёс простую плеть и так нахлестал козу, что та пустилась от него большими прыжками.
      Портной, очутившись один-одинёшенек в своём доме, крепко загрустил и охотно бы вернул к себе своих сыновей, но никто не знал, куда они подевались.
      Старший поступил в учение к столяру, был в учении старателен и послушен, и когда время ученья миновало, его хозяин подарил ему столик, в котором на вид ничего мудрёного не было, и сделан-то он был из самого простого дерева; но у него было одно хорошее свойство… Стоило только его поставить да сказать: «Столик, накройся!» — и тотчас на том столике явится чистенькая скатёрка, а на ней и тарелка, и ножик с вилкою, и блюдо с жареным или печёным, да ещё сверх того большой стакан красного вина — глазам на усладу, сердцу на радость.
      Молодой подмастерье подумал: «Ну, этого столика хватит мне на всю жизнь!» — и пошёл себе бродить по свету, нимало не заботясь о том, в какую он попадал гостиницу: хороша ли, дурна ли она была и можно ли было в ней чтонибудь найти или нельзя.
      Если вздумается ему, то он и вовсе не зайдёт в гостиницу, а где-нибудь в поле, в лесу, на лугу вытащит столик изза спины, поставит его перед собою и скажет: «Столик, накройся!» — и явится на столик всё, чего душа желает. Наконец пришло ему в голову, что следует ему вернуться к отцу, что гнев у старика уже прошёл и что он охотно примет его снова в дом с такой диковинкой, как этот столик.
      Случилось при этом, что на обратном пути зашёл он однажды вечером в гостиницу, которая была переполнена постояльцами: они его поприветствовали и пригласили сесть за их стол и разделить с ними трапезу. «А то, — сказали они, — едва ли ты что-нибудь здесь достанешь». — «Нет, — отвечал столяр, — зачем стану я у вас отнимать; лучше уж я сам вас угощу».
      Те посмеялись и подумали, что он с ними шутит, а столяр поставил свой деревянный столик среди комнаты и сказал: «Столик, накройся!» Мигом покрылся стол кушаньями, да такими, что их нельзя было бы достать и у хозяина гостиницы, а у гостей уж от одного запаха слюнки потекли.
      «Принимайтесь-ка, друзья», — сказал столяр, и никто из гостей не заставил себя просить дважды; все пододвинулись к столику, вытащили ножи и принялись за еду. И более-то всего удивлялись тому, что не успевало блюдо опорожниться, как на его место само собою являлось новое.
      Тем временем хозяин гостиницы стоял в одном из углов комнаты и присматривался к этой диковинке; он и сам не знал, что ему сказать, однако же надумал: «Такого повара недурно было бы мне завести у себя, в моём хозяйстве».
      Столяр и его гости веселились и потешались до поздней ночи, пока наконец не улеглись спать; и молодой подмастерье улёгся также, поставив свой диковинный столик около стенки.
      А хозяин всё никак не мог успокоиться: ему пришло в голову, что в кладовой у него был столик точь-в-точь такой же, как этот. И вот он тихонько вытащил свой столик и подменил им столик столяра.
      На другое утро столяр заплатил за свой ночлег, взял столик, вовсе не думая о том, что он подменён другим, и пошёл своей дорогой;
      В полдень пришёл он к отцу, который принял его с великой радостью. «Ну, милый сын мой, чему ты выучился?» — спросил он у него. «Батюшка, я теперь столяр». — «Доброе ремесло, — сказал старик, — ну, а что же ты из своих странствований домой принёс?» — «А вот, батюшка, лучшее из всего, что я принёс — вот этот столик».
      Портной осмотрел его со всех сторон и сказал: «Ну, эта штука не важная — это просто старый и дрянной столишка». — «Да ведь это столик не простой, — сказал столяр, — если я его поставлю и скажу ему, чтобы он накрылся, так на нём тотчас явятся лучшие кушанья и такое винцо, что и на сердце повеселеет. Вот вы и пригласите-ка всех родных и друзей к тебе, пусть полакомятся и потешатся, мой столик их всех накормит».
      Когда все гости были в сборе, он поставил свой столик посреди комнаты и сказал: «Столик, накройся!» А столик и не двинулся и оставался по-прежнему пустым, как и всякий другой, не разумеющий заветного слова.
      Тут увидел бедняга-подмастерье, что столик у него подменён, и устыдился того, что он в глазах всех явился лжецом. Родные все его осмеяли и должны были разойтись по домам, не пивши и не евши.
      Отец опять вытащил своё тряпьё и стал портняжить; а сын определился к мастеру в подмастерья.
      Второй сын портного пришёл к мельнику и поступил к нему в ученье. Когда миновали годы ученья, хозяинмельник сказал ему: «Так как ты вёл себя хорошо, то я тебе подарю осла особой породы, такого, что ни возок возить не может, ни кулей таскать». — «Так на что же он годен?» — спросил сын портного. — «А вот на что: из него золото сыплется! — отвечал мельник. — Стоит тебе только поставить его на разостланный платок да сказать: „Бриклебрит“, — и посыплется у него золото отовсюду». — «Славная это штука!» — сказал сын портного, поблагодарил хозяина и побрёл по белу свету.
      Чуть, бывало, занадобятся деньги, стоит ему только сказать ослу: «Бриклебрит», — и сыплется золото дождём, и ему уж приходилось только подбирать его с земли. Куда бы он не приходил, ему подавай только всё самое лучшее и чем дороже, тем лучше, потому что кошелёк у него был постоянно полнешенек золота.
      Побродив некоторое время по белу, свету, он подумал: «Надо бы теперь отца разыскать; ведь если я к нему теперь приду со своим ослом, он и гнев позабудет, и меня примет ласково».
      Случилось, что на пути попал он в ту самую гостиницу, в которой был подменён столик у его брата. Сын портного вёл осла под уздцы и, когда хозяин хотел у него осла взять и привязать, наш молодец сказал ему: «Не трудитесь, я своего ослика всегда сам ставлю в стойло, сам и привязываю, потому я должен знать, где он стоит».
      Хозяину это показалось странно, и он подумал: «Ну, коли сам за ослом ухаживает, значит, не больно много от него наживёшься». Но когда приезжий сунул руку в карман да вытащил из него два червонца, да приказал ему закупить всего хорошего, хозяин и рот разинул, побежал и разыскал ему лучшее, что можно было добыть.
      После обеда гость спросил, сколько ему следует заплатить, и хозяин не пожалел мела на запись — подвёл счёт так, что ему приходилось получить с гостя ещё пару золотых.
      Молодец наш сунул руку в карман, но денег в кармане у него не оказалось. «Погодите с минуточку, господин хозяин, — сказал он, — я сейчас схожу и принесу золота». Пошёл и скатерть с собой захватил.
      Хозяин не мог понять, что бы это могло значить; захотел узнать, прокрался за ним следом, и так как гость запер дверь конюшни на задвижку, то хозяин стал подглядывать через скважинку.
      А гость разостлал под ослом скатерть, крикнул: «Бриклебрит!» — и Тотчас посыпалось у осла золото и спереди, и сзади, и порядочно его попадало на землю. «Ах, шут его возьми! — сказал хозяин. — Скоро же он червонцы чеканит! Такой кошель иметь недурно!»
      Гость уплатил по счёту и лёг спать; а хозяин пробрался ночью в стойло, увёл оттуда диковинного осла и поставил другого на его место.
      На следующее утро ранёшенько молодец со своим ослом отправился в путь, не подозревая, что осёл у него подменён.
      В полдень пришёл он к своему отцу, и тот ему обрадовался и принял его ласково. «Ну, сынок, что-то из тебя сталось?» — спросил старик. «А я теперь в мельниках, батюшка», — отвечал сын. «А что же ты, сынок, с собою из странствований своих принёс?» — «А всего только одного осла». — «Ослов тут и так довольно, — сказал отец, — по мне хорошая коза была бы лучше осла». — «Да, конечно! — отвечал сын. — Да только мой осёл-то не простой, а диковинный; чуть только скажу ослу: „Бриклебрит“, — так он и насыплет мне полный платок золота. Созовите-ка всех родственников, я их сразу обогащу». — «Это мне нравится, — сказал портной, — значит, мне не нужно будет более мучиться с иглой?» — и тотчас вскочил, сам побежал по всем родственникам и всех к себе созвал.
      Когда они все были в сборе, мельник, сын портного, попросил их очистить место, разостлал свою подстилку и привёл осла в комнату. «Теперь смотрите! — сказал он им и произнёс громко: — Бриклебрит!» Однако же никаких червонцев не посыпалось, и выяснилось тотчас, что осёл ничего не разумеет в искусстве добывания золота… И то сказать, не всякий же осёл обладает таким даром!
      Тогда у бедняги лицо повытянулось: он увидал, что его обманули и стал просить извинения у своих родных, которым пришлось вернуться домой такими же бедняками, как прежде. Что же было делать? Пришлось старику-портному опять взяться за иголку, а нашему молодцу — поступить в услужение к соседнему мельнику.
      Третий сын был в ученье у токаря, и так как это ремесло хитрое, то и пришлось ему учиться дольше всех братьев. Однако же братья известили его письмом, как плохо им пришлось от того хозяина гостиницы, который накануне их возвращения домой сумел оттягать их диковинки.
      Когда третий брат окончил ученье у токаря и должен был с ним расстаться, токарь подарил ему за хорошее поведение мешок и сказал: «В этом мешке лежит дубинка». — «Мешок-то я могу через плечо повесить, и он мне может пригодиться, но к чему же в нём дубинка? Она будет только напрасно тяготить меня». — «А вот к чему, — отвечал мастер, — если тебя кто-нибудь обидит, ты только скажи: «Дубинка, из мешка!» — дубинка выскочит и так примется отплясывать на любой спине, что побитый потом дней восемь и пошевелиться не сможет. И до тех пор будет плясать, пока ты не скажешь: «Дубинка, в мешок!»
      Подмастерье поблагодарил мастера, повесил суму через плечо, и когда кто-нибудь подходил к нему слишком близко или умышлял на его жизнь, то он, бывало, только скажет: «Дубинка, из мешка!» — и тотчас выпрыгнет дубинка и пойдёт выколачивать на спинах платье прежде, чем даже и снять его успеют; да так-то быстро и ловко, что раньше, чем один оглянуться успеет, дубинка уж за другого принимается.
      Путём-дорогою молодой токарь пришёл под вечер в ту гостиницу, в которой его братья были обмануты плутомхозяином. Он положил перед собою свою котомку на стол и стал рассказывать, что он видел диковинного на свете во время своих странствований. «Да, — сказал он, — бывают такие столики, что сами накрываются, и ослы, из которых золото сыплется само собою, — всё это, конечно, недурно, и я бы от этого всего не прочь, но всё это ничто перед тем сокровищем, которое я успел приобрести и везу с собою в мешке».
      Хозяин тотчас и уши насторожил. «Что бы это могло быть такое? — подумал он. — Мешок-то у него, верно, набит одними драгоценными каменьями; недурно бы мне и его прибрать к рукам: недаром говорится, что всего хорошего бывает по трое».
      Когда пришло время спать ложиться, гость растянулся на лавке и подложил свой мешок под голову. Хозяин же, когда решил, что гость его заснул глубоким сном, подошёл к нему, ухватился за мешок и стал полегоньку тащить изпод головы гостя, чтобы заменить его другим мешком.
      А токарь давно уже только этого и поджидал, и в то самое время, когда хозяин собирался дёрнуть мешок посильнее, он воскликнул: «Дубинка, из мешка!» И тотчас же дубинка выскочила из мешка, наскочила на хозяина и давай его по всем швам разделывать! Хозяин стал кричать и молить о пощаде; но чем громче он кричал, тем сильнее выбивала дубинка в такт этому крику дробь по его спине, пока наконец он не упал в совершенном изнеможении.
      Тогда токарь сказал ему: «Если ты не вернёшь мне столик-сам-накройся и осла, что золото сыплет, я велю дубинке ещё раз поплясать на твоей спине». — «Ах, нет, — отвечал хозяин чуть слышным голосом, — охотно верну тебе всё — вели только этой проклятой дубинке опять вскочить в мешок».
      Молодец сказал на это: «Ну, я тебя помилую, хоть и не следовало бы, но берегись у меня! — и крикнув при этом: — Дубинка, в мешок!» — оставил хозяина в покое.
      На другое утро токарь отправился к отцу со всеми тремя диковинками.
      Портной очень обрадовался, свидевшись с ним, и его также спросил, чему он выучился на чужбине. «Я, батюшка, выучился токарному мастерству». — «Хитрое мастерство, — заметил отец, — а что ты с собою принёс домой из своих странствований?» — «Дорогую привёз я диковинку, батюшка! — отвечал сын. — Привёз дубинку в мешке». — «Что такое? — воскликнул отец. — Стоило ли этакую дрянь с собою привозить! Ведь ты дубинку-то можешь из каждого дерева себе вырубить!» — «Ну, нет! Такой не вырубишь! Ведь этой стоит сказать: „Дубинка, из мешка!“ — и выскочит дубинка, и задаст ходу тому, кто мне недруг, и до тех пор не оставит в покое, пока тот наземь не свалится и не завопит о пощаде. Вот, видите ли, с этой дубинкой я сумел вернуть и диковинный столик, и диковинного осла, которые вороватым хозяином отняты были у моих братьев. Прикажите-ка их обоих позвать да пригласите всех родных: я их напою и накормлю досыта да ещё набью им золотом полнешеньки карманы».
      Старый портной не очень этому поверил, однако же созвал всех родных. Тогда токарь разостлал в комнате покрывало, ввёл диковинного осла и сказал брату: «Ну-ка, братец, поговори с ним по-своему».
      Мельник сказал: «Бриклебрит», — и в то же мгновение дождём посыпались на покрывало червонцы и сыпались до тех пор, пока все не понабрали себе столько, сколько могли снести.
      Затем токарь вынес столик и сказал: «Братец, поговори ты с ним по-своему».
      И как только столяр проговорил: «Столик, накройся!» — столик накрылся и явились на нём прекраснейшие блюда.
      Тогда началось пиршество, какого старый добрякпортной ещё никогда не видывал в своём доме, и все родственники оставались в сборе до поздней ночи, и все веселились и были довольны.
      Затем старый портной запер в шкаф свои иголки и нитки, аршин и утюг — и зажил со своими сыновьями припеваючи.
      А куда же коза-то девалась, которая была виною того, что старый портной прогнал от себя своих троих сыновей?
      А вот куда.
      Устыдилась она того, что голова-то у ней была обрита, вбежала в лисью нору, да и прихоронилась там. Когда вернулась лиса домой, видит — горят в темноте чьи-то большие глаза; испугалась лиса и прочь побежала.
      Повстречался ей медведь, и так как лиса на вид была чем-то крепко смущена, то медведь и спросил её: «Что это ты такую кислую рожу скроила?» — «Ах, — отвечала лиса, — какой-то страшный зверь забрался в мою нору, да так и вылупил на меня огненные глаза свои». — «О! Мы его сейчас турнём оттуда!» — сказал медведь, пошёл вместе с лисою и заглянул в её нору; но увидев огненные глаза, светившиеся в темноте, медведь тоже струхнул: он не пожелал иметь никакого дела с укрывшимся в норе диким зверем и дал тягу от норы.
      Повстречалась ему пчела, заметила, что медведю не по себе, и сказала: «Мишенька, чего ты пригорюнился и куда же девалась твоя весёлость?» — «Хорошо тебе говорить! — сказал медведь. — А посмотрела бы ты, какой страшный зверь с огненными буркалами засел в норе лисицы, и выгнать мы его не можем».
      Пчела сказала: «Жаль мне тебя, Мишенька! Я бедная, слабая тварь — вы меня и вниманьем не удостаиваете; а всё же я думаю, что я могу вам помочь».
      Влетела она в нору лисицы, села козе на бритую голову и ужалила её так жестоко, что та вскочила с места, заблеяла: «Мэ! Мэ!» — и пустилась, как полоумная, со всех ног…
      Так никто её с той поры и не видывал!
     
      МАЛЬЧИК-С-ПАЛЬЧИК
     
      Бедняк-крестьянин сидел однажды вечерком у очага и подгребал уголья, а жена его рядом с ним сидела и пряла. И сказал он жене: «Как это жалко, что у нас детей нет! У нас в доме такая тишина, а в другихто домах и шумно, и весело». — «Да, — отвечала со вздохом жена, — хоть бы один был у нас ребёночек, хоть бы самый малюсенький, вот с мизинчик — я была бы уже довольна; мы бы его как любили-то!»
      Случилось вскоре после того, что жена затяжелела и родила ребёнка, и ребёнок родился здоровый и телом складный, но зато ростом был не больше пальца.
      И отец с матерью сказали: «Мы такого точно себе и желали, и он должен быть нам милым дитятком!» И назвали они его за его рост Мальчик-с-пальчик.
      Они кормили его, ничего не жалея, а ребёночек всё же не вырастал и оставался таким же маленьким, как родился; но глазёнки у него светились разумом, и вскоре он выказал себя умным и правдивым малым, которому притом же была во всём удача.
      Случилось однажды крестьянину в лес собраться для рубки дров, и он сказал про себя: «Хорошо было бы, кабы кто-нибудь потом, как нарублю дров, подъехал в лес с повозкой». — «Батюшка, — сказал Мальчик-с-пальчик, — повозку вам я возьмусь доставить; положитесь на меня, она будет в лесу вовремя».
      Отец рассмеялся и сказал: «Где же тебе это сделать? Ты слишком мал и потому не можешь вести лошадь под уздцы». — «Это ничего не значит, батюшка! И если только матушка запряжёт лошадей в повозку, я заберусь лошади в ухо и стану ей указывать, куда ей следует идти». — «Ну, что ж. Пожалуй, попробуем разок», — сказал отец.
      Когда пришло время, мать запрягла лошадей в повозку и посадила сыночка лошади в ухо, и стал оттуда малютка править лошадью — покрикивать на неё, то понукая, то сдерживая. И всё пошло как по маслу, и повозка направилась прямым путём в лес.
      Случилось, между прочим, так, что в то время, как повозка заворачивала за угол и малютка кричал лошади: «Правей, правей!» — шли мимо каких-то два незнакомца. «Что бы это значило? — сказал один из них. — Вот идёт повозка, и возчик покрикивает на лошадь, а самого его не видать». — «Тут нечисто дело, — сказал другой, — пойдемка за повозкой следом и посмотрим, где она остановится».
      А повозка-то въехала в лес и подъехала как раз к тому месту, где отец рубил дрова.
      Когда Мальчик-с-пальчик завидел своего отца, он крикнул: «Видишь ли, батюшка, вот я и приехал к тебе с повозкою; сними же меня и опусти наземь».
      Отец левою рукою ухватил лошадь под уздцы, а правою вынул из уха лошади своего милого сыночка, который и опустился на землю весёлый-превесёлый, и уселся на соломинку.
      Когда двое незнакомцев увидели малютку, то они не могли опомниться от изумления. Один из них отвёл другого в сторону и сказал: «Послушай, ведь этот мальчиккрошка мог бы нас осчастливить, если бы мы стали его показывать за деньги в большом городе. Давай-ка купим его!»
      Подошли они к крестьянину и говорят: «Продай-ка нам этого маленького человечка; ему у нас будет хорошо». — «Нет, — отвечал отец, — не продам: это дитя моего сердца, не возьму за него всего золота, что есть на свете». А Мальчик-с-пальчик, услышав разговор отца с незнакомцами, вскарабкался по складкам платья к отцу на плечо и шепнул ему на ухо: «Батюшка, продай ты меня, уж я вернусь к тебе!» Тогда отец и отдал его за крупную сумму денег этим незнакомцам.
      «Куда нам тебя посадить?» — спросили они у него. «А вот посадите меня на поля вашей шляпы: там я могу и расхаживать, и местность кругом озирать, и не упаду оттуда». Они так и сделали, и когда Мальчик-с-пальчик простился с отцом, они пустились в путь.
      Так шли они до самых сумерек, когда малютка сказал им: «Спустите-ка меня на минутку!» — «Зачем?» — «Нужно». — «Ну, стоит ли из-за этого слезать? — сказал человек, у которого малютка сидел на шляпе. — Не беспокойся ни о чём; ты ведь как птичка, а от них кому не попадает!» — «Нет! — сказал Мальчик-с-пальчик. — Я знаю, как себя вести следует, поскорее спустите меня».
      Делать нечего, пришлось незнакомцу снять шляпу и опустить малютку на придорожное поле; там он прыгнул разок-другой да пополз в сторону между комьями пашни, да скользнул в мышью норку, которую разыскал тут же, и со смехом крикнул незнакомцам: «Добрый вечер, господа, можете и без меня идти домой подобру-поздорову».
      Те стали бегать и взад и вперёд и тыкать палкою в мышиную нору, но всё было напрасно: Мальчик-с-пальчик всё дальше и дальше забирался в нору, а так как вскоре совсем стемнело, то они должны были отправиться домой с досадою и с пустым кошелем.
      Когда Мальчик-с-пальчик заметил, что они ушли, он снова вышел на свет Божий из своего подземелья. «По полю в темноте ходить опасно, — сказал он, — пожалуй, ещё сломишь себе шею либо ногу!» После этого на пути ему попалась пустая раковина улитки. «Ну, слава Богу, — подумал он, — там я проведу ночь спокойно». И уселся в раковину.
      Уж он сбирался и заснуть, когда услышал, что мимо идут двое и разговаривают между собою: «Как бы нам ухитриться и стянуть у богатого пастора деньги и серебро его?» — «А я бы научил тебя!» — крикнул Мальчик-спальчик. «Что это? — спохватился в испуге один из воров. — Мне послышалось, что кто-то здесь говорит».
      Они приостановились и стали прислушиваться; тогда малютка опять сказал им: «Возьмите меня с собою, так я вам помогу». — «Да где же ты?» — «А вот поищите на земле и заметьте, откуда голос выходит», — отвечал он.
      Тут наконец воры его отыскали и подняли его. «Ты, маленькое дрянцо! Как же можешь ты нам помочь?» — сказали они. «А вот как: я пролезу между железными прутьями в кладовую пастора и оттуда буду вам подавать то, что вы укажете». — «Ну что же, посмотрим, что ты сможешь сделать».
      Когда они подошли к дому пастора, Мальчик-с-пальчик залез в кладовую и тотчас стал кричать ворам во весь голос: «Всё вам отсюда подавать, что здесь есть?» Воры испугались и сказали: «Говори тише, не то всех разбудишь». Но Мальчик-с-пальчик будто бы не понял их и закричал снова: «Вам что подавать-то? Всё ли, что здесь есть?»
      Это услыхала кухарка, спавшая в соседней комнате, приподнялась на постели и стала прислушиваться. А воры тем временем со страха отбежали от дома и едва-едва могли опять ободриться настолько, что стали думать: «Маленький плутишка хочет просто подшутить над нами».
      Они опять вернулись к кладовой и шепнули ему: «Полно тебе дурачиться, да подай ты нам хоть что-нибудь оттуда!» Тогда уж Мальчик-с-пальчик ещё раз крикнул, как мог громче: «Я вам всё готов подать, — протяните сюда руки».
      Кухарка расслышала эти слова совершенно ясно, вскочила с постели и распахнула дверь кладовой. Воры бросились бежать и улепётывали так, как будто за ними сам чёрт гнался по пятам; а кухарка, никого не видя, пошла зажечь свечу.
      Как только она вошла в кладовую со свечой, так тотчас же Мальчик-с-пальчик юркнул незаметно за дверь и пробрался на сеновал; кухарка же, обшарив все уголки и ничего не отыскав, опять улеглась в постель и подумала, что слышанные ею голос и слова почудились ей во сне.
      А Мальчик-с-пальчик залез в сено и выискал себе чудесное местечко; там он и думал проспать до рассвета и затем уж направиться обратно, в дом родительский.
      Но ему суждено было ещё многое испытать! Мало ли всяких бед на свете!..
      Кухарка на рассвете поднялась с постели, чтобы снести корм скоту. Прежде всего пошла она на сеновал, где захватила полную охапку сена и именно в том месте, где бедный Мальчик-с-пальчик спал.
      Но спал он так крепко, что ничего не видел и не заметил, и проснулся уже только тогда, когда очутился во рту у коровы, которая и его захватила вместе с сеном. «Ах, Боже мой! Да как это я в валяльную мельницу попал?» — воскликнул он, однако же вскоре догадался, где находится.
      И стал приноравливаться, как бы не попасть корове на зубы, и затем всё же должен был вместе с пищей проникнуть в желудок коровы. «В этой комнатке позабыли, должно быть, прорубить окошки, — сказал малютка, — да и солнышко сюда не светит, и свечи сюда не вносят!»
      Вообще, помещение это не очень ему понравилось, а всего-то хуже было то, что сверху в желудок вваливались всё новые и новые запасы сена и потому в желудке становилось всё теснее и теснее. С перепугу Мальчик-с-пальчик и закричал что есть мочи: «Не давайте мне больше свежего корма, не давайте!»
      Служанка как раз в это время доила корову и, когда услышала слова малютки и, никого не видя, сообразила, что это тот же самый голос, который послышался ей и ночью, то перепугалась так, что свалилась со скамеечки и молоко пролила.
      Она побежала впопыхах к своему хозяину и крикнула: «Господи Боже мой, господин пастор, ведь корова-то у нас заговорила!» — «Ты, видно, с ума сошла?» — отвечал ей пастор; однако же сам сошёл в хлев и захотел посмотреть, в чём дело.
      Но чуть только он переступил порог хлева, Мальчик-спальчик опять закричал: «Не давайте вы мне больше свежего корма! Не давайте!» Тут уж и сам священник перепугался, подумал, что в корову вселился злой дух и приказал её заколоть.
      Корову убили, а желудок её, в котором сидел Мальчикс-пальчик, выбросили на навозную кучу. Малютка с великим трудом стал из желудка выбираться и расчищать в нём место; но едва только он захотел из желудка выглянуть на свет Божий, пришла новая беда: набежал голодный волк и разом проглотил весь желудок.
      Однако же Мальчик-с-пальчик не упал духом. «Может быть, — подумал он, — я с волком-то ещё и сговорюсь». И закричал волку из брюха: «Милый волчок! Я знаю, где тебе найти лакомый кусок!» — «А где же бы это могло быть?» — сказал волк. «А вот в такой-то и такой-то дом можно пробраться через сточную трубу, и там найдёшь ты сала, колбас и всякого печенья, сколько душе угодно», — и с величайшей точностью описал ему дом своего отца.
      Волк не заставил себе это повторять дважды, залез в дом ночью через сточную трубу и нажрался в тамошней кладовой, насколько сил у него хватило. Когда же наелся, то хотел улизнуть, однако же никак не мог: так раздулось у него брюхо от пищи. На это-то Мальчик-с-пальчик и рассчитывал и поднял у волка в брюхе страшный шум и возню, стучал и кричал что было мочи. «Да уймёшься ли ты? — сказал ему волк. — Ведь ты так всех в доме перебудишь!» — «Мало ли что! — отвечал ему малютка. — Ты небось наелся досыта, а я вот хочу повеселиться!» И опять стал кричать во всё горло.
      От этого крика проснулись наконец его отец и мать, прибежали в кладовую и стали смотреть в скважину. Увидев в кладовой волка, оба побежали и принесли: муж — топор, а жена — косу. «Стань позади, — сказал муж жене, когда они вошли в кладовую, — и, коли я ему нанесу удар, да он с него не подохнет, тогда ты на него накидывайся и распори ему брюхо косой».
      Тогда услышал Мальчик-с-пальчик голос своего отца и воскликнул: «Батюшка, я здесь — сижу в брюхе у волка!» — «Слава Богу, — воскликнул отец, — наше милое детище опять отыскалось!» — и велел жене убрать косу, чтобы ею как-нибудь не повредить малютке.
      А затем размахнулся топором и нанёс волку такой удар по голове, что тот сразу растянулся мёртвый; после этого они сыскали нож и ножницы, взрезали зверю живот и снова вытащили малютку на свет Божий.
      «Ах, — сказал отец, — какие мы тревоги из-за тебя вынесли!» — «Да, батюшка, много я побродил по свету; слава Богу, что опять выбрался на свежий воздух!» — «Где же ты побывал?» — «Ах, батюшка, и в мышьей норе, и в коровьем желудке, и волчьем брюхе; теперь уж никуда от вас не уйду!» — «И мы тоже не продадим тебя больше никому, ни за какие богатства в мире!» — ответили малютке родители и целовали, и ласкали своего мальчика-крошку. Они его и напоили, и накормили, и даже новую пару платья ему сшили, потому что его одежонка во время странствий совсем была перепорчена.
     
      СВАДЬБА ГОСПОЖИ ЛИСИЦЫ
     
      Первая сказка
     
      Жил да был однажды старый лис о девяти хвостах; и покажись ему, что жена его, лисица, обманывает его; вот и задумал он её испытать. Вытянулся под лавкой и прикинулся мёртвым. Лисонька тотчас пошла к себе в комнату и заперлась в ней; а её служанка, кисонька, сидела у очага и стряпала.
      Когда разнеслась весть, что старый лис умер, явились и женихи. Служанка, заслышав, что кто-то в дверь стучится, пошла и отперла, и видит — стоит у дверей молодой лис и говорит:
     
      Что ты, кисонька, творишь?
      Спать легла или не спишь?
      Она отвечала:
      Видишь ты, что я не сплю.
      Хочешь знать, что я творю?
      Пиво я в горшке варю -
      Гостя пивом угощу…
     
      «Спасибо вам, кисонька, — сказал лис, — а что же поделывает госпожа лисичка?»
      Служанка отвечала ему:
     
      Сидит в своей каморке
      И плачет, плачет горько,
      Она безмерно тужит
      О дорогом ей муже.
     
      «Так скажите же ей, кисонька, что пришёл, мол, молодой лис, который бы хотел за неё посвататься». — «Слушаю, господин лис!»
      «И взобравшись на лесенку,
      Запела киска песенку:
     
      — Сударыня-лисичка!
      Открой ты мне светличку.
      — Зачем тебе, сестричка?
      — Жених стоит у двери.
      — Каков он? — Как все звери.
     
      «А есть ли у него девять таких же пушистых хвостов, как у покойного моего мужа?» — «О нет, — отвечала кисонька, — у него только один хвост». — «Ну, так я не пойду за него».
      Кисонька сошла вниз и отослала жениха. Вскоре после того постучались опять у дверей, и уж другой лис стоял у порога: пришёл свататься за лисоньку. У этого жениха было два хвоста; но и он не имел удачи.
      За ним приходили и другие, и у каждого было на один хвост больше; и всем-то лисонька отказывала, пока не пришёл лис, у которого было девять хвостов, как и у старого мужа лисоньки.
      Как услышала это горестная вдова, так и обрадовалась, и сказала кисоньке:
     
      Двери да ворота шире отворите,
      Поскорей отсюда мужа выносите.
     
