На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Настрои Сытина Радиоспектакли Детская библиотека

Хотимский Б. Три горы над Славутичем. — 1984 г.

Борис Исаакович Хотимский

Три горы над Славутичем

Илл.— А. Николаев

*** 1984 ***


DjVu

Сделал и прислал Кайдалов Анатолий.
_______________

 

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ КНИГИ

      СОДЕРЖАНИЕ
     
      Предисловие 5
      1. Раб 9
      2. Рекс 10
      3. Сходка 14
      4. Гультяи 20
      5. Княжий суд 22
      6. На Корсте над Ужом 27
      7. Клятва Усана, сына Живуна 30
      8. Анты и славины 35
      9. Сто коней и два воза 39
      10. Император не спит 42
      11. Белый Волхв 46
      12. На перевозе 50
      13. Ночь Купалы 54
      14. Поход небывалый 56
      15. Самое тяжкое 59
      16. Головной разговор 65
      17. Я брат или не брат?! 69
      18. Волчья правда 76
      19. Киевец на Истре 78
      20. И днепровской водою коней напоим 85
      21. Полянский обычай 88
      22. Поляна с дубом 91
      23. Белый Волхв приходит к Хориву 95
      24. Полюдье 98
      25. Обры 102
      26. За Киев! 105
      27. Становление 107

     
     

      ПРЕДИСЛОВИЕ
     
      В мире есть города, в истории которых отразились судьбы целых народов и государств. Одно из почетнейших мест среди них принадлежит Киеву, по праву названному летописцами «матерью городам русским». Киев стоял у истоков восточнославянской государственности, на протяжении многих веков являлся столицей огромного и могущественного государства Киевской Руси, сыграл решающую роль в сложении единой древнерусской народности, ставшей колыбелью трех братских народов — русского, украинского и белорусского.
      Киевский летописец Нестор, приступая к написанию своего знаменитого труда — «Повести временных лет», одну из главных задач видел в выяснении вопросов «откуда есть пошла Руская земля и кто в Киеве начал первее княжити». С тех пор прошло около 900 лет, однако интерес к начальным этапам истории восточных славян и их главного города не ослабевает.
      Свидетельством этому является и повесть Бориса Хотимского «Три горы над Славутичем», посвященная далеким временам основания Киева.
      То было время так называемой «военной демократии», когда на смену отживающему первобытнообщинному строю приходил новый строй — феодальный. Общество становилось классовым, ослабевала роль народных собраний и усиливалась власть князей, которые поначалу были выборными военными предводителями — лишь со временем начали образовываться наследственные княжеские династии. Родоначальником первой из них был Полянский князь Кий. Академик Б. А. Рыбаков пишет о нем: «Перед нами древний предшественник Святослава, «великий князь»… деятельность которого простиралась до берегов Дуная, а дипломатические связи — до Царьгорода».
      Работы советских ученых, основанные на новейших данных археологии и сопоставлении древнейших письменных свидетельств, позволяют предположить, что деятельность князя Кия приходится на конец пятого — начало шестого веков. Не исключено, что это было время византийских императоров Анастасия I или Юстиниана I. Многими чертами последнего наделен император в повести «Три горы над Славутичем».
      Разумеется, роль князей и царей в истории не должна заслонять роли народа. И в повести Бориса Хотимского мы встречаем немало замечательных представителей народа — это Брячислав, перевозчик Кий и другие.
      Вместе с тем, в ту пору князья и бояре еще не были так отдалены от своего народа, как позднее, ибо процесс классового расслоения общества только начинался. Кроме того, мы по сей день с уважением вспоминаем исторические заслуги перед народом таких древнерусских князей, как, скажем, Ярослав Мудрый, Даниил Галицкий, Александр Невский, Дмитрий Донской… Именно таким — выходцем из народа и героем своего народа — изображает автор повести князя Кия, не идеализируя его и не отказывая ему в дани уважения.
      Книга Бориса Хотимского посвящена чрезвычайно важной исторической теме происхождения древнейшего славянского города над Днепром. Сюжет повести строится на достижениях советской науки в этом вопросе, на летописном источнике — рассказе Нестора о князе Кие и его братьях. Здесь изображены и картины жизни древнего Киева. Верно показана и роль Киева в истории восточных славян: он был тем центром, который регулировал расселение славян и, в частности, их продвижение на юг.
      В повести в полном соответствии с исторической правдой освещается история восточных славян в тесной взаимосвязи с историей Византии.
      Славяно-византийские взаимоотношения той норы были необычайно сложны. Частые военные столкновения сменялись периодами мирного затишья.
      Византия принимала на службу славянских воинов. Истории известны факты визита киевских князей в Константинополь. Об одном из них — визите князя Кия — и рассказывается в книге. При этом правильно отображено различие интересов сторон.
      Видя в славянах грозную силу, византийская дипломатия пыталась расколоть их единство. Такой раскол, имевший место во времена Кия, показан в повести.
      Конечно, в истории древнего Киева еще много неясного. Но ведь на то и существуют историки, археологи, чтобы раскрывать тайны прошлого. Иногда нужны усилия многих поколений исследователей, чтобы восстановить лишь некоторые звенья в цепи событий давно ушедших веков. Но как же быть писателю, дерзнувшему отобразить «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой»? Перед ним задача не из легких. Такой писатель сродни историку-исследователю. Как и тот, он должен овладеть всей суммой знаний об интересующем ею времени, попытаться проникнуть в суть исторических явлений. Но у писателя есть и преимущество: там, где недостаточно исторических фактов, он смело прибегает к художественному домыслу. И чем в большей гармонии находятся эти две грани писательского мастерства — владение правдой фактов и правдой художественного домысла, — тем большим будет приближение к истине.
      Думается, что Борису Хотимскому это удалось.
     
      Доктор исторических наук П. П. Толочко
     
      ТРИ ГОРЫ НАД СЛАВУТИЧЕМ
     
      И были три брата: один по имени Кий, другой Щек и третий — Хорив, а сестра их была Лыбедь. Сидел Кий на горе, где ныне подъем Боричев, а Щек сидел на горе, которая ныне называется Щековица, а Хорив на третьей горе, которая прозвалась по нему Хоривицей. И построили городок во имя старшего своего брата, и назвали его Киев…
      Некоторые же, не зная, говорят, что Кий был перевозчиком; был-де тогда у Киева перевоз с той стороны Днепра, отчего и говорили: «На перевоз на Киев». Однако если бы Кий был перевозчиком, то не ходил бы к Царьграду. А между тем Кий этот княжил в роде своем, и ходил он к царю, — не знаем только, к какому царю, но только знаем, что великие почести воздал ему, как говорят, тот царь, при котором он приходил. Когда же он возвращался, пришел он на Дунай, и облюбовал место, срубил небольшой город, и хотел обосноваться в нем со своим родом, но не дали ему близживущие. Так и доныне называют придунайские жители городище то — Киевец. Кий же, вернувшись в свой город Киев, тут и умер…
      И по смерти братьев этих потомство их стало держать княжение у полян…
      («Повесть временных лет». Перевод Д. С. Лихачева)
     
      1
      РАБ
     
      Облака-лебеди плыли не спеша по высокой голубизне, белое и голубое отражалось в неторопливых водах широкого Истра.
      На побитую копытами траву упало коричневое, будто из обожженной глины, тело сраженного Раба. Кровь потекла по плечам обгоняющими друг дружку яркими струйками…
      Он не родился рабом. На далекой отсюда своей земле он знал свободу. А что такое свобода? Богатство? Нет. Можно быть рабом своего богатства. Так что же это — свобода? Не знать удержу своим прихотям? Нет. Можно быть рабом своих прихотей. Быть свободным — значит, быть самому себе хозяином, хорошим хозяином, бережливым и щедрым, добрым и строгим. Таким он был когда-то на своей земле, далеко отсюда…
      Они с незапамятных времен пасли низкорослый скот в невысоких горах. И — чего не натворишь, покуда молод! — там, в горных пещерах, собирал он друзей, таких же молодых и независимых, и жили они, как братья, деля меж собой поровну вино и хлеб, одежду и оружие. Готовились подняться — в который раз! — против Второго Рима, восточного.
      Как поднимались когда-то их прадеды против Рима Первого, западного. Сколько их было, таких восстаний, и все — тщетно… Тщетно ли? Кто знает, не восставали бы предки поколение за поколением — сбереглась бы у потомков непримиримость к какой бы то ни было несправедливости? Нет, ничем не истребить ее теперь, эту непримиримость, унаследованную от славных прадедов! Она может затаиться, выждать, долго и терпеливо ждать своего часа, но рано или поздно она проявится — не у отцов и сыновей, так у внуков и правнуков… И вот снова проявилась. И снова — тщетно. Пленным повстанцам даровали жизнь, но отняли свободу — сделали рабами. Восточному Риму нужны были рабы…
      Потомки западных римлян к тому времени давно выродились и были покорены свирепыми готами. А эти, восточные… В их жилах текла греческая кровь, смешанная с кровью многих прочих народов, они говорили и писали теперь не столько по-латыни, сколько по-гречески, и не Рим был теперь их главным городом. Но все их законы и указы звучали только на латинском языке, и они гордо называли себя римлянами, а всю свою империю и ее столицу — Вторым Римом.
      Раб был продан немолодому Хозяину, возглавлявшему гарнизон одной из пограничных цитаделей на правом берегу Истра. Крепость эта то и дело отбивалась от участившихся нашествий славинов и антов, родственных меж собой и говоривших на почти одинаковом чудном языке. Хозяин не слишком обижал своего раба, даже позволил жениться на приглянувшейся рабыне. Теперь жена вот-вот должна была родить. Где она сейчас, жива ли? Удалось ли ей спастись? Не дай бог — плен…
      О ней, о жене своей, и подумал первым делом Раб, когда очнулся и увидел перед глазами бурую траву, забрызганную кровью, своею собственной кровью, когда-то свободной, а ныне рабской…
      Брызги на траве стали быстро расти, будто приближаясь, превращались во множество красных светил, прозрачных и заслоняющих друг друга, покуда все не застлало сплошь прозрачно-красным, огромным и так тоненько звенящим. Нарастала, вместе с красным и звенящим, нестерпимая боль в глазах и ушах, накатывала непривычная, пугающая дурнота… Затем не стало ни боли, ни краски, ни звука.
     
      2
      РЕКС
     
      Рекс — предводитель полянской дружины антов — ликовал. Победа! Большой полон, богатая добыча. Радость безмерная!
      Теперь он не жалел, что примирился с соседними антами — россичами, северянами, даже с неуживчивыми древлянами… — все они пошли с ним на Истр. К ним примкнули спустившиеся к Горам по рекам из полуночных лесов дреговичи и кривичи, радимичи и вятичи… много антских племен пошло в этот поход. Иные, не имея достаточно челнов и коней, на полпути отстали и сели на свободных землях, прельщенные их плодородностью. Зато уже в степной полосе прибавились дружины дулебов, уличей и тиверцев. А подойдя к болотистому устью Истра и поднявшись по левому берегу, антские дружины соединились со множеством славинских племен, которые не первый год уже подходят к Истру из горных лесов, из лесных топей, оседают целыми родами на левобережье и все настойчивее, все чаще переходят на правый берег, разоряя пограничные ромейские земли. Набеги эти славины нередко затевают вместе с антами. Так было и на сей раз. Славный поход, славный набег! Нет, Рекс не жалел, он был доволен.
      До рассвета горели костры на левобережье. Победители пировали, празднуя успех и поминая каждого, кто отдал свою жизнь за этот успех. Поляне сидели среди сдвинутых своих возов на снятых с усталых коней кожано-деревянных седлах перед большими кострами, озарявшими их светлые одежды и медно-смуглые усатые лица. Пили из ковшей и турьих рогов захваченные ромейские вина, шумели непринужденно. Иные весельчаки прыгали через огонь либо, забыв утомленность, пускались в лихой пляс под дружные хлопки остальных, взмахивая руками, взлетая выше плеч и выбивая крепкими сапогами дух из этой чужой земли. Устрашающе вскрикивали, с пронзительным присвистом. Отплясав, снова возвращались — кто на свое седло, а кто и мимо. Тут же были музыканты, звенели под крепкими пальцами жилистые струны, звучали рожки и дудки. Сотни дружных мужских глоток гремели в ночи, спугивая пламя костра, — то грозную походную, то удалую застольную. И снова подхватывались — теперь уже не по одному, а все разом, — переплетались положенными друг другу на плечи сильными руками и двигались единым кольцом вокруг беснующегося пламени, молча и сдержанно пританцовывая.
      Рекс ликовал и веселился вместе со всеми.
      К утру, утомленные дневным боем и ночным пиром, сморились и уснули — кто где и как попало. Лишь немногие, включая вожаков и дозорных, все еще держались.
      Рекс подозвал своего томно-игреневого коня — с хвостом и гривой такими же ковыльно-седыми, как чуб и усы хозяина. Взнуздал, оправил нарядное, в серебряных бляшках, оголовье. Оседлав, проверил и подтянул подпругу. С неутерянной легкостью поднял и плавно опустил свое тяжелое тело меж передней и задней лукой, каждая — в серебре. Огладил, лаская, сильную темно-рыжую шею боевого товарища, тронул каблуками упругие конские бока.
      Объехав без торопливости дозорных — не уснули бы! — направился к реке.
      Дажбог, румяный и великий, выбрался из своего ночлежного жилья за окоемом, прогнал туманы над водой и окрасил оранжевым цветом видневшиеся вдалеке на правобережье верхушки крепостных башен. Нет, не взять их. Никто еще не брал крепостей ромейских. Надо не ждать, не оглядываться на остальных, уводить полон и увозить добычу. Торопиться надо. Скорей к себе, на Днепр, к Горам, где на одной из правобережных высот, в родовом дворе, за частоколом на валу над яром, ждет его жена… Сыновья Рекса в стычках с соседями полегли да из походов дальних не воротились. Лишь самый молодший, Кий, в живых остался. И не погиб в этой первой своей сече. То добрый знак. А вот и он сам, на помине легкий!
      Кий подъехал на рыжей кобыле-шестилетке с недолгим и негустым хвостом. Высокий, тонкий в поясе, а плечи — как у отца, усики на чуть скуластом лице. Под карими, как и у Рекса, глазами зеленоватые тени — с непривычки, молод еще, не окреп. Над глазами — двумя дугами края островерхого шелома с пластиной над носом. Такой же и у Рекса, только с пучком крашеных перьев. На обоих поверх расшитых цветными нитями белых сорочек — железные кольчуги, перехваченные в поясе широкими ремнями в круглых бронзовых бляхах, на бронзовых пряжках. Просторные шаровары, у Рекса — красные, у Кия — синие, стянуты по животу под сорочками тонкими кожаными очкурами, заправлены в кованые сапоги из прочной кожи молодого бычка, смазанные кабаньим жиром. Темные шерстяные плащи на каждом схвачены у плеча золотыми с каменьями пряжками. Нож и меч на поясе у Кия, пожалуй, еще наряднее отцовских. А брови под шеломом хотя сейчас не видны, но Рекс знает: они — крыльями, материнские.
      Отец и сын ни слова не промолвили друг другу — для чего слова лишние? — только кони встали рядом, да сапоги соприкоснулись. Оба глядели за Истр, на безмолвную крепость, озаренную встающим солнцем, на все еще дымящиеся окрестности. Утренний ветер прилетел от реки, взбодрил гривы и хвосты коней, пошевелил края плащей и остудил лица всадников, прогоняя сонливость.
      — Как там полон? — спросил Рекс, не поворачивая взора.
      — Двое померли за ночь, — ответил сын, также продолжая глядеть за реку.
      — Меньше возни. В Истр их!
      — Уже там. Остальные — добрый полон. Всех к Горам пригоним, продавать не станем.
      Рекс кивнул одобрительно. Еще помолчали, прежде чем Кий добавил:
      — Одна рабыня там… не нынче-завтра родит.
      — В Истр!
      — Жалко же…
      — Обуза в походе. В Истр, немедля!
      — Отец!
      — Что-о?!
      У актов не было принято так долго спорить со старшим, тем более с отцом, и не просто с отцом, а с князем[1], да еще в походе. И Кий никогда прежде не позволял себе подобного. Но сейчас — какой черный дух овладел им? Брызнул огнем из-под шелома, дернул повод — рыжая кобылка заплясала под ним на месте.
      — Дозволь молвить, отец! Вспомни, моя мать тоже ждет, там, на наших Горах… Тебе — сына, мне — брата… Эту утопим — Перун покарает. Что тогда будет с матерью? Побойся Перуна!
      — Перун знает, кого карать. В Истр ее! Я сказал.
      — Отец…
      — В Истр ее!! — рассвирепел Рекс. — А ты… Ты вчера мне больше нравился!
      Кий смолчал, стиснув челюсти, круто развернул свою кобылу, поднял ее свечкой и с места пустил в скок.
      Рекс поглядел вослед сыну, вздохнул хрипло. На душе осталась неспокойная тяжесть. И тут он заметил, что Истр переменился, потемнел весь, покрылся рябью. А из-за зубчатых башен крепости навстречу восходящему солнцу, над озаренным камнем, выплыла невесть откуда взявшаяся угрюмая черная туча. И в ней — Рекс отчетливо увидел — раз и другой сверкнули ослепительно ломаные стрелы.
      Ладно, решил Рекс. Отправлю ту рабыню вместе с прочими к Горам. Жене в подарок. А кого родит рабыня, тот пускай станет подарком будущему сыну, который все же должен успеть народиться к возвращению своего отца…
      Он повернул коня, чтобы поскакать вослед сыну, сказать о своем новом решении, пока тот и впрямь не утопил полонянку в Истре. Но, повернув коня, увидел такое… Ошеломленный, Рекс замер на миг, рванул себя в отчаянии за свисающий сивый ус и что есть духу помчался к возам, где спали у затухших костров его поляне. Успеть бы…
      Закрывая собой половину окоема и неотвратимо приближаясь, разворачивалась тяжелая ромейская конница. Судя по всему, она только что перешла Истр выше по течению. На сей раз предстояла встреча не с пехотинцами из гарнизона — шла безупречным боевым строем неудержимая императорская конная гвардия, посланная на выручку. Сверкали под лучами взошедшего светила шеломы и панцири всадников, налобники и нагрудники коней, щиты и острия копий. Трепетали красные перья на шеломах и значки на копьях. Этих ничто не остановит, налетят и сомнут.
      Уходить! Немедля уходить… Поздно, не успеть! Что же делать? Бросить полон и добычу? Воротиться ни с чем?
      По всему левому берегу началась суматоха. Славины, анты, все метались в великом беспорядке, не слыша и не слушая вожаков. Кто дрался с соседом из-за добычи, кто ловил ошалелого коня. Проскакал тяжело храпящий конь под двумя всадниками — один вцепился в другого. Далеко ли так ускачут?..
      Дружно, не теряя порядка, уходила на резвых конях многочисленная дружина бесстрашных россичей, обитающих на полдень от Полянских Гор, где в Днепр впадает речка Рось. Уходили, кое-как собравшись, дружины прочих антских и славинских племен — каждая своим путем, со своим вожаком, сама по себе. Не было единого войска — пропадала зря великая сила…
      А ромейская конница неотвратимо приближалась.
      Рекс — с помощью сына и своего брата Идара, бывалого вояки, — насилу пробудил и собрал полян. Согнали в кучу немногий полон. Угнанный скот удержать не сумели — быки, овцы, козы разбежались с ревом и блеяньем, усугубляя общую сумятицу. Челны спускать на воду не стали, так и оставили на прибрежном песке. Придется уходить верхоконно, степями.
      — Уводите всех к Горам! — крикнул Рекс, обращаясь к Идару и Кию. — И полон уводите. Поторапливайтесь, еще можно успеть! А я задержу ромеев.
      — Я с тобой…
      — Ты опять?! Идар, уводи его! Скорее, не теряйте часу!
      — Отец!..
      — Делай, как велю!!!
      Идар схватил рыжую кобылу племянника за узду, рванул — и оба поскакали рядом, увлекая за собой остальных.
      Окруженные взбудораженными всадниками, торопились без дороги тряские возы, груженные небогатой поклажей и ранеными. На возах же угоняли полонянок с чадами, а мужской полон принуждали бежать своим ходом. Идар скакал последним, подгоняя замыкающих, то и дело оглядываясь.
      Впереди их ждал знакомый, но нелегкий путь через ковыльную степь — до первых перелесков, за которыми — Днепр и Горы. И — еще в степи — не одна стычка с остатками бродячих гуннов, от которых отбивались, окружив полон и раненых уставленными впритык возами.
      Позади, на берегу Истра, Полянский вожак Рекс, вместе с немногими старыми и верными дружинниками, принимал свой последний бой.
     