      Но как только задумали играть свадьбу, старый лис зашевелился под скамьёю, угостил всех лозою, выгнал их за двери вместе с женою.
     
      ВТОРАЯ СКАЗКА
     
      Когда старый лис умер, волк явился сватать лисоньку; постучал в двери, и кошка, которая была у лисоньки в служанках, отворила ему. Волк поклонился и сказал:
     
      Добрый день, госпожа,
      Что ты здесь сидишь одна?
      Что сидишь-поделываешь?
      Кисонька отвечала:
      Молоко я кипячу,
      И тебя я угощу.
     
      «Спасибо, кисонька, — отвечал волк, — а дома ли госпожа лисонька?»
      Кошка отвечала ему:
     
      Сидит в своей каморке
      И плачет, плачет горько,
      Она безмерно тужит
      О дорогом ей муже.
      Волк отвечал ей:
      Чтобы замуж ей пойти,
      Надо с лесенки сойти.
     
      Киска взбежала на лесенку, постучала в каморку и закричала лисоньке:
     
      Хочешь замуж ты пойти -
      Надо с лесенки сойти.
     
      Госпожа лисонька спросила у кисоньки: «Есть ли у жениха красные порточки и какая у него мордочка — тупая или вострая?» Кисонька отвечала отрицательно. «Ну, так он мне в женихи не годится».
      После того, как волку было отказано, пришли ещё свататься к лисоньке собака, олень, заяц, медведь, лев, а затем поочерёдно и все другие лесные звери. Но у каждого из женихов не хватало одного какого-нибудь из хороших качеств, которыми обладал старый лис, и кисонька должна была каждому из этих женихов поочерёдно отказывать.
      Наконец явился молодой лис; тогда лисонька стала спрашивать: «Есть ли у него красные порточки и востренькая ли у него мордочка?» — «Да, — отвечала кисонька, — всё это есть у него». — «Ну, так вели ему сюда наверх подняться», — сказала госпожа лисонька и приказала служанке готовить свадебное пиршество:
     
      Ты, киска, чище в доме сор мети,
      Да мужа старого с тем сором прихвати:
      Ведь был он жадным скрягою всегда
      И не делил со мной добычи никогда.
     
      И затем сыграна была свадьба с молодым лисом, и много было на той свадьбе плясок и веселья: веселились, пели и плясали, да, пожалуй, и теперь ещё пляшут, коли не устали.
     
      –= ДОМОВЫЕ =-
     
      ПЕРВАЯ СКАЗКА
     
      Один башмачник не по своей вине так обеднел, что у него наконец ничего больше не оставалось, кроме кожи для единственной пары башмаков. Вот и выкроил он под вечер эти башмаки и хотел их с утра пустить в работу, а так как совесть у него была чиста, то и лёг он спокойно в постель, помолился Богу и заснул.
      Наутро, помолившись Богу, он хотел было усесться за работу, но оказалось, что башмаки стоят совсем готовые на его столе. Подивился он и даже не знал, как это себе уяснить. Взял он готовые башмаки в руку, чтобы поближе их рассмотреть, и увидел, что они так чисто сработаны, что ни одного стёжка нет в них неправильного — видно, что мастер те башмаки шил. А вскоре после того явился и покупатель, и так как башмаки ему понравились, то заплатил он за них дороже, чем обычно, и башмачник на те деньги мог купить кожи на две пары башмаков.
      Он и скроил их с вечера и думал наутро со свежими силами приняться за работу, да это совершенно излишним, потому что утром башмаки снова были готовы; да и за покупателями дело не стало, и получил он столько денег, что мог купить кожи на четыре пары башмаков. На другое утро башмачник опять-таки нашёл у себя на столе все четыре пары сшитыми и готовыми.
      Так и пошло дело далее: что он с вечера накроит, то уж к утру всё сшито, так что он вскоре стал сводить концы с концами и наконец стал даже зажиточным человеком.
      Вот и случилось однажды вечером незадолго до Рождества, что он перед сном сказал своей жене: «А что, если бы мы нынешнюю ночку остались здесь да попытались бы увидеть, кто это нам оказывает такую помощь?» Жена была довольна этим предложением и зажгла свечу; а сами они спрятались в уголок комнаты позади платьев, повешенных на стене, и стали прислушиваться да присматриваться.
      Ровно в полночь явились два маленьких красивеньких человечка; совсем маленькие, сели они за рабочий стол башмачника, взяли все накроенные работы и начали своими крошечными пальчиками так проворно и быстро тыкать шилом, тачать да постукивать молоточками, что башмачник в изумлении не мог от них и глаз отвести. И работали они до тех пор, пока всей работы не переделали и не выставили на стол готовую обувь; тогда они живо собрались и исчезли мигом.
      На другое утро жена сказала мужу: «Эти маленькие человечки нас обогатили своею работою; должно бы и нам тоже их за это отблагодарить. Они вон какие крошечные, и, верно, им, бедненьким, холодно. Знаешь, что я придумала? Сошью-ка я им каждому по рубашечке, по кафтанцу, по камзольчику и порточкам; да каждому ещё, сверх того, свяжу по паре чулочек; а ты стачай им по паре башмачков».
      Муж, конечно, согласился, и вечерком, когда у них всё было готово, они положили на столе свои подарки и затем попрятались по углам, чтобы посмотреть, как человечки примут от них подарки.
      В полночь явились они по-прежнему и хотели тотчас приняться за работу, но когда вместо накроенной кожи нашли на столе красивенькие платьица, сначала удивились, а затем очень обрадовались.
      С величайшей быстротой они нарядились в сшитое для них платье, оправили на себе все-все складочки одежды и запели:
      Мы теперь нарядны — и давай гулять!
      Нечего нам больше сапоги тачать!
      И стали кружиться и плясать, и прыгать через стулья и скамейки. Наконец они доплясали до дверей и за дверьми исчезли. И с этого времени они больше не возвращались; но башмачнику везло по-прежнему в течение всей его жизни, и всегда во всём была ему удача.
     
      ВТОРАЯ СКАЗКА
     
      Жила-была бедная служанка, чистоплотная и на службу ретивая; она каждый день убирала дом и вытряхивала сор.
      Однажды, когда служанка только что собиралась приняться за работу, она нашла у двери письмо и, так как не могла его прочесть, то поставила метлу в уголок и принесла письмо к своим господам; а в том письме оказалось приглашение от домовых духов, которые звали девушку крестить у них ребёнка.
      Девушка колебалась, как ей поступить; но наконец после многих уговоров и после того, как господа сказали ей, что от такого приглашения нельзя отказываться, она согласилась. Тогда явились трое домовых и повели девушку внутрь гору, где жили эти маленькие человечки.
      В их жилье всё было маленькое, но такое красивое и миленькое, что и описать невозможно. Родильница лежала на кровати из чёрного дерева, украшенной жемчужинками, одеяльца были золотом расшиты, колыбелька — из слоновой кости, а ванночка — из чистого золота.
      Покончив с крестинами, девушка хотела было вернуться домой, но маленькие домовые убедительно стали уговаривать её, чтобы она у них погостила три дня. Она выполнила их желание и провела время в веселье и радости, и маленькие домовые старались ей во всём угодить.
      Наконец она собралась домой, и тогда её маленькие хозяева набили ей полнешеньки карманы золота и вывели её из горы.
      Вернувшись домой, девушка задумала приняться за свою обычную работу, взяла было в руки метлу, которая, как и прежде, стояла в том же углу, и начала подметать. Но из дома вышли какие-то незнакомые люди и спросили у девушки, кто она и что она здесь делает.
      Оказалось, что она пробыла в горе у маленьких домовых не три дня, а семь лет, и её прежние господа тем временем успели умереть.
     
      ТРЕТЬЯ СКАЗКА
     
      У одной матери маленькие домовые духи похитили её ребёнка из колыбели, а на место его положили оборотня, большеголового и пучеглазого, который только и знал, что всё требовал есть да пить.
      В такой беде побежала мать к своей соседке и стала просить у неё совета.
      Соседка посоветовала вынести оборотня в кухню, посадить на очаг, развести огонь и в двух яичных скорлупках кипятить при нём воду: это должно рассмешить оборотня, а уж если удастся рассмешить его, так удастся и избавиться от него.
      Мать всё исполнила по совету соседки. Когда она поставила над огнём яичные скорлупки с водою, головастый оборотень заговорил:
      Хоть я и постарше
      Столетнего леса,
      А всё не могу тут понять ни бельмеса!
      И начал хохотать. Во время его хохота вдруг явилось множество маленьких домовых, которые возвратили матери похищенное дитя, а своего оборотня унесли.
     
      ЖЕНИХ-РАЗБОЙНИК
     
      У одного мельника была дочь-красавица, и когда она вошла в возраст, то он решил её пристроить и повыгоднее выдать замуж. И думал он так: «Заявись только хороший жених да посватайся за неё, сейчас её и выдам».
      Немного прошло времени, как явился жених, повидимому, очень богатый человек, и так как мельник не имел никаких поводов отклонить его сватовство, то и обещал ему, что выдаст за него свою дочь.
      А дочери мельника жених не полюбился, как должен он полюбиться невесте, и не возбудил в ней доверия к себе: как, бывало, взглянет она на него или о нём станет думать, так и почует в сердце какой-то невольный страх.
      Однажды он сказал ей: «Ты мне невеста, а ни разу не побывала у меня в доме». Девушка отвечала ему: «Да я же вовсе и не знаю, где ваш дом!» А жених и говорит ей: «Дом мой вон там, в самой гуще леса». Девушка старалась отговориться и ссылалась на то, что ей не сыскать будет дороги к его дому. Жених сказал: «В будущее воскресенье непременно приходи ко мне; я уж и гостей для тебя пригласил; а чтобы ты могла найти дорогу к дому, я всю её усыплю золою».
      Когда пришло воскресенье и девушке надлежало уже отправиться в путь к дому жениха, на неё вдруг напал какой-то безотчётный страх. Она подумала: «Ещё, пожалуй, заблужусь в лесу», — и набила себе на всякий случай полные карманы горохом и чечевицей.
      На опушке леса она действительно нашла золу, пошла по тому следу, который был золою посыпан, но на каждом шагу разбрасывала направо и налево по нескольку горошинок.
      Так шла она почти весь день и зашла в самую глубь леса, где он был всего гуще; там стоял одинокий дом, который очень не понравился Мельниковой дочке — так неприветлив и мрачен он был на вид.
      Вошла она в дом, но никого в нём не повстречала… И тишина в нём была ненарушимая. Вдруг над головою у ней раздался голос:
     
      Вернись скорей, вернись домой,
      Зашла в притон ты воровской!
     
      Девушка взглянула и увидела, что это птица в клетке, висящей на стене.
      И птица опять проговорила:
     
      Вернись скорей, вернись домой,
      Зашла в притон ты воровской!
     
      Тогда прекрасная невеста пошла по всему дому, из комнаты в комнату; но кругом всё было пусто, и ни души человеческой нигде не было видно.
      Наконец зашла она и в погреб и увидела там дряхлуюпредряхлую старуху, у которой и голова уж тряслась от старости. «Не можете ли вы сказать мне, — спросила девушка, — здесь ли живёт мой жених?» — «Ах ты, бедняжка, — отвечала ей старуха, — куда ты это попала! Ведь ты в разбойничий притон зашла! Ты думаешь, что вот ты невеста и скоро свадьбы дождёшься, а между тем тебе придётся повенчаться со смертью! Видишь, я вот кипячу воду в большом котле, а для чего бы ты думала? Как попадёшься в их лапы, так они тебя без всякой жалости разрубят на куски, сварят твоё тело в этом котле и съедят его: ведь они людоеды! Коли бы я над тобой не сжалилась и не задумала тебя спасти, ты бы погибла!»
      Затем старуха засадила красавицу за большую бочку, где её никак нельзя было увидеть. «Сиди здесь смирнёхонько, — сказала она, — не шевелись и не ворохнись, а не то пропала твоя головушка! А вот ночью мы с тобою и убежим отсюда, я давно уж этого случая выжидаю».
      Едва только успела она это промолвить, вся шайка и нагрянула домой. Разбойники привели с собою другую девушку, были все пьяны и не обращали на её вопли и стоны никакого внимания. Они дали ей выпить три стакана вина: один — красного, один — белого и один — жёлтого, и от того вина у ней сразу дух захватило.
      Затем они сорвали с неё её дорогие платья, положили её на стол, изрубили её белое тело на куски и посыпали их солью.
      Несчастная невеста, засевшая за бочкой, трепетала и дрожала, воочию убедившись в том, что и её ожидала такая же страшная участь.
      Один из разбойников увидел на пальце убитой девушки золотое кольцо, и так как он не мог его снять с пальца, то взял топор и отрубил тот палец. Но от удара топора палец отскочил вверх и упал за бочку, прямо невесте на колени.
      Разбойник взял уж свечку и стал его искать, но не мог найти. «А ты смотрел ли за большою бочкой?» — сказал ему товарищ. Но старуха как раз в это время крикнула: «Ну, ступайте-ка ешьте, поискать успеете и завтра: ведь палец-то от вас никуда не убежит!»
      Разбойники сказали: «Старуха верно говорит!» — не стали больше искать пальца, сели за стол, а старуха подсыпала им сонного зелья в вино, так что они тут же в погребе полегли, заснули и захрапели.
      Когда невеста услышала храп, она вышла из-за бочки и должна была пройти среди спящих разбойников, которые лежали рядком на земле, и очень боялась, что она когонибудь из них разбудит. Но Бог помог ей пробраться благополучно, и старуха вышла из погреба вместе с нею, отворила дверь, и пустились они со всех ног от разбойничьего притона.
      Рассыпанная по дороге зола была развеяна ветром, а горошинки и чечевичинки пустили корешки и взошли стебельками и при лунном свете показывали им дорогу.
      Так шли они всю ночь, пока не пришли поутру на мельницу. Тут девушка и рассказала отцу всё, что с нею было.
      Когда приспел день свадьбы, явился жених, и мельник приказал созвать на свадьбу всех своих родных и знакомых. Уселись гости за столом, и каждому из них было предложено что-нибудь рассказать.
      Все стали рассказывать поочерёдно; одна только невеста молчала и ничего не говорила.
      Вот и сказал жених невесте: «Ну, а ты, голубушка, разве ничего не знаешь? Расскажи нам что-нибудь». — «Пожалуй, вам хоть сон свой расскажу! — отвечала невеста. — Снилось мне, что иду я одна-одинёшенька по лесу и пришла к дому, в котором не было ни души; а на стене висела клетка, и птица в ней крикнула мне:
     
      Вернись скорей, вернись домой,
      Зашла в притон ты воровской!
     
      И ещё раз мне то же повторила. Голубчик мой, всё это я во сне, как наяву, видела. Прошла я по всем комнатам, и все они были пусты, и было в них так жутко! Сошла я в погреб и увидела там дряхлую-предряхлую старушку, у которой уж и голова тряслась от старости. Я спросила её: «Не здесь ли живёт мой жених?» Она отвечала мне: «Ах ты, бедняжка, да ведь ты попала в разбойничий притон; и жених твой, точно, здесь живёт, но он тебя убьёт и разрубит на куски, а затем сварит твоё мясо и съест…» Голубчик мой, я всё это во сне, как наяву, видела… Вот старушка-то и припрятала меня позади большой бочки, и чуть только я успела спрятаться, как разбойники вернулись домой и притащили с собою молодую девушку. Они дали ей испить трёх вин: красного, белого и жёлтого, и у ней дух захватило… Голубчик мой, мне всё это во сне, как наяву, снилось… Сорвали они с девицы её богатое платье, разрубили её белое тело на куски на столе и посыпали куски солью… Голубчик мой, мне всё это только снилось!.. Тут один из разбойников заметил кольцо на руке у девушки; а так как кольцо нелегко было снять с пальца, то он взял топор и отрубил его; а тот палец и отскочил от удара и попал за большую бочку, как раз мне на колени. И вот этот палец, вместе с колечком!»
      При этих словах она вынула пальчик с колечком и показала его присутствующим.
      Разбойник, побледневший как полотно при этом рассказе, вскочил со своего места и хотел было бежать; но гости его задержали и передали его властям. Вскоре после того и он, и вся его шайка были казнены за их позорные деяния.
     
      ГОСПОДИН КОРБС
     
      Жили-были петушок с курочкой, и задумали они вместе пуститься в путь-дороженьку. Вот петушок и построил чудесную повозочку с четырьмя красными колёсами и впряг в ту повозочку четырёх мышей.
      Петушок с курочкой сели в повозочку и поехали.
      Вскоре повстречались они с кошкою, которая сказала: «Куда это вы собрались?»
      Петушок и отвечал:
     
      Едем, едем мы путём
      К господину Корбсу в дом.
     
      «Возьмите меня с собою», — сказала кошка. Петушок отвечал: «С удовольствием! Только садись позади повозки; а то сядешь впереди, так ещё, пожалуй, свалишься».
      И добавил:
     
      На запятки вы ступайте,
      Да колёс не замарайте.
      Вы, колёсики, катитесь,
      А вы, мышки, торопитесь.
      Поспешайте вы путём
      К господину Корбсу в дом.
     
      Вслед за кошкою повстречались им жёрнов, яйцо, утка, булавка и наконец иголка; и все сели в ту же повозку и поехали вместе.
      Когда же они прибыли к господину Корбсу в дом, его самого дома не было.
      Мышки завезли повозочку на сеновал, петушок с курочкой уселись на шесток, кошка залезла в камин, утка взобралась на шест насоса у колодца, яйцо завернулось в полотенце, булавка воткнулась в подушку кресла, иголка вспрыгнула на кровать и забилась в изголовье, а жёрнов взмостился над дверью.
      Приехал господин Корбс домой, подошёл к камину и хотел развести огонь, а кошка ему всё лицо запорошила золой.
      Он побежал поскорее в кухню и хотел обмыться, а утка ему в лицо водой плеснула.
      Он было ухватился за полотенце, чтобы лицо отереть, а яйцо из полотенца выкатилось, разбилось и залепило ему глаза.
      В изнеможении он хотел опуститься на стул и посидеть на нём, как вдруг булавка впилась ему в тело.
      Он пришёл в ярость и бросился на постель; но едва опустил голову на изголовье, как его уколола иголка, да так, что он вскрикнул и бросился из дома вон.
      И чуть только он очутился во входных дверях, как жёрнов свалился ему на голову и убил его насмерть.
      Видно уж, господин Корбс был очень злой человек!
     
      ГОСПОДИН КУМ
     
      У одного бедняка было так много детей, что он всех к себе в кумовья перезвал; а когда у него родился ещё один ребёнок, то он уж и не знал, кого бы ещё пригласить к нему в крёстные отцы.
      Не зная, как поступить, он в горе бросился на постель, да и заснул.
      И приснилось ему, будто он должен выйти за ворота и просить к себе в кумовья первого встречного прохожего.
      Проснувшись, он решился и наяву последовать указанию, полученному в сновидении, вышел за ворота и первого встречного зазвал к себе в кумовья.
      Незнакомец подарил ему при этом склянку воды и сказал: «Эта водичка не простая; ты ею можешь лечить всякие болезни, только всегда смотри, где у больного смерть стоит. Если стоит в головах, то смело дай больному хлебнуть этой водицы, и он выздоровеет, а если у больного смерть стоит в ногах, то все труды будут напрасны — он всё равно помрёт».
      И вот с тех пор этот бедняк всегда мог с уверенностью сказать, можно ли больного спасти или нет, прославился своим искусным врачеванием и стал зарабатывать много денег.
      Однажды его позвали к королевскому ребёнку, и как только он вошёл в его комнату, то увидел, что смерть стоит у него в головах, и вылечил его своей водицей; так же точно случилось и в другой раз — он увидел смерть в ногах, и ребёнок должен был умереть.
      Вот и вздумалось бедняку однажды посетить своего кума и рассказать ему, как успешно он лечит его водицей.
      Когда же он пришёл к куму в дом, то всё показалось ему чрезвычайно странным.
      На первой площадке лестницы он увидел, что метла с лопатой ссорятся и дерутся.
      Он спросил у них: «Где тут живёт господин кум мой?» Метла отвечала: «Лестницей выше!»
      Взойдя на вторую площадку, он на ней увидел множество отрубленных пальцев.
      Он спросил у них: «Не здесь ли живёт господин кум мой?» — «Лестницей выше!» — отвечал один из пальцев.
      На третьей площадке он увидел кучу мёртвых голов, которые опять-таки указали ему, что следует взойти ещё на одну лестницу.
      На четвёртой площадке он увидел на огне сковороду с рыбами, которые сами себя поджаривали. Они также сказали ему: «Лестницей выше!»
      И вот, когда он поднялся на пятую площадку, то очутился перед дверью комнаты, заглянул в скважину двери и увидел своего кума, а у кума на голове рога большиепребольшие.
      Отворил он дверь, вошёл, а кум поскорее улёгся в постель, да и прикрылся с головою.
      Тогда сказал бедняк куму: «Ну, куманёк! Тут у вас в доме всё что-то очень мудрено! Взошёл я на первую площадку и вижу — ссорятся на ней лопата с метлой, да так и наскакивают друг на друга!» — «Какой же ты близорукий! — сказал ему кум. — Да ведь это слуга со служанкой между собою калякали…» — «Ну, а вот на другой-то площадке увидел я отрубленные пальцы». — «Э-э, какой же ты глупый! Да ведь это были вовсе не пальцы, а корни козелка!» — «А вот ещё на третьей-то площадке лежала целая куча голов». — «Экий дурень! Да это же не головы, а кочны капусты!» — «Ну, вот ещё и на четвёртой рыбы лежали на сковороде и сами себя поджаривали».
      Чуть только он это сказал, рыбы сами явились в комнату и поднесли себя куму.
      «Да, вот ещё, куманёк, как поднялся я на пятую площадку, так глянул сквозь скважину двери и увидел вас, и на голове у вас рога большие-пребольшие». — «Ну, это уж неправда!» — сказал кум, и бедняку вдруг стало так страшно, что он от кума бегом пустился с лестницы, и кабы не убежал, так ещё Бог знает, что бы ему от кума досталось.
     
      ГОСПОЖА ТРУДЕ
     
      Жила-была однажды на свете девушка, упрямая и капризная, и если родители ей чтонибудь говорили, то она никогда их не слушалась. Ну, что же было от неё и ждать путного?
      Однажды она сказала своим родителям: «Я так много наслышалась о госпоже Труде, что мне бы хотелось у неё побывать. Мне рассказывали, что в доме у ней всё так чудно-мудрёно, вот мне и захотелось на её дом посмотреть».
      Родители ей это строго-настрого запрещали, говоря: «Госпожа Труде — злая старуха и с нечистым знается, и если ты к ней пойдёшь, то ты нам не дочь».
      Но девушка не обратила внимания на запрещение родительское и всё же пошла в дом госпожи Труде.
      И когда она к старухе пришла, та спросила её: «Отчего ты это такая бледная?» — «Ах, — отвечала девушка (а дрожь так и пробирала её!), — уж очень я испугалась того, что увидела!» — «А что же ты видела-то?» — «Я видела у вас на крылечке чёрного человека». — «Это был угольщик». — «А потом увидела зелёного человека». — «Ну, это был охотник». — «А затем увидела красного как кровь человека». — «Это был, конечно, мясник». — «Ах, госпожа Труде, я в себя не могу прийти от страха: смотрела я потом в окошко и вас-то не видела, а на вашем месте сидел чёрт, и голова у него была вся в огне». — «Ого, — сказала госпожа Труде, — так, значит, ты видела ведьму во всём её уборе! А я уж давно тебя поджидала — ты мне и посветишь».
      Тут она оборотила девушку в деревянный чурбан и швырнула её в огонь.
      И когда огонь разгорелся, ведьма к нему подсела, стала греться около него и приговаривать: «Вот теперь горит светленько и тёпленько!»
     
      СНЕГУРОЧКА
     
      Зимним деньком, в то время как снег валил хлопьями, сидела одна королева и шила под окошечком, у которого рама была чёрного дерева. Шила она и на снег посматривала, и уколола себе иглой палец до крови. И подумала королева про себя: «Ах, если бы у меня родился ребёночек белый, как снег, румяный, как кровь, и чернявый, как чёрное дерево!»
      И вскоре желание её точно исполнилось: родилась у ней доченька — белая, как снег, румяная, как кровь, и черноволосая; и была за свою белизну названа Снегурочкой.
      И чуть только родилась доченька, королева-мать и умерла. Год спустя король женился на другой. Эта вторая жена его была красавица, но и горда, и высокомерна, и никак не могла потерпеть, чтобы кто-нибудь мог с нею сравняться в красоте.
      Притом у неё было такое волшебное зеркальце, перед которым она любила становиться, любовалась собой и говаривала:
     
      Зеркальце, зеркальце, молви скорей,
      Кто здесь всех краше, кто всех милей?
      Тогда и отвечало ей зеркальце:
      Ты, королева, всех здесь милей.
     
      И она отходила от зеркальца довольная-предовольная и знала, что зеркальце ей неправды не скажет.
      Снегурочка же между тем подрастала и хорошела, и уже по восьмому году она была прекрасна, как ясный день. И когда королева однажды спросила у зеркальца:
     
      Зеркальце, зеркальце, молви скорей,
      Кто здесь всех краше, кто всех милей?
     
      — зеркальце отвечало ей:
     
      Ты, королева, красива собой;
      А всё же Снегурочка выше красой.
     
      Ужаснулась королева, пожелтела, позеленела от зависти. С того часа, как, бывало, увидит Снегурочку, так у ней сердце от злобы на части разорваться готово. И зависть с гордостью, словно сорные травы, так и стали возрастать в её сердце, и разрастаться всё шире и шире, так что наконец ни днём, ни ночью не стало ей покоя.
      И вот позвала она однажды своего псаря и сказала: «Выведи эту девчонку в лес, чтобы она мне более на глаза не попадалась. Убей её и в доказательство того, что моё приказание исполнено, принеси мне её лёгкое и печень».
      Псарь повиновался, вывел девочку из дворца в лес, и как вынул свой охотничий нож, чтобы пронзить невинное сердце Снегурочки, та стала плакать и просить: «Добрый человек, не убивай меня; я убегу в дремучий лес и никогда уже не вернусь домой».
      Пожалел псарь хорошенькую девочку и сказал: «Ну и ступай. Бог с тобой, бедная девочка!» А сам подумал: «Скорёхонько растерзают тебя в лесу дикие звери», — и всё же у него словно камень с сердца свалился, когда он пощадил ребёнка.
      Как раз в это время молодой оленчик выскочил из кустов; псарь приколол его, вынул из него лёгкое с печенью и принёс их королеве в доказательство того, что её приказание исполнено.
      Повару приказано было их присолить и сварить, и злая баба съела их, воображая, что ест лёгкое и печень Снегурочки.
      И вот очутилась бедняжка в дремучем лесу однаодинешенька, и стало ей так страшно, что она каждый листочек на деревьях осматривала, и не знала, что ей делать и как ей быть.
      И пустилась бежать, и бежала по острым камням и по колючим кустарникам, и дикие звери сновали мимо неё взад и вперёд, но ей не причиняли никакого вреда.
      Бежала она, пока несли её резвые ноженьки, почти до вечера; когда же утомилась, то увидела маленькую хижинку и вошла в неё.
      В этой хижинке всё было маленькое, но такое чистенькое и красивенькое, что и сказать нельзя. Посреди хижины стоял столик с семью маленькими тарелочками, и на каждой тарелочке по ложечке, а затем семь ножичков и вилочек, и при каждом приборе по чарочке. Около стола стояли рядком семь кроваток, прикрытых белоснежным постельным бельём.
      Снегурочка, которой очень и есть, и пить хотелось, отведала с каждой тарелочки овощей и хлеба и из каждой чарочки выпила по капельке вина, потому что она не хотела всё отнять у одного. Затем, утомлённая ходьбой, она пыталась прилечь на одну из кроваток; но ни одна не пришлась ей в меру; одна была слишком длинна, другая — слишком коротка, и только седьмая пришлась ей как раз впору. В ней она и улеглась, перекрестилась и заснула.
      Когда совсем стемнело, пришли в хижину её хозяева — семеро гномов, которые в горах рылись, добывая руду. Засветили они свои семь свечей, и когда в хижинке стало светло, они увидели, что кто-то у них побывал, потому что не всё было в том порядке, в каком они все в своём жилье оставили.
      Первый сказал: «Кто сидел на моём стульце?» Второй: «Кто поел да моей тарелочки?» Третий: «Кто от моего хлебца отломил кусочек?» Четвёртый: «Кто моего кушанья отведал?» Пятый: «Кто моей вилочкой поел?» Шестой: «Кто моим ножичком порезал?» Седьмой: «Кто из моей чарочки отпил?»
      Тут первый обернулся и увидел, что на его постели была маленькая складочка; он тотчас сказал: «Кто к моей постели прикасался?» Сбежались к кроваткам и все остальные и закричали: «И в моей, и в моей тоже кто-то полежал!»
      А седьмой, заглянув в свою постель, увидел лежавшую в ней спящую Снегурочку. Позвал он и остальных, и те сбежались и стали восклицать от изумления, и принесли к кроватке свои семь свечей, чтобы осветить Снегурочку. «Ах, Боже мой! — воскликнули они. — Как эта малютка красива!» — и так все были обрадованы её приходом, что не решились и разбудить её, и оставили её в покое на той постельке.
      А седьмой гномик решился провести ночь так: в кроватке каждого из своих товарищей он должен был проспать по одному часу.
      С наступлением утра проснулась Снегурочка и, увидев семерых гномиков, перепугалась. Они же отнеслись к ней очень ласково и спросили её: «Как тебя звать?» — «Меня зовут Снегурочкой», — отвечала она. «Как ты попала в наш дом?» — спросили её гномики.
      Тогда она им рассказала, что мачеха приказала было её убить, а псарь её пощадил — и вот она бежала целый день, пока не наткнулась на их хижинку.
      Гномики сказали ей: «Не хочешь ли ты присматривать за нашим домашним обиходом — стряпать, стирать на нас, постели постилать, шить и вязать? И если ты всё это будешь умело и опрятно делать, то можешь у нас остаться надолго и ни в чём не будешь терпеть недостатка». — «Извольте, — отвечала Снегурочка, — с большим удовольствием», — и осталась у них.
      Дом гномов она содержала в большом порядке; поутру они обыкновенно уходили в горы на поиски меди и золота, вечером возвращались в свою хижинку, и тогда для них всегда была готова еда.
      Весь день Снегурочка оставалась одна-одинёшенька в доме, а потому добрые гномики предостерегали её и говорили: «Берегись своей мачехи! Она скоро прознает, где ты находишься, так не впускай же никого в дом, кроме нас».
      А королева-мачеха после того, как она съела лёгкое и печень Снегурочки, предположила, что она и есть теперь первая красавица во всей стране, и сказала:
     
      Зеркальце, зеркальце, молви скорей,
      Кто здесь всех краше, кто всех милей?
     