      3
      СХОДКА
     
      Шумели ветры в пожелтевших и облетающих кронах вековых дубов и лип по краям свободной от деревьев Лысой горы. Где-то через яр с ручьем, за еще одной горой, невидимые и неслышные отсюда, шумели неизбывные воды Днепра. А здесь, на Майдане, под неусыпным надзором страшных личин вырезанных из дерева богов, шумели поляне. Множество мужей — представителей родов Полянских — собралось сюда на сходку.
      На краю Майдана, под великим дубом с усохшей вершиной, восседали на покрытых иноземными коврами скамьях сивоусые старейшины. Поближе к ним расположились бывалые вожаки дружин, богатые гости, главари наибольших родов. В толпе, окруженной — для порядка — угрюмыми копейщиками, стояли с непокрытыми головами кметы старшей дружины, отцы семейств — ремесленники и смерды, пахари и пастухи с поля, бортники и дровосеки из леса, рыбаки и звероловы с обоих берегов Днепра, а также кузнецы, гончары и кожемяки с раскинувшегося меж рекой и кручами Подола. В разных местах — под дубом и в толпе — белели бороды волхвов-кудесников, горели неистовым огнем их глаза. От каждого рода, от каждой семьи прибыли сюда старшие, а у кого почему-либо семьи своей не было, тот мог явиться на сходку, если побывал хотя бы в одном походе. Поодаль, где позволяло место, толпились любопытные жены и девы, им здесь слова не давали, разве по особому запросу, но и не прогоняли, пускай себе глядят и слушают.
      Среди множества антских племен, занимавших тогда равнины Восточной Европы, поляне имели землю наименьшую, но силу наибольшую. Ибо владели Горами над Днепром, где земля — щедрейшая, будь то лесс на высотах или чернозем в долинах; где ясных дней в году — в самый раз, ни лишнего дождя, ни засухи; где ни один иноземный гость мимо не пройдет и ни один иноземный недруг своего не достигнет. На Подоле под высотами находился погост — так называлось в ту пору торговое место, куда сходились со своими товарами гости со всех сторон: с полуночи и с полудня, с восхода и заката. Сюда же приходили торговать и поляне. А ежели кто-либо стремился навсегда уйти от суровых лесных зим вниз по Днепру, подальше, к теплу и плодородным землям степей и берегов Понта Евксинского, то ему также не миновать было Гор и уплаты мыта за прохождение мимо. Во множестве пещер на Горах и в начинавшихся как раз отсюда дремучих лесах можно было надежно упрятать собранные впрок сокровища. Нет, что и говорить, лучшего места, чем Горы над Днепром, не найти. Вот почему кто волей, а кто и неволей с силой полянской принужден был считаться. И когда собирались охочие дружины антских племен, нередко — в сговоре с живущими на закатной стороне братьями своими славинами, чтобы потормошить богатые ромейские земли, на которых в незапамятное время и те и другие обитали, но были вытеснены оттуда древними римлянами, — то в таких походах именно Полянские вожаки, все чаще называемые князьями, вели за собой решающую силу, приводили наибольший полон, пригоняли наилучших коней и скот, добывали больше золота, серебра, ценных каменьев и всяческого оружия.
      Так и на сей раз — воротилась дружина полянская из похода не с пустыми руками, но и не сказать, чтобы с великой добычей. А главное — без вожака: оставили его кости на дальних берегах Истра непогребенными. Да и не его одного…
      Остатки дружины с невеликим полоном и малой добычей привели к родным Горам брат павшего вожака Идар и юный Кий — теперь уже не единственный сын: жена Рекса только на днях родила мальчика — назвали Щеком. Жаль, не довелось отцу полюбоваться своим беззубым крикуном…
      Вот и собрали старейшины сходку, чтобы решить судьбу тех, кто, хотя вожака не сберег, все же не дал пропасть дружине в чужой стороне, привел оставшихся к Горам с каким ни есть полоном, с какой ни есть добычей.
      Перед сходкой старейшины долго приносили жертвы богам: тут же при Майдане было капище — выложенный камнем круг, над которым высились деревянные боги. Кололи быков и баранов, резали петухов. Поляне терпеливо ждали, когда кончится жертвоприношение и начнется сходка.
      День был ясный, но не жаркий, позади остался страдный вересень, еще не близко было до Коляды — веселого снежного праздника. Потому многие поверх светлых домотканых сорочек, расшитых черно-красными и желто-синими узорами, накинули одежду потеплее, большею частью из овчины. Все рослые, плечистые, чубы и кудри, усы и бороды — у кого темные, у кого светлые, чаще — русые разных оттенков, а у иных и вовсе побелевшие. Глаза тоже всякие, немало серых и карих, встречаются и лазоревые, но все сурово-усмешливые, однако не злые. Когда племя знает свою силу, в нем хотя случаются гнев и ярость, но злобы не бывает. А гнев и злоба — не одно и то же. Бывает злой гнев, но бывает ведь и гневное добро…
      И все же то здесь, то там в толпе проглядывали в иных лицах черты будто и не Полянского, не антского облика. Впрочем, что же тут удивительного? Уж такое место на Горах… Старики, к примеру, еще помнили рассказы своих пращуров о том, как шли от самой Балтики вниз по озерам и рекам светлоглазые готы в рогатых железных шеломах на рыжеватых кудрях, шли, увлекая за собой и многих белых угров, а после всех их смыли, как в половодье, и погнали на закат несметные тьмы беспощадных гуннов — широколицых, узкогубых и узкоглазых, с раздутыми, как у коней, ноздрями. По сей день бродят по полуденным степям остатки тех гуннов, только нет уже у них ни прежнего числа, ни прежней силы. А белые угры почти все в лесах зацепились и остались — от них, сказывают, и появились на Днепре первые волхвы… Проходили, тем же путем — из дремучих полуночных лесов, племя за племенем, дружина за дружиной, и ближайшие сородичи — анты, одни селились рядом, другие шли далее — к Истру, куда уже стеклось немало славинов. А мало ли чернооких ромейских и степных полонянок приводили поляне из походов? И все разнообразные черты многих и различных народов и племен из века в век вливались в полянскую кровь, проявляя себя в широте скул и толщине губ, в цвете глаз и волос. Но так и не вытеснили коренной антской внешности, унаследованной еще от скифов-пахарей, прозванных сколотами, и от многих иных обитавших здесь с незапамятных времен людей, от племен и народов, имена которых по сей день никому не удается вспомнить…
      Сходка длилась долго, ни к чему не пришла и как-то сама собой превратилась в пир допоздна. Встречали воротившихся живых, поминали павших. Пили горьковатую брагу, многолетние меды. Распевали застольные и походные песни, слушали гусляров, пускались в безудержный пляс, а кое-где, кто помоложе, передрались было, как петухи, да были укрощены: одни — легким уколом копья, другие — мудрым укором стариков.
      Несколько старейшин, самых древних и уважаемых, лишь омочили в меду свои белые усы и оставались трезвыми. Посовещавшись меж собой негромко, они добыли откуда-то полоски загодя заготовленной бересты и, когда солнце скрылось за игластыми верхушками дальних сосен, велели заново ударить в била, чтобы созвать на продолжение сходки изрядно захмелевших мужей Полянских. При свете костров кое-как принялись за все те же нерешенные дела. Шуму и крику теперь было пуще прежнего, а более всего — из-за юного Кия.
      — Отца не уберег! — кричали те, кто постарше. — Великая вина!
      — Отдать его богам!
      — Нет его вины! — возражали те, кто помоложе. — Полон кто пригнал? Добычу кто сберег? Не всякий сумеет так, семнадцати лет отроду, в первом же походе…
      — Эге ж! — отмахивались другие. — Полон и добычу Идар пригнал. А Кий у него в хвосте скакал.
      — В хвосте пускай и скачет! — подхватывали многие голоса. — Рано ему в челе скакать, молоко на губах не обсохло!
      — Еще неведомо, кто в хвосте скакал, а кто в челе! — горячились отроки, воротившиеся вместе с Кием из первого своего похода, поначалу стоявшие поодаль, а теперь не утерпевшие.
      Но старшие дружинники, к тому же распаленные выпитым, только цыкнули на них:
      — Откуда здесь взялись, не было вас? Отрокам на сходке не место!
      Кий был тут же, стоял около дуба, на виду у всех, рядом с упившимся до невозможности дядей Идаром. Сам он тоже не раз приложился к круговому рогу — за отца и других павших, за Горы и Днепр… Но не хмелел. Глядел сумрачно в озаренные огнями лица, слушал хриплую перебранку.
      Стиснув крепкие молодые зубы, молчал. «Эх, — думал, — собрать бы сотен пять — семь верных отроков, въехать верхоконно на Майдан… Враз крикуны протрезвели бы да поугомонились. И старики бы заговорили почтительно. Сила, сила нужна! Не слепая, не шальная. Поглядеть на сходку — чем не сила? Да проку от нее… Нет, сила нужна своя, в один кулак собранная — его кулак, одному ему послушный, его разуму, его воле. Пальцы — по одному — долго ли переломать? А совладай-ка с ними, когда в кулак сожмутся! Своя дружина нужна, верная, единая, княжья!»
      Еще подумал. Решился. Подошел к трезвым старейшинам, царапавшим на бересте непонятные знаки. Поклонился. Попросил смиренно. Старики кивнули благосклонно. Затем обратились к сходке — запросили, каков будет ответ на просьбу Кия. Но толпа с перепою ревела невразумительно. То здесь, то там взвывали, гадая и предрекая, неистовые волхвы, еще больше будоража и без того нетрезвые головы доверчивых полян. Однако старые хитрецы под дубом будто все разбирали и понимали, что отвечала сходка, и царапали, царапали бересту острыми ножичками. После чего тихо сгинули с глаз, унеся свои берестяные полоски.
      Тем, казалось, сходка и завершилась — неясно чем. А пир ночной никак не останавливался, пока последний полянин не споткнулся о вытянутые ноги другого, блаженно храпевшего под звездами, сам не вытянулся ничком — а вставать было ох неохота! — и не увидел в тотчас наступившем сне то, что видел изо дня в день, из лета в лето: жирно-черную землю… теплую… готовую уродить — только кинь в нее зерна… вспоротую наральником и выползающую под ноги — пласт за пластом, пласт за пластом… Другой полянин, едва закрыв глаза, видел рыжие хвосты векшей и такие же рыжие стволы сосен… Третий — серые спины сбившихся в кучу бестолковых овец…
      Хорошо на Горах над Днепром, под ясным небом. Как нигде в другом краю, хорошо здесь…
      Светило, так и не сгоревшее на закате за сосновым бором, отдохнуло за ночь и выбралось из-за левобережного окоема, расталкивая предзоревой туман. Ясное, круглое, как натертый песком медный щит. Выбралось и заторопилось, разгораясь все ярче, вдогонку бледневшему месяцу, уж который день пошедшему на убыль.
      Поляне пробуждались кто где. Вода в ручье под Лысой горой — чище слезы девичьей — освежила похмельные головы, воротила ясность мысли и верность движений. Подкрепились кто чем припасся и опять — на Майдан, откуда уже подали зазывной голос звонкие била. Собирались без вчерашнего шума, без суеты, занимали каждый свое место.
      Без шуму и протяжки решили все дела, много не спорили. И тогда старики, глядя в давешние берестяные полоски, напомнили сходке, что те же дела обсуждались и решались еще вчера, но во хмелю.
      Вчера с вечера решили отдать Кия в жертву богам, поскольку сим ушел, а отца оставил на погибель. Нынче же поутру предложили избрать того же Кия князем вместо отца его Рекса, ибо не по своей воле ушел с Истра, а не посмел старшего ослушаться. Не совпали решения — вечернее и утреннее, хмельное и трезвое. Стало быть, ни тому, ни другому на сей раз не давать ходу. Таков древний обычай, сбереженный еще со времен сколотов. И еще напомнили старики, что вчера с вечера решила сходка позволить Кию одно любое желание. И нынешним утром то же позволили. Совпало. Значит, так тому и быть.
      Дали слово Кию, побледневшему, осунувшемуся. Из похода воротясь, не отдохнул толком и эту ночь не спал. Он вышел к дубу, поклонился старейшинам, поклонился сходке полянской на все стороны. И все услыхали в утреннем безветрии, какой крепкий, зычный у него голос. Еще громче, чем был у отца его Рекса.
      — Поляне! Дозвольте сказать одно мое желание! А после делайте со мной что сами пожелаете…
      — Сказывай!!! — дружно рявкнула сходка и притихла в ожидании.
      — Сказывай, — разрешили старейшины, благосклонно кивнув.
      — Поляне! Среди нынешнего полона была взята рабыня. Взята с дозволения моего отца. В дороге она родила, а сама не выжила. Другие полонянки сберегли младенца. Мое желание одно, поляне! Подарите того младенца моей матери, вдове Рекса.
      Сходка помолчала. Небывалое желание! Молчали, задумавшись, и старейшины. Наконец присудили: рожденного рабыней младенца отдать вдове Рекса, матери Кия и Щека.
      Назвали его Хоривом.
      Теперь мать кормила двоих — Щека и Хорива. И когда они оба, насытившись, начинали утомленно задремывать, осторожно клала их в рядом висящие люльки и, покачивая обе разом, тихо напевала ту же колыбельную, под которую засыпал когда-то Кий, под которую засыпали и те братья его, что теперь вместе с отцом их Рексом спят беспробудно…
     
      Ой, люленьки-люли!
      Прилетели гули.
      Сели на воротах,
      в червонных чеботах.
      Стали думать и гадать,
      чем сыночка годувать…
      А-а, а-а-а!..
     
      4
      ГУЛЬТЯИ
     
      Поначалу думали, что вновь пришли бродячие гунны из степи. Оказалось — гультяи с поля. Те, кто когда-либо уходил с антскими дружинами вниз по Днепру, но далеко почему-то не ушел, отщепился от своего племени, остался в поле, но и на землю не сел. Гультяи собирались ватагами и таились по ярам да перелескам. Кормились набегами на близживущих антов — россичей, полян и других. Отнимали зерно, угоняли скот, арканили жен и дев. Нередко сговаривались с бродившими по степям племенами недобитых гуннов — набегали вместе, а после грызлись из-за неподеленной добычи.
      Когда дружины антские уходили из своей земли в дальний поход, гультяи наглели. Вот и эти — явились как раз в ту пору, когда хозяин дворища — отец маленького Брячислава — ушел в далекий поход с недавно избранным на сходке молодым князем Кием. Налетели нежданно-негаданно, порушили невысокое жилище-мазанку и запалили камышовую кровлю — занялась пламенем тотчас. Пожгли и припасенное к зиме сено. Среди сыплющихся во все стороны жгучих искр перемахивали через поваленный плетень бешеные приземистые кони, крутились по дворищу всадники с закатанными выше локтя рукавами, топтали очумевшую с перепугу птицу. Вместе с искрами и дымом кружились под разоренным хозяйством пыль и перья.
      Мать Брячислава, когда заарканили ее и поволокли по земле, сумела голову в камень направить — все лучше, чем в гультяйском плену…
      Сам Брячислав успел прихватить подаренный отцом лук со стрелами, добежал до заросшей камышами старицы, затаился, переводя занявшийся дух. Отдышавшись, осторожно выглянул. Увидел дедушку, бегущего на неразгибающихся ногах в поле, в руке — секира, а за ним — несколько всадников. Сюда бы ему, к камышам, недалеко ведь! Здесь и отсиделся бы… Но старик упрямо бежал в другую сторону, нарочно уводя гультяев от камышей, где затаился внук его Славко, последняя надежда малочисленного рода.
      Стрелу за стрелой выпускал теперь Брячислав из своего укрытия, свалил все же одного за другим двух преследовавших деда недругов. Сызмальства приученный бить уток влет, он стрелял без промаха, но не набрали еще тоненькие руки достаточной силы — все стрелы, кроме тех двух, не долетали. И вот не осталось больше стрел, а гультяев было немало, они скакали к деду со всех сторон. Тот, окруженный, остановился и поднял секиру, изготовясь к последнему своему бою. Не утерпел Брячислав, бросил бесполезный теперь лук и с громким криком выскочил из камышей, зажав в слабом кулачке маленький ножик. Но поздно: увидел, как упал дедушка…
      А гультяи, повернув коней, уже мчались на безумного мальца, весело скалясь, взмахивая секирами и мечами. Впереди, на мордастом полудиком жеребце, летел приблудный гунн, широколицый, без усов и бороды, в железных нагрудных пластинах поверх долгого зеленого кафтана, в высоком войлочном колпаке. Долгий меч оставался в зеленых ножнах с бронзовыми кольцами, всадник держал перед собой лук со стрелой, бросив поводья, правя одними ногами. Следом стлались зеленые кисти, украшавшие конскую сбрую.
      Не с ножиком же одним на них бросаться, подумал Брячислав, да и не выручишь уже никого, ни мать, ни деда… Быстрые ноги донесли его обратно к камышам. И не остановились, понесли дальше. Все дальше, дальше, сквозь густые камышовые заросли, все ближе к воде. Метнулись из-под ног вспугнутые кулички. Не останавливаясь, Брячислав срезал на бегу камышину, сунул в рот. Теперь он слышал, как позади и заходя со стороны продираются, круша камыши, преследователи. Еще немного! Вода уже по колена… Еще, еще! Вода уже по очкур… Еще!..
      А всадники мечутся вокруг, рубят в бессильной злобе безответный камыш. Расплескивают воду кони, роняют в нее пену с удил. Куда девался дерзкий малец? Не мог, окруженный, уйти, не мог ведь проскочить!
      Но нигде не видать его, вот был — вот не стало. Утоп, что ли?
      Много камышинок торчит из воды, еще недавно тихой, а теперь взбаламученной конями. Немало среди них поломанных, порубанных. Разве приметишь в этом множестве, различишь еще одну камышину, срезанную перед тем, через которую дышит теперь маленький полянин, вжимаясь неширокой спиной в холодное дно старицы?
      Гультяи всполошились внезапно, встревожились, заторопились вон из камышей. И помчались вдогонку своим, спешно уходившим в поле. Но так и не догнали. И вот уже осаживают коней, сбиваясь в беспорядочную кучу.
      Теперь Брячислав высунул голову, продвинулся туда, откуда видно, и только рот приоткрыл, изумленный. Гультяям наперерез, наставив долгие копья, с грозным кличем скакали только что воротившиеся из похода кметы. И, далеко обогнав передовых, на высоком нездешнем коне, подняв над собой тускло поблескивающий меч, мчался бородач в невысоком железном шеломе, похожем на опрокинутый горшок. Красавец конь, казалось, вовсе не касался земли своими темными ногами, всадник летел парящей птицей, и летел вслед за ним выгоревший до белизны походный плащ.
      Брячислав узнал отца и выскочил из воды.
     