      Тогда зеркальце ей отвечало:
     
      Ты, королева, красива собой,
      Но всё же Снегурочка, что за горой
      В доме у гномиков горных живёт,
      Много тебя красотой превзойдёт.
     
      Королева испугалась; она знала, что зеркальце никогда не лгало, и поняла, что псарь её обманул и что Снегурочка жива.
      И стала она думать о том, как бы ей извести падчерицу, потому что зависть не давала ей покою и ей непременно хотелось быть первой красавицей во всей стране.
      Когда же она наконец нечто придумала, она подкрасила себе лицо, переоделась старой торговкой и стала совершенно неузнаваемой.
      В этом виде направилась она в путь-дорогу за семь гор к хижине семи гномов, постучалась в их дверь и крикнула: «Товары разные, дешёвые, продажные!»
      Снегурочка глянула из окошечка и крикнула торговке:
      «Здравствуй, тётушка, что продаёшь?» — «Хороший товар, первейшего сорта, — отвечала торговка, — шнурки, тесёмки разноцветные», — и вытащила на показ один шнурок, сплетённый из пёстрого шёлка. «Ну, эту-то торговку я, конечно, могу впустить сюда», — подумала Снегурочка, отомкнула дверь и купила себе красивый шнурок. «Э-э, дитятко, — сказала Снегурочке старуха, — на кого ты похожа! Пойдика сюда, дай себя зашнуровать как следует!»
      Снегурочка и не предположила ничего дурного, обернулась к старухе спиною и дала ей зашнуровать себя новым шнурком: та зашнуровала быстро да так крепко, что у Снегурочки разом захватило дыхание и она замертво пала наземь. «Ну, теперь уж не бывать тебе больше первой красавицей!» — сказала злая мачеха и удалилась поспешно.
      Вскоре после того в вечернюю пору семеро гномов вернулись домой и как же перепугались, когда увидели Снегурочку, распростёртую на земле; притом она и не двигалась, и не шевелилась, была словно мёртвая.
      Они её подняли и, увидев, что она обмерла от слишком тесной шнуровки, тотчас разрезали шнурок, и она стала опять дышать, сначала понемногу, затем и совсем ожила.
      Когда гномы от неё услышали о том, что с нею случилось, они сказали: «Эта старая торговка была твоя мачеха, безбожная королева; остерегайся и никого не впускай в дом в наше отсутствие».
      А злая баба, вернувшись домой, подошла к зеркальцу и спросила:
     
      Зеркальце, зеркальце, молви скорей,
      Кто здесь всех краше, кто всех милей?
     
      И зеркальце ей по-прежнему отвечало:
     
      Ты, королева, красива собой,
      Но всё же Снегурочка, что за горой
      В доме у гномиков горных живёт,
      Много тебя красотой превзойдёт.
     
      Услышав это, злая мачеха так перепугалась, что вся кровь у неё прилила к сердцу: она поняла, что Снегурочка опять ожила.
      «Ну, уж теперь-то, — сказала она, — я что-нибудь такое придумаю, что тебя сразу прикончит!» — и при помощи различных чар, в которых она была искусна, она сделала ядовитый гребень. Затем переоделась и приняла на себя образ другой старухи.
      Пошла она за семь гор к дому семи гномов, постучалась в их дверь и стала кричать: «Товары, товары продажные!»
      Снегурочка выглянула из окошечка и сказала: «Проходите, я никого в дом впускать не смею». — «Ну, а посмотреть-то на товар, верно, тебе не запрещено», — сказала старуха, вытащила ядовитый гребень и показала его Снегурочке. Гребень до такой степени приглянулся девочке, что она дала себя оморочить и отворила дверь торговке.
      Когда они сошлись в цене, старуха сказала: «Дай же я тебя причешу как следует». Бедной Снегурочке ничто дурное и в голову не пришло, и она дала старухе полную волю причёсывать её как угодно; но едва только та запустила ей гребень в волосы, как его ядовитые свойства подействовали, и Снегурочка лишилась сознания. «Ну-ка, ты, совершенство красоты! — проговорила злая баба. — Теперь с тобою покончено», — и пошла прочь.
      К счастью, это происходило под вечер, около того времени, когда гномы домой возвращались.
      Когда они увидели, что Снегурочка лежит замертво на земле, они тотчас заподозрили мачеху, стали доискиваться и нашли в волосах девушки ядовитый гребень, и едва только его вынули. Снегурочка пришла в себя и рассказала всё, что с ней случилось. Тогда они ещё раз предостерегли её, чтобы она была осторожнее и никому не отворяла дверь.
      А между тем королева, вернувшись домой, стала перед зеркальцем и сказала:
     
      Зеркальце, зеркальце, молви скорей,
      Кто здесь всех краше, кто всех милей?
     
      И зеркальце отвечало ей, как прежде:
     
      Ты, королева, красива собой,
      Но всё же Снегурочка, что за горой
      В доме у гномиков горных живёт,
      Много тебя красотой превзойдёт.
     
      Когда королева это услышала, то задрожала от бешенства. «Снегурочка должна умереть! — воскликнула она. — Если бы даже и мне с ней умереть пришлось!»
      Затем она удалилась в потайную каморочку, в которую никто, кроме неё не входил, и там изготовила ядовитоепреядовитое яблоко. С виду яблоко было чудесное, наливное, с румяными бочками, так что каждый, взглянув на него, хотел его отведать, а только откуси кусочек — и умрёшь.
      Когда яблоко было изготовлено, королева размалевала себе лицо, переоделась крестьянкою и пошла за семь гор к семи гномам.
      Постучалась она у их дома, а Снегурочка и выставила головку в окошечко, и сказала: «Не смею я никого сюда впустить, семь гномиков мне это запретили». — «А мне что до этого? — отвечала крестьянка. — Куда же я денусь со своими яблоками? На вот одно, пожалуй, я тебе подарю». — «Нет, — отвечала Снегурочка, — не смею я ничего принять». — «Да уж не отравы ли боишься? — спросила крестьянка. — Так вот, посмотри, я разрежу яблоко надвое: румяную половиночку ты скушай, а другую я сама съем». А яблоко-то у ней было так искусно приготовлено, что только румяная половина его и была отравлена.
      Снегурочке очень хотелось отведать этого чудного яблока, и когда она увидела, что крестьянка ест свою половину, она уж не могла воздержаться от этого желания, протянула руку из окна и взяла отравленную половинку яблока.
      Но чуть только она откусила кусочек его, как упала замертво на пол. Тут королева-мачеха посмотрела на неё ехидными глазами, громко рассмеялась и сказала: «Вот тебе и бела, как снег, и румяна, как кровь, и чернява, как чёрное дерево! Ну, уж на этот раз тебя гномы оживить не смогут!»
      И когда она, придя домой, стала перед зеркальцем и спросила:
     
      Зеркальце, зеркальце, молви скорей,
      Кто здесь всех краше, кто всех милей? -
     
      Зеркальце наконец ей ответило:
     
      Ты, королева, здесь всех милей.
     
      Тут только и успокоилось её завистливое сердце, насколько вообще завистливое сердце может успокоиться.
      Гномы же, вечерком вернувшись домой, нашли Снегурочку распростёртой на полу, бездыханной, помертвевшей. Они её подняли, стали искать причину её смерти — искали отраву, расшнуровали ей платье, расчесали ей волосы, обмыли её водою с вином; однако ничто не могло помочь ей. Снегурочка была мертва и оставалась мёртвою.
      Они положили её в гроб и, сев все семеро вокруг её тела, стали оплакивать и оплакивали ровно три дня подряд.
      Уж они собирались и похоронить её, но она на вид казалась свежею, была словно живая, даже и щёки её горели прежним чудесным румянцем. Гномы сказали: «Нет, мы не можем её опустить в тёмные недра земли», — и заказали для неё другой, прозрачный хрустальный гроб, положили в него Снегурочку, так что её со всех сторон можно было видеть, а на крышке написали золотыми буквами её имя и то, что она была королевская дочь.
      Затем они взнесли гроб на вершину горы, и один из гномов постоянно оставался при нём на страже. И даже звери, даже птицы, приближаясь к гробу, оплакивали Снегурочку: сначала прилетела сова, затем ворон и наконец голубочек.
      И долго, долго лежала Снегурочка в гробу и не изменялась, и казалась как бы спящею, и была по-прежнему бела, как снег, румяна, как кровь, чернява, как чёрное дерево.
      Случилось как-то, что в тот лес заехал королевич и подъехал к дому гномов, намереваясь в нём переночевать. Он увидел гроб на горе и красавицу Снегурочку в гробу и прочёл то, что было написано на крышке гроба золотыми буквами.
      Тогда и сказал он гномам: «Отдайте мне гроб, я вам за него дам всё, чего вы пожелаете».
      Но карлики отвечали: «Мы не отдадим его за всё золото в мире». Но королевич не отступал: «Так подарите же мне его, я насмотреться не могу на Снегурочку: кажется, и жизнь мне без неё не мила будет! Подарите — и буду её почитать и ценить как милую подругу!»
      Сжалились добрые гномы, услышав такую горячую речь из уст королевича, и отдали ему гроб Снегурочки.
      Королевич приказал своим слугам нести гроб на плечах. Понесли они его да споткнулись о какую-то веточку, и от этого сотрясения выскочил из горла Снегурочки тот кусок отравленного яблока, который она откусила.
      Как выскочил кусок яблока, так она открыла глаза, приподняла крышку гроба и сама поднялась в нём живаживехонька.
      «Боже мой! Где же это я?» — воскликнула она. Королевич сказал радостно: «Ты у меня, у меня! — рассказал ей всё случившееся и добавил: — Ты мне милее всех на свете; поедем со мною в замок отца — и будь мне супругою».
      Снегурочка согласилась и поехала с ним, и их свадьба была сыграна с большим блеском и великолепием.
      На это празднество была приглашена и злая мачеха Снегурочки. Как только она принарядилась на свадьбу, так стала перед зеркальцем и сказала:
     
      Зеркальце, зеркальце, молви скорей,
      Кто здесь всех краше, кто всех милей?
     
      Но зеркальце отвечало:
     
      Ты, королева, красива собой,
      А всё ж новобрачная выше красой.
     
      Злая баба, услышав это, произнесла страшное проклятие, а потом вдруг ей стало так страшно, так страшно, что она с собою и совладать не могла.
      Сначала она и вовсе не хотела ехать на свадьбу, однако же не могла успокоиться и поехала, чтобы повидать молодую королеву. Едва переступив порог свадебного чертога, она узнала в королеве Снегурочку и от ужаса с места двинуться не могла.
      Но для неё уже давно были приготовлены железные башмаки и поставлены на горящие уголья… Их взяли клещами, притащили в комнату и поставили перед злой мачехой. Затем её заставили вставить ноги в эти раскалённые башмаки и до тех пор плясать в них, пока она не грохнулась наземь мёртвая.
     
      ДИКОВИННАЯ ПТИЦА
     
      Некогда был на свете такой волшебник, который принимал на себя образ бедняка-нищего, ходил от дома к дому и просил милостыню, а при этом похищал красивых девушек. Никто не знал, куда они исчезали, потому что никто их потом уж не видывал.
      Однажды явился он перед домом человека, у которого были три дочки-красавицы; на вид он казался жалким нищим, и за спиной у него был привязан большой короб, словно бы он собирал подаяние. Он молил о том, чтобы ему вынесли чего-нибудь поесть, и когда старшая дочка к нему вышла и собиралась подать ему кусок хлеба, он только прикоснулся к ней — и она уже очутилась в его коробе.
      Затем он поспешно удалился и зашагал со своею ношею к дремучему лесу, где у него построен был дом в самой чаще.
      В доме этом всё было очень роскошно; и волшебник дал красавице у себя всё, чего она только пожелала, и сказал: «Сокровище моё, тебе у меня полюбится: у тебя здесь под рукой всё, чего твоей душеньке угодно».
      А затем, по прошествии двух дней, он ей заявил: «Мне надо на время уехать и тебя здесь оставить одну; вот тебе ключи от всего дома; и всюду ты можешь ходить и всё осматривать, не заглядывай только в одну комнату, которая отпирается вот этим маленьким, ключиком. Я это тебе запрещаю под страхом смерти».
      При этом он дал ей ещё яйцо и сказал: «Это яйцо сохрани мне и лучше уж постоянно носи его при себе, потому что если оно потеряется, это приведёт к большому несчастью».
      Она взяла и ключи, и яйцо, и обещала всё соблюсти как следует. Когда волшебник уехал, красавица пошла по всему дому и обошла его снизу доверху и всё в нём осмотрела. Все покои в нём блистали серебром и золотом, и ей показалось, что она никогда ещё не видела нигде такого великолепия.
      Наконец пришла она и к запретной двери, хотела пройти мимо неё, но любопытство не давало ей покоя. Осмотрела она ключик, видит — он ничем от других ключей не отличается, сунула его в скважинку и чуть только повернула — дверь распахнулась настежь. И что же она увидела, войдя в тот запретный покой? Посреди него стоял огромный таз, полный крови, и в нём лежали тела людей, разрубленных на части, а рядом с тазом поставлена деревянная колода и около неё положен блестящий топор.
      Увидев всё это, она так перепугалась, что и яйцо из руки в этот таз обронила. Она его опять из таза вытащила и кровь с него стала стирать, но тщетно старалась: кровь на нём через минуту выступала вновь. И как она ни тёрла, как ни скоблила — уничтожить кровавые пятна на яйце она не могла.
      Вскоре вернулся и волшебник из своей поездки и прежде всего хватился ключа от запретной двери и яйца.
      Она подала ему то и другое, но руки её при этом дрожали, и он по кровавым пятнам тотчас угадал, что она побывала в запретном покое. «Так как ты против моей воли побывала в этом покое, — сказал он, — то теперь против твоей воли должна направиться туда же! Простись с жизнью!»
      Он сбил её с ног, за волосы потащил в страшный покой, отсёк ей голову топором, а всё тело её изрубил на куски, так что кровь её стала стекать в таз. Потом и все куски её тела побросал в тот же таз.
      «Ну, теперь пойду добывать вторую дочь-красавицу», — сказал волшебник и опять в образе нищего пошёл к тому же дому и стал просить милостыни.
      И вторая дочка вынесла ему кусок хлеба, и вторую он похитил, одним прикосновением заставив её очутиться в его коробе. И с нею случилось всё точно так же, как и со старшей сестрой; и она тоже, поддавшись любопытству, отворила кровавый запретный покой, заглянула в него и должна была по возвращении волшебника домой поплатиться жизнью за своё любопытство.
      Затем он отправился и за третьей дочкой, которая была и поумнее и похитрее сестёр. Когда волшебник отдал ей ключи и яйцо, а сам уехал, она сначала тщательно припрятала яйцо, затем осмотрела дом и наконец зашла в запретный покой.
      Ах, что она там увидела! Обе её милые сестрицы лежали в тазу убитые и разрубленные на части. Но она, не смущаясь, собрала все разрозненные части их тел и сложила их как следует: и головы, и руки, и ноги, и туловища — всё на своё место. И когда всё сложила, члены начали двигаться и срослись по-прежнему, и обе девушки открыли глаза и снова ожили. Очень все они обрадовались этому — целовались и миловались.
      Когда волшебник вернулся, то потребовал тотчас ключи и яйцо, и когда увидел, что на яйце нет никаких следов крови, то сказал: «Ты выдержала испытание, тебя и возьму я за себя замуж».
      С этой минуты уж он терял над нею всякую власть и должен был выполнять все её требования. «Ладно, — сказала она, — но прежде ты снесёшь моим родителям полнешенек короб золота, и снесёшь его сам на спине, а я тем временем тут всё подготовлю к свадьбе».
      Затем побежала к своим сёстрам, которых припрятала в маленькой каморочке, и сказала им: «Настало время вас спасти: этот злодей должен будет вас отнести домой; но как только вы к дому прибудете, тотчас высылайте мне помощь».
      Она их обеих посадила в короб и засыпала их сверху золотом так, что их и видно не было; потом призвала волшебника и сказала: «Ну, теперь неси короб; но смотри, в пути не останавливаться и не отдыхать — я буду за тобой из моего окошечка следить».
      Волшебник взвалил короб на спину и потащился с ним по дороге; но короб был так тяжёл, что у него пот градом катился со лба. Вот он и присел было, и хотел немного отдохнуть, но тотчас же одна из красавиц в коробе закричала ему: «Я смотрю в своё окошечко и вижу, что ты отдыхаешь — ступай сейчас же далее!» Он подумал, что это его невеста ему кричит, и поплёлся далее.
      И опять задумал было сесть, и опять услышал: «Смотрю в своё окошечко и вижу, что ты отдыхаешь — сейчас же ступай далее!»
      И чуть только он останавливался, раздавались те же возгласы, и он должен был опять брести далее, пока наконец, кряхтя и окончательно выбившись из сил, не донёс короб с золотом и с двумя дочками до их родительского дома.
      А между тем у него в доме его невеста готовила свадебное пиршество и позвала на это пиршество друзей своего будущего мужа-волшебника.
      И вот взяла она череп с оскаленными зубами, украсила его головным убором, надела на него цветочный венок, снесла его на чердак и выставила в слуховое оконце. Справив это, она сама залезла в бочку мёду, потом вспорола перину и выкаталась в перьях так, что её можно было принять за какую-то диковинную птицу; но никто бы ни за что не мог её узнать.
      В таком виде вышла она из дома и на пути повстречала многих из числа свадебных гостей, которые её спрашивали:
     
      — Предиковинная птица — откуда взялася?
      — Из диковинного дома сюда доплелася.
      — А невеста молодая — где она девалась?
      — В доме мыла, убирала, сама наряжалась:
      Вон в оконце сверху смотрит в венке и в уборе.
     
      Наконец повстречался ей на пути и жених, который елееле тащился обратно к своему дому. И он спросил у ней так же, как все прочие:
     
      — Предиковинная птица — откуда взялася?
      — Из диковинного дома сюда доплелася.
      — А невеста где ж моя — где она девалась?
      — В доме мыла, убирала, сама наряжалась:
      Вон в оконце сверху смотрит в венке и в уборе.
     
      Жених-волшебник глянул вверх и увидел принаряженный череп; он подумал, что это и есть его невеста, и стал ей кивать головою и приветливо ей кланяться.
      Но едва он со своими гостями вступил в дом, туда же прибыли и братья, и родственники невесты, посланные ей на помощь. Они накрепко заперли все двери в доме, чтобы никто из него не мог выйти, и затем подпалили его, так что и сам волшебник, и вся его братия должны были в том доме сгореть — и сгорели дотла.
     
      О ЗАКОЛДОВАННОМ ДЕРЕВЕ
     
      Давненько уж это было — тысячи две лет тому назад. Жил да был на свете богатый человек, и жена у него была красивая и богобоязненная, и любили они друг друга сердечно, а детей у них не было. Очень им хотелось иметь детей; и жена молилась об этом и день, и ночь, а детей всё же не было и не было…
      Перед домом их был двор; среди того двора росло ветвистое дерево, и под тем деревом однажды зимою стояла жена и срезала ножом кожуру с яблока. Срезала да и порезала себе ножом пальчик, так что кровь закапала на снег. «Ах! — сказала жена и глубоко вздохнула, и, взглянув на капли крови, проговорила с грустью: — Вот если бы у меня было такое дитятко: как кровь румяное да как снег белое!»
      И как только она это выговорила, у ней вдруг так полегчало на душе, как будто её желанию суждено было действительно сбыться, и она пошла домой совсем утешенная.
      Прошло с той поры около года. Жена всё недомогала и, жалуясь на своё здоровье, не раз говаривала мужу: «Если я умру, похорони меня под тем деревом, что растёт у нас среди двора».
      В конце года она родила сына, белого как снег и румяного как кровь, и когда она его увидела, то обрадовалась так, что с радости и умерла. Муж похоронил жену по её желанию под тем деревом, что росло среди двора, и очень её оплакивал; немного спустя он стал уже меньше по ней плакать, а там и совсем перестал; а ещё сколько-то времени спустя взял себе в дом другую жену.
      От второй жены родилась дочка, а от первой жены остался хорошенький сынок, румяный как кровь и белый как снег.
      Когда мачеха смотрела на свою дочку, она казалась ей милым дитятком, а как взглянет, бывало, на своего хорошенького пасынка, у ней так и кольнёт в сердце — тотчас придёт ей в голову, что он ей поперёк дороги стал, и кабы не он, всё богатство отца досталось бы её дочери.
      И стала она на своего хорошенького пасынка злиться, и стала его толкать из угла в угол: и тут щипнёт, и там щипнёт, так что бедное дитя жило в постоянном страхе. И когда он возвращался домой из школы, у него не было ни одной минуты покоя.
      Однажды мачеха пошла в свою светёлку, и её хорошенькая дочка пришла к ней и сказала: «Матушка, дай мне яблочко». — «Изволь, дитятко», — сказала ей мать и дала ей чудесное яблоко из сундука своего; а у сундука-то крышка была тяжёлая-претяжёлая, и замок у ней большой, железный, с острыми зубцами. «Матушка, — сказала хорошенькая девочка, — ты и братцу тоже дашь яблочко?» Это раздосадовало её мать, однако же она сдержалась и сказала: «И ему дам, когда он придёт из школы».
      И как раз в это время увидела из окошка, что пасынок возвращается домой; тут её словно бес под руку толкнул, она отняла у дочки яблоко и сказала: «И тебе прежде брата не дам». Швырнула яблоко в сундук и закрыла его крышкой.
      Когда пасынок вошёл в дверь, нечистый наставил её ласково сказать ему: «Сыночек! Не хочешь ли ты получить от меня яблоко?» А сама посмотрела на него искоса. «Матушка, — сказал мальчик, — что ты это так на меня смотришь? Хорошо, дай мне яблочко!» — «Пойдём со мной, — сказала она и открыла крышку сундука. — Вот, выбирай любое».
      И когда мальчик нагнулся над сундуком, бес и толкни её под руку — р-раз! — она захлопнула крышку с такою силою, что голова мальчика отскочила от туловища и упала среди румяных яблок. Тут она перепугалась и стала думать: «Как бы мне это с себя свалить?» И вот зашла она в свою комнату, вынула из ящика белый платок, опять приставила голову к туловищу, обвязала мёртвому пасынку шею так, что ничего не было заметно, и посадила его на стул перед дверьми, а в руку дала ему яблоко.
      Немного спустя пришла дочь к матери в кухню и увидела, что мать стоит перед огнём, а перед нею лохань с горячей водой, в которой она что-то полощет. «Матушка, — сказала дочка, — братец сидит перед дверьми бледныйпребледный и держит в руке яблоко; я было попросила его, чтобы он мне яблочко дал, но он мне ничего не ответил, и мне стало страшно». — «А ты ступай к нему ещё раз, — сказала мать, — и если он тебе ничего не ответит, дай ему по уху». Дочка и точно пошла и сказала: «Братец, дай мне яблочко». Но он ничего не ответил ей. Тогда она ударила его по уху, и голова его свалилась с плеч.
      Девочка страшно перепугалась и начала плакать и кричать, и побежала к матери своей. «Ах, матушка, я сбила голову моему братцу!» — и плакала, и плакала, и не могла утешиться. «Доченька, — сказала мать, — что ты наделала? Но теперь-то уж замолчи, чтобы никто этого не знал; ведь теперь уж этого не воротишь! Давай разварим его в студень».
      И взяла мачеха своего мёртвого пасынка, разрубила его на куски, положила его в лохань и разварила в студень. А дочь её при этом стояла и плакала, и плакала, и все слёзы её падали в лохань, так что даже и соли в студень не понадобилось класть.
      Вот вернулся отец домой, сел за стол и сказал: «А где же мой сын?» А мать принесла на стол большущее блюдо студня, между тем как дочка её всё плакала и плакала, и никак не могла удержаться от слёз.
      Отец между тем спросил ещё раз: «Да где же мой сын?» Мачеха отвечала: «Он ушёл в гости к своему деду; там хотел он некоторое время остаться». — «Да что ему там делать? Ушёл, даже и не простился со мной?» — «О, ему очень хотелось туда пойти, и он у меня просил позволения остаться там эту неделю: его ведь все там ласкают». — «А всё же, — сказал отец, — мне очень жаль, что он не простился со мною».
      С этими словами он принялся за еду и сказал дочке: «Что ты плачешь? Ведь братец-то твой вернётся же! — потом, обратясь к жене, добавил: — Жена! Какое ты мне подала вкусное блюдо! Подбавь-ка мне ещё!» И чем более он ел, тем более хотелось ему ещё и ещё, и он всё приговаривал: «Подкладывай больше, пусть ничего на блюде не останется!» И всё-то ел, ел, а косточки все под стол метал — и наконец съел всё дочиста.
      А дочка его достала из комода свой лучший шёлковый платочек, сложила в него из-под стола все косточки и хрящики и понесла вон из дома, обливаясь горькими слезами.
      Выйдя на средину двора, она положила косточки в платочек под дерево, что там росло, на зелёную травочку, и у ней стало легко на сердце, и слёзы её иссякли.
      И увидела она, что дерево вдруг зашевелилось — ветви его стали расходиться и сходиться, словно руки у человека, когда он от радости начинает размахивать руками и хлопать в ладоши.
      Затем от дерева отделился как бы лёгкий туман, а среди тумана блистал и огонь, и из этого-то огня вылетела чудная птица и запела чудную песенку, и высоко-высоко поднялась в воздух.
      Когда же она совсем исчезла из виду, тогда и ветви на дереве перестали двигаться, и платок с косточками, что лежал под деревом, пропал бесследно.
      А у сестрицы на душе стало так легко и приятно, как если бы братец её был ещё в живых. И она вернулась домой весёлая, села за стол и стала есть.
      Птица полетела и села на дом золотых дел мастера, и стала петь свою песенку:
     
      Меня мачеха убила,
      Мой отец меня же съел.
      Моя милая сестричка
      Мои косточки собрала,
      Во платочек их связала
      И под деревцем сложила.
      Чивик, чивик! Что я за славная птичка!
     
      Мастер сидел в своей мастерской и делал золотую цепь, когда услышал птичку, которая пела на крыше дома, и песенка показалась ему очень привлекательной.
      Он поднялся со своего места, и когда сошёл сверху вниз, то потерял одну туфлю. Так он и на середину улицы вышел в одной туфле и в одном носке, опоясанный фартуком, с золотой цепью в одной руке, с клещами в другой…
      А солнце-то так и светило на улице! Вот он и стал как вкопанный, и давай смотреть на птичку. «Птичка, — сказал он, — как ты славно поёшь! Спой-ка мне ещё раз свою песенку!» — «Нет, — сказала птичка, — я дважды даром петь не стану. Дай мне эту золотую цепочку, тогда я тебе и ещё раз спою мою песенку». — «Вот, на тебе золотую цепь; только спой мне ещё раз».
      Тогда подлетела птичка, взяла золотую цепь в правую лапку, села против мастера и запела:
     
      Меня мачеха убила,
      Мой отец меня же съел.
      Моя милая сестричка
      Мои косточки собрала,
      Во платочек их связала
      И под деревцем сложила.
      Чивик, чивик! Что я за славная птичка!
     
      Оттуда полетела птичка к башмачнику, присела к нему на крышу и запела:
     
      Меня мачеха убила;
      Мой отец меня же съел.
      Моя милая сестричка
      Мои косточки собрала,
      Во платочек их связала
      И под деревцем сложила.
      Чивик, чивик! Что я за славная птичка!
     
      Башмачник услышал песенку, выбежал из дому в одном жилете и стал смотреть на крышу, прикрывая ладонью глаза от солнца. «Птичка, — сказал он, — да как же ты славно поёшь! — И жену башмачник вызвал из дома: — Поди-ка сюда, глянь-ка на птичку! Вот так птичка, как отлично распевает!» Потом позвал он и дочь свою, и детей, и подмастерьев, и работников, и служанку, и все вышли на улицу и смотрели на птицу, и любовались ею.
      А птичка была и точно красивая: пёрышки на ней красные и зелёные, а около шейки — словно чистое золото, а глазки у ней блистали как звёздочки.
      «Птичка, — сказал башмачник, — спой ты мне свою песенку ещё раз». — «Нет, — сказала птичка, — дважды я не пою даром. Подари мне что-нибудь». — «Жена, — приказал башмачник, — ступай ко мне в мастерскую; там стоит у меня пара совсем готовых красных башмаков, принеси их мне сюда».
      Жена пошла и принесла башмаки. «Вот тебе, птичка! — сказал башмачник. — Ну, а теперь спой мне свою песенку».
      Птичка слетела, взяла у него башмаки в левую лапку, потом опять взлетела на крышу и запела:
     
      Меня мачеха убила,
      Мой отец меня же съел.
      Моя милая сестричка
      Мои косточки собрала,
      Во платочек их связала
      И под деревцем сложила.
      Чивик, чивик! Что я за славная птичка!
     
      А пропевши песенку, птичка полетела: цепочку держала она в когтях правой лапки, а башмаки — в когтях левой лапки, и прилетела она прямо на мельницу, которая работала на полном ходу и постукивала так: плики-пляки, плики-пляки, плики-пляки.
      Да на мельнице же сидело человек двадцать рабочих, которые обтёсывали жерновой камень и выбивали молотками: тик-так, тик-так, тик-так — и мельница вторила их работе своим постукиваньем.
      Птичка опустилась на липу, которая росла у самой мельницы, и запела:
     
      Меня мачеха убила…
     
      Один рабочий перестал работать.
     
      Мой отец меня же съел.
     
      Ещё двое от работы отстали и прислушались…
     
      Моя милая сестричка…
     
      Ещё четверо бросили работу…
     
      Мои косточки собрала,
      Во платочек их связала…
     
      Уж только восьмеро остались при деле.
     
      И под деревцем…
     
      Уж только шестеро осталось…
     
      … сложила…
     
      Только один продолжал работу…
     
      Чивик, чивик! Что я за славная птичка!
     
      Тут уж и последний отстал и тоже стал слушать. «Птичка, — сказал он, — как ты славно поёшь! Дай и мне тоже послушать, спой ещё раз!» — «Нет, — отвечала птица, — дважды не стану петь даром; дай мне жёрнов, так я ещё раз тебе спою». — «Да, — сказал он, — если бы жёрнов мне одному принадлежал, ты бы его получила». — «Да, — сказали другие, — если она нам ещё раз споёт, то мы отдадим ей жёрнов».
      Тогда птичка слетела вниз, а все двадцать рабочих стали приподнимать жёрнов и покрикивать: «У-у-ух, у-ух, ухнем! ух!»
      А птичка только продела голову в отверстие жёрнова, вздела его на шею, как воротник, и вместе с ним взлетела на дерево и запела:
     
      Меня мачеха убила,
      Мой отец меня же съел.
      Моя милая сестричка
      Мои косточки собрала,
      Во платочек их связала
      И под деревцем сложила.
      Чивик, чивик! Что я за славная птичка!
     
      А пропев свою песенку, она расправила крылышки и, держа в когтях правой лапки цепочку, в когтях левой — пару красных башмаков, а на шее — жёрнов, полетела вдаль, к дому отца своего.
      В доме за столом сидели отец, дочка и мачеха, и отец говорил им: «Что это значит, что у меня сегодня так легко, так весело на сердце?» — «Нет, — сказала мачеха, — мне что-то страшно, словно бы гроза большая надвигается». А дочка сидела и всё плакала да плакала.
      Тут как раз прилетела птичка и села на крышу. «Ах, — сказал отец, — мне так весело, и солнце так прекрасно светит, и на душе у меня так хорошо, как будто мне предстоит увидеться со старым знакомцем». — «Нет, — сказала жена, — страшно мне, страшно, так что зуб на зуб навести не могу, а жилах у меня словно огонь».
      Дочка же тем временем села в угол и стала плакать ещё пуще, и прикрывала глаза руками, и ладони рук её были совсем мокры.
      Птичка между тем уселась на дерево среди двора и стала петь:
     
      Меня мачеха убила…
     
      Мачеха, услышав это, заткнула уши и зажмурила глаза, не желая ничего ни видеть, ни слышать, но в ушах её всё же был шум, как от сильнейшей бури, а глаза жгло, и в них словно молния блистала.
      Птичка продолжала петь:
     
      Мой отец меня же съел…
     
      «Ах, матушка, — сказал отец, — там сидит такая славная птица и поёт так прекрасно, да и солнышко так светит и греет, и благоухает тмином».
      Птичка продолжала:
     
      Моя милая сестричка…
     
      Сестричка, как услышала это, уткнула лицо в колени и стала плакать навзрыд, а отец, напротив того, сказал: «Я выйду, посмотрю на птичку вблизи». — «Ах, не ходи, не ходи! — сказала жена. — Мне кажется, что весь дом наш в пламени».
      Но муж её не послушался, вышел из дома и взглянул на птичку, которая продолжала свою песню:
     
      Мои косточки собрала,
      Во платочек их связала
      И под деревцем сложила.
      Чивик, чивик! Что я за славная птичка!
     
      И, закончив песенку, птичка сбросила сверху золотую цепь прямо на шею отцу, и цепь пришлась как раз в меру.
      Тогда он вернулся домой и сказал: «Посмотри, какая это чудесная птица, подарила мне прекрасную золотую цепь, да и сама-то на вид такая красивая». Жена же всё попрежнему бегала в ужасе по всему дому и места не могла себе найти.
      А птица опять завела ту же песню:
     
      Меня мачеха убила…
     
      «Ах, если бы я хоть в самой преисподней теперь была!
      Лишь бы не слыхать мне этой песни!» — проговорила мачеха в отчаянии.
     
      Мой отец меня же съел…
     
      Мачеха при этих словах в изнеможении упала на пол.
     
      Моя милая сестричка…
     
      «Ах, — сказала сестричка, — я тоже выйду и посмотрю, не подарит ли и мне чего-нибудь птичка». И она вышла из дома.
     
      Мои косточки собрала,
      Во платочек их связала…
     
      Тут сбросила она сестричке сверху красные башмачки.
     
      И под деревцем сложила!
      Чивик, чивик! Что я за славная птичка!
     
      Тогда и у сестрички на сердце стало легко и весело. Она надела новые красные башмачки и стала в них плясать и прыгать. «Ах, — сказала она, — я была так грустна, когда выходила из дому; а теперь мне так легко и хорошо! И что за славная птичка — ведь она подарила мне пару красных башмаков!» — «Нет! — сказала её мать и вскочила с места в ужасе, и волосы поднялись у неё дыбом на голове. — Мне кажется, что светопреставление наступило! Не могу вытерпеть: я тоже выйду из дома — быть может, и мне станет легче!»
      Но чуть только она выступила за двери — тррах! Птичка скинула ей мельничий жёрнов на голову и раздавила им мачеху насмерть.
      Отец и сестричка услыхали этот шум и выскочили из дома: из того места, где жёрнов упал, повалил клубами дым, потом показался огонь, вспыхнуло пламя, а когда всё это закончилось, они увидели перед собою маленького братца, который взял отца и сестричку за руки, и все трое были счастливы и довольны настолько, что вошли в дом, сели за стол и принялись кушать.
     
      СТАРЫЙ СУЛТАН
     
      Жил у мужика старый пёс, и звали его Султаном. Пёс состарился, и зубы все у него повыпадали, так что он уж ничего зубами и хватать не мог.
      Однажды стоял мужик с женою на пороге дома и сказал:
      «Старого Султана надо завтра пристрелить — он ни на что не годен стал».
      Жене жалко было старого верного пса, и она сказала:
      «Ведь он нам уже так давно служит и всегда так хорошо себя вёл, так можно бы нам его и из милости покормить ещё». — «Эк, ты ещё что выдумала! — отвечал муж. — У него уж ни одного зуба во рту нет, его уж ни один вор не боится, так уж пора с ним и покончить. Ну, служил у нас, так за то и еда была ему всегда хорошая!»
      Бедный пёс, невдалеке от них гревшийся на солнце, всё слышал и крепко опечалился тем, что завтра должен наступить его последний день.
      Был у него один хороший приятель — волк; к нему и пошёл он вечером в лес и стал жаловаться на ожидавшую его судьбу.
      «Слышь, куманёк, — сказал волк, — подбодрись, я тебе в твоей беде помогу. Я кое-что придумал. Завтра ранёхонько твой хозяин с женою пойдут на сенокос; они и малютку своего возьмут с собою, потому что в доме некого с ним оставить. Они обычно укладывают его спать около изгороди, в тени; и ты ляжешь там же, как бы для того, чтобы его оберечь. А я-то выбегу из лесу, да и похищу ребёнка — ты сейчас за мною следом, как бы для того, чтобы у меня ребёнка отбить. Я его оброню, а ты принесёшь родителям. Они подумают, что ты ребёнка спас, и из благодарности, конечно, уж не сделают тебе никакого зла. Напротив, ты опять войдёшь в милость, и они будут стараться угодить тебе во всём».
      Предложение понравилось старому псу; и всё, как было задумано, так и было выполнено.
      Отец вскричал от ужаса, когда увидел, что волк уносит его ребёнка, а когда Султан принёс ребёнка обратно, то отец очень обрадовался, гладил старого пса и сказал: «Теперь я на тебе волоска не трону и стану кормить тебя до самой твоей смерти».
      А жене своей тотчас приказал: «Ступай скорее домой да свари старому Султану жидкой кашицы, которую бы он мог есть не пережёвывая, и принеси ему головную подушку с моей кровати, я дарю эту подушку ему на постель».
      И с той поры старому Султану жилось так хорошо, как только он мог пожелать.
      Вскоре после того волк пришёл его навестить и порадовался вместе с приятелем, что всё так хорошо уладилось. «Однако же, надеюсь, куманёк, — сказал волк, — что ты станешь сквозь пальцы смотреть, если я при удобном случае сцапаю у твоего хозяина жирную овечку. Времена нынче тяжёлые, и нелегко бывает иногда пробиться». — «В этом на меня не рассчитывай, — сказал старый пёс, — я своему хозяину всегда останусь верным и ничего тебе не попущу».
      Волк подумал, что Султан говорит это всё шутя, и пробрался как-то ночью, намереваясь утащить у хозяина овцу.
      Но верный Султан громким лаем предупредил хозяина о намерении волка: тот его застал у себя на дворе и погладил его цепом против шерсти.
      Волк еле выскользнул и, убегая, закричал собаке: «Погоди ужо, дурной товарищ, ты мне за всё это отплатишь».
      На следующее утро волк послал кабана вызвать собаку на поединок в лесу — там должны были они рассчитаться.
      Старый Султан никого не мог себе найти в свидетели поединка, кроме старой кошки, да и та была трёхногая; как они вышли из дома, так она и заковыляла на трёх ногах и от боли подняла, бедняжка, хвост вверх трубою.
      Волк и его свидетель кабан уже были в назначенном месте; но когда они завидели вдали своего противника, им показалось, что он несёт с собою саблю: за саблю приняли они поднятый вверх хвост кошки. И хромота кошки показалась им подозрительна: им привиделось, что она нагибается, собирая по дороге каменья, которыми станет в них бросать. Вот и напал на них обоих страх: кабан забрался в листву, а волк вспрыгнул на дерево.
      Собака и кошка, придя на место, очень удивились тому, что никого не видят. А кабан-то не весь залез в листву, концы его ушей из неё всё же торчали. И в то время как кошка стала подозрительно оглядываться по сторонам, кабан тряхнул ушами: кошке и покажись, что это мышь шевелится — она туда прыгнула и пребольно укусила кабана за ухо. Кабан с визгом рванулся с места, бросился бежать и крикнул: «Вон главный-то виновник на дереве сидит «
      Собака и кошка глянули вверх и увидели волка, который устыдился своей собственной трусости и помирился со старым Султаном.
     
      СМЕРТЬ КУМА
     
      У одного бедняка было двенадцать человек детей, и он должен был день и ночь работать, чтобы добыть им хлеб насущный. Когда родился у него тринадцатый ребёнок, он уж и не знал, как ему быть, выбежал на большую дорогу и хотел позвать к себе в кумовья первого встречного.
      Первый, встретившийся ему на дороге, был сам Господь Бог, и ему было уже известно, что у бедняка на сердце; Бог и сказал ему: «Мне жаль тебя, бедного. Я приму твоего ребёнка от купели, буду о нём заботиться и наделю его счастьем на земле». Бедняк спросил его: «А кто ты таков?» — «Я — Господь Бог». — «Ну, так я тебя не хочу в кумовья брать, — сказал бедняк, — ты всё только к богатым щедр, а бедного голодать заставляешь». Это он говорил потому, что не знал, как премудро распределяет Бог богатство и бедность между людьми.
      И отвернулся он от Господа, и пошёл своим путемдорогою.
      Тут подошёл к нему дьявол и сказал: «Чего ты ищешь? Не хочешь ли меня взять в крёстные к твоему ребёнку, так я его тогда осыплю золотом с головы до ног и доставлю ему все радости мира». Бедняк спросил его: «Да ты кто же?» — «Я — дьявол». — «Ну, так я тебя в крёстные не желаю, — сказал бедняк, — ты всех обманываешь и вводишь людей в соблазн».
      И пошёл далее своим путём-дорогою, и видит — идёт ему навстречу Смерть, ковыляя на своих костлявых ногах, и говорит: «Возьми меня в кумовья». Бедняк спросил: «А ты кто?» — «Я — Смерть, которая всех приравнивает». — «Ну, так ты и есть мой настоящий кум! — сказал бедняк. — Ты безразлично уносишь и бедного, и богатого… Ты и будь моему ребёнку крёстной». Смерть сказала: «Я твоего ребёнка обогащу и прославлю — тот, кто со мною дружит, во всём должен иметь удачу». Бедняк сказал: «Мы крестим в будущее воскресенье: смотри же, не опоздай».
      Смерть явилась по обещанию и стояла у купели как настоящая крёстная.
      Когда мальчик подрос, явилась однажды к нему крёстная и приказала ему за собою следовать. Она вывела крестника в лес, указала ему на какую-то травку, которая в лесу росла, и сказала: «Вот тебе от меня крестильный подарок. Я тебя сделаю знаменитым врачом. Когда тебя позовут к больному, я каждый раз буду тебе являться: если я буду стоять в головах у больного, то ты можешь смело утверждать, что его вылечишь, и если дать ему этой травки, он и точно выздоровеет; но если увидишь меня в ногах у больного, то знай, что он — мой, и тогда ты должен сказать, что ни один врач в мире его спасти не может. Но берегись: не давай больному травы против моей воли, а то тебе самому может быть плохо».
      Немного времени спустя юноша сделался знаменитейшим врачом во всём свете. «Стоит ему только взглянуть на больного, так уж он знает, как обстоит дело, и скажет сразу: выздоровеет он или умрёт», — так всюду шла о нём молва, и отовсюду приходили к нему лечиться, приводили больных и давали ему за лечение столько золота, что он вскоре разбогател.
      Вот и случилось, что заболел сам король: позвали к нему врача, чтобы он сказал, возможно ли выздоровление. Когда он подошёл к постели больного, то увидел, что смерть стоит у него в ногах и никакой надежды на исцеление нет. «А что, если я попытаюсь хоть однажды перехитрить Смерть? — подумал врач. — Она, конечно, на меня прогневается, но так как я её крестник, то она на это, конечно, посмотрит сквозь пальцы… А ну-ка, попытаю».
      И взял он больного на руки и переложил его на кровати так, что Смерть у него очутилась уже не в ногах, а в головах. Затем он дал ему своей травки, и король оправился и вновь выздоровел.
      А Смерть явилась к врачу, насупившись и сурово сдвинув брови, погрозила ему пальцем и сказала: «Ты вздумал меня провести — на этот раз я тебе спущу, потому что ты мой крестник; но если ты ещё раз осмелишься это сделать, то тебе несдобровать, и я унесу тебя самого».
      Вскоре после того заболела дочь короля. Она была у него единственным детищем, и бедный король плакал день и ночь над нею, почти ослеп от слёз и объявил ко всеобщему сведению, что кто её спасёт от смерти, тот получит её в супруги и наследует корону.
      Врач, явившись к постели больной, увидел Смерть у неё в ногах. Он должен был бы вспомнить о её предостережении, но красота королевны и обещанное ему счастье в супружестве с нею так отуманили его, что он позабыл всё на свете.
      Не посмотрел он и на то, что Смерть бросала на него гневные взгляды, что поднимала руку и грозила ему своим костлявым кулаком; он поднял больную на руки и переложил её так, что голова её очутилась в ногах, а ноги — на месте изголовья. Тогда он дал ей отведать своей травки, и тотчас зарделись её щёки румянцем, и жизнь вновь возвратилась к ней.
      Смерть, таким образом вторично обманутая врачом, который вырвал у неё из рук её добычу, медленно приблизилась к врачу и сказала: «Ну, теперь уж нет тебе пощады: очередь за тобою…» Своею холодной как лёд рукою ухватила она его так крепко, что он не мог и думать о сопротивлении, и повела его в подземную пещеру.
      Там увидел он нескончаемые ряды тысяч и тысяч свечей, горевших ярким пламенем: одни из них были большие, другие — средней величины, третьи — совсем маленькие. Ежеминутно одни погасали, а другие загорались вновь, так что огоньки, постоянно меняясь, как бы переносились с места на место.
      «Вот видишь, — сказала Смерть, — это все свечи жизни людей. Большие — это свечи детей, средние принадлежат людям во цвете лет и сил, маленькие — старикам. Но и у детей, и у молодых людей часто бывают очень маленькие свечи». — «Покажи мне свечу моей жизни», — сказал врач и думал, что она должна быть ещё достаточно велика.
      Смерть указала ему маленький кончик свечи, который вот-вот готов был догореть, и сказала: «Видишь, вот она». — «Ах, дорогая крёстная! — заговорил испуганный врач. — Зажгите мне новую свечу из любви ко мне, чтобы я мог насладиться жизнью, быть королём и супругом прекрасной королевны!» — «Не могу этого сделать, — отвечала Смерть, — сначала должна она погаснуть, а потом уж может быть зажжена новая на её месте». — «Так поставьте хоть огарочек-то моей старой свечи на новую, которая бы тотчас могла загореться, когда огарочек догорит», — молил врач.
      Смерть прикинулась, как будто желает исполнить его желание, и добыла новую большую свечу; но так как она хотела отомстить врачу, то при перестановке свеч она преднамеренно вздрогнула, и огарочек свечи врача упал и погас, о
      В тот же миг и сам врач упал на землю, и сам попался в когти Смерти.
     
      ПУТЕШЕСТВИЕ МАЛЬЧИКА-С-ПАЛЬЧИКА
     
      У одного портного родился крошечный сын, не больше мизинца, а потому его и назвали Мальчикс-пальчик. Но при малом росте у него не было недостатка в мужестве, и он сказал своему отцу: «Отец, я должен непременно видеть свет». — «Это верно, сын мой! — сказал старик, взял длинную штопальную иголку и на свечке приладил к ней шарик из сургуча. — Вот тебе и меч на дорогу».
      Снарядившись в путь, Мальчик-с-пальчик хотел ещё раз поесть со своими и побежал на кухню, чтобы посмотреть, что готовила мать на последнее кушанье. А это кушанье только что было заправлено и стояло на очаге.
      Вот и спросил он у матери: «Матушка, что у нас сегодня будет за столом?» — «А вон сам посмотри!»
      Мальчик-с-пальчик сам взлез на очаг и заглянул в блюдо. Но так как он чересчур далеко высунулся вперёд, пар от кушанья подхватил его и в струе своей увлёк в трубу и через трубу — в надворье.
      Минуту носился он по воздуху вместе с паром, пока наконец не опустился на землю.
      И так он очутился среди бела света; стал бродить повсюду, даже поступил к какому-то мастеру в работу, да кушанье ему там не по вкусу пришлось. «Хозяюшка, — сказал он, — если вы нам не дадите еды получше, то я от вас уйду и завтра же напишу на вашей двери мелом: «Картофелем пичкают, на мясо скупятся — пришлось мне с ними расстаться». — «Ах ты, мелюзга этакая!» — сказала, разгневавшись, хозяйка, схватила тряпку и хотела его пришлёпнуть; но Мальчик-с-пальчик проворно юркнул под напёрсток, стал из-под него выглядывать и дразнить хозяйку языком.
      Она приподняла напёрсток и хотела накрыть им малютку, но тот укрылся среди тряпок; она разбросала тряпки и стала его разыскивать, а он забился в щель стола. «Эге-ге, хозяюшка», — воскликнул он и выставил голову из щели, и когда она его хотела ухватить, он спрыгнул в ящик стола.
      Наконец она всё-таки добралась до него и выгнала его из дома.
      Пошёл малютка-портной далее и пришёл в большой лес: тут повстречался он с шайкою разбойников, которые намеревались ограбить королевскую казну.
      Увидев такого малыша, они подумали: «Ведь такой-то малыш, пожалуй, и в замочную скважину пролезет, и нам может помощь оказать».
      «Эй ты, Великан Голиафыч, — крикнул один из разбойников, — не хочешь ли ты с нами вместе побывать в королевской денежной кладовой? Ты можешь туда легко проползти и все деньги нам оттуда повыбрасывать».
      Мальчик-с-пальчик подумал-подумал, да наконец и согласился, и пошёл вместе с разбойниками к кладовой.
      Стал осматривать дверь и сверху, и снизу, отыскивая, нет ли где щели. Вскоре он таки разыскал одну, достаточно широкую для того, чтобы в неё можно было пролезть.
      Он тотчас и хотел в неё пробраться, но один из двух часовых, охранявших дверь кладовой, заметил его и сказал другому: «Что это за скверный паук там ползёт? Я вот его сейчас раздавлю». — «Оставь бедную тварь! — сказал другой, — Она тебе никакого зла не сделала».
      И вот Мальчик-с-пальчик преблагополучно пробрался в кладовую, отворил окно, под которым стояли разбойники, и стал им выбрасывать один талер за другим.
      В то время, когда работа была в самом разгаре, Мальчик-с-пальчик услышал, что сам король идёт заглянуть в кладовую, и тотчас прихоронился.
      Заметил король, что некоторой части талеров в кладовой не хватает, но только никак не мог понять, кто их мог украсть, так как и замок, и задвижки были целы, и всё в порядке.
      Уходя, он и сказал часовым: «Посматривайте, там кто-то добирается до денег».
      Когда же Мальчик-с-пальчик снова принялся за работу, часовые и точно услышали, что кто-то ворошится в деньгах за дверью и деньги позвякивают: клинь-клянь, клиньклянь… Они быстро ворвались в кладовую и думали схватить вора.
      Но портняжка, услышав, что они идут в кладовую, оказался ещё проворнее их: прыгнул в уголок, покрылся талером так, что его самого и не видать было, да ещё стал оттуда часовых поддразнивать, покрикивая: «Я здесь».
      Часовые бросались в ту сторону, а он перескакивал в другой угол, прятался под другой талер и кричал: «А я здесь!»
      Часовые опять туда же бросались со всех ног, а Мальчик-с-пальчик давно уже сидел в третьем углу и кричал: «Эй, вот я где!»
      И так он Дурачил и до тех пор гонял их из конца в конец кладовой, пока они не утомились и не ушли.
      Тогда он выбросил из окна все талеры один за другим, а на последний он и сам уселся и вместе с ним выбросился из окошка.
      Разбойники не знали, как и похвалить его, говорили ему: «Ты просто молодчина! Не хочешь ли ты быть нашим атаманом?» Но Мальчик-с-пальчик поблагодарил их за честь и отказался, сказав, что хочет ещё повидать белый свет.
      Тут они поделили добычу, но малютка-портной потребовал себе из неё всего один крейцер, потому что больше и захватить с собою не мог.
      Затем он опять опоясался своим мечом, попрощался с разбойниками и пустился в путь-дорогу.
      Поступал он ещё к нескольким мастерам в работу, но работа была ему везде не по нутру; наконец он нанялся в услужение на одном постоялом дворе.
      Но тут невзлюбили его служанки, потому что он, незаметный для них, видел всё, что они делали тайком, и указывал хозяевам, что они с тарелок потаскали и что из погреба вынесли.
      Служанки и сказали себе: «Погоди ужо, мы с тобою отмочим штуку!» И условились между собою, чтобы подстроить ему какую-нибудь ловушку.
      Вскоре после того, когда одна из служанок гребла травку в саду и увидела, что Мальчик-с-пальчик прыгает тут же и катается по траве, она и его сгребла вместе с травою, всё связала в большой платок и тайком выкинула коровам в ясли.
      Одна из коров, большая и чёрная, проглотила портняжку вместе с травою.
      Но в желудке коровы ему не понравилось, потому что там было совсем темно, даже и свеча не горела. Когда стали корову доить, он закричал:
      Да но, но, но, да но, но, но
      — Ведро-то разве не полно?
      Но его слов не расслышали из-за шума сдаиваемого молока.
      Затем вошёл в хлев сам хозяин и сказал: «Завтра надо будет эту корову заколоть».
      Мальчик-с-пальчик испугался и закричал громко: «Прежде меня из неё выпустите, ведь я в ней сижу».
      Хозяин услыхал эти слова, но только не мог понять, откуда исходил голос.
      «Да где же ты?» — спросил он.
      «А вот, в чёрной-то!» — отвечал малютка; но хозяин не понял значения этих слов и ушёл из хлева.
      На другое утро корову закололи. По счастью, при разрезании и разрубании мяса коровы ни один удар топора и ножа не задел портняжку, но зато он попал в число частей коровы, предназначенных на начинку колбас.
      Когда мясник подошёл и принялся за свою работу, Мальчик-с-пальчик закричал ему что было мочи: «Не прорубай слишком глубоко, не прорубай глубоко, ведь я тут!»
      Среди стука ножей никто этого не расслышал.
      Тут несчастный малютка понял, что грозит ему большая беда; но ведь беда-то и духу придаёт, и вот он сумел так проворно проскочить между ножами, что ни один его и не задел, и он вышел из беды цел и невредим.
      Но ускользнуть ему тоже не удалось: вместе с кусочками сала он должен был дать и себя запихнуть в кровяную колбасу.
      Помещение у него было тесненькое, да к тому же ещё его повесили в трубу для копчения, и в этой трубе время показалось ему бесконечно долгим.
      Наконец уже зимою его из трубы сняли, потому что колбасу надо было подать на стол какому-то гостю.
      Когда стала хозяйка резать колбасу на кусочки, Мальчик-с-пальчик «только о том и заботился, как бы ему не выставить вперёд голову, чтобы она не попала под лезвие ножа.
      Наконец он как-то ухитрился выкарабкаться из колбасы и выскочил на стол.
      Но он уж не хотел оставаться в доме, в котором ему так плохо жилось, и тотчас же решился пуститься в дальнейшие странствования.
      Однако же недолго ему пришлось быть на свободе.
      В открытом поле набежала на него лиса и заглотнула его мимоходом. «Госпожа лиса, — воскликнул портняжка, — я у вас в горле застрял; отпустите вы меня на волю!» — «Пожалуй, — отвечала лиса, — ведь от тебя-то мне и корысть невелика; и если ты мне пообещаешь всех кур, какие найдутся у твоего отца на дворе, то я тебя выпущу на волю». — «С великим удовольствием, — отвечал Мальчик-спальчик, — все куры тебе достанутся, я тебе за это ручаюсь».
      Лисица охотно выпустила его на волю и даже сама снесла его до самого дому.
      Когда отец снова свиделся со своим сыном, он охотно отдал лисе всех кур, какие у него были.
      «Зато я тебе принёс славную монетку!» — сказал Мальчик-с-пальчик и подал своему отцу крейцер, который он добыл во время своих странствований.
      «Да за что же бедные хохлатки-то лисе на зубы попались?» — «Эх ты, дурень! Или понять не можешь, что нет отца добрее — ему своё дитя всех кур милее!»
     
      ШЕСТЬ ЛЕБЕДЕЙ
     
      В большом лесу охотился однажды король и так рьяно гнал по следу за каким-то зверем, что никто из его людей не мог за ним поспеть и все от него отстали. Когда завечерело, он сдержал коня, стал кругом себя оглядываться и заметил, что заблудился. Стал он искать выхода из лесу и никак не мог его найти.
      Вот и увидел он, что идёт ему навстречу старушка старенькая-престаренькая, такая, что у ней уж и голова трясётся от старости; а он и не знал, что эта старушка — ведьма.
      «Голубушка, — сказал он ей, — не можешь ли ты мне показать дорогу из лесу?» — «О, конечно, могу, — отвечала старушка, — только при одном условии; и если вы, господин король, его не исполните, то никогда из этого леса не выбьетесь, и должны будете здесь помереть от голода». — «А какое же это условие?» — спросил король. «У меня есть дочь, — сказала старуха, — она краше всех на свете и, конечно, заслуживает чести быть вам супругою. Вот если вы её возьмёте в жёны, так я вам укажу дорогу из леса».
      Король» перепугавшись, согласился, и старуха повела его к избушке, где её дочь сидела у огня.
      Эта дочь приняла короля так, как будто уже ожидала его прихода; и король увидел, что она действительно очень хороша собою, но её лицо всё же ему не понравилось, и он не мог смотреть на неё без затаённого страха.
      После того, как он посадил девушку к себе на коня, старуха показала ему дорогу из леса, и король снова мог вернуться в свой королевский замок, где и отпраздновал свадьбу.
      До того времени король уже был однажды женат, и от первой его супруги у него было семеро детей — шесть сыновей и дочь, которую он любил более всего на свете. Но так как он боялся, что мачеха с ними будет недостаточно хорошо обращаться или даже причинит им какое-нибудь зло, то он и свёз их в уединённый замок, который стоял в самой чаще леса.
      Замок был так в этой чаще укрыт и дорогу к нему было так трудно отыскать, что король и сам бы, пожалуй, не отыскал её, если бы одна ведунья не подарила ему клубок ниток дивного свойства: стоило ему только тот клубок бросить перед собою, клубок сам собой начинал разматываться, катился впереди и указывал дорогу.
      Но король так часто отлучался на свидания со своими милыми детушками, что эти отлучки наконец обратили на себя внимание королевы. Она полюбопытствовала узнать, что он там один-одинёшенек делает в лесу. Подкупила его слуг, и те выдали ей тайну короля да рассказали и о клубке, который один только мог туда указать дорогу.
      Она же до тех пор не успокоилась, пока не вызнала, где король прячет тот клубок, и тогда нашила она много маленьких белых шёлковых рубашечек, а так как она матерью своей была обучена колдовству, то сумела и в эти рубашечки зашить некоторые чары.
      И вот, когда однажды король выехал на охоту, она взяла рубашечки и пошла в лес, а клубочек ей показывал дорогу. Дети, ещё издали увидевшие, что к ним идёт кто-то, подумали, что это отец, и радостно побежали навстречу. Тогда она на каждого из них накинула по рубашечке, и едва только эти рубашечки касались тела ребёнка, он превращался в лебедя и улетал за лес.
      Королева вернулась домой, очень довольная своей поездкой, и думала, что она уж навсегда отделалась от своих пасынков; но дочка короля не выбежала в тот раз к ней навстречу вместе с братьями, и королева ничего о ней не знала.
      На другой день явился король в лесной замок к детям и никого в замке не нашёл, кроме дочки. «А где же твои братья?» — спросил король. «Ах, батюшка, — отвечала она, — они улетели и оставили меня одну», — и рассказала ему, что из своего окошечка видела, как её братья, обернувшись лебедями, улетели за лес, и даже показала ему перья, которые они обронили во дворе, а она подобрала.
      Король запечалился, но ему и в голову не приходило, что это злое дело могло быть совершено королевой; а так как он опасался, что и дочку его могут также похитить, то задумал он взять её с собой.
      Но дочка боялась мачехи и упросила короля, чтобы он ей дозволил ещё хоть эту ночь остаться в лесном замке. Бедная девочка подумала, что её уже не оставят долее в этом замке, и она решилась во что бы то ни стало отыскать своих братьев.
      И чуть только наступила ночь, она убежала из замка и углубилась прямо в самую чащу леса. Она шла всю ночь напролёт и весь следующий день, пока уже не утомилась окончательно.
      Тогда увидела она охотничий домик, вошла в него и нашла в нём комнатку с шестью маленькими кроватками; но она не решилась лечь, а залезла под одну из этих кроваток, улеглась на крепком полу и задумала там провести ночь. Но когда солнце стало близиться к западу, она услышала шум в воздухе и увидела, что в окошко влетели шесть лебедей. Они опустились на пол и стали сдувать друг другу перья: сдули все перья, и их лебединые шкурки свалились с них как рубашки.
      Тогда девочка взглянула на них, узнала своих братьев и вылезла из-под кроватки. Братцы тоже очень обрадовались, увидев свою сестричку; но радость их была непродолжительна. «Ты здесь не можешь оставаться, — сказали они ей, — это разбойничий притон; если разбойники найдут тебя здесь, то убьют тебя». — «А разве вы не сумеете меня защитить?» — «Нет, — отвечали они, — потому что мы можем каждый вечер только на четверть часа скидывать с себя свои лебединые шкурки и принимать человеческий образ, а потом опять обращаемся в лебедей». Сестричка заплакала и сказала: «Так неужели же нет возможности вас освободить от заклятия?» — «Есть возможность, — отвечали братья, — но это обставлено такими тягостными условиями, что выполнить их невозможно. Ты должна шесть лет сряду не говорить и не смеяться и за это время должна сшить нам шесть рубашек из цветков астры. И если хоть одно словечко у тебя вырвется в течение этих шести лет, то все твои труды пропадут даром».
      И когда братцы это проговорили, четверть часа миновало, и они снова, обратившись в лебедей, вылетели в окно.
      А сестричка твёрдо решилась избавить своих братьев от заклятья, хотя бы даже ценою своей жизни. Она вышла из охотничьего домика, пошла в самую чащу леса, влезла на дерево и там просидела всю ночь.
      На другое утро она сошла с дерева, набрала много цветов астры и стала шить. Говорить ей было не с кем, а смеяться не было охоты: она сидела на своём дереве и смотрела только на свою работу.
      Много прошло времени с тех пор, как она удалилась в эту глушь, и случилось однажды, что король той страны охотился в лесу, а его егеря подошли к тому дереву, на котором сидела девушка.
      Они стали её кликать и спрашивали: «Кто ты такая? «, — но она им ни слова не отвечала.
      «Сойди сюда к нам, — сказали они, — мы тебе никакого зла не сделаем».
      Она в ответ только отрицательно покачала головой. Так как они продолжали приставать к ней с вопросами, то она сбросила им с дерева свою золотую цепь с шеи и думала их этим удовлетворить.
      Но они всё продолжали её допрашивать; тогда она сбросила им свой пояс, а когда и это не помогло — свои подвязки, и так мало-помалу всё, что на ней было надето, и осталась наконец в одной сорочке.
      Но егеря и тут от неё не отстали, взлезли на дерево, сняли оттуда девушку и привели её к королю.
      Король спросил: «Кто ты такая? Что ты делала там на дереве?» Но девушка не отвечала ни словечка.
      Он задал ей те же вопросы на всех языках, какие ему были известны, но девушка по-прежнему оставалась нема как рыба. А так как она была прекрасна собою, то сердце короля было тронуто, и он вдруг воспылал к ней горячею любовью.
      Обернув её своим плащом, посадил он девушку на коня перед собою и отвёз в свой замок.
      Там приказал он одеть её в богатое платье, и она блистала красотою, как ясный день, но от неё нельзя было добиться ни одного слова.
      Он посадил её за стол рядом с собою, и её скромное выражение лица, её уменье держать себя до такой степени понравились ему, что он сказал: «Я хочу взять её замуж, и ни на ком другом, кроме неё, не женюсь».
      И несколько дней спустя он действительно обвенчался с нею.
      У того короля мать была женщина злая, да притом ещё и недовольна этою женитьбою сына.
      Она злословила про молодую королеву. «Кто её знает, откуда она родом, — говорила она, — от неё, немой, не дознаешься; а только она королю не пара».
      Год спустя, когда королева родила первого ребёнка, старуха унесла его, а королеве во время сна вымазала рот кровью. Затем она пошла к королю и обвинила королеву в том, что она людоедка и съела своего ребёнка.
      Король не хотел этому верить и не дозволил причинить королеве никакого зла.
      А королева постоянно сидела над своей работой и шила рубашечки, не обращая внимания ни на что другое.
      В следующий раз, когда она снова родила красавцамальчика, лукавая старуха опять пустила в ход подобный же обман, однако же король не решился поверить её клевете на королеву.
      Он сказал: «Она слишком добра и богобоязненна, чтобы совершить что-нибудь подобное; не будь она нема, она сумела бы сама себя защитить, и её невинность, конечно, тотчас же обнаружилась бы».
      Когда же старуха и в третий раз похитила новорождённого ребёнка и взвела на королеву то же обвинение (а та ни слова не могла сказать в своё оправдание), то король уже не мог защитить жену и должен был предать её суду, который и приговорил сжечь её на костре.
      Вот и наступил день исполнения приговора, наступил в то же время и последний день тех шести лет, в течение которых она не смела ни смеяться, ни говорить — и таким образом её милые братья были уже избавлены ею от заклятья.
      И шесть рубашечек из цветков астры были также изготовлены; только у последней не хватало левого рукавчика.
      Когда её повели на костёр, она сложила все рубашечки на руку; а когда уж она была на костре и костёр уже собирались зажигать, то она оглянулась кругом и увидела, что к ней летят шесть лебедей. Тут она убедилась, что и её избавление близко, и сердце её затрепетало от радости.
      Лебеди закружились около неё и спустились настолько низко, что она могла им перебросить рубашечки; и едва только те рубашечки их коснулись, лебединые шкурки с них свалились, её братцы стали перед нею, молодец к молодцу, живёхоньки и здоровёхоньки; только у самого младшего не хватало левой руки, а вместо неё осталось лебединое крыло за спиною.
      Целовались-миловались братцы с сестрицею, а потом королева подошла к королю, который был всем случившимся изумлён, и сказала ему: «Дорогой супруг! Теперь я смею говорить и могу открыть тебе, что я невинна и обвинена не право».
      И она сообщила об обманах старой свекрови, которая похитила и скрыла её троих деток.
      Дети, к великой радости короля, были разысканы и возвращены, а злая свекровь в наказание привязана на тот же костёр и сожжена.
      Король же с королевою и её шестерыми братьями ещё долгие годы жили в мире и счастье.
     