      5
      КНЯЖИЙ СУД
     
      Возвращались левым берегом Днепра.
      И этот поход — на сей раз к Танаису — был для Кия удачным. Множество ратников и воев, пошедших за княжьей дружиной, а также примкнувшие к полянам дружины россичей и северян, — никто не прогадал. Древляне же, дреговичи и кривичи, не пожелавшие идти под стягом Полянского князя, пускай теперь кусают локотки…
      Анты в этом походе отбросили за Танаис бродившее по степи и озорничавшее племя гуннов с примкнувшими прочими кочевниками, отбили немало серебра и золота с каменьями, полученного теми за что-то от ромеев. Угнали немало добрых коней, овец и полонянок. Все кметы остались довольны князем.
      Обоих молодших братьев Кий брал с собой в этот поход — для них первый. Хорив показал себя в сече неудержимо горячим, Щек — поосмотрительнее, но ни один не робел. Теперь рядом с князем ехали не просто меньшие братья, а два побывавших в походе и не посрамивших себя добрых бойца, которым вскорости можно будет и дружины доверить. Теперь у Кия сбудут две надежные руки, и в новом своем походе он построит свои дружины по-новому, как давно замыслил: головную дружину поведет сам, а по краям — два крыла во главе с братьями, и еще в запасе ратники с воями, которых можно доверить боярину Воиславу, опытному боевому советнику князя. Вот едет он рядом, полусогнутый в седле, с висячими усами под похожим на вороний клюв носом. Снял бывалый вояка свой накалившийся островерхий шелом, подставил щедрому солнцу смуглую бритую голову с долгим седеющим чубом. Глядя на него, снял свой украшенный синими перьями шелом и Кий, то же сделали Щек с Хоривом.
      Но нежданно, на подходе к Горам, вновь довелось надеть боевые уборы. Повстречалась немалая ватага гультяев, разорявших левобережные Полянские поселения. С ходу, развернувшись, навалились на негодных, многих положили на месте, остальных разогнали, разметали по полю.
      Кий подивился, что не встретил здесь, на левом берегу, дозорных, которых, уходя, велел высылать ежедневно. Такое нерадение вроде не свойственно было старому дяде Идару, на которого князь оставил Горы, свой двор и всю землю полянскую. Старейшинам и сходке доверял мало, полагая, что, где много словоблудия, там мало проку.
      Затревожившись, велел ставить шатры и возы, послал Хорива с сотней отроков на свежих конях — разведать, что там впереди делается, какую встречу родные Горы готовят, все ли ладно.
      Хорив умчался, сотня — за ним. Воротились к утру.
      На лице Хорива, в серых с черной каймой глазах его, ничто не упрятано, ни печаль, ни веселье. Увидав лицо возвращающегося брата, Кий нахмурился, послал своего коня навстречу. Подскакав вплотную, спросил негромко, чтобы прочим не услыхать:
      — Неладно на Горах?
      — Неладно. Опять древляне набежали.
      — Ждут нас?
      — Не похоже. Бражничают — на весь Днепр слыхать.
      — Тебя приметили?
      — Что же у меня, головы на плечах нет? — обиделся Хорив. — Сотню в плавнях упрятал, сам с двумя отроками без коней вплавь перебрался, пониже Почайны, под той горой, где мертвых погребаем. Оттуда — яром — к твоей горе. Темно уже было, нас никто не приметил. Жгут костры, гуляют…
      — Кто гуляет? Древляне?
      — И древляне и наши, все перемешались, не разберешь.
      — А наш двор?
      — А наш двор… — Хорив глянул, не мигая, недоспавшими глазами. — Наш двор погорел, княже.
      — Что-о?! А дядя Идар где же?
      — Не видал, прости. Темновато было, где костров нет. А зари не ждал, к тебе обратно торопился.
      Князь поднял свою дружину, прихватил с собой Хорива, а Щека и Воислава оставил на месте с остальными — сторожить полон и добычу да ждать гонца с наказом.
      Переплыли, держась за коней, Днепр — пониже Гор, откуда двинулись на рысях по лесным тропам, просыхая на ходу. Подошли к Горам не с реки, а с заката и вышли к Лысой горе. Здесь, на Майдане у капища, увидели дотлевавшие костры, а вокруг — людей вповалку. Были тут и поляне и древляне. Лежали кто где и как, однако не убитые. И бражным духом тянуло так густо, что даже привычные кони забеспокоились — пришлось придержать. Высившиеся у капища деревянные боги глядели поверх людей с безучастной строгостью, как бы не желая замечать творившегося перед ними безобразия.
      Несколько упившихся валялось у самых камней капища. Кий подъехал, карие глаза потемнели и гневно сузились, как перед боем. Спросил громко:
      — В честь чего же такая гульба? Праздника вроде еще нету. И меня не ждали… Не внемлют, хоть конем наступи! Что ж, меня не ждали, так и я дожидаться не стану…
      Тут же послал гонца — передать Воиславу и Щеку, чтобы по возможности наиборзее выходили к Днепру напротив Почайны, а там тотчас переправлялись на Подол, где их встретит Хорив и скажет, что далее предпринять. Добычу же и полон схоронить пока на левом берегу в плавнях и оставить достаточно кметов — сторожить. Северяне и россичи, ежели хотят, пускай со Щеком вместе идут, а нет — могут со своей долей добычи в свои земли возвращаться. Затем князь дал Хориву пять сотен — спуститься яром на Подол и там древлян повсюду бить нещадно, а хмельных полян вязать. И держаться, пока Щек и Воислав с подмогой не подоспеют. После чего всех повязанных и всех трезвых, ежели таковые найдутся, гнать сюда, на Майдан. Здесь, у капища, князь будет ждать их. Здесь на сей раз не сходка будет — суд княжий!
      Отослав Хорива, Кий оставил две сотни — повязать валяющихся на Майдане, а сам с остальными дружинниками двинулся к своей горе, к пепелищу своего двора — навести порядок и отыскать дядю Идара, живого или мертвого…
      Как вскоре выяснилось, северяне ушли со своей долей мимо Гор вверх по Днепру и Десне, а россичи разделились: одни воротились к себе на Рось, другие пошли со Щеком и Воиславом.
      К концу дня порядок на Горах был кое-как восстановлен. Хотя все утомились беспредельно, Кий не пожелал откладывать и принялся вершить свой княжий суд на ночь глядя, приготовив костры и смоляные факелы.
      Удалось повязать десятка два древлян, остальные же, протрезвев, рубились отчаянно и живыми не дались. Согнанных на Майдан полян окружили дружинники, ратники и вои были тут же.
      И был княжий суд недолгим.
      А выяснилось на том суде, что дело было так. Некий расторопный человек с Подола, по имени Желан, промышлявший изготовлением и сбытом браги, вознамерился разбогатеть более всех прочих. Продолжая торговать брагой в своем доме, он принялся развозить ее в бочках на Майдан и на погост, к пристани на Почайне и ко всем дворам, а также туда, где трудились кузнецы, гончары, кожемяки и другие Полянские ремесленники, всюду, где мог быть спрос на хмельное зелье. Помогали ему в том деле все родичи да еще два раба, пригнанные когда-то из похода, когда Желан был еще простым воем. В походы с той поры он больше не ходил, щит, копье и прочие доспехи повесил перед глиняной печью в своем заново срубленном доме, который обмазал и побелил, а пол из обожженной глины устлал купленными на погосте иноземными коврами. Так и жил, богаче князей и бояр. Благодаря таким корыстным заботам Желана поляне бражничали теперь не только в дни праздников, на тризнах и по другим достойным причинам, а едва ли не каждый день и каждую ночь. Многие хозяйства на Горах и многие промыслы приходили от такого сплошного бражничания в разорение и запустение, однако сам Желан и весь род его не только не терпели убытка, но день ото дня все более обогащались. Князь ничего сего не ведал, ибо находился в походе, у далеких берегов Танаиса. Оставшийся же старый Идар затревожился, когда увидел, что и немногие его дружинники перестали нести свою дозорную службу, ибо где бы они ни находились, те возы с брагой бывали тут как тут. И все чаще можно было полюбоваться на Горах двумя-тремя добрыми молодцами, которые в полном боевом оснащении, оставив свой пост, бродили в обнимку и, шатаясь, задевали всякого встречного. Порядка не стало никакого, уже ограбили несколько дворов иноземных гостей, а там, где Глубочица втекает в Почайну, пожгли два великих амбара с товаром, собранным зимой в полюдье и предназначенным на продажу ромеям. Левобережье отныне вовсе никак не охранялось — там хозяйничали гультяи с поля. А на правом берегу набегали из леса древляне, переходили неглубокий Ирпень, поджигали Полянские дворы.
      Видя такую беду, Идар уговорил старейшин собрать сходку. Поляне явились на Майдан все почти беспробудно хмельные, слушать никого не стали, старейшин разогнали, едва не побив, самого Идара зарубили секирами, а княжий двор порушили и пожгли. Немногие трезвые дружинники, пытавшиеся унять баламутов, все до одного полегли в неравной сече.
      Совершив все эти злодейства, хмельные поляне объявили своим князем Желана, который в благодарность за такую честь заколол перед богами немало быков, овец и птицы, после чего выкатил на Майдан великое множество бочек с брагой. Тут уж пошел — день за днем, ночь за ночью — такой пир, что не заметили, как явились здесь и там на Горах древляне, не побрезговавшие ни брагой новоиспеченного князя, ни добром его неразумных подданных. Всякий же, кто, опамятовавшись, пытался выдворить незваных пришельцев, тот был порублен — и древлянами и хмельными до беспамятства своими.
      Тут-то и подоспел Кий со своей дружиной…
      Удивляло, что от браги — не от меда! — столь захмелели поляне. Знать, готовил Желан свою брагу каким-то одному ему ведомым способом. Тем и угодил, что крепче обычной оказалась его брага. На том и нажился.
      — Как будем, други? — обратился князь к дружинникам и прочим своим кметам тем зычным голосом, который не раз уже перекрывал, бывало, шум сечи. — В тот час, когда все вы, не щадя крови своей и живота своего, добывали нолянской земле добро и славу, в тот самый час вот эти… они только и знали, что бражничали да разоряли и жгли ваши дворы. Хуже гуннов и гультяев! Да к тому же впустили древлян на Горы. Как будем?
      Дружина угрюмо молчала, неласково поглядывая из-под шеломов. Молчали ратники и вои — среди виновных было немало их родичей. Молчали братья князя и бояре.
      Валялся в ногах у княжьего коня Желан — борода нечесана, щеки обвисли, под глазами набрякло. Вопил:
      — Выслушай, княже! Не вели казнить! Не по своей воле я… они сами меня князем объявили, сами! Не я, не я!..
      — Они сами, говоришь? — Усы князя шевельнулись недоброй усмешкой. — А ты и рад стараться, согласился?
      — Так ведь не согласись я, — хныкал Желан, — они бы меня секирами зарубили! Убили бы меня!
      — Когда воем был, секиры не страшился, — заметил Воислав.
      — А много ли золота да серебра нагреб ты, бедолага, с хмельного люда? — поинтересовался Щек.
      — Вот именно! — поддержал Хорив.
      — Не для себя старался, не для себя! — снова завопил Желан, пытаясь поцеловать копыто княжьего коня. — Поверь, княже! Хотел тебе половину отдать. Как только воротишься. Тебе одному… Да что половину! Все отдать готов, хоть сейчас!..
      — Благодарствую, что не забыл меня, сирого да убогого. — Кий чуть тронул коня, тот едва не наступил на Желана. — Одного не уразумею умишком своим скудным. Разъясни уж, окажи такую милость. Отчего дяде моему Идару той половины не отдал? И для чего убили его? А?
      — Я не убивал его, не убивал! Не я убивал!! Не я-а-а!!!
      И был княжий суд суровым.
      Взятым древлянам и всем тем остававшимся дружинникам, которые позарились на брагу и не уберегли Горы от разорения, всем рубить лес — под сторожей и присмотром — да ставить новый княжий двор взамен спаленного. Им же ставить еще два двора: для Щека — рядом с княжьей горой, через яр, и для Хорива — через другой яр, что за Щековой горой, как раз здесь, на Лысой горе, около Майдана.
      Всех прочих полян, которых взяли и повязали хмельными, вместе с их землей и скотом, домами и домочадцами, всех раздать во владение воротившейся дружине. Ратникам же и воям оставить ту добычу, которую сумели добыть себе в походе, а еще раздать по ромейской серебряной монете из тех, которыми хвалился Желан, будто хотел поделиться с князем.
      Воротившейся из похода дружине дать десять дней отдыха, после чего идти походом на древлян, примучить их и наложить вечную дань. Также разослать гонцов к россичам и северянам, дулебам и дреговичам, уличам и тиверцам: ежели пожелают их князья, пускай присылают свои дружины для похода на древлян — свою долю получат, в обиде не останутся.
      Разыскать во что бы то ни стало тело Идара, погрести с честью и справить тризну. А тех Полянских дружинников, кто не поддался хмельному искушению, кто честно и до конца защищал княжий двор, Горы и пал в неравной сече, всех их собрать отовсюду и погрести с честью здесь, у Майдана и капища, насыпав великую могилу. И тоже справить достойную тризну.
      Дом и двор Желана на Подоле у Воричева тока пожечь и с землей сровнять, собрав перед тем все добро и все богатство его. Серебро и золото Желана, кроме упомянутого для воев и ратников, раздать дружине, а прочее добро, скот и рабов отдать старшим в роду у тех, кто не воротился из похода и кто пал здесь, обороняя Горы.
      И нынешней же ночью, после суда, здесь же, не медля, принести щедрые жертвы богам: быков, овец и птицу; хлеба и сосуды с медом. А кроме того, принести богам в жертву Желана и весь род его, пожечь их всех у капища. Самого Желана — живьем, а родичей его — перед тем заколов.
      В наступившей ночной темноте высоко в черное небо летели искры от великого жертвенного костра на Лысой горе, где Майдан, где на каменном капище высятся озаренные огнем деревянные антские боги.
     