      ШИПОВНИЧЕК
     
      Давным-давно жили да были король с королевою, и бывало, что ни день, то говаривали: «Ах, если бы у нас был ребёнок!» — а детей у них всё же не было.
      И вот однажды, когда королева купалась, из воды на берег вылезла лягушка и сказала королеве: «Твоё желание будет исполнено: ранее истечения года у тебя родится дочка».
      Что лягушка сказала, то и случилось: королева действительно родила дочку, которая была такая хорошенькая, что король себя не помнил от радости и затеял по этому поводу великолепный праздник.
      Он пригласил на праздник не только своих родных, друзей и знакомых, но также и всех колдуний, чтобы они были к его ребёнку добры и благосклонны. Этих колдуний в том королевстве было тринадцать, но так как у короля было только двенадцать золотых тарелочек, на которых им следовало подавать кушанья, то одну из них пришлось не приглашать.
      Праздник был отпразднован великолепно, и когда уж он заканчивался, колдуньи одарили ребёнка разными чудесными дарами: одна — добродетелью, другая — красотой, третья — богатством и всем-всем, чего только можно было пожелать себе на земле.
      Когда уже одиннадцать колдуний высказали свои пожелания, вдруг вошла тринадцатая. Она явилась отомстить королю с королевою за то, что её не пригласили на праздник; и вот, никому не кланяясь и ни на кого не глядя, она громко крикнула: «Королевна на пятнадцатом году уколется веретеном и тут же упадёт замертво». И не прибавив ни слова более, повернулась и вышла из зала. Все были этим страшно перепуганы; но вот выступила двенадцатая колдунья, которая ещё не успела высказать своего пожелания, и так как она не могла отменить злого желания своей предшественницы, а была в состоянии лишь смягчить его, то она сказала: «Королевна упадёт замертво, но не умрёт, а погрузится только в глубокий, непробудный сон, который продлится сто лет».
      Король, конечно, хотел оберечь своё дорогое дитятко от предсказанной страшной беды, а потому издал такой указ, чтобы все веретёна во всём его королевстве были сожжены.
      А между тем дары колдуний стали мало-помалу проявляться в юной королевне: она была и прекрасна, и скромна, и ласкова, и разумна, так что приходилась по сердцу каждому, кто её видел.
      Случилось однажды (именно в тот день, когда ей стукнуло пятнадцать лет), что короля и королевы не было дома и королевна оставалась одна-одинёшенька во всём замке. Вот и пошла, она бродить повсюду, стала осматривать комнаты и всякие каморки, какие ей вздумалось, и наконец пришла к одной старой башне.
      Поднявшись в эту башню по узенькой витой лестнице, она подошла к низенькой двери. В дверной скважине торчал ржавый ключ, и когда она его повернула, дверь перед ней распахнулась и увидела она там в маленькой комнатке старушоночку, которая усердно пряла лён, быстро поворачивая веретено между пальцев.
      «Здравствуй, бабушка, — сказала королевна, — ты что тут поделываешь?» — «А вот видишь: пряду», — отвечала старушоночка и кивнула королевне головой. «А что это за штучка такая, что так весело кружится?» — спросила королевна, взяла в руки веретено и также захотела прясть.
      Но едва только она коснулась веретена, как волшебное заклятие сбылось: королевна уколола себе палец веретеном и в тот же самый миг упала на кровать, стоявшую в этой маленькой комнатке, и погрузилась в глубокий сон.
      Этот сон охватил весь замок: король и королева, которые только что вернулись домой и входили в зал, стали мало-помалу засыпать, заснули одновременно с ними и все их придворные. Заснули также и лошади в стойле, и собаки на дворе, и голуби на крыше, и мухи на стенах, и даже огонь, пылавший на очаге, как бы застыл, и жаркое, которое на огне жарилось, перестало шкворчать, и повар, ухвативший было поварёнка за волосы за какую-то провинность, выпустил его волосы из руки и заснул.
      И ветер тоже улёгся, и на деревьях перед замком не шелохнулся ни один листок…
      А вокруг замка стала мало-помалу вырастать непроницаемо густая изгородь из терновника, и каждый год поднималась она всё выше и выше и наконец окружила весь замок, и даже переросла его настолько, что не только замка из-за неё не стало видно, но даже и флага на крыше его.
      Во всей окрестной стране шла, однако же, молва о спящей красавице-королевне, которую прозвали Шиповничком; а потому от времени до времени наезжали королевичи и пытались сквозь ту изгородь проникнуть в замок.
      Но это оказывалось невозможным, потому что терновник, переплетясь, стоял сплошною стеною, и юноши, пытавшиеся сквозь него пробиться, цеплялись за него, не могли уже из него выпутаться и умирали напрасною смертью.
      Много-много лет спустя пришёл в ту сторону ещё один королевич и услышал от одного старика рассказ об ограде из терновника и о том, что за этой оградою, должно быть, есть замок, в котором уже лет сто подряд лежит в глубоком сне дивная красавица-королевна, прозванная Шиповничком, а около неё, погружённые в такой же сон, спят и король, и королева, и весь их двор.
      Старик слыхал ещё от своего деда, что многие королевичи приходили и пытались проникнуть сквозь терновую изгородь, что в ней застряли и встретили преждевременную смерть.
      Но юноша сказал: «Я этого не боюсь, я хочу туда пройти и хочу увидеть красавицу-королевну». И как ни отговаривал его старик, королевич не внимал его словам.
      А тем временем минули сто лет, и наступил тот именно день, в который и надлежало Шиповничку очнуться от своего долгого сна.
      Когда юный королевич подошёл к изгороди, то вместо терновника увидел множество больших прекрасных цветов, которые сами собою раздвинулись настолько, что он мог пройти сквозь эту изгородь невредимый, а позади него они опять сомкнулись непроницаемой стеною.
      Во дворе замка он увидел лошадей и гончих охотничьих собак, которые лежали и спали; на крыше сидели голуби, подвернув головки под крылышки, и тоже спали. А когда он вступил в дом, там спали мухи на стене, повар на кухне всё ещё протягивал во сне руку к мальчишке, которого собирался ухватить за волосы, и служанка сидела сонная перед той чёрною курицею, которую предстояло ей ощипать.
      Он пошёл далее и увидел в зале всех придворных, спавших глубоким сном около короля и королевы, уснувших близ трона. Пошёл он далее, и такая была тишина кругом, что он мог слышать своё собственное дыхание.
      Наконец приблизился он к старой башне и отворил дверь маленькой каморки, в которой спала красавицакоролевна. И она показалась ему так хороша, что он от неё глаз оторвать не мог, наклонился к ней и поцеловал её.
      Чуть только уста его в поцелуе коснулись уст королевны, она раскрыла очи, проснулась и ласково глянула на королевича.
      И сошли они с верха башни вниз рука об руку — и что же? И король очнулся ото сна, и королева, и все придворные их и с изумлением взглянули друг на друга. И лошади во дворе вскочили на ноги и стали отряхиваться; и собаки поднялись и стали махать хвостами; а голубки на крыше встрепенулись, оглянулись и полетели в поле. Ползали и мухи по стенам; и огонь в кухне вновь запылал и стал варить кушанье; и жаркое зашкворчало на вертеле; и повар закатил здоровую оплеуху поварёнку, так что тот заревел; а служанка дочистила чёрную курицу.
      Тогда-то и была отпразднована свадьба королевича с красавицей-королевной, и жили они в полном довольствии до самой кончины.
     
      ПТИЧИЙ НАЙДЁНЫШ
     
      Некогда жил да был лесник. Пошёл он однажды на охоту, и когда пришёл в лес, то услыхал, что кто-то кричит — ни дать ни взять, как маленький ребёнок. Он пошёл на крик и наконец набрёл на большое дерево, на котором действительно был посажен маленький ребёнок.
      Должно быть, под тем деревом мать заснула, держа ребёнка на руках, а какая-нибудь хищная птица подхватила ребёнка у ней из рук и взнесла на вершину дерева.
      Лесник полез на дерево, достал ребёнка и подумал: «Возьму-ка я его к себе домой и стану его воспитывать с моей дочкой Ленхен». И принёс его домой, и оба ребёнка стали расти вместе.
      Но тот, который был найден на дереве и занесён был на дерево птицею, получил имя Найденышек. Этот Найденышек и Ленхен так полюбили друг друга, так полюбили, что когда, бывало, не повидают друг друга, так и загрустят.
      У лесника же была ещё старая кухарка; однажды вечером взяла она вёдра и начала в них таскать воду домой, да не один раз, а много раз сбегала к колодцу.
      Ленхен это заметила и спросила: «Слушай-ка, тётка Санна, зачем же ты так много воды наносишь?» — «Коли ты никому не скажешь, так я тебе скажу зачем». Ленхен отвечала, что не скажет, и та ей-шепнула: «Завтра раненько, когда лесник будет на охоте, я вскипячу воду, и когда она ключом будет кипеть в котле, я туда брошу Найденышка и стану его в котле варить».
      На другое утро ранёшенько поднялся лесник и ушёл на охоту, и когда ушёл, дети ещё лежали в постели.
      Тогда Ленхен сказала Найденышку: «Готов ли ты быть всегда со мною?» Найденышек отвечал: «Отныне и навсегда». — «Так вот что я тебе скажу: старая Санна натаскала вчера много вёдер воды в дом, я и спросила её — зачем? А она мне ответила, что если я никому не скажу, то она мне скажет зачем. И сказала: завтра утром, когда отец уйдёт на охоту, она вскипятит воду в котле, бросит тебя в котёл и станет варить. Так встанем мы с тобой поскорее, оденемся да и уйдём из дома вместе».
      И вот оба ребёнка поднялись вместе, быстро оделись и вышли из дома.
      Когда же вода закипела в котле, кухарка пошла в спальню детей, собираясь взять Найденышка и швырнуть его в котёл. Но войдя туда и заглянув в постельки, она убедилась, что дети успели уйти из дома. Вот она и перепугалась и сказала себе: «Что я теперь скажу, когда лесник домой придёт и увидит, что дети ушли из дома? Поскорее за ними следом, чтобы вернуть их домой».
      И выслала кухарка вслед за детьми трёх слуг, которые должны были бежать и изловить детей.
      А дети-то тем временем сидели на опушке леса, и когда увидели издали бегущих к ним трёх слуг, Ленхен сказала Найденышку: «Готов ли ты быть всегда со мною?» И Найденышек отвечал ей: «Отныне и навсегда». — «Ну, так вот что я придумала, — сказала Ленхен, — будь ты розовым кустом, а я на нём цветочком-розанчиком».
      Когда подбежали слуги к лесу, там на опушке ничего не было, кроме розового кустика с одним розанчиком на вершинке, а детей и в помине там не было.
      И сказали они: «Ну, тут нам и взять нечего», — и пошли обратно, и сказали кухарке, что на опушке леса они ничего не нашли, кроме розового кустика с розанчиком на вершине.
      И стала их ругать кухарка-старуха: «Ах, простофили!
      Вам бы куст-то пополам разрезать, да розочку-то с него сорвать — и всё домой принести! Сейчас ступайте, да так и сделайте».
      Пошли они опять из дому детей искать. Но дети завидели их издали, и Ленхен сказала: «Найденышек, готов ли ты быть всегда со мною?» И тот отвечал: «Отныне и навсегда». — «Ну, так ты обратись в кирху, а я в той кирхе венцом буду».
      Когда пришли трое слуг на опушку леса, там уж ничего не было, кроме кирхи и венца в той кирхе. «Ну, нам тут и делать нечего, — сказали они, — пойдём домой».
      Пришли они домой, и кухарка их стала спрашивать, не нашли ли они чего-нибудь, и они отвечали: «Ничего не нашли, только кирху, а в кирхе венец». — «Ах вы, дурачьё! — стала их ругать кухарка. — Да зачем же вы кирху не сломали, а венца из неё домой не принесли?»
      Тут уж и сама старуха поднялась на ноги и пустилась с троими слугами на поиски детей.
      Однако же дети ещё издали увидели троих слуг и старуху-кухарку, которая позади них ковыляла. И Ленхен сказала опять: «Найденышек, готов ли ты быть всегда со мною?» И тот отвечал ей: «Отныне и навсегда». — «Ну, так ты обратись в прудок, — сказала Ленхен, — а я по этому прудку уточкой стану плавать».
      Тем временем подошла кухарка, увидела прудок, тотчас приникла к нему и хотела его разом весь выпить. Но уточка быстро подплыла к ней, ухватила её своим широким клювом за голову и стянула её в воду: там и должна была старая ведьма потонуть.
      А дети пошли вместе домой и были радешеньки; стали там жить да поживать, и если только не померли, так и теперь живёхоньки.
     
      КОРОЛЬ ДРОЗДОБОРОД
     
      У одного короля была дочка не в меру красивая, да не в меру же и гордая, и заносчивая, так что ей никакой жених был не по плечу. Она отказывала одному жениху за другим, да ещё и осмеивала каждого.
      Вот и устроил однажды король, её отец, большой праздник и позвал на праздник и из ближних, и из дальних стран всех тех, кому припала охота жениться. Все приезжие были поставлены в ряд по своему достоинству и положению: сначала шли короли, потом герцоги, князья, графы и бароны, а затем уже и простые дворяне.
      Король и повёл королевну по рядам женихов, но никто ей не пришёлся по сердцу, и о каждом она нашла что заметить.
      Один, по её мнению, был слишком толст, и она говорила: «Он точно винная бочка!»
      Другой слишком долговяз: «Долог да тонок, что лён на лугу».
      Третий слишком мал ростом: «Короток да толст, что овечий хвост».
      Четвёртый слишком бледен: «Словно смерть ходячая!»
      А пятый слишком красен: «Что свёкла огородная!»
      Шестой же недостаточно прям: «Словно дерево покоробленное!»
      И так в каждом она нашла, что высмеять, а в особенности она насмехалась над одним добряком-королём, который стоял в, ряду женихов одним из первых. У этого короля подбородок был несколько срезан; вот она это заметила, стала над ним смеяться и сказала: «У него подбородок, словно клюв у дрозда!» Так и стали его с той поры величать Король Дроздобород.
      А старый король, увидев, что дочка его только и делает, что высмеивает добрых людей и отвергает всех собранных на празднество женихов, разгневался на неё и поклялся, что выдаст её замуж за первого бедняка, который явится к его порогу.
      Два дня спустя какой-то бродячий певец стал петь под его окном, желая этим заслужить милостыню. Чуть король заслышал его песню, так и приказал позвать певца в свои королевские покои. Тот вошёл к королю в своих грязных лохмотьях, стал петь перед королём и королевной и, пропев свою песню, стал кланяться и просить милостыни.
      Король сказал: «Твоя песня так мне пришлась по сердцу, что я хочу отдать тебе мою дочь в замужество».
      Королевна перепугалась; но король сказал ей твёрдо: «Я поклялся, что отдам тебя замуж за первого встречного нищего, и сдержу свою клятву!»
      Никакие увёртки не помогли, король послал за священником, и королевна была немедленно обвенчана с нищим.
      Когда же это совершилось, король сказал дочке: «Теперь тебе, как нищей, не пристало долее жить здесь, в моём королевском замке, ступай по миру со своим мужем!»
      Бедняк-певец вывел её за руку из замка, и она должна была вместе с ним бродить по миру пешком.
      Вот путём-дорогою пришли они к большому лесу, и королевна спросила:
      — Ах, чей это тёмный чудный лес?
      — Дроздобород владеет тем краем лесным;
      Будь ты ему жёнушкой, он был бы твоим.
      — Ах я, бедняжка, не знала. Зачем я ему отказала!
      Потом пришлось им идти по лугу, и королевна опять спросила:
      — Ах, чей это славный зелёный луг?
      — Дроздобород владеет тем лугом большим; Будь ты ему жёнушкой, он был бы твоим.
      — Ах я, бедняжка, не знала. Зачем я ему отказала!
      Потом прошли они через большой город, и она вновь спросила:
      — Чей это город, прекрасный, большой?
      — Дроздобород владеет всей той стороной. Будь ты ему жёнушкой, он был бы твой!
      — Ах я, бедняжка, не знала. Зачем я ему отказала!
      «Ну, послушай-ка! — сказал певец. — Мне совсем не нравится, что ты постоянно сожалеешь о своём отказе и желаешь себе другого мужа. Или я тебе не по нраву пришёлся?»
      Вот наконец пришли они к маленькой-премаленькой избушечке, и королевна воскликнула:
      Ах, Господи, чей тут домишко такой,
      Ничтожный и тесный, и с виду дрянной?
      Певец отвечал ей: «Это твой и мой дом, и в нём мы с тобою будем жить». Она должна была согнуться, чтобы войти в низенькую дверь. «А где же слуги?» — спросила королевна. «Слуги? Это зачем? — отвечал певец. — Ты сама должна всё для себя делать. Разведи-ка сейчас же огонь да свари мне чего-нибудь поесть, я очень устал».
      Но королевна, как оказалось, ничего не смыслила в хозяйстве: не умела ни огня развести, ни сварить что бы то ни было; муж её сам должен был приняться за дело, чтобы хоть какого-нибудь толку добиться.
      Разделив свою скромную трапезу, они легли спать; но на другое утро муж уже ранёшенько поднял жену с постели, чтобы она могла всё прибрать в доме.
      Денёк-другой жили они таким образом, перебиваясь кое-как, и затем все запасы их пришли к концу. Тогда муж сказал королевне: «Жена! Этак дело идти не может, чтобы мы тут сидели сложа руки и ничего не зарабатывали. Ты должна приняться за плетение корзинок».
      Он пошёл, нарезал ивовых ветвей и притащил их домой целую охапку. Начала она плести, но крепкий ивняк переколол нежные руки королевны. «Ну, я вижу что это дело у тебя нейдёт на лад, — сказал муж, — и лучше уж ты примись за пряжу; может быть, прясть ты можешь лучше, чем плести…»
      Она принялась тотчас за пряжу, но жёсткая нитка стала въедаться в её мягкие пальчики, так что они все окровянились… «Вот, изволишь ли видеть, — сказал ей муж, — ведь ты ни на какую работу не годна, ты для меня не находка! Ну, да ещё попробуем — станем торговать горшками и глиняной посудой: ты должна будешь выйти на базар и приняться за торговлю этим товаром». — «Ах, Боже мой! — подумала она. — Что, если на базар явятся люди из королевства моего отца да увидят меня, что я там сижу с товаром и торгую? То-то они надо мною посмеются!»
      Но делать было нечего; она должна была с этим примириться из-за куска хлеба.
      При первом появлении королевны на базаре всё хорошо сошло у неё с рук: все покупали у ней товар очень охотно, потому что она сама была так красива… И цену ей давали, какую она запрашивала; а многие даже давали ей деньги и горшков у неё не брали вовсе.
      После того пожили они сколько-то времени на свои барыши; а когда всё проели, муж опять закупил большой запас товара и послал жену на базар. Вот она и уселась со своим товаром на одном из углов базара, расставила товар кругом себя и стала продавать.
      Как на грех, из-за угла вывернулся какой-то пьяный гусар на коне, въехал в самую середину её горшков и перебил их все вдребезги. Королевна стала плакать и со страха не знала даже, что делать. «Что со мной будет! — воскликнула она. — Что мне от мужа за это достанется?»
      Она побежала к мужу и рассказала ему о своём горе. «А кто тебе велел садиться на углу с твоим хрупким товаром? Нечего реветь-то! Вижу и так, что ты ни к какой порядочной работе не годишься! Так вот: был я в замке у нашего короля на кухне и спрашивал, не нужна ли им судомойка. Ну, и обещали мне, что возьмут тебя на эту должность; по крайней мере, хоть кормить-то тебя будут даром».
      И пришлось королевне в судомойках быть, и повару прислуживать, и справлять самую чёрную работу. В обоих боковых своих карманах она подвязала по горшочку и в них приносила домой то, что от стола королевского оставалось, — и этим питались они вместе с мужем.
      Случилось однажды, что в замке наверху назначено было праздновать свадьбу старшего королевича; и вот бедная королевна тоже поднялась наверх и вместе с прочей челядью стала в дверях залы, чтобы посмотреть на свадьбу.
      Зажжены были свечи, стали съезжаться гости, один красивее другого, один другого богаче и великолепнее по наряду, и бедная королевна, с грустью подумав о своей судьбе, стала проклинать свою гордость и высокомерие, благодаря которым она попала в такое тяжкое унижение и нищету.
      Слуги, проходя мимо неё, бросали ей время от времени крошки и остатки тех вкусных блюд, от которых до неё доносился запах, и она тщательно припрятывала всё это в свои горшочки и собиралась нести домой.
      Вдруг из дверей залы вышел королевич, наряжённый в бархат и атлас, с золотыми цепями на шее. И когда он увидел, что красавица королевна стоит в дверях, он схватил её за руку и захотел с нею танцевать; но та упиралась и перепугалась чрезвычайно, узнав в нём Короля Дроздоборода, который за неё сватался и был ею осмеян и отвергнут. Однако же её нежелание не привело ни к чему: он насильно вытащил её в залу…
      И вдруг лопнул у неё на поясе тот шнур, на котором были подвязаны к карманам её горшочки для кушанья, и горшочки эти вывалились, и суп разлился по полу, и объедки кушаний рассыпались повсюду.
      Когда все гости это увидели, то вся зала огласилась смехом; отовсюду послышались насмешки, и несчастная королевна была до такой степени пристыжена, что готова была сквозь землю провалиться.
      Она бросилась к дверям, собираясь бежать, но и на лестнице её кто-то изловил и вновь привлёк в залу; а когда она оглянулась, то увидела перед собою опять-таки Короля Дроздоборода.
      Он сказав ей ласково: «Не пугайся! Я и тот певец, который жил с тобою в жалком домишке, — одно и то же лицо: из любви к тебе я надел на себя эту личину. Я же и на базар выезжал в виде пьяного гусара, который тебе перебил все горшки. Всё это было сделано для того, чтобы смирить твою гордость и наказать твоё высокомерие, которое тебя побудило осмеять меня».
      Тут королевна горько заплакала и сказала: «Я была к тебе очень несправедлива и потому недостойна быть твоей женой». Но он отвечал ей: «Утешься, миновало для тебя безвременье, и мы с тобою теперь отпразднуем свою свадьбу».
      Подошли к ней придворные дамы, нарядили её в богатейшие наряды, и отец её явился тут же, и весь двор; все желали ей счастья в брачном союзе с Королём Дроздобородом. Пошло уж тут настоящее веселье: стали все и петь, и плясать, и за здоровье молодых пить!..
      А что, друг, недурно бы и нам с тобою там быть?
     