      6
      НА КОРСТЕ НАД УЖОМ
     
      Течет лесами речка Уж, извивается, будто и впрямь уж-змея. И где-то на восходе втекает в реку Припять. А та — в Днепр, повыше Полянских Гор…
      От Гор обратным путем — вверх по Днепру, через Припять и в Уж — тянутся нескончаемой цепью челны с Полянскими кметами. С полянами вместе идут северяне и россичи. Все прочие анты не пошли, не захотели в поход на древлян идти под Киевым стягом. Уличи отговорились тем, что слишком далеко им ходить, а дреговичи сказали, что слишком близко от них древляне — не хотят дразнить… Когда нет желания, отговорка всегда отыщется.
      Во глубине темных лесов, за сырыми топями, за неведомо кем и когда насыпанными вдоль всей той земли Долгими Валами, стоят на речке Уж две горы из крепкого корста, розоватого, как копченое мясо вепря.
      На одной горе — капище, здесь приносят жертвы богам. На другой горе — за высоким дубовым частоколом на каменном валу — двор Гори-слава, князя древлянского. Наряден на том дворе терем княжий, с островерхими кровлями, с замысловатыми резными по дереву узорами, выкрашенными белым вперемежку с багряным. Перед теремом высится старый ясень, его чуть наклоненный ствол, дотянувшись выше кровли, раздваивается и уже не один, а два ствола, расходясь друг от друга все далее, тянутся под самое небо, будто воткнули здесь в землю великую рогатку, а концы ее обросли многими ветвями да листьями, и каждый лист остер, как наконечник копья.
      Перед частоколом, у дубовых ворот своего двора, топча мягкими сапогами жесткий корст, ходит туда-сюда, как сторожевой пес на цепи, сам Горислав — крутолобый, с крепкими скулами и челюстями, заросшими черной бородкой. На широких прямых плечах долгий, до пят, малиновый плащ с золотой каймой по низу, прихваченный золотой застежкой, украшенной многими каменьями, темно-красными, как загустевшая кровь. Ходит и ходит, туда-сюда. Глядит вокруг себя угольными, как у грека, глазами.
      С высоты далеко видно. И куда ни глянь — всюду леса, леса, леса до туманного окоема и далее за ним, отсюда невидимые. Необъятная земля древлянская. И не счесть самих древлян на той лесной земле. Давным-давно собрались все здешние и пришлые племена, говорящие единой речью, стали вместе жить, валить лес и добывать мед, ловить зверя и рыбу, вместе набегать на соседей-полян и вместе обороняться за Долгими Валами от Полянских и любых прочих набегов. И все они, звавшиеся прежде различно, прозвали себя древлянами. Как прозвали себя, скажем, полянами тоже собравшиеся когда-то вместе полуденные соседние племена или дреговичами — полуночные ближайшие соседи. Есть вокруг и другие антские племена, помельче, которые до сей поры никак не решатся, к кому примкнуть, все надеются остаться сами по себе. А зря ведь! Разве удержится малое племя в здешних краях среди великих соседей? Ну, не примкнут ни к древлянам, ни к полянам, — рано или поздно придется либо тем, либо другим дань платить.
      А сейчас — то ли древляне полянам станут платить дань или же поляне древлянам. Кто кого одолеет? Не миновать сечи великой!
      Только надо ли непременно быть той сече? Горислав перестал ходить, подозвал бояр своих — Житовия, Млада и Стрелюка, начали совещаться.
      Млад предлагал идти челнами по Ужу и Припяти навстречу челнам Полянским, а вдоль берегов направить через леса поболее метких стрелков. И побить полян, не дав им даже из челнов высадиться. Кметов у древлян хватит, одолеют.
      — И у полян, кметов не так мало, — заметил Стрелюк. — Лучше здесь на Корсте дружину собрать, воев и ратников вдоль Долгих Валов посадить да новые валы побыстрее насыпать, частоколов поболее наставить и отбиться. Корста на Уже никому не взять!
      — И Полянских Гор не возьмешь, — вздохнул Житдвий.
      — Ой ли? — Черные княжьи глаза кольнули боярина, будто два копья. — Давно ли наши гуляли на Полянских Горах? А ты…
      Житовий не смутился, не устрашился колючих глаз своего князя, возразил:
      — Наши гуляли там, когда Кия с дружиной не было. А что после сталось, то тебе ведомо…
      — Ведомо, ведомо! — вскипел Горислав, опять начав ходить туда-сюда. Так стиснул свои крепкие челюсти, что черная бородка — торчком…
      И кажется, придумал.
      Нет, сеча в чистом поле никак не годится: поляне и россичи конными дружинами сильны. А в лесу на конях не развернешься. В лесу, за извилистыми линиями Долгих Валов, древляне — хозяева. И если станут их оттуда в поле выманивать — не поддаваться, оставаться в своей земле, где каждый камень и каждый пень — подмога.
      Кий тоже должен разуметь, что в лесу да на валах его кони далеко не ускачут. Потому и пошел челнами. Как в осеннее полюдье. А вверх против течения ходить нелегко. Стало быть, измотается Киева дружина, идучи вверх по Припяти да по Ужу. И древляне помогут ей еще пуще измотаться — меткими стрелами из-за прибрежных деревьев. Пускай займется этим Млад, взяв для такого дела достаточно стрелков.
      Стрелюку здесь, на Корсте, оставаться с несколькими сотнями, отобьются в случае чего.
      Сам же Горислав совместно с Житовием поведет всех прочих к Ирпе-ню, перейдет его и привычным путем нагрянет на Полянские Горы — как раз когда Кий со своими дружинами в лесах увязнет. Верно ведь напомнил Житовий: гуляли древляне на Горах Полянских, когда Кия с дружиной там не было. Стало быть, теперь ни дня не терять!
      На том и порешили. Разослали гонцов по всей земле во все стороны — собирать кметов древлянских. Житовию поручено было снарядить особых мужей — выведать в три дня, что на Горах Полянских делается, кого там Кий за себя оставил, много ли сторожи и где стоит.
      Пригнали множество смердов, наймитов и рабов — насыпать новые валы и ставить на них частоколы. Смотрел за теми работами боярин Стрелюк.
      Млад тем временем собирал метких стрелков — вести потайными тропами вдоль берегов Ужа и Припяти, встречать челны Полянские.
      Через три дня Горислав изготовил дружину — идти к Ирпеню. Но тут явился к своему князю встревоженный Житовий.
      — Что там стряслось? — спросил нетерпеливо Горислав.
      — Недобрая весть, княже, — ответил сумрачно боярин. — Перехитрил нас проклятущий Кий! Остался на Горах с дружиною и братьями. А к нам идут по воде в челнах вои да ратники с боярином Воиславом. К ним примкнули северяне с Десны, а по берегам идут верхоконно россичи, чешут лес, как бороду гребнем. Как будем, княже?
      Теперь Горислав и сам не знал, как быть. А ведь так складно все придумал! Чтоб этому Кию волчьей ягоды отведать!
      — Не тужи, княже, — промолвил Житовий. — Как бы там ни было, а Корста на Уже никому не взять!..
     