      КОТОМКА, ШЛЯПА И РОЖОК
     
      Жили да были три брата, которые всё более и более беднели и наконец впали в такую нужду, что и голод терпеть пришлось, и на зубок уж положить было нечего.
      Вот и стали они говорить: «Так дольше жить нельзя, лучше уж нам пойти по белу свету, поискать своего счастья».
      Снарядились они так-то в путь-дорогу и не одну уже сотню вёрст прошли, не одну тропочку притоптали, а счастья своего всё ещё не повстречали.
      Идучи путём-дорогою, зашли они однажды в дремучий лес и среди этого леса увидели гору, а как поближе подошли к ней — гора-то оказалась из чистого серебра.
      Тогда старший из троих братьев сказал: «Вот я и нашёл желанное счастье, и никакого иного не желаю». Он набрал серебра, сколько мог снести, затем свернул с дороги и воротился домой.
      Остальные братья сказали: «Мы не того себе желаем счастья — нам надо чего-нибудь такого, что бы подороже серебра было». И, не коснувшись серебра, они пошли дальше.
      После того, как они ещё дня два-три шли путемдорогою, подошли они к горе, которая вся целиком была из чистого золота.
      Второй брат призадумался и был в нерешительности. «Что должен я сделать? — сказал он. — Взять ли мне этого золота столько, чтобы мне на мой век хватило, или мне с братом дальше идти?» Наконец он принял твёрдое решение, наполнил свои карманы золотом, насколько было возможно, простился с братом и направился домой.
      А третий брат сказал: «Серебро и золото меня не привлекают; не хочу отказаться от своего счастья — быть может, мне ещё предстоит что-нибудь лучшее в будущем».
      И пошёл он дальше, и шёл целых три дня; тут уж зашёл он в лес, который был ещё обширнее всех предшествовавших; казалось, ему ни конца, ни края нет! А так как у него ни есть, ни пить было нечего, то он и дошёл до полного истощения.
      Попробовал он взлезть на высокое дерево, чтобы посмотреть, не увидит ли он оттуда край леса; однако же, насколько мог он объять пространство глазом, вдали ничего не было видно, кроме вершин деревьев.
      Стал он слезать с дерева, а голод его так мучил, что он подумал: «Ах, только бы мне ещё разок поесть удалось!»
      И что же? Чуть спустился, видит с изумлением, что под деревом стоит стол и весь он заставлен кушаньями, от которых так и несётся благоухание. «На этот раз, — сказал он, — моё желание исполнилось вовремя», — и, не справляясь о том, кто принёс это кушанье и кто его варил, он прямо подошёл к столу и стал есть с наслаждением, пока не удовлетворил своего голода.
      Поевши, он подумал: «Было бы очень жалко эту тонкую скатёрку бросить здесь в лесу», — чистенько сложил её уголок с уголком и спрятал в карман.
      Затем пошёл он далее и вечером, когда опять почуял голод, задумал снова испробовать свою скатёрку, разостлал её и сказал: «Желаю, чтобы на тебе ещё раз явились хорошие блюда в изобилии», — и чуть только пожелал, как уж вся скатерть была заставлена блюдами с самыми лучшими кушаньями. «Ну, теперь я вижу, в какой кухне для меня кушанье готовится! Эта скатёрка мне милее будет, чем целая гора золота или серебра!»
      Он понял, что в руках у него скатёрка-самобранка. Но и этой диковинки ему ещё было недостаточно, чтобы вернуться домой на покой; он хотел ещё побродить по белу свету и ещё попытать счастья.
      И пошёл он дальше по лесу и в одном из его глухих уголков повстречал черномазого угольщика, который обжигал уголья в угольной яме. Тут же стоял у него на огне котелок с картофелем, который он себе готовил на ужин. «Здорово, чумазый! — сказал он угольщику. — Ну, что? Каково поживаешь в своём одиночестве?» — «Изо дня в день — всё то же, — отвечал угольщик, — и что ни вечер, то картофель; коли хочешь его отведать, будь моим гостем». — «Спасибо, — отвечал ему путник, — я не хочу у тебя отнимать твоего ужина, тем более, что ты на гостя ведь не рассчитывал; лучше я тебя приглашу с собою поужинать». — «А кто же тебе сготовит ужин? — сказал угольщик. — Я вижу, что у тебя нет с собою никаких запасов, а отсюда на два часа пути не сыщется вокруг никого, кто бы мог тебя хоть чем-нибудь снабдить». — «Ну, а всё же я тебя таким кушаньем угощу, какого ты ещё никогда не едал».
      Тут он вынул свою скатёрку-самобранку, разостлал её на земле и сказал: «Скатёрка, накройся!» — и тотчас явилось на скатёрке и варёное, и жареное, и всё было так горячо, как будто только сейчас из печки.
      Угольщик и глаза вытаращил; но, впрочем, не заставил себя долго просить, а подсел к кушанью и давай себе набивать в свой чёрный рот кусок за куском.
      Когда они насытились, угольщик почмокал губами и сказал: «Слышь-ка, твоя скатёрка мне по вкусу пришлась; она была бы мне очень кстати здесь в лесу, где никто не может мне сварить ничего вкусного. И я бы мог предложить тебе недурной обмен: вон в уголку висит моя котомка, бывший солдатский ранец, поношенный и неказистый на вид; а сила в нём таится немалая… Но так как я в нём больше не нуждаюсь, то я и могу променять его на твою скатёрку». — «Сначала я должен узнать, какая же это в нём сила-то», — возразил путник. «Это могу тебе объяснить, — сказал угольщик. — Стоит тебе только по тому ранцу похлопать ладонью, как выскочат из него ефрейтор и шесть человек солдат в полной амуниции и вооружении, и что бы ты ни приказал им, они всё исполнят». — «Ну, что же? Я со своей стороны не прочь и поменяться», — и он отдал угольщику свою скатёрку, снял ранец с крючка, навесил на себя и распрощался.
      Отойдя немного, он захотел испытать чудодейственную силу ранца и похлопал по нему ладонью. Тотчас явилась перед ним команда из шести молодцов и ефрейтора, который спросил его: «Что прикажет отец-командир?» — «Скорым шагом марш к угольщику и потребуйте от него мою скатёрку-самобранку». Те сейчас — налево-кругом и очень скоро выполнили приказание: взяли у угольщика скатёрку, не спрашиваясь.
      Он опять скомандовал им: «В ранец!» — и пошёл далее. На закате солнца пришёл он к другому угольщику, который суетился около огня, варил себе ужин. «Коли хочешь со мною поесть, — сказал закоптелый парень, — картофеля с солью да без сала, так к нам подсаживайся». — «Нет, — отвечал ему путник, — на этот раз ты будь моим гостем», — да и раскинул свою скатёрку, которая тотчас заставилась превкусными кушаньями.
      Так они посидели, попили и поели, и были очень довольны друг другом.
      После еды угольщик и сказал путнику: «Вон, видишь, лежит потасканная шляпа, и в этой шляпе есть диковинные свойства: если кто её наденет и повернёт на голове задом наперёд, разом грянут пушки, словно бы их двенадцать в ряд стояло, и все разом в пух расшибут, что бы там ни было. У меня эта шляпа висит без всякой пользы, а на твою скатёрку я бы охотно променял её». — «Ну, что ж? Пожалуй!» — сказал путник.
      Но пройдя немного, он похлопал по ранцу, и его команда возвратила ему скатёрку-самобранку. «Ну, вот! — подумал он про себя. — Счастье моё ещё не оскудело».
      И он, точно, не ошибся. Пробыв ещё день в пути, пришёл он к третьему угольщику, который тоже стал угощать его картофелем с солью да без сала. А он угостил его со своей скатёрки-самобранки, и это угощение показалось угольщику в такой степени вкусным, что тот в обмен на скатёрку предложил ему взять рожок, обладавший совсем особыми свойствами. Стоило только на нём заиграть, и падали разом высокие стены и укрепления, и целые деревни и города обращались в груды развалин.
      Он точно так же поменялся с угольщиком скатертью на рожок, но опять её вернул себе при помощи своей команды, так что наконец оказался одновременно обладателем и ранца, и шляпы, и рожка. «Вот теперь, — сказал он, — теперь я всем обзавёлся, и наступило время мне вернуться домой и посмотреть, как мои братцы поживают».
      Когда он вернулся на родину, то убедился, что братья на своё серебро и золото построили прекрасный дом и жили в своё удовольствие.
      Он вошёл в их дом, но так как платье на нём было рваное и поношенное, на голове у него помятая шляпа, а за спиною потёртая котомка, то они не хотели его признать за своего брата.
      Они осмеяли его и сказали: «Ты только выдаёшь себя за нашего брата, который пренебрегал и серебром, и золотом, и всё искал для себя лучшего счастья! Тот уж, вероятно, вернётся к нам во всём блеске, каким-нибудь королём, что ли, а уж никак не нищим!» — и выгнали за двери.
      Тогда он разгневался, стал хлопать по своему ранцу до тех пор, пока полтораста молодцов не вытянулись перед ним во фрунт. Он приказал им окружить дом братьев, а двоим из них — наломать пучок прутьев с орешника и обоих гордецов до тех пор угощать этими прутьями, пока они не признают его за брата.
      Поднялся шум, сбежались люди и хотели оказать помощь обоим братьям в их беде, однако же никак не могли с солдатами справиться.
      Донесли о случившемся королю, и тот, недовольный нарушением порядка, приказал капитану выступить со своей ротой против возмутителей и выгнать их из города. Но наш молодец выхлопал из котомки команду гораздо многочисленнее роты, побил капитана и заставил его солдат отступить с разбитыми носами. Король сказал: «Этого проходимца следует проучить!» — и выслал против него на другой день ещё больше людей, но и те ничего не могли поделать. Наш молодец выставил против него войско сильнее прежнего, да чтобы поскорее расправиться с королевскими солдатами, повернул на голове два раза шляпу: грянули пушки, и королевское войско было побито.
      «Ну, теперь уж я до тех пор не помирюсь, — сказал молодец, — пока король не отдаст за меня замуж свою дочку и не передаст мне право на управление всей страной от его имени».
      Это было передано королю, и тот сказал дочери: «Плетью обуха не перешибёшь! Ничего не остаётся более мне делать, как исполнить его желание… Коли я хочу жить в мире и притом хочу удержать венец на голове, так я должен тебя ему отдать».
      Свадьбу сыграли, но королевна была очень разгневана тем, что её супруг был человек простой, что он ходил в помятой шляпе и носил за спиною потёртую котомку.
      Она бы очень охотно от него отделалась, и день и ночь только о том и думала, как бы этого добиться.
      Вот и надумала она: «Уж не в этой ли котомке и заключается его чудодейственная сила?»
      И прикинулась она ласковой, и когда размягчилось его сердце стала ему говорить: «Если бы ты, по крайней мере, откинул эту противную котомку, которая так ужасно тебя безобразит, что мне за тебя становится совестно». — «Милый друг! — отвечал он. — Да ведь это моё самое дорогое сокровище! Пока эта котомка у меня в руках, мне никто на свете не страшен!»
      И открыл ей, какими котомка обладает дивными необыкновенными свойствами.
      Тогда она бросилась к нему на шею, как будто для того, чтобы обнять и расцеловать его, а между тем проворно отвязала у него котомку и пустилась бежать.
      Оставшись наедине с этой котомкой, она стала по ней похлопывать и приказала солдатам, чтобы они своего прежнего начальника захватили и вывели бы из королевского дворца.
      Они повиновались, и лукавая жена приказала ещё большему количеству войска идти за ним следом и совсем прогнать его из той страны. Пришлось бы ему пропадать, кабы не его шляпа! Повернул он её разок-другой — и загремели пушки, и все сразу сбили и смяли, и королева сама должна была к нему прийти и молить его о пощаде.
      Так-то она умильно просила, так горячо обещала ему исправиться, что он сдался на её уговоры и согласился с ней помириться.
      Она стала к нему ласкаться, прикинулась очень любящей его и несколько времени спустя сумела так его одурачить, что он ей проговорился и высказал: «Против меня и с моей котомкой ничего не поделаешь, пока я своей шляпой владею».
      Узнав эту тайну, она дала ему заснуть, отняла у него шляпу и приказала выбросить его самого на улицу.
      Но она не знала, что у него ещё оставался рожок в запасе, и он в гневе стал в него трубить изо всей мочи.
      Тотчас рухнуло всё кругом: попадали стены и укрепления, города и деревни обратились в груды развалин, и под ними погибли и король, и его дочка.
      И если бы он ещё потрубил немного и не отложил бы своего рожка в сторону, то всё бы было разрушено и во всей стране камня на камне не осталось бы…
      Тут уж никто не стал ему больше противиться, и он был признан королём над всей той страною.
     
      ХЛАМУШКА
     
      Много-много лет назад жил да был мельник, бедный-пребедный, а дочь у него была красавица. Случилось как-то однажды, что пришлось ему говорить с королём, и вот он, чтобы придать себе побольше весу, сказал ему: «Есть у меня дочка, такая-то искусница, что вот и солому тебе в золото перепрясть сумеет». Король сказал мельнику: «Это искусство недурное, и если твоя дочь точно уж такая искусница, как ты говоришь, то приведи её завтра ко мне в замок, я её испытаю».
      Когда мельник привёл свою дочь, король отвёл её в особую каморку, битком набитую соломой, дал ей самопрялку и мотовило и сказал: «Садись-ка за работу; если ты в течение этой ночи до завтрашнего раннего утра не перепрядешь всю эту солому в золото, то велю тебя казнить».
      Затем он своими руками запер каморку, и она осталась там одна.
      Так и сидела там бедняжка Мельникова дочь и придумать не могла, как ей спастись от лютой смерти. Она и понятия не имела о том, как солому перепрясть в золотые нити, и так пугалась ожидавшей её участи, что наконец залилась слезами.
      Вдруг дверь приотворилась, и к ней в каморку вошёл маленький человечек и сказал: «Добрый вечер, Мельникова дочка, о чём ты так плачешь?» — «Ах, ты не знаешь моего горя! — отвечала ему девушка. — Вот всю эту солому я должна перепрясть в золотые нити, а я этого совсем не умею!»
      Человечек сказал: «А ты что же мне дашь, если я тебе всё это перепряду?» — «Ленточку у меня на шее», — отвечала девушка. Тот взял у неё ленточку, присел за самопрялку да — шур, шур, шур! — три раза обернёт, и шпулька намотана золота. Он вставил другую, опять — шур, шур, шур! — три раза обернёт, и вторая готова. И так продолжалась работа до самого утра, и вся солома была перепрядена, и все шпульки намотаны золотом.
      При восходе солнца пришёл король, и когда увидел столько золота, то и удивился, и обрадовался; но сердце его ещё сильнее прежнего жаждало золота и золота. Он велел перевести Мельникову дочку в другой покойник, значительно побольше этого, тоже наполненный соломою, и приказал ей всю эту солому также перепрясть в одну ночь, если ей жизнь дорога.
      Девушка не знала, как ей быть, и стала плакать, и вновь открылась дверь, явился тот же маленький человечек и сказал: «А что ты мне дашь, если я и эту солому возьмусь тебе перепрясть в золото?» — «С пальчика колечко», — отвечала девушка. Человечек взял колечко, стал опять поскрипывать колёсиком самопрялки и к утру успел перепрясть всю солому в блестящее золото.
      Король, увидев это, чрезвычайно обрадовался, но ему всё ещё не довольно было золота; он велел переместить Мельникову дочку в третий покой, ещё больше двух первых, битком набитый соломой, и сказал: «И эту ты должна также перепрясть в одну ночь, и если это тебе удастся, я возьму тебя в, супруги себе». А сам про себя подумал: «Хоть она и Мельникова дочь, а всё же я и в целом свете не найду себе жены богаче её!»
      Как только девушка осталась одна в своём покое, человечек и в третий раз к ней явился и сказал: «Что мне дашь, если я тебе и в этот раз перепряду всю солому?» — «У меня нет ничего, что бы я могла тебе дать», — отвечала девушка. «Так обещай же, когда будешь королевой, отдать мне первого твоего ребёнка».
      «Кто знает ещё, как оно будет?» — подумала Мельникова дочка и, не зная, чем помочь себе в беде, пообещала человечку, что она исполнит его желание, а человечек за это ещё раз перепрял ей всю солому в золото.
      И когда на другое утро король пришёл и всё нашёл в том виде, как он желал, то он с ней обвенчался и красавица Мельникова дочь стала королевой.
      Год спустя королева родила очень красивого ребёнка и совсем позабыла думать о человечке, помогавшем ей в беде, как вдруг он вступил в её комнату и сказал: «Ну, теперь отдай же мне обещанное».
      Королева перепугалась и предлагала ему все сокровища королевства, если только он оставит ей ребёнка; но человечек отвечал: «Нет, мне живое существо милее всех сокровищ в мире».
      Тогда королева стала так горько плакать и жаловаться на свою участь, что человечек над нею сжалился: «Я тебе даю три дня сроку, — сказал он, — если тебе в течение этого времени удастся узнать моё имя, то ребёнок останется при тебе».
      Вот и стала королева в течение ночи припоминать все имена, какие ей когда-либо приходилось слышать, и сверх того послала гонца от себя по всей стране и поручила ему всюду справляться, какие ещё есть имена.
      Когда к ней на другой день пришёл человечек, она начала перечислять все известные ей имена, начиная с Каспара, Мельхиора, Бальцера, и перечислила по порядку все, какие знала; но после каждого имени человечек говорил ей: «Нет, меня не так зовут».
      На второй день королева приказала разузнавать по соседству, какие ещё у людей имена бывают, и стала человечку называть самые необычайные и диковинные имена, говоря: «Может быть, тебя зовут Риннебист или Гаммельсваде, или Шнюрбейн?» — но он на всё это отвечал: «Нет, меня так не зовут».
      На третий день вернулся гонец и рассказал королеве следующее: «Я не мог отыскать ни одного нового имени, но когда я из-за леса вышел на вершину высокой горы, куда разве только лиса да заяц заглядывают, то я там увидел маленькую хижину, а перед нею разведён был огонёк, и около него поскакивал пресмешной человечек, приплясывая на одной ножке и припевая:
     
      Сегодня пеку, завтра пиво варю я,
      А затем и дитя королевы беру я;
      Хорошо, что не знают — в том я поручусь -
      Что Хламушкой я от рожденья зовусь.
     
      Можете себе представить, как была рада королева, когда услышала это имя, и как только вскоре после того человечек вошёл к ней с вопросом: «Ну, государыня-королева, как же зовут меня»?» — королева спросила сначала: «Может быть, тебя зовут Кунц?» — «Нет». — «Или Гейнц?» — «Нет». — «Так, может быть, Хламушка?» — «О! Это сам дьявол тебя надоумил, сам дьявол!» — вскричал человечек и со злости так топнул правою ногою в землю, что ушёл в неё по пояс, а за левую ногу в ярости ухватился обеими руками и сам себя разорвал пополам.
     
      МИЛЫЙ РОЛАНД
     
      Жила-была на свете женщина — настоящая ведьма, и были у неё две дочери. Одна была безобразна и зла, и ту она любила, потому что это была её родная дочь. Другая была прекрасна собою и сердцем добра, и ту ведьма ненавидела, потому что та ей приходилась падчерицей.
      Однажды падчерица надела фартучек, и он до такой степени понравился её названой сестре, что та, завидуя, потребовала у матери и себе такого же фартучка.
      «Повремени, дитятко, — сказала ведьма, — будет у тебя такой фартучек. Твою названую сестрицу давно убить следует, и вот сегодня ночью, как только она заснёт, я приду к вашей кровати и отрублю ей голову. Позаботься только о том, чтобы лечь в постели у неё за спиною, а её повыдвинь вперёд».
      Бедняжка и точно должна была бы поплатиться жизнью, если бы она из укромного уголка не подслушала всей беседы матери с дочкой.
      За целый день бедная падчерица не посмела даже и шагу ступить за порог дома.
      А когда вечером пришло время спать ложиться, бедная девушка должна была первая улечься в постель, чтобы её злая сестра, как и велела ей мать, могла лечь позади.
      Но когда та заснула, падчерица несколько выдвинула её вперёд, а сама залезла за её спину, к стенке.
      Среди ночи старуха подкралась к постели, держа в правой руке топор, а левой ощупала, лежит ли кто-нибудь, выдвинувшись головой вперёд.
      И затем, ухватив топор обеими руками, отрубила голову своей родной дочери.
      Когда она удалилась, девушка поднялась с постели, пошла к своему милому, которого звали Роландом, и постучалась у его двери.
      Когда он к ней вышел, она сказала ему: «Слушай, миленький Роланд, мы должны отсюда бежать как можно скорее: мачеха хотела меня убить, но вместо меня убила свою родную дочь. Когда рассветёт и она увидит, что сделано ею, мы погибли!» — «Однако же я тебе советую, — сказал Роланд, — чтобы прежде побега ты взяла у неё из дома её волшебный жезл, а не то мы не сможем спастись от её преследований никаким бегством».
      Девушка принесла волшебный жезл ведьмы, а затем взяла отрубленную голову сестры и накапала три капли крови: одну перед постелью на полу, одну в кухне и одну на лестнице.
      После этого девушка поспешно удалилась вместе со своим возлюбленным Роландом.
      Когда же старая ведьма проснулась поутру, она кликнула свою дочку и хотела отдать ей фартучек падчерицы, но та не явилась на зов её. «Да где же ты?» — крикнула ведьма.
      «Здесь я, на лестнице, подметаю!» — отвечала ведьме одна из капелек крови.
      Старуха вышла на лестницу, никого там не увидала и ещё раз крикнула: «Да где же ты?»
      «Да здесь, в кухне, пришла погреться!» — отвечала ей вторая капелька крови.
      Ведьма и в кухню пошла, и там ничего не нашла. «Да где же ты?» — закричала она дочке в третий раз.
      «Ах, да здесь же я, в постели, сплю», — крикнула ведьме третья капелька крови.
      Та пришла в комнату, к постели — и что же там увидела? Своё родное дитя, которое плавало в крови и которому она своими руками отрубила голову.
      Ведьма пришла в ярость, бросилась к окну, и так как она обладала способностью очень далеко видеть, то увидела свою падчерицу, которая поспешно удалялась со своим милым Роландом. «Не уйдёте вы от меня! — прошипела ведьма. — Как бы далеко вы ни были, и всё же не уйдёте!»
      Она тотчас обула свои сапоги-скороходы, в которых она, что ни шаг, то час пути перемахивала, и немного спустя уже нагнала обоих беглецов.
      Но, завидев издали старуху-ведьму, девушка обратила при помощи волшебного жезла своего милого в озеро, а сама обернулась уточкой и стала среди того озера плавать.
      Ведьма остановилась на берегу, стала бросать утке крошки хлеба и всеми силами старалась приманить её к берегу; но утка себя приманить не дала, и старая ведьма должна была вечером вернуться домой, так ничего и не добившись.
      А падчерица её со своим милым снова приняли свой обычный вид и ещё целую ночь шли путём-дорогою до рассвета.
      А на рассвете падчерица обернулась сама в прекрасный цветок среди терновой изгороди, а своего милого Роланда обернула в музыканта со скрипкой.
      Вскоре после того явилась следом за ними и ведьма и сказала музыканту: «Милый музыкант, дозволено ли будет мне сорвать этот цветок?» — «О да, конечно, — отвечал музыкант, — я даже помогу тебе, подыгрывая на моей скрипке»,
      И вот, когда она поспешно залезла в изгородь, стараясь поскорее сорвать цветок (она, конечно, знала, кто цветком обернулся), музыкант начал подыгрывать, и ведьма волейневолей должна была плясать, потому что музыка эта была волшебная.
      И чем скорее он наигрывал, тем выше она подпрыгивала, и терновник срывал с неё одежду клочьями и терзал её тело. Так как музыкант не переставал играть, ведьма плясала до тех пор, пока не пала мёртвой на землю.
      Когда они таким образом избавились от ведьмы, Роланд сказал: «Я теперь отправлюсь к отцу моему и займусь приготовлениями к свадьбе». — «Ну, так я покамест здесь останусь, — сказала девушка, — и подожду тебя; а для того, чтобы никто меня не узнал, я обернусь красноватым камнем».
      Роланд ушёл, а девушка, превратившись в красноватый камень, осталась на поле и стала ждать своего милого.
      Но когда Роланд вернулся домой, он попался в западню к другой женщине, которая довела его до того, что он забыл свою милую.
      Долго ждала его девушка; но когда он совсем не вернулся, она запечалилась и обернулась цветком, подумав: «Авось, кто-нибудь пойдёт путём-дорогою и меня растопчет».
      Случилось, однако же, что на том поле пастух пас овец, увидел цветок, сорвал его, потому что он уж очень красив ему показался, снёс домой и положил к себе в ящик.
      С той поры всё в доме пастуха стало совершаться каким-то чудом; чуть он поутру вставал, уже вся работа была в доме сделана: комната выметена, стол и лавка чисто протёрты, огонь разведён в очаге, и вода в дом наношена.
      А в полдень, когда он возвращался домой, у него уже и стол был накрыт, и хорошее кушанье на стол подано. Он даже и понять не мог, как это происходило, потому что он никогда никого не видел в своём домике, да негде было в нём и спрятаться.
      Понравился пастуху этот тщательный уход за его домом; но затем он уж стал этих домашних чудес понемногу и побаиваться.
      Пошёл он к одной ведунье и спросил у ней совета. Ведунья сказала: «Тут колдовство в дело замешано; какнибудь рано утром приметь, не движется ли что-нибудь в комнате, и если что-нибудь увидишь, что бы там ни было, сейчас набрось белый платок, и действие волшебства сразу прекратится».
      Пастух поступил, как ему было сказано, и на другое утро на самом рассвете он увидел, как ящик стола открылся и цветок из него вышел. Подскочил он к цветку и набросил на него белый платок. И тотчас цветок обратился красивой девушкой, и она созналась ему, что была цветком и в виде цветка присматривала за его домашним хозяйством.
      Рассказала она ему судьбу свою, и так как она ему понравилась, он спросил у неё, не хочет ли она за него выйти замуж; но она отвечала: «Нет», — так как она хотела всё же остаться верна своему милому Роланду, хоть тот и покинул её. Но она обещала, что не уйдёт из его дома и будет продолжать вести его хозяйство.
      Тут как раз подошло время свадьбы Роланда, и по старинному обычаю было по всей стране объявлено, чтобы все девушки собирались на свадьбу и славили молодых песнями. Красная девица, как услыхала об этом, так запечалилась, что у ней сердце разрывалось на части; она и не хотела идти на эту свадьбу, да другие девушки зашли за нею и увели её с собою.
      Когда же наступала её очередь петь в честь новобрачных, она всё отходила, пока не осталась одна-одинёшенька и должна была при них пропеть свою песню.
      Но едва только она запела и Роланд заслышал её пение, как вскочил он и воскликнул: «Этот голос знаком мне! Это поёт моя настоящая невеста; другой я не желаю!»
      Всё, что он уже успел позабыть и что давно изгладилось из его памяти, вдруг вновь проснулось в его сердце.
      Тогда верная Роланду девушка пошла с ним под венец, и её страдания окончились, и наступили для неё дни счастья и радости.
     
      ЗОЛОТАЯ ПТИЦА
     
      Давно, очень давно жил да был король, у которого позади замка был прекрасный сад, а в том саду было дерево, на котором росли золотые яблоки.
      Как только яблоки стали созревать, так их сосчитали; но тотчас после того, на следующее же утро — глядь: одного яблока как не бывало! Оповестили об этом короля, и он приказал, чтобы каждую ночь под деревом ставилась стража.
      У него было три сына, и старшего из них выслал он сторожить при наступлении первой же ночи.
      Пошёл сын, но с наступлением полуночи не мог воздержаться от сна, и на другое утро опять не хватило одного яблока.
      На следующую ночь должен был идти второй сын; но и с тем случилось то же самое: едва наступила полночь, он заснул, а под утро недосчитались ещё одного яблока.
      Вот дошла очередь и до младшего сына, и он уж совсем изготовился идти сторожить, да король всё не решался доверить ему это дело, предполагая, что он ещё хуже будет стеречь золотые яблоки, нежели его братья; но затем отец согласился и отпустил его.
      Вот юноша и улёгся под деревом, и глаз не сомкнул, и сну не поддался. Как ударила полночь, так зашумело что-то в воздухе, и он увидел при лунном свете слетевшую на дерево птицу, у которой перья блестели как золото.
      Птица опустилась на дерево и только что успела сорвать с него яблоко, как юноша пустил в неё стрелу. Птица улетела, но стрела попала ей в перья, и одно из её золотых пёрышек пало на землю. Юноша пёрышко поднял, принёс его на следующее утро к королю и рассказал ему, что видел ночью.
      Король собрал свой совет, и все его советники решили, что одно такое пёрышко стоит более, чем все его королевство. «Коли это пёрышко действительно так ценно, — заявил король, — то мне одного пера и не надобно: я должен непременно добыть эту птицу целиком».
      Старший сын пустился в путь, надеясь на свой ум и сообразительность, и думал, что уж наверное отыщет золотую птицу. Пройдя некоторую часть пути, он увидел на опушке леса лисицу и прицелился в неё из своего ружья.
      Вдруг лисица закричала: «Не стреляй в меня, я тебе добрый совет дам. Ты вышел на поиски золотой птицы и сегодня вечером прибудешь в одну деревню, где увидишь две гостиницы — одну против другой. Одна из них ярко освещена, и постояльцам в ней живётся весело; но ты туда не заходи, а лучше остановись в другой, хотя бы она тебе и не очень понравилась». — «Ну, может ли такой глупый зверь дать мне разумный совет?» — подумал королевич и спустил курок; но он дал промах, и лисица, распустив хвост, быстро юркнула в лес.
      А королевич продолжал свой путь и вечерком прибыл в деревню, в которой находились обе гостиницы: в одной из них шло веселье, там пели и плясали, а у другой вид был жалкий и печальный. «Дурак бы я был, — подумал он, — если бы я сунулся в эту нищенскую гостиницу и прошёл бы мимо той, которая гораздо лучше».
      Вот и завернул он в весёлую, и зажил там припеваючи, позабыл и о птице, и об отце, и обо всех добрых советах.
      Когда уже прошло порядочно времени и старший сын всё не возвращался домой, снарядился в путь-дорогу на поиски золотой птицы второй королевич.
      Ему, как и старшему брату, пришлось повстречаться с лисицею, которая дала ему добрый совет, и он тоже на тот совет не обратил никакого внимания.
      И он тайком прибыл к двум гостиницам, увидел в одной из них своего брата, стоявшего у окна, из которого доносился шум веселья; брат его и позвал в эту гостиницу, а королевич не мог воздержаться, вошёл и предался влечению своих порочных наклонностей.
      Опять-таки прошло некоторое время, и вот младший королевич задумал попытать своего счастья; а отец ни за что не хотел этого допустить. «Напрасно он и пойдёт, — говорил отец, — ему ещё мудрёнее будет сыскать золотую птицу, нежели его братьям, а если с ним приключится какоенибудь несчастие, то он не сумеет из него и выпутаться; да притом и денег у него нет».
      Однако же отец согласился-таки наконец, потому что сын не давал ему покоя.
      И младший королевич на опушке леса повстречал лисицу, которая просила пощадить её и дала ему добрый совет. Добродушный юноша сказал: «Будь спокойна, лисонька, я тебе никакого зла не сделаю…» — «И не раскаешься в этом, — отвечала ему лисица, — и вот, чтобы ускорить твоё путешествие, ты садись ко мне на хвост!» И чуть только он уселся, лисица помчала его так быстро через пень да через колоду, что волосы его по ветру развевались.
      Когда они приблизились к деревне, юноша сошёл с хвоста лисицы и последовал её доброму совету: остановился в плохонькой гостинице, даже и не посмотревши на другую, и преспокойно там переночевал.
      На другое утро, когда он вышел из деревни в поле, лисица ожидала его и сказала: «Я тебе укажу, что далее следует делать. Иди всё прямо и придёшь к замку, перед которым множество сторожей будут лежать; но ты на них не обращай внимания, так как все они будут спать и храпеть. Пройди между их рядами прямёхонько в замок, а в замке — через все комнаты, пока не придёшь к той, в которой золотая птица сидит в деревянной клетке. Рядом поставлена там и пустая золотая клетка для виду; но ты берегись — не пересади птицу из дурной клетки в золотую, не то может с тобою большая беда приключиться».
      Сказав всё это, лисица опять подставила юноше свой хвост, тот на него уселся, и помчала она его через пень, через колоду так быстро, что волосы его по ветру развевались.
      Когда юноша прибыл к замку, он всё так и нашёл, как ему заранее предсказала лисица.
      Пришёл королевич и в ту комнату, где золотая птица сидела в деревянной клетке, а золотая клетка рядом стояла; и три золотые яблока валялись в той же комнате.
      И подумал юноша, что было бы странно, если бы он оставил такую чудную птицу в простой и дрянной клетке, когда есть тут же рядом красивая, золотая; поэтому он отпер дверцу деревянной клетки и пересадил птицу в золотую. В то же мгновение птица испустила пронзительный крик; сторожа проснулись, ринулись в ту комнату, схватили юношу и повели его в тюрьму.
      На другое утро он был выведен на суд, и так как он во всём сознался, то его осудили на смерть. Однако же король сказал, что готов даровать ему жизнь при одном условии: если он возьмётся добыть для него золотого коня, который мчится быстрее ветра. «Если добудешь этого коня, — сказал король, — так я тебе в награду отдам золотую птицу».
      Королевич пустился в путь-дорогу, однако же горевал и вздыхал, решительно не зная, где ему следует искать этого золотого коня.
      И вдруг увидел перед собою свою старую приятельницу-лисицу, седевшую на краю дороги. «Видишь, — сказала лисица, — вот что произошло из-за твоего непослушания. Но не падай духом, я тебе подсоблю и скажу тебе, как следует добраться до золотого коня. Ступай прямой дорогой и дойдёшь до замка, в котором золотой конь в стойле стоит. Перед конюшней его увидишь конюхов, которые будут лежать целыми рядами, но они будут спать и храпеть, и ты можешь себе преспокойно вывести золотого коня из конюшни. Но смотри, одно не забудь: оседлай коня плохим седлом, деревянным, обитым кожей, а никак не золотым, которое тут же рядом будет висеть, не то очень плохо тебе придётся».
      Затем лисица подставила ему свой хвост и помчала его через пень и колоду так быстро, что волосы его по ветру развевались.
      Всё так и случилось, как лисица предсказала: он пришёл в стойло, где стоял золотой конь, и седло было тут же под рукою; но когда он уже задумал — было оседлать его плохим седлом, то ему пришло в голову: «Для такого чудного коня будет прямым позором, если я не оседлаю его хорошим седлом, которым его и надлежит седлать по его достоинству». Но едва только конь почуял на себе золотое седло, как стал громко ржать.
      Конюхи проснулись, схватили юношу и бросили его в темницу. На другое утро суд осудил его на смерть, однако же король обещал ему помилование, да ещё и золотую лошадь впридачу, если он сможет добыть ему прекрасную королевну из золотого замка.
      С грустью в душе пустился юноша в дорогу; однако же на счастье его вскоре повстречался он со своей верной лисицей. «Мне бы следовало оставить тебя на произвол твоей несчастной судьбы, — сказала лисица, — но мне тебя жалко, и я тебя ещё раз из беды выручу. Этот путь приведёт тебя прямёхонько к золотому замку. Вечерком ты прибудешь к замку, а ночью, когда всё заснёт и стихнет, красавицакоролевна выйдет из замка в свою купальню купаться. И чуть только она в купальню вступит, ты к ней подскочи, да и поцелуй её, тогда она за тобой пойдёт следом, и ты можешь её увести с собою. Только смотри, не отпускай её прощаться с родителями до ухода из замка, а то тебе плохо будет».
      Тут лисица протянула ему свой хвост, королевич сел на него верхом, и помчала она его по горам, по долам, так что волосы его по ветру развевались.
      Прибыл он к золотому замку как раз в то время, как лисица сказала. Ждал до полуночи, когда всё стихло и заснуло, и красавица-королевна пошла из замка в свою купальню. Тут он к ней подскочил и поцеловал её в уста сахарные.
      Красавица сказала ему, что она охотно последует за ним, но просила и молила его со слезами, чтобы он дозволил ей сначала проститься с родителями. Сначала он противился её желанию, но так как она не переставала проливать горькие слёзы и пала в мольбах к его ногам, то он наконец уступил её просьбам.
      Но едва только королевна подошла к постели отца своего, как тот проснулся, а за ним и все, кто был в замке, юношу схватили и посадили в тюрьму.
      На другое утро король сказал ему: «Жизнь твоя в моих руках, и ты можешь заслужить помилованье одним — вот срой эту гору, что у меня перед окнами и загораживает мне вид вдаль! И эту работу ты должен выполнить в течение восьми дней. Если ты это успешно выполнишь, то получишь в награду руку моей дочери!»
      Королевич тотчас принялся за дело: рылся и копался на горе без устали, но когда по истечении семи дней увидел, как мало он успел сделать, то впал в большое уныние и потерял всякую надежду на благополучный исход дела.
      Но под вечер седьмого дня явилась к нему лисица и сказала: «Ты, положим, вовсе не заслуживаешь того, чтобы я тебе помогала; ну, да уж так и быть, ступай спать, я за тебя всю работу как раз сделаю».
      Когда на другое утро он проснулся и выглянул в окошко, то горы уже как не бывало.
      Юноша, совершенно счастливый от нежданной удачи, поспешил явиться к королю, возвестил, что уговор, заключённый с ним, уже выполнен, и королю, хочешь — не хочешь, пришлось сдержать слово и выдать за него свою дочь.
      Вот и поехали молодые жених и невеста из замка и вскоре повстречались на дороге с лисою: «Ну, теперь у тебя самое лучшее в руках, — сказала она королевичу. — Однако же к красавице-королевне из золотого замка не мешало бы ещё приобрести и золотого коня». — «А как его приобретёшь?» — спросил юноша. «А вот как: сначала отведи красавицу-королевну тому королю, который послал тебя в золотой замок на поиски. В замке того короля все очень обрадуются прибытию королевны и охотно отдадут тебе золотого коня, и даже подведут его к тебе. Ты на него тотчас садись верхом и всем на прощанье протягивай руку; а последней изо всех протяни руку красавице-королевне и, ухватив её за руку, разом вскинь её к себе в седло, да и пускай коня во весь дух! Тогда уж тебя никто не догонит, потому что этот конь мчится быстрее ветра».
      Всё это было успешно выполнено, и королевичу удалось увезти красавицу-королевну на золотом коне.
      И лисица от них не отставала и сказала юноше: «Ну, теперь я тебе помогу добыть и золотую птицу. Когда ты приблизишься к тому замку, где она находится, то ссади королевну с коня, и я её приму под свою защиту. Затем въезжай во двор замка на своём золотом коне; как только его там увидят, так все ему обрадуются, и сами тебе вынесут золотую птицу. Чуть только ухватишься рукой за клетку, так тотчас гони к нам на коне во всю прыть и опять пускайся в путь со своей возлюбленной королевной».
      Когда всё случилось по сказанному, как по писаному, и королевич собирался уже возвращаться со своими сокровищами домой, лисица ему сказала: «Ну, теперь должен ты и меня наградить за оказанную тебе помощь». — «А чем наградить прикажешь?» — спросил юноша. «Когда мы сойдёмся с тобой в нашем лесу, ты должен будешь меня застрелить, отрубить мне голову и лапы». — «Славная была бы тебе благодарность за услуги, — сказал королевич, — и этого уж я никоим образом не могу сделать».
      Лисица сказала: «Ну, если ты мне этого сделать не хочешь, то я должна буду тебя покинуть; однако же прежде чем уйти, я хочу дать тебе добрый совет: остерегайся двух случаев — не скупай висельничьего мяса и не садись никогда на край колодца». И с этими словами она скрылась в лесу.
      Юноша подумал: «Что за мудрёный зверь эта лисица — чего-чего она не придумает! Ну, кой чёрт станет скупать мясо с виселицы?! Да, признаться, мне никогда ещё в голову не приходило садиться на край колодца…»
      Поехал он с красавицей-королевной далее, и пришлось ему опять проезжать через ту деревню, в которой остались его два брата. В деревне была большая сумятица, шум и крик, и когда королевич спросил о причине всего этого, ему доложили, что сейчас собираются двух негодяев повесить.
      Подойдя к толпе поближе, королевич увидел, что вешать собираются его родных братьев, которые много успели натворить всяких тёмных дел и давно прокутили всё своё состояние.
      Королевич спросил, нельзя ли их как-нибудь от виселицы избавить. «Коли хотите, заплатите нам за них, — отвечали сельчане, — да правду сказать, не стоит за этих негодяев отдавать ваши деньги и выкупать их от виселицы».
      Но королевич не задумался за них заплатить, и когда их освободили, то они продолжали дальнейший путь уже вместе.
      Вот и прибыли они в тот лес, в котором первоначально повстречались с лисой.
      А так как жара была большая, а в лесу и прохладно, и приятно, то братья и сказали королевичу: «Вот тут, около колодца, приостановимся и отдохнём, поедим и попьём».
      Тот согласился и, забывшись среди разговора, присел на край колодца, не помышляя ни о чём дурном.
      Но двое его братьев вдруг на него бросились, спихнули его в колодец, завладели его королевной, его золотой птицей и золотым конём и отправились домой к отцу.
      «Вот мы привезли тебе не только золотую птицу, — сказали они, — но ещё и золотого коня и красавицу-королевну из золотого замка впридачу».
      Все были этим обрадованы; но только конь ничего не ел и стоял понурив голову, птица не насвистывала, а красавица-королевна сидела в углу и всё плакала.
      Между тем младший-то брат не погиб.
      Колодец, на его счастье, был сух, и он упал на мягкий мох, не причинив себе никакого вреда; только вот вылезти из колодца самостоятельно он никак не мог.
      И в этой беде верная лиса его не покинула: сошла к нему в колодец вниз и выбранила его за то, что он позабыл её совет. «Оставить тебя в этом положении я, однако же, не могу, — сказала лисица, — и опять тебя вызволю на Божий свет».
      Приказала ему ухватиться за её хвост и крепко-крепко держаться и вытянула его на хвосте из колодца.
      «Ты не думай, чтобы уж теперь ты избежал всех опасностей, — сказала лисица. — Твои братья не были уверены в твоей смерти и весь лес оцепили караульщиками, которым дано приказание тотчас тебя убить, как только ты из лесу покажешься».
      На опушке леса в то время сидел какой-то бедняк; с этим бедняком королевич поменялся своею одеждою и таким образом переодетый пробрался к королевскому двору.
      Никто его и не узнал; но все заметили, что золотая птица вдруг стала из своей клетки насвистывать, золотой конь стал корм есть, а красавица-королевна перестала проливать слёзы.
      Король в изумлении спросил у неё: «Что бы это могло значить?» И сказала ему красавица: «Я и сама не знаю почему, но только мне всё было так грустно-грустно, а теперь вдруг стало весело. Так мне и сдаётся, что мой настоящий жених прибыл сюда в замок».
      И она рассказала королю всё, что произошло, хотя оба брата и грозили ей смертью в том случае, если бы она их выдала. Король приказал позвать к себе всех бывших в замке людей. Вместе с другими явился и юный королевич в своих нищенских лохмотьях; но красавица-королевна его тотчас узнала и бросилась к нему на шею.
      Преступных братьев немедля схватили и казнили, а его обвенчали с красавицей-королевной, и король назначил его своим наследником.
      Ну, а что же с бедной лисой случилось?
      Много времени спустя королевич как-то зашёл в тот же лес; там повстречался он с лисицей, и та сказала ему: «Теперь у тебя всё есть, чего бы ты мог пожелать, а я всё от своей беды не могу избавиться, и избавление моё полностью от тебя зависит», — и ещё раз стала она его просить и молить, чтобы он её пристрелил и отрубил бы ей голову и лапы.
      Королевич исполнил эту просьбу, и едва только выполнил её, лисица обернулась добрым молодцем, и этот молодец оказался родным братом красавицы-королевны, которому удалось-таки избавиться от чар, тяготевших над ним.
      И вот уж с той поры их счастье было самое полное, и вся жизнь их была, что праздник.
     
      ПЁС И ВОРОБЕЙ
     
      У одной собаки-овчарки хозяин был недобрый человек, и потому ей приходилось немало терпеть от голода. Будучи не в силах выносить этот голод, собака в конце концов ушла от него, совсем опечаленная.
      На дороге повстречался с ней воробей и сказал: «А скажи-ка ты мне, пёсик-братик, отчего ты так закручинился?» Пёс отвечал: «Я мучусь от голода, а поесть мне нечего». И воробей сказал: «Братец, пойдём в город, там я тебя накормлю досыта».
      Вот и пошли они вместе в город, и когда подошли к мясной лавке, воробей сказал: «Постой здесь, я тебе сейчас кусок мясца с прилавка сцапаю».
      И точно: уселся на прилавок, оглянулся во все стороны, увидел, что никто за ним не примечает, и до тех пор поклёвывал, потаскивал и поволакивал кусок говядины, лежавший на краю прилавка, пока кусок не свалился на пол. Пёс его тотчас подхватил, побежал в укромный уголок и съел.
      Тогда воробей сказал: «Пойдём к другой лавке, я тебе там ещё один кусок с прилавка скину, чтобы ты мог насытиться».
      Когда же пёс и второй кусок съел, воробей спросил у него: «Пёсик-братик, сыт ли ты теперь?» — «Да, говядинки я поел досыта, — отвечал пёс, — а вот хлеба-то у меня ещё и во рту не было». Воробей сказал: «И это тебе добудем, ступай за мной».
      И повёл его к лавке хлебника, и до тех пор поклёвывал и подталкивал два небольших хлебца, пока они не свалились с прилавка, и когда пёс ещё хлеба захотел, повёл его к другому хлебнику и там тоже добыл ему хлеба.
      Когда всё это было съедено, воробей сказал: «Песикбратик, сыт ли ты теперь?» — «Да, — отвечал пёс, — и теперь мы можем сделать маленькую прогулку за город».
      Вот и вышли они вместе на большую дорогу. Погода была тёплая, и пёс сказал: «Устал я, и недурно бы мне поспать маленько». — «Да! Да! Усни, — отвечал воробей, — а я тем временем усядусь на ветке». Пёс раскинулся на дороге и заснул.
      Лежит он и спит, а по дороге едет ломовой извозчик и везёт в повозке две бочки вина на тройке лошадей. Воробей увидел, что он не хочет сворачивать с дороги и едет по той колее, поперёк которой лежал, растянувшись, пёс, и закричал: «Извозчик, сверни маленько в сторону, не то я тебя разорю». Извозчик проворчал себе под нос: «Посмотрим, как это ты меня разоришь?» — защёлкал бичом и перекатил повозку через пса, так что тот остался мёртвым на месте.
      Тогда воробей крикнул ему: «Ты задавил моего песикабратика, так знай же: это будет тебе стоить телеги и лошадей!» — «Вот ещё, телеги и лошадей! — сказал извозчик. — Посмотрел бы я, как это ты мне повредить можешь». И поехал далее.
      Тогда воробей подобрался под брезент, которым телега была прикрыта, и давай расклёвывать дырку бочки настолько, что затычка из неё выскочила; и вытекло из бочки всё вино, а извозчик того и не заметил. Когда же он как-то оглянулся назад и увидел, что с телеги каплет, то стал осматривать бочки и тут только убедился, что одна из бочек пуста. «Ах я, несчастный!» — воскликнул он. «Недостаточно ещё несчастлив!» — сказал ему воробей и, взлетев одной из лошадей на голову, выклевал ей глаза.
      Увидев это, извозчик вытащил из-за пояса свой крюк и швырнул им в воробья; но воробей взвился вверх, а крюк угодил лошади в голову и убил её насмерть. «Ах я, несчастный!» — воскликнул он. «Недостаточно ещё несчастлив!» — сказал воробей, и когда извозчик потащился далее на своей паре лошадей, воробей опять забрался под брезент, выклевал и из другой бочки затычку и выпустил из неё всё вино.
      Когда извозчик это увидел, он опять воскликнул: «Ах я, несчастный! «, — но воробей по-прежнему отвечал ему: «Недостаточно ещё несчастлив!» — сел второй лошади на голову и той тоже выклевал глаза.
      Извозчик подбежал и набросился на него с крюком, но воробей взвился вверх, крюком попало лошади по голове да так, что она осталась на месте. «Ах я, несчастный!» — «Недостаточно ещё несчастлив!» — сказал воробей, сел и третьей лошади на голову и стал ей клевать глаза.
      Извозчик в ярости опять набросился на воробья с крюком, но воробей от него улетел, а он и третью свою лошадь убил на месте. «Ах я, несчастный!» — воскликнул он. «Недостаточно ещё несчастный! — отвечал воробей. — Теперь я полечу вперёд и дома всё у тебя разорю!» — и, точно, полетел вперёд.
      Извозчик должен был бросить телегу на дороге и побрёл домой пешком, гневный и озлобленный.
      «Ах, — сказал он жене, придя домой, — сколько бед на меня обрушилось: и вино-то у меня из бочек повытекло, и все три лошади пали!» — «Ах, муженёк! Да что это за злая птичка к нам в дом прилетела! Она со всего света птиц созвала, и все они набросились на нашу пшеницу и поедают её взапуски».
      Поднялся извозчик на верх дома, чтобы взглянуть на своё поле, и увидел, что тысячи и тысячи птиц сидят на том поле и пшеницу всю уж склевали, и воробей тут же, между птицами. Тут закричал извозчик: «Ах я, несчастный!» — «Недостаточно ещё несчастлив! — отвечал воробей. — Ты мне, извозчик, ещё и жизнью поплатишься!» — и улетел прочь.
      Извозчик, потерявший в тот день разом всё своё достояние, сошёл вниз в комнату и сел на печку, озлобленный и разъярённый.
      А воробей тем временем присел на подоконник и крикнул: «Извозчик, ты мне ещё жизнью поплатишься!» Тогда извозчик ухватился за крюк и бросился к воробью, но только стёкла в окне перебил, а по воробью не попал.
      А воробей и в дом влетел, и на печку сел, и крикнул: «Извозчик, ты мне ещё жизнью поплатишься!» Извозчик, совсем обезумевший и ослеплённый яростью, бросился к печи и разбил её вдребезги, и метался вслед за воробьём, куда бы тот ни присаживался, и перебил всю домашнюю утварь, зеркальце, скамьи, стол, даже стены своего дома, а воробей всё от него увёртывался.
      Наконец-таки удалось ему ухватить воробья рукой. «Не прикажешь ли убить его?» — спросила извозчика жена. «Не-е-т! — воскликнул он. — Убить его мало! Надо его уморить мучительной смертью — я проглочу его живьём!» Взял да разом и проглотил воробья.
      А воробей-то начал у него в желудке летать да попархивать и наконец опять взлетел извозчику в самую глотку, а оттуда в рот, выставил изо рта голову и крикнул: «Извозчик, а ты всё же поплатишься мне жизнью!»
      Тогда извозчик подал жене своей крюк и сказал: «Жена, убей ты воробья у меня во рту!» Жена крюком ударила, да маленько промахнулась и угодила мужу крюком по голове, убив его наповал. А воробей тем временем изо рта его выпорхнул и улетел.
     
      ФРИДЕР И КАТЕРЛИЗХЕН
     
      Жили-были на белом свете муж (которого звали Фридер) да жена (её звали Катерлизхен); поженились они не так давно и считались всё ещё молодыми.
      Однажды сказал Фридер: «Я пойду в поле, Катерлизхен; а как вернусь оттуда, пусть у тебя тогда на столе будет приготовлено что-нибудь жареное для утоления голода да какое-нибудь прохладительное питьё для утоления жажды». — «Ступай, ступай, Фридер, — отвечала ему Катерлизхен, — уж я тебе всё как следует приготовлю».
      Когда же наступило время обеда, она достала из трубы колбасу, которая там коптилась, положила её на противень, подбавила к ней маслица и поставила противень на огонь. Колбаса стала поджариваться и шкворчать на противне, а Катерлизхен, стоя около огня и держась за ручку противня, сама про себя раздумывала…
      «А что? — пришло вдруг ей в голову. — Пока колбаса изжарится, ведь я бы тем временем могла в погреб спуститься и питья нацедить».
      Вот она установила противень-то на огне покрепче, взяла кружку, сошла в погреб и стала цедить пиво. Течёт пиво в кружку, Катерлизхен на него смотрит, да вдруг и спохватилась: «Э-э, собака-то у меня наверху не привязана! Пожалуй, ещё колбасу-то из противня вытащит, вот будет дело-то!» — ив один миг взбежала по лестнице из погреба…
      И видит: собака уж держит колбасу в зубах и волочит её за собою по земле.
      Однако же Катерлизхен не ленива бегать, пустилась за собакой в погоню и гналась за нею довольно-таки долго по полю; но собака бежала быстрее её и колбасы из зубов не выпускала, и уволокла её за поле. «Ну, что есть — то есть!» — сказала Катерлизхен, вернулась назад и, утомившись от беготни, пошла домой тихонько, чтобы немного остудить себя.
      А тем временем пиво из бочки бежало да бежало, потому что Катерлизхен забыла кран завернуть; налилась кружка полная, а потом потекло пиво мимо кружки в погреб и текло до тех пор, пока вся бочка не опорожнилась.
      Катерлизхен ещё с лестницы увидела, какая беда случилась в погребе. «Вот тебе на! — воскликнула она. — Что теперь делать, чтобы Фридер этой беды не заметил?»
      Подумала, подумала, да и вспомнила, что ещё с последней ярмарки на чердаке лежит у них мешок отличной пшеничной муки, вот и придумала она тот мешок с чердака снести да в погребе и рассыпать по полу, залитому пивом. «Да, уж это можно сказать! — подумала она. — Запас беды не чинит и в нужде пригождается!»
      Полезла она на чердак, стащила оттуда мешок и спустила его с плеч как раз на кружку, полную пива; кружка опрокинулась, и питьё, приготовленное для Фридера, тоже разлилось по погребу.
      «Недаром люди говорят, — проговорила Катерлизхен, — что где одно положено, там и другому найдётся место!» — и рассыпала муку из мешка по всему погребу. И когда рассыпала, налюбоваться не могла на свою работу и даже сказала: «Вот как тут всё чисто и опрятно теперь!»
      В обеденное время пришёл и Фридер домой. «Ну-ка, Катерлизхен, что ты мне приготовила?» — «Ах, Фридер! — отвечала она. — Задумала я тебе колбасу изжарить; но пока я пиво из бочки цедила в погребе, собака утащила колбасу с противня; а как я погналась за собакой, всё пиво из бочки ушло; задумала я погреб от пива пшеничной мукой высушить и кружку с пивом тоже опрокинула. А впрочем, будь покоен, в погребе теперь у нас сухо». — «Жёнушка, жёнушка! — сказал ей Фридер. — Лучше бы ты этого не делала! Колбасу дала собаке утащить, пиву дала из бочки утечь да ещё пиво засыпать пшеничной мукой выдумала!» — «Такто так, муженёк! Да ведь я всего этого не предвидела: ты бы должен был мне всё вперёд сказать».
      Фридер подумал: «Ну, если и дальше так с женой пойдёт, так и точно придётся мне самому обо всём заранее подумать».
      Вот и случилось, что накопивши порядочную сумму талерами, променял он их на золото и сказал Катерлизхен: «Вот видишь тут эти жёлтые черепочки? Эти черепочки я сложу в горшок да зарою в хлеву под яслями у коровы; только смотри — не трогай их, а не то тебе от меня достанется!» И она сказала: «Нет, муженёк, ни за что не трону».
      Когда же Фридер ушёл, пришли в деревню торговцы продавать глиняные кружки и горшки и спросили у Катерлизхен, не желает ли она что-нибудь купить. «Э-э, добрые люди, — сказала Катерлизхен, — нет у меня никаких денег, и ничего я у вас купить не могу; а вот если вам нужны жёлтые черепочки, так на черепочки и я бы у вас кое-что купила». — «Жёлтые черепочки? А почему бы не нужны? Покажи-ка их нам!» — «Так вот ступайте в хлев и поройтесь под яслями у коровы, там и найдёте жёлтые черепочки в горшке, а я при этом и быть не смею!»
      Плуты-торговцы пошли по её указанию, порылись под яслями и отрыли чистое золото. Золото они забрали, да с ним и бежали, а товар свой, горшки да кружки весь в доме покинули.
      Катерлизхен и подумала, что и эта новая посуда ей пригодиться может; но так как на кухне в ней не было недостатка, то у всех новых горшков она повыбивала дно и расставила их в виде украшения на заборные столбы вокруг всего дома.
      Как вернулся Фридер домой, как завидел это новое украшение, так и стал говорить: «Дорогая, что это ты опять наделала?» — «А это я купила, дорогой, на те жёлтые черепочки, что под яслями у коровы зарыты были… Сама-то я туда не ходила — так продавцы уж их откопали». — «Ах, Катерлизхен! Что ты наделала? Ведь это же не черепки были, а чистое золото, и в том было всё наше состояние. Ты бы этого не должна была делать!» — «Так-то так, дорогой, — отвечала она, — да я же этого не знала; ты бы мне должен был наперёд сказать».
      Постояла минутку Катерлизхен, подумала и говорит: «Послушай-ка, муженёк, ведь золото твоё ты можешь снова добыть, побежим скорее вслед за ворами». — «Пойдём, пожалуй, — сказал Фридер, — попытаемся; захвати только с собою хлеба и сыра, чтобы было нам что по дороге перекусить». — «Ладно, муженёк, захвачу».
      Пустились они в погоню, и так как Фридер был на ногу легче жены, то Катерлизхен от него и поотстала. «Этак-то ещё и лучше, — подумала она, — как будем назад возвращаться, мне же менее идти придётся».
      Вот и пришли они путём-дорогою к горе, где на обоих склонах прорезаны были колёсами глубокие колеи. «Ишь ты, — сказала Катерлизхен, — ведь они тут бедную землю изрезали, изрыли и исполосовали так, что во весь век не заживёт!»
      Да с великой-то жалости возьми и намажь все колеи маслом, чтобы колёса по ним мягче катились; а между тем как она над колеями нагибалась, выкатилась у неё одна головка сыра из фартука и покатилась вниз по горе. «Ну, нет, брат, — сказала Катерлизхен, — я раз-то взошла на гору, а из-за тебя другой раз всходить на неё не стану; пусть другой сыр за ним скатится и вернёт его сюда».
      Взяла она другую головку сыра и скатила её вслед за первой. Однако же сыры не возвращались к ней; тогда она и третий вслед за ними спустила и подумала: «Может быть, они третьего поджидают и не хотят возвращаться одни».
      Но и три сыра не возвращались; тогда она решила: «Видно, третий-то не нашёл к ним дороги и заблудился на пути, пошлю-ка я и четвёртый за ними, пусть позовёт их». Но и с четвёртым то же случилось, что и с третьим.
      Тогда жёнушка рассердилась, швырнула под гору и пятую, и шестую головку, так что у неё сыру уж и совсем не осталось.
      Однако же она их некоторое время поджидала ещё и прислушивалась; но так как сыры не возвращались, она на них махнула рукой и проворчала: «Вас хорошо бы за смертью посылать! Ждать вас не стану: захотите и сами меня нагоните!»
      Пошла Катерлизхен дальше и сошлась с мужем, который остановился и поджидал её, потому что ему есть захотелось. «Ну-ка, давай сюда, что у тебя там есть в запасе!»
      Та подала ему сухой хлеб. «А где же масло и сыр?» — «Ах, муженёк, маслом я колеи на дороге вымазала; а сыры наши скорёхонько вернутся: один у меня из рук выкатился, а другие я сама за ним вслед послала, чтобы они его обратно привели». — «Ну, жёнушка, могла бы ты этого и не делать! Эка, что выдумала — маслом дорогу смазывать, а сыры с горы скатывать». — «Так-то так, муженёк, да всё ты же виноват, зачем не предупредил меня».
      Пришлось им обоим закусывать сухим хлебом; вот и сказал Фридер: «Жёнушка, да заперла ли ты дом наш, как из него уходили?» — «Нет, муженёк, ты бы мне это сказать должен был». — «Ну, так воротись же домой и сначала запри дверь, а потом уж и пойдём дальше; да кстати уж и поесть чего-нибудь другого принеси, я буду тебя здесь поджидать».
      Пошла Катерлизхен домой, да и думает: «Муженёк хочет чего-нибудь другого поесть, сыр да масло ему не по вкусу пришлись, так вот, захвачу я для него из дому целый узел сушёных груш и кружку уксусу».
      Затем она задвинула задвижкой дверь верхнего этажа в доме, а нижнюю сняла с петель и с собой захватила, положив на плечи, а при этом подумала, что коли дверь у ней под охраной будет, так и в дом никто войти не сможет.
      Не скоро дошла до места Катерлизхен и всё думала: «Пусть муженёк-то тем временем отдохнёт».
      Когда же дошла она до Фридера, то сказала: «Вот тебе, муженёк, и дверь домовую принесла, на-ка, сторожи её». — «Ах, Господи, то-то умная у меня жёнушка! Нижнюю-то дверь с собой унесла, так что каждому теперь в дом наш путь открытый, а в верхнем этаже задвижкой задвинула! Ну, теперь уж поздно домой ворочаться; но уж если ты сюда дверь притащила, так изволь же тащить её на себе и дальше!» — «Пожалуй, дверь-то я и понесу, муженёк, а уж узел с сушёными грушами и кружку с уксусом мне нести тяжело; я их на дверь повешу, пусть их дверь несёт».
      Вот они наконец и в лес вошли, стали искать плутовторговцев, однако же не нашли.
      Стало уже темнеть, и забрались они на дерево, предполагая там переночевать. Но едва наверху уселись, как пришли под то дерево те самые добрые молодцы, которые уносят с собою всё, что само за ними идти не хочет, и умеют разыскивать вещи прежде, чем они потеряются.
      Сели они под деревом, на которое Фридер и Катерлизхен залезли, развели огонь и собирались делить свою добычу. Фридер спустился с дерева на другую сторону набрать каменьев, опять влез с ними на дерево и хотел пришибить ими воров насмерть. Но ни один из его камней не попал в цель, и воры стали говорить между собой: «Видно, скоро светать начнёт, ветром стало сбивать с елей шишки».
      А Катерлизхен тем временем всё ещё держала дверь на плечах, и так как ей было держать тяжело, то она и подумала, что это узел с грушами дверь оттягивает, и сказала мужу: «Я узел с грушами сброшу». — «Нет, жёнушка, теперь не бросай, а то по грушам и нас на дереве разыщут». — «Нет, брошу, не могу, очень уж они меня тяготят». — «Ну, так и делай, чёрт возьми!»
      И посыпались груши сквозь ветви вниз, а те, что внизу сидели, даже и внимания на них не обратили.
      Немного спустя Катерлизхен, которая по-прежнему изнемогала под тяжестью двери, сказала мужу: «Ах, муженёк! Мне и уксус тоже надо вылить». — «Нет, жёнушка, не делай ты этого, а то они, пожалуй, нас отыщут!» — «Ох, муженёк, не могу: я должна его выплеснуть! Уж очень он меня тяготит!» — «Ну, так выливай же, чёрт побери!»
      Выплеснула она уксус и обрызгала внизу добрых молодцев. Стали они друг с другом переговариваться, что роса, мол, падает.
      Наконец-то Катерлизхен догадалась: «Да уж не дверь ли это мне так оттягивает плечо? — и сказала мужу: — Муженёк, я и дверь тоже скину с плеч!» — «Как можно! Тогда нас сейчас же откроют!» — «Ах, не могу! Очень она меня тяготит!» — «Да нет же, держи её!» — «Нет, никак не могу — оброню!» — «Ну, так вали же её, нелёгкая её побери!» — отвечал Фридер с досадой.
      Дверь свалилась с дерева с шумом и грохотом, и воры под деревом закричали: «Сам дьявол на нас валится с дерева!» — бросились врассыпную и всю добычу покинули на месте.
      Ранёшенько утром, когда Фридер и Катерлизхен спустились с дерева, они нашли под ним всё своё золото и понесли его домой.
     