      7
      КЛЯТВА УСАНА, СЫНА ЖИВУНА
     
      Тесно и шумно в наибольшей палате княжьего терема, отстроенного заново на месте прежнего, спаленного во хмелю. Теперь — иной пир.
      Горели, чадя, масляные светильники, немного свету пробивалось снаружи через тесные окна, затянутые мутно-прозрачной пеленой из бараньих кишок, — в этом смешанном полусвете блестело железо на замерших у дверей да по углам гриднях.
      Пировали и на дворе — у возов и шатров, крутили над кострами цельные туши быков, вепрей и баранов. Ходили по хватким рукам круговые ковши и турьи рога с медом да брагой.
      Съехались сюда, к Горам, на великую межплеменную сходку многие прославленные антские князья и вожаки со своими боярами и тысяцкими, с охранными сотнями своих гридней. Были здесь ближайшие соседи полян — северяне с Десны и добрые вояки россичи. Прибыли с дальних берегов Тиры уличи и тиверцы, а с ними и дулебы. Даже дреговичи пришли по Припяти из полуночных лесов, минуя древлянские земли, где два лета назад прошел вдоль и поперек грозный Воислав, побив немало кметов древлянских и добравшись до самого Корста на Уже, которого, правда, не взял, но двор и терем Горислава все же пожег и на всю ту землю великую дань наложил. Горислава на сходку не позвали: много чести…
      На другой день после пира была великая охота, в лесу и в поле. Один только дулебский князь Мусокий свалил стрелами трех косуль и матерого сохатого. Сам Кий, спешась, пошел с одним мечом на задержанного псами медведя и заколол: разъяренный зверь, едва отозвали псов, поднялся на дыбы, а князь, прикрыв голову малым круглым щитом, всадил лезвие в доступное косматое брюхо, под ребра, до самого сердца… В левобережных плавнях немало побито меткими стрелами белых лебедей и серых гусей, множество всяческих уток — на воде и влет. Но не более того, что потребно было. Богатая добыча досталась тем, кто пошел с Хоривом вдоль правобережного леса на полдень: нежные косули и упитанные вепри, тяжелые глухари и хвостатые тетерева, пестрые рябчики и шустрые куропатки. Лису и куницу, горностая и соболя, зайцев и векш не трогали: на них охота зимой, когда шкура красу обретает.
      Кто желал — набрал немало рыбы, на перемет в Днепре и бреднями в старицах.
      Далее всех ускакали в поле Воислав, тиверский князь и два россича тысяцких. Долго не возвращались. Кий, затревожившись, снарядил сотню — искать и выручать. К вечеру сотня воротилась вместе с охотниками. Приволокли нелегкую добычу: двух серо-бурых туров — молодую корову и великана-быка с отменными рогами.
      На третий день затеяли игры.
      В затоне на Почайне пустились вперегонки на челнах-однодеревках. Первыми пришли северяне, Полянский челн — впритык за ними.
      На Майдане боролись силачи. Всех уложил, одного за другим, улич Птах, молодой увалень с доброй улыбкой и таким вздернутым кверху носом, на который хотелось что-либо повесить, как на крюк. Каждому побежденному он тут же подавал руку, помогая подняться.
      По окончании игр раздавали подарки победителям, в соответствии с явленной доблестью. Уличу Птаху вручили пару добрых сапог, но бедняга так и не сумел натянуть их — малы оказались. Тогда Кий, насмеявшись от души, расцеловал улича и подарил ему свой пояс из бычьей кожи, украшенный золочеными бронзовыми бляхами. Однако сей драгоценный дар не сошелся на животе у молодца.
      — Проси чего сам желаешь! — предложил Кий.
      — Меду бы, — смущенно пробасил победитель под общий хохот. — Да сала кусок. А то ослаб я, борючись.
      Князь велел поить и кормить Птаха сколько душа примет. Потешились вволю.
      Еще через день все собрались на Майдане, где начали совещаться.
      Тиверцы поведали: собралась на левом берегу Истра великая сила славинов и хочет идти на ромеев. Да так, чтобы пройти подальше в глубь земли Второго Рима, нежели прежде проходить удавалось. Добыть поболее золота и угнать поболее скота да полона, нежели прежде добывали и угоняли. И просили славины тиверцев передать братьям своим антам, что ждут их подмоги в затеянном походе, как это бывало и прежде. Что добычу и полон, как и в былых набегах, разделят честно. Так передали славины, о чем и сообщил сходке тиверский князь, тот самый, что охотился на тура. И сказал, что надо бы отозваться на просьбу славинов, пойти к ним на подмогу в совместный поход.
      Все согласились.
      Уличи же, пришедшие на Горы вместе с тиверцами, предложили собрать все антские дружины воедино под стягом единого великого князя — тогда анты будут сильнее всех прочих.
      У Кия даже дух перехватило: заветнейшую его мечту выразили уличи. Всех — воедино! И тогда не будет под небом другой такой великой силы. Тогда никто не страшен полянам и всем антам. А ежели еще и со славинами вместе, под единым стягом… Возможно ли такое?!
      — То есть как это? — не понял князь дреговичский. — Единый князь над всеми нами? А остальным князьям что делать? В гридни к нему пойти? А стяги наши на возах, что ли, сложить?
      — Сейчас поясню, — терпеливо ответил уличский боярин Колобуд, наистарейший из всех на сходке. — Не надо князьям идти гриднями. И не надо складывать стяги на возы. А каждый князь ведет свою дружину под своим стягом, как это бывало всегда. Но один из князей, кого здесь сами выберем, поведет всех прочих, и стяг его будет над всеми прочими стягами для всех единый, и слово его для всех — первое и последнее. В Царегороде — один базилевс над прочими царями и князьями. Потому и непобедима сила ромейская. И мы не хуже… Вот мы и…
      — Нам эти заморские премудрости ни к чему! — зашумели все дреговичи, неуважительно прервав речь старого Колобуда. — Как наши пращуры жили, так и мы проживем. Так и правнуки наши жить будут. А хваленых ваших ромеев прежде бивали анты и славины, побьют и на сей раз. Без иноземных премудростей!
      — Без иноземных премудростей? — переспросил тогда Кий, встревая в возникшую внезапно перебранку. — Для чего же нам отказываться от чьих бы то ни было премудростей? Чтобы свою дурь сберечь?
      Тут иные засмеялись.
      — Нечего зубы скалить! — огрызнулись распалившиеся дреговичи.
      — Коли смешно, отчего не смеяться? — Полянский боярин Горазд пожал плечами.
      — Ну, ежели твой князь — скоморох, ежели потешил тебя, то и смейся себе на здоровье!
      Услыхав такие слова, поляне подхватились было, но Кий прикрикнул:
      — Угомонитесь! В том не много славы — меч с долгим языком скрестить. На слово словом отвечать надобно, а не мечом! Ну, а премудрости иноземные… Ежели ромейский царь на двух ногах ходит, то что же мне — на карачки встать? Или на руках ходить? Этак и впрямь скоморохом князю быть. Зато на свой манер, без иноземных премудростей.
      Тут уж засмеялись все. Одни только дреговичи угрюмо промолчали.
      — А ежели ромеи, — продолжал Кий, — на конях своих ликом вперед сидят, то побьем ли мы их, усевшись ликом назад, к хвосту? Зато по-своему, без иноземных премудростей! Не бывало разве, что антские кони показывали ромеям хвосты?
      — Может, с кем и бывало такое, — сказали упрямые дреговичи. — То, надо полагать, Полянские кони показывали хвосты ромеям, а с нами подобного не случалось.
      — Не потому ли, — спросил невозмутимо Горазд, — что ваших коней на Истре вовсе не видать было?
      Тут все поляне снова засмеялись, а вслед за ними — россичи и дулебы, уличи и тиверцы. Последним захохотал во весь голос, трясясь, раскачиваясь и крутя тяжелой чубатой головой, северянский князь Вовкобий, великан среди великанов, славный тем, что мог одной рукой свалить коня вместе с всадником.
      Тогда дреговичи обиделись, встали и, не простяся, покинули сходку, тотчас же отправившись восвояси.
      После ухода дреговичей толковали недолго. И столковались. Вовкобий, вытирая с обширного лица проступившие от смеха пот и слезы, предложил поставить во главе антских дружин Полянского князя Кия, не раз доказавшего свою удачливость.
      — То же самое и мы хотели сказать, — заявил дулебский князь Мусокий.
      — Лучшего нам не сыскать, — поддержали уличи. — И дружины его теперь сильнейшие среди всех антов.
      — Полянский князь и со славинами лучше прочих столкуется, — заметили тиверцы.
      — А вы что скажете? — спросили, затревожившись, у молчавших почему-то россичей, дружины которых по силе едва ли уступали Полянским.
      Те тихо перешепнулись меж собой. После чего приведший их Усан, сын уже немощного князя Живуна, снял со светло-русых кудрей высокий шелом с серебряными наглазниками и передал его близстоящему тысяцкому. Затем княжич выдернул из украшенных нездешней многоцветной эмалью ножен свой меч — прямое лезвие сверкнуло мимолетным огнем — и направился к Кию. Поляне напряглись, насторожились. Хорив и Воислав даже схватились за рукояти своих мечей, но Кий остановил их повелительным жестом, смело и спокойно глядя на приближавшегося Усана.
      А тот, подойдя, откинул за широкое плечо багряный плащ, встал на одно колено, взялся двумя руками за обнаженный свой меч, приложился губами, быстро опустил запылавшее лицо, но тут же поднял его и сказал так, что все услышали:
      — Шатры россичей в походах всегда стояли рядом с шатрами полян. Наши боевые кони всегда скакали рядом в лютой сече. Наши сердца всегда стучали рядом, как у братьев…
      Он умолк, перевел дух, еще раз приложился губами к мечу и воскликнул:
      — Клянусь Дажбогом! Клянусь Днепром и Росью! Клянусь своим мечом и своей честью! Клянусь честью и славой пращуров моих, отца моего и князя Живуна, клянусь багряным стягом его! От него и от себя, от бояр и тысяцких, от сотских и десятских, от гридней, ратников и воев, от всех кметов наших, от всех дружин наших — клянусь, что отныне я сам и каждый россич будет верен великому князю Полянскому и его стягу! Отныне и вовек! Дружины россичей — твои дружины, великий княже! Прими нас под стяг свой и веди нас под стягом своим!
      — Встань, Усан, сын славного Живуна! — Кий шагнул к россичу, рывком поднял его, обнял, прижал.
      Никто не слышал, что еще сказал Полянский князь, ибо всеобщий восторженный клич — боевой клич антов — загремел над Майданом. Только стоявшие поближе к Кию узрели то, чего никогда прежде не видели: лицо его дрожало, а карие глаза залило слезой.
     
      8
      АНТЫ И СЛАВИНЫ
     
      Их было двое. Птах из антов-уличей, могучий гридень с добродушным курносым лицом. И Данелко — юный славин, верткий и тонкий, как ящерица. Последний, хотя еще не успел набрать всей своей телесной силы, умел, однако, так вжаться в травянистую землю, чтобы неприметно подобраться к стану недруга и, разумея по-ромейски, услышать нужный разговор. Птах подобного не мог, ибо зело велик был телом и по-ромейски разумел не более, нежели по-птичьи, хотя и носил птичье прозвище. Зато способен был сколько потребуется просидеть под водой со срезанным камышом в зубах, а главное — мог отбиться и за себя и за других. Потому и посланы были оба, ант и славин, разведать, что замышляют ромеи, как мыслят встретить подошедшие к их земле дружины извечных недругов.
      Оба переплыли на правый берег Истра, где переждали конец дня, после чего