      ДВА БРАТА
     
      Некогда жили-были два брата — бедный и богатый. Богатый был золотых дел мастер и злойпрезлой; бедный только тем и питался, что мётлы вязал, но при этом был и добр, и честен.
      У бедняка было двое деток — близнецы, похожие друг на друга, что две капли воды. Эти мальчики частенько прихаживали в дом к богатому, и иногда перепадало им в пищу кое-что из того, что там выбрасывалось.
      Вот и случилось однажды, что бедняк пошёл в лес за хворостом и вдруг увидел птицу, совсем золотую да такую красивую, какой ему ещё отродясь не приходилось видеть. Поднял он камешек и швырнул в ту птицу, и попал в неё очень удачно: упало от птицы на землю одно золотое пёрышко, а сама птица улетела.
      Поднял бедняк то пёрышко, принёс его к своему брату, и тот, посмотрев на перо, сказал: «Это чистое золото», — и дал ему за перо хорошие деньги.
      На другое утро полез было бедняк на берёзу, чтобы срубить с неё пару веток; и та же самая птица слетела с той берёзы, а когда бедняк стал кругом озираться, то нашёл на дереве и гнездо её, а в том гнезде яйцо, совсем золотое.
      Он захватил яйцо домой и принёс его к своему брату; тот опять то же сказал: «Это чистое золото», — и заплатил ему за яйцо на вес золота. А потом и добавил: «Недурно бы добыть и самую эту птицу».
      Бедняк и в третий раз пошёл в лес и опять увидел золотую птицу на ветке одного дерева, сбил её с ветки камнем и принёс к брату, который ему за это дал целую кучу денег. «Ну, теперь я, пожалуй, могу и разжиться!» — сказал бедняк и вернулся домой очень довольный.
      Богатый брат был умён и хитёр и знал очень хорошо, что это была за птица. Он призвал к себе жену и сказал: «Изжарь мне эту золотую птицу и позаботься о том, чтобы ничто из неё не пропало! Меня забирает охота съесть её всю целиком».
      А птица-то была не простая и такой диковинной породы, что кому удавалось съесть её сердце и печень, тот каждое утро находил у себя под изголовьем по золотому. Жена изготовила птицу как следует, воткнула на вертел и стала её жарить.
      Вот и случилось, что в то время, как птица была на огне, а жена богатого брата должна была на минуту отлучиться из кухни ради других работ, в кухню вбежали дети бедняка, стали около вертела и раза два его повернули.
      И когда из нутра птицы вывалились два каких-то кусочка и упали на противень, один из мальчиков сказал: «Съедим эти два кусочка, я же так голоден, да притом никто этого не заметит».
      И съели вдвоём эти оба кусочка; а тут и жена богача вернулась, увидела, что они что-то едят, и спросила: «Что вы сейчас ели?» — «Съели два кусочка, — которые из нутра у птицы выпали», — отвечали мальчики. «Это были сердце и печень!» — в испуге воскликнула она, и для того, чтобы муж её не заметил этой убыли и на неё не прогневался, она заколола скорее петушка, вынула из него сердце и печень и подложила к золотой птице. Когда птица изжарилась, она подала её своему мужу на стол, и тот её съел всю целиком, без всякого, остатка. Когда же на другое утро он сунул руку под изголовье, думая из-под него вытащить золотой, там никакого золотого не оказалось.
      А оба мальчика и постигнуть не могли, откуда им такое счастье выпало на долю: на другое утро, когда они стали вставать, что-то тяжёлое упало на землю и зазвенело, и когда они подняли упавшее из-под их изголовья, то увидели, что это были два золотых. Они принесли их отцу, который был очень удивлён и спросил их: «Как это могло случиться?»
      Когда же они на следующее утро опять нашли два золотых и то же самое стало повторяться каждое утро, тогда отец пошёл к брату своему и рассказал ему о диковинном происшествии.
      Богатый брат тотчас сообразил, как это могло произойти, и понял, что мальчики съели сердце и печень от золотой птицы. И вот, чтобы отомстить им за это, и просто потому, что он был завистлив и жестокосерден, он сказал своему брату: «Твои дети с нечистым знаются; берегись же, не бери этого золота, и их самих ни часу не держи в своём доме, потому что уж нечистый имеет над ними власть и самого тебя тоже в руки заберёт».
      Так как отец боялся нечистого, то, хотя и скрепя сердце, однако же вывел близнецов в лес и с великой грустью покинул их там на произвол судьбы.
      Вот и стали оба мальчика бегать кругом по лесу и искать дороги домой, но найти не могли и всё более и более путались.
      Наконец повстречали они охотника, который спросил их: «Чьи вы Дети?» — «Мы дети бедного метельщика», — и рассказали ему, как отец не захотел их держать дома только потому, что они находили каждое утро по золотому под своим изголовьем. «Ну, тут я ещё ничего дурного не вижу, — сказал охотник, — если только вы при этом останетесь честными и не станете лениться».
      Так как мальчики этому доброму человеку понравились да притом у него своих детей не было, то он принял их к себе в дом и сказал: «Я заменю вам отца и воспитаю вас до возраста».
      Стали они у него обучаться его промыслу, а те золотые, которые каждый из них находил при вставании под изголовьем, он стал собирать и приберегать для них на будущее.
      Когда они выросли большие, воспитатель взял их с собою в лес и сказал: «Сегодня вы должны показать, выучились ли вы стрелять, чтобы я мог принять вас в охотники».
      Пришли они с ним на звериный лаз и долго бродили, и всё никакая дичь не появлялась. Глянул охотник вверх и увидел в вышине станицу белоснежных гусей, которая летела, как и всегда, треугольником. «А ну-ка, — сказал он одному из мальчиков, — подстрели мне с каждого угла по одному гусю». Тот поступил по приказу, и это было для него пробным выстрелом.
      Вскоре после того налетела ещё станица и летела она в виде цифры 2; тогда приказал охотник другому брату также подстрелить с обоих концов станицы по одной птице, и тому тоже удался его пробный выстрел.
      «Ну, — сказал обоим братьям их воспитатель, — теперь я вас принимаю в охотники, так как вижу, что вы оба опытные стрелки».
      Затем оба брата ушли вместе в лес, посоветовались между собою и о чём-то условились.
      И когда они вечером сели за ужин, то сказали своему воспитателю: «Мы не прикоснёмся к кушанью и не проглотим ни глотка, пока вы не исполните нашу просьбу». — «А в чём же ваша просьба?» Они же отвечали: «Мы теперь у вас обучились, нам надо испытать себя в свете; а потому позвольте нам отправиться постранствовать».
      Тут сказал им старик с радостью: «Вы говорите, как бравые охотники; то, чего вы желаете, было и моим желанием; ступайте, странствуйте — и будь вам во всём удача!» И затем они стали весело пить и есть вместе.
      Когда наступил назначенный день, воспитатель подарил каждому из братьев по хорошему ружью и по собаке и позволил взять из сбережённых им червонцев, сколько им было угодно.
      Затем он проводил их некоторую часть пути и при прощании подарил им ещё блестящий охотничий нож и сказал: «Когда вам случится разойтись на пути, то воткните этот нож на распутье в дерево; по этому ножу, возвратясь к тому дереву, каждый из вас может судить, как посчастливилось отсутствующему брату: сторона ножа, обращённая в сторону его пути, заржавеет, если он умер, а пока он жив, до тех пор клинок ножа всё будет блестеть».
      Оба брата пошли вместе путём-дорогою и пришли в лес такой большой, что они в целый день не могли из него выбраться.
      Пришлось им в лесу и ночь ночевать, и питаться только тем, что у них было с собою захвачено в охотничью сумку.
      Так шли они лесом и ещё один день и всё же не могли из него выбраться. Есть у них уже было нечего, и потому один из них сказал: «Надо нам пострелять чего-нибудь, а не то, пожалуй, придётся нам голод терпеть», — зарядил своё ружьё и стал кругом озираться.
      Видит, бежит мимо матёрый заяц; охотник в него прицелился, но заяц крикнул ему:
     
      Сжалься, егерь, надо мной!
      Два зайчонка — выкуп мой!
     
      Тотчас прыгнул заяц в кусты и вынес оттуда двух зайчат; а эти зверьки так весело играли и были такие славные, что у братьев-охотников не хватило духу их убить.
      Они оставили их при себе, и оба зайчонка побежали за ними следом.
      Вскоре после того мимо них побежала лисица; они было хотели ту лису подстрелить, но и лисица закричала:
     
      Сжалься, егерь, надо мной!
      Два лисёнка — выкуп мой!
     
      И она принесла двух лисят, а братья-охотники и их тоже убить не решились, а оставили при себе вместе с зайчатами, и те тоже за ними побежали следом.
      Немного спустя вышел волк из чащи леса, оба охотника в него нацелились; но и волк закричал также:
     
      Сжалься, егерь, надо мной!
      Два волчонка — выкуп мой!
     
      И двух волчат братья-охотники присоединили к остальным зверям, и те тоже за ними следом побежали.
      Потом повстречался им медведь, который тоже не прочь был пожить ещё на белом свете, и крикнул охотникам:
     
      Сжалься, егерь, надо мной!
      Медвежата — выкуп мой!
     
      И ещё два медвежонка были присоединены к остальным зверям, и таким образом всех зверей у охотников оказалось уже восемь.
      Кто же ещё наконец вышел им навстречу? Вышел лев, потрясая своей гривой. Но охотники не оробели и в него прицелились; тогда и лев тоже сказал:
     
      Сжалься, егерь, надо мной!
      Мои львята — выкуп мой!
     
      И он также принёс им своих львят; и вот у братьевохотников оказались: два львёнка, два медвежонка, два волчонка, два лисёнка и два зайчонка, которые шли за ними следом и служили им.
      А между тем их всё же мучил голод, и они сказали лисицам своим: «А ну-ка, вы, пролазы, достаньте нам чегонибудь поесть, вы ведь от природы лукавы и вороваты». Те отвечали: «Невдалеке отсюда лежит деревня, в которой мы уже не одну курицу потаскали; мы вам туда дорогу укажем».
      Вот и пошли они в деревню, купили себе кое-чего поесть, приказали и зверей своих покормить и пошли далее своим путём-дорогою.
      Лисицы же отлично знали в том околотке дворы, где водились куры, и всюду могли давать самые верные указания братьям-охотникам.
      Так походили-побродили братья вместе, но не могли себе нигде сыскать такой службы, на которую им можно было бы поступить обоим, и порешили наконец: «Видно, нам суждено расстаться».
      Они поделили зверей между собою, так что каждый получил на свою долю по льву, по медведю, по волку, по лисице и по зайцу; затем они распрощались, поклялись братски любить друг друга до смертного часа и вонзили в дерево на распутье тот нож, который был им дан воспитателем; и пошёл один из них от того дерева на восток, а другой — на запад.
      Младший вместе со своими зверями пришёл в город, который был весь затянут чёрной материей. Он вошёл в одну из гостиниц и спросил у хозяина, не возьмётся ли тот приютить у себя его зверей.
      Хозяин гостиницы отвёл для них хлев, у которого в стене была дыра. Заяц тотчас из той дыры вылез, добыл себе кочан капусты, а лиса принесла себе курочку и, съевши её, не поленилась сходить и за петушком; только волк, медведь и лев не могли из этой дыры выйти, потому что были слишком велики.
      Тогда хозяин гостиницы отвёл их на поле, где на траве паслась корова, и дал им наесться досыта.
      Когда звери были накормлены, охотник спросил у хозяина: «Почему весь город завешан чёрной материей?» — «А потому, что завтра единственная дочь нашего короля должна умереть». — «Да что же она, при смерти лежит больная, что ли?» — спросил охотник. — «Нет, и живёхонька, и здоровёхонька; а всё же должна умереть». — «Да почему же?» — спросил охотник. «А вот видишь ту высокую гору перед городом? На ней живёт дракон, которому каждый год мы должны давать по невинной девушке, а если бы не давали, он бы опустошил всю нашу страну. Теперь уж всех девушек принесли ему в жертву, осталась только одна королевская дочь. Но и той нет пощады, и её должны мы завтра отдать дракону на съеденье!» — «Да отчего же не убьют дракона?» — спросил охотник. «О, многие рыцари уже пытались это сделать; но только напрасно загубили свою жизнь. Недаром тому, кто победит этого дракона, король пообещал дочь в жёны отдать, а по смерти своей — и всё своё королевство».
      Охотник ничего не сказал более, но на другое утро захватил с собою своих зверей и взошёл с ними на драконову гору.
      На вершине её стояла кирха, и в ней на жертвеннике три полных кубка, а при них и подпись: «Кто эти три кубка выпьет, тот будет самым сильным изо всех сильных людей на свете и станет свободно владеть тем мечом, который зарыт под порогом входной двери».
      Охотник не сразу решился выпить из тех кубков, а вышел из кирхи и разыскал меч, зарытый в земле; но даже и с места его стронуть не мог.
      Тогда он вновь вернулся в кирху, осушил те кубки и почуял себя настолько сильным, что мог взять тот меч в руки и владеть им совершенно свободно.
      Когда же наступил тот час, в который юную деву предстояло предать дракону, сам король и его дворецкий вместе со всем двором вывели королевну за город.
      Издали она увидела охотника на драконовой горе, и ей показалось, что это сам дракон её ожидает; она было и всходить-то на гору не хотела, но наконец, вспомнив, что весь город должен из-за неё погибнуть, она была вынуждена пойти на этот тяжкий подвиг.
      Тогда король и его придворные вернулись домой, исполненные великой горести; а дворецкий короля должен был остаться на месте и издали наблюдать за всем происходившим на горе.
      Когда королевна поднялась на гору, она увидела там не дракона, а молодого охотника, который старался её утешить и сказал, что он думает её спасти, ввёл в кирху и запер в ней.
      Немного спустя с великим шумом и грохотом налетел семиглавый дракон. Увидев охотника, он удивился и сказал: «Зачем ты тут на горе?» — «А затем, что хочу с тобою биться!» — смело отвечал охотник. «Много уж перебывало здесь удальцов-рыцарей, которые за свою смелость поплатились жизнью, и с тобою я тоже скоро расправлюсь!» — насмешливо сказал змей и стал пыхать на него пламенем из своих семи пастей.
      Пламя было такое сильное, что от него сухая трава загоралась, и, вероятно, охотник задохнулся бы от жара и дыма, если бы не набежали его звери и не погасили пламени.
      Тогда дракон набросился на самого охотника, но тот взмахнул мечом так, что в воздухе засвистало, и разом отрубил ему три башки долой.
      Дракон разъярился, поднялся в воздух, стал снова пыхать пламенем на охотника и собирался ещё раз на него устремиться, но охотник ещё раз взмахнул мечом и отрубил дракону ещё три головы.
      Чудовище сразу ослабло и пало наземь, но всё ещё наступало на охотника; однако же тот, собравшись с последними силами, отрубил дракону хвост и так как уж не мог более сражаться, то призвал всех своих зверей, и те растерзали дракона на части.
      Когда битва с драконом была окончена, охотник отворил двери кирхи и нашёл королевну распростёртою на полу: она лишилась чувств от страха и ужаса во время битвы охотника с драконом.
      Он её вынес на воздух, и когда она пришла в себя и открыла глаза, он показал ей растерзанного дракона и сказал: «Ты от него избавлена!» Королевна обрадовалась и сказала: «Теперь ты будешь мне дражайшим супругом, так как отец мой обещал меня выдать замуж за того, кто убьёт дракона».
      Затем она сняла с себя своё коралловое ожерелье и разделила его между зверьми в награду за оказанную ими помощь, и при этом льву досталась часть ожерелья с золотым замочком. А свой носовой платочек, на котором было вышито имя королевны, она подарила охотнику, который подошёл к растерзанному дракону и из семи пастей повырезал языки, завернул в платочек королевны и тщательно припрятал их.
      Однако же, утомлённый битвою с драконом и измученный пламенем, которым тот обдавал его, охотник почувствовал себя в таком изнеможении, что сказал королевне: «Мы с тобою так изнурены и утомлены, что недурно было бы нам прилечь отдохнуть».
      Королевна с ним согласилась, и они прилегли на голой земле; а охотник сказал льву: «Посмотри, чтобы никто не напал на нас во время сна», — и, сказав это, заснул вместе с королевной.
      Лев и сел около них, но он тоже был так утомлён битвой, что подозвал медведя и сказал: «Ложись рядом со мной; надо мне немного поспать, и если кто подойдёт, разбуди меня».
      Медведь и прилёг около него; но он был тоже утомлён и позвал волка. «Приляг около меня, — сказал он ему, — я только немного сосну, и если кто появится, разбуди меня».
      Волк лёг около медведя, но так как и он был утомлён, то подозвал лисицу и сказал: «Ложись рядом со мною, дай мне поспать немного, а если что случится, то разбуди меня».
      Лисица легла около него, но она была тоже настолько утомлена, что позвала зайца и сказала: «Ложись рядом, дай мне поспать немного, а если кто подойдёт, то разбуди меня».
      Прилёг заяц около лисицы, но и он, бедняжка, был тоже утомлён и так как он никому не мог поручить сторожить, то просто заснул.
      Заснули и королевна, и охотник, и лев, и медведь, и волк, и лисица, и заяц — и все спали крепким, крепким сном.
      Тем временем дворецкий, который должен был за всем следить издали, когда увидел, что дракон не отлетает и не уносит королевны, и всё на горе спокойно, собрался с духом и взошёл на гору.
      Он увидел там разрубленного на куски и в клочья разорванного дракона, а невдалеке от него — спящих рядком королевну, охотника и всех его зверей…
      И все были погружены в глубокий сон.
      А так как он сам был человек злой и безбожный, то он вынул меч, отрубил охотнику голову; королевну же подхватил на руки и понёс с горы.
      Тогда она проснулась и пришла в ужас; но дворецкий сказал ей; «Ты в моей полной власти! Ты должна будешь сказать, что не он убил дракона, а я!» — «Не могу! — сказала она. — Не ты это сделал, а охотник и его звери!»
      Дворецкий выхватил свой меч и грозил убить её в случае, если она не повинуется его воле, и тем вынудил у неё обещание ему повиноваться.
      Затем он привёл королевну к королю, который не мог опомниться от радости, когда увидел в живых милое своё дитятко, преданное на растерзание чудовищу. Дворецкий сказал ему: «Я убил дракона и дочь твою, девицу, и всё царство твоё от чудовища избавил; а потому требую себе в награду руку твоей дочери, как было тобою обещано».
      Король спросил удочери: «Правду ли он говорит?» — «Должно быть, правду, — отвечала она уклончиво, — но я выговариваю себе разрешение отложить свадьбу на один год и на один день».
      В этот промежуток времени она надеялась получить хоть какие-нибудь сведения о своём милом охотнике.
      Между тем на драконовой горе все звери всё ещё лежали рядком около своего убитого господина и спали глубоким сном.
      Прилетел большой шмель и сел зайцу на нос; но заяц обмахнулся лапкой и продолжал спать. Шмель прилетел вторично и уселся там же, но заяц опять-таки обмахнулся лапкой и всё-таки спал. Прилетел шмель в третий раз и пребольно ужалил его в нос, так что тот проснулся. И чуть только он проснулся, как разбудил лисицу, а лисица — волка, волк — медведя, медведь — льва.
      Когда же лев проснулся и увидел, что королевны нет, а его господин лежит убитый, то он начал страшно рычать и воскликнул: «Кто мог это совершить? Медведь, зачем ты меня не разбудил?» Медведь спросил у волка: «Волк, ты почему меня не разбудил?» — а волк задал тот же вопрос лисице, лисица — зайцу.
      Один бедный заяц ни на кого не мог сослаться, и все сложили вину на него.
      Они готовы уже были растерзать его, но он взмолился о пощаде и стал просить: «Не губите вы меня, я сумею оживить нашего господина. Я знаю гору, на которой растёт такой корень, что кто его во рту держит, тот исцеляется от всех болезней и всяких ран. Но только до той горы двести часов пути».
      Лев сказал ему на это: «В двадцать четыре часа ты должен сбегать туда и обратно и тот корень принести с собой».
      Заяц тотчас же пустился в путь и через двадцать четыре часа действительно вернулся с корнем.
      Лев приставил охотнику голову на место, а заяц ткнул ему корень в рот, и мигом все опять срослось, и сердце стало биться, и жизнь к нему возвратилась.
      Тогда охотник очнулся от сна и ужаснулся, не видя около себя королевны; он подумал: «Верно, она ушла во время моего сна, чтобы от меня избавиться».
      Лев впопыхах приставил своему господину голову лицом назад, но тот в своей великой печали этого и не приметил; и только уж в полдень, когда ему захотелось поесть, он увидел, что голова у него перевёрнута, никак не мог понять причины такого странного превращения и стал у зверей спрашивать, что могло с ним произойти во время сна.
      Тогда и рассказал ему лев, что все они от утомления около него заснули, а при своём пробуждении нашли его мёртвым, с отрубленною головою; затем рассказал, как заяц принёс жизненный корень, а он впопыхах приставил голову наоборот, лицом к спине, но с удовольствием готов исправить свою ошибку.
      Он и действительно сорвал охотнику голову, перевернул её, а заяц заживил ему раны и укрепил голову на плечах при помощи своего корня.
      Но охотник запечалился, пошёл скитаться по белу свету и всюду заставлял своих зверей плясать перед зрителями.
      И случилось так, что он ровно год спустя опять пришёл в тот самый город, где он спас королевну от дракона и увидел, что весь город обвешан красной материей.
      И спросил он у хозяина гостиницы: «Что всё это значит? Ровно год тому назад ваш город был весь увешан чёрным… Почему же теперь он увешан красной материей?» — «Год тому назад, — отвечал хозяин гостиницы, — нашу королевну приходилось отдать на съедение дракону; но дворецкий нашего короля с тем чудовищем сразился и убил его, и завтра должно происходить их венчание. Вот почему тогда город был весь увешан чёрным, а нынче украшен яркою красною материей».
      На другой день, когда уже надлежало праздновать свадьбу королевны, охотник в обеденное время сказал хозяину гостиницы: «А как ты полагаешь, господин хозяин, могу я сегодня здесь у тебя поесть хлеба с королевского стола?» — «Ну, — сказал хозяин, — я, пожалуй, не прочь побиться об заклад на сто червонцев, что этого никогда не будет». Охотник принял заклад и выложил на стол кошелёк со ста золотыми. Потом позвал зайца и сказал: «Ступай, мой милый попрыгун, и принеси мне того хлеба, который ест сам король».
      Заяц был между зверьми младший и не смел никому передать своего поручения, а должен был сам его исполнить. «Э-э, — подумал он, — пожалуй, если я пойду так-то один по улицам, мясницкие собаки побегут за мною следом».
      Как он думал, так и случилось: собаки пустились за ним бежать по улицам и уже было почти совсем добрались до его красивой шкурки. Но заяц тут как пошёл писать, да и укрылся в будку часового, так что тот и не заметил, как это произошло.
      Подбежали к будке и собаки: очень хотелось им зайца из неё вытащить; но солдат был на часах; видно, шутить не любил и так угостил их прикладом, что они с визгом и рёвом бросились врассыпную.
      Чуть только заметил заяц, что путь ему открыт, помчался он в королевский замок и прямёхонько к королевне, сел под стулом у ней да лапкою-то её чуть-чуть за ножку.
      А она и говорит: «Пошла прочь!» — думала, что это её собачонка. А заяц-то опять её за ножку лапкой; и она опять-таки: «Да пошла же прочь!» — всё ещё думая, что это собачка.
      Но заяц опять за своё — и третий раз её за ножку лапкой; тут только заглянула она под стул и узнала зайца по своему ожерелью.
      Вот и взяла она его к себе на руки, отнесла в свою комнату и сказала: «Милый зайчик! Чего ты желаешь?» Тот отвечал: «Господин мой, тот самый, что убил дракона, прибыл сюда и через меня просит, чтобы ты прислала ему того хлеба, который сам король ест».
      Королевна очень обрадовалась и приказала позвать к себе булочника, а булочнику велела принести того хлеба, который сам король изволит кушать. Зайчик и сказал при этом: «Но уж прикажи булочнику, чтобы он мне и снёс этот хлеб до дому, а то мясницкие собаки опять за мной погонятся».
      Булочник снёс ему хлеб до дверей комнаты самого хозяина, а там уж заяц поднялся на задние лапы, а в передние взял хлеб и поднёс его своему господину.
      «Видишь, господин хозяин, — сказал охотник, — сто червонцев теперь мои».
      Хозяин был очень удивлён этим, а охотник опять-таки сказал: «Ну вот, господин хозяин, хлеб с королевского стола у меня теперь есть; но мне захотелось отведать королевского жаркого».
      Хозяин проворчал: «Ну, это ещё посмотрим», — однако же биться об заклад не захотел.
      Позвал охотник лисицу и сказал: «Лисонька! Ступай и принеси мне жаркого, которое сам король кушает».
      Лисица недаром слывёт пронырой, пошла она по углам и закоулкам, так что её ни одна собака не увидала, пробралась к королевне, села под её стулом да лапкой её за ножку!
      Та взглянула под стул и узнала лисицу по её ожерелью.
      «Милая лисонька, — сказала королевна, — чего ты от меня желаешь?»
      Та отвечала: «Господин мой, тот самый, что убил дракона, прибыл сюда и прислал через меня просить того жаркого, что сам король ест».
      Позвала королевна повара, заказала ему изготовить жаркое, как его королю на стол подают, и отнести вслед за лисою до самых дверей гостиницы.
      Тут уж лисица приняла блюдо из рук повара, сначала обмахнула хвостом мух, которые обсели жаркое, и затем поднесла его своему господину.
      «Вот видишь, господин хозяин, — сказал охотник, — хлеб и жаркое королевские у меня теперь есть; но хочу ещё к этому и блюдо зелени, как его сам король кушает».
      Позвал он волка, сказал: «Милый волчок, ступай и принеси мне блюдо зелени, как его сам король изволит кушать».
      Волк пошёл прямёхонько к замку, потому что ему некого было бояться, и когда он пришёл в комнату королевны, то дёрнул её легонько сзади за платье, так что она оглянулась.
      Королевна и его узнала по своему ожерелью и повела к себе, и сказала: «Милый волчок, чего ты от меня желаешь?» — «Мой господин, — отвечал волк, — тот самый, который дракона убил, прибыл сюда и через меня желает получить блюдо зелени в том виде, как его сам король кушает».
      Приказала королевна повару приготовить блюдо зелени, как его сам король изволит кушать, и отнести вслед за волком до самых дверей гостиницы; там принял волк блюдо от повара и отнёс его своему господину.
      «Вот видишь, господин хозяин, — сказал охотник, — теперь у меняли хлеб, и мясо, и зелень с королевского стола; ну, а я желаю ещё отведать и королевского пирожного».
      Позвал он медведя и сказал ему: «Мишенька, ты до сладкого и сам охотник! Ступай-ка да принеси мне пирожного, как его сам король изволит кушать».
      Поскакал медведь к замку, и всякий встречный уступал ему дорогу; когда же он дошёл до замковой стражи, та взяла было ружья наперевес и не хотела впускать его в замок.
      Но он на задние лапы поднялся, а передними направо и налево стал наделять всех такими сильными оплеушинами, что вся стража рассыпалась, а он прямёхонько прошёл к королевне, стал позади неё, да и заворчал легонько.
      Та оглянулась, узнала и медведя по ожерелью, позвала его в свою комнату и сказала: «Милый Мишенька, чего ты от меня желаешь?» — «Господин мой, — отвечал медведь, — тот самый, который убил дракона, прибыл сюда и просит через меня переслать ему пирожного, того самого, которое король кушает».
      Королевна позвала кондитера и приказала ему испечь пирожное по вкусу короля, и снести его вслед за медведем до самых дверей гостиницы. Там медведь сначала слизнул с блюда те сахарные катышки, которые с пирожного скатились, а затем, став на задние лапы, взял у кондитера блюдо и снёс его своему господину.
      «Видишь, господин хозяин, — сказал охотник, — вот у меня теперь и хлеб, и мясо, и зелень, и пирожное с королевского стола; но мне ещё хочется попить того винца, которое сам король пьёт».
      Позвал он своего льва и сказал ему: «Милый лев! Ты, я знаю, не прочь выпить, так ступай же и принеси мне вина, какое сам король изволит пить».
      Пошёл лев по улицам, и все встречные люди бежали от него опрометью.
      Когда же он пришёл к замку и стража хотела загородить ему дорогу, то он только разок рявкнул — и все сразу разбежались.
      Постучал он своим хвостом в дверь королевского замка, и сама королевна ему отворила.
      Она не испугалась льва только потому, что узнала золотой замочек от своего ожерелья на шее льва, позвала его в свою комнату и сказала: «Милый лев, чего ты от меня желаешь?» — «Господин мой, — отвечал лев, — тот самый, что убил дракона, прибыл сюда. Он просит прислать ему через меня того вина, которое сам король пьёт».
      Королевна приказала позвать кравчего, и тот должен был принести льву вина, которое сам король пьёт.
      «Нет, я лучше сам с ним пойду, — сказал лев, — и посмотрю, чтобы он дал мне настоящего». И пошёл с кравчим в погреб.
      И когда они туда сошли, кравчий хотел было нацедить ему вина, которое пили королевские слуги, но лев сказал: «Постой! Я сначала вино-то отведаю!»
      Нацедил себе полмеры и хлопнул её разом. «Нет, — сказал он, — это не то вино».
      Кравчий посмотрел на него исподлобья и хотел нацедить из другой бочки, из которой угощали вином королевского дворецкого. «Стой! — сказал лев. — Я вино сначала сам отведаю», — нацедил полмеры и выпил одним духом. «Это получше, — сказал он, — но это всё ещё не то вино».
      Тут кравший озлился и проворчал: «Этакая глупая животина, а туда же — вина разбирает!»
      Но лев дал ему такого подзатыльника, что он грохнулся наземь, и когда поднялся на ноги, тогда уж, не говоря ни слова, провёл льва в совсем отдельный погребок.
      Там стояло королевское вино, исключительно предназначенное для короля лично.
      Лев сначала нацедил себе полмеры этого вина, отведал его, тогда уж сказал: «Да, это может быть и настоящее».
      Затем он приказал кравчему нацедить этого королевского вина шесть бутылок.
      Вот поднялись они из погреба, и когда лев вышел на свежий воздух, то покачивался из стороны в сторону и был немного навеселе; кравчий должен был снести ему вино до самых дверей гостиницы, и только там лев взял у него корзину с бутылками из рук и передал её своему господину.
      «Вот видишь, господин хозяин, — сказал охотник, — у меня тут и хлеб, и мясо, и зелень, и пирожное, и вино — всё с королевского стола; вот я теперь и сяду за стол с моими зверями», — и сел за стол, и стал есть и пить, и веселиться, видя, что королевна его не забыла и что он ей мил по-прежнему.
      Окончив свой пир, охотник сказал: «Господин хозяин, вот я теперь поел и попил, как сам король изволит пить и есть. Ну, а теперь пойду к королевскому двору и возьму королевну за себя замуж». — «Да как же это может случиться? — сказал хозяин. — Ведь у неё уж есть жених, и сегодня назначен день её сговора».
      Тут охотник вытащил из кармана тот платочек, который королевна дала ему на драконовой горе (в нём и были завёрнуты семь языков чудовища), и сказал: «Мне поможет в этом деле то, что я держу в руке».
      Посмотрел хозяин на платочек и сказал: «Ну, уж чему другому, а этому я не поверю! Бьюсь об заклад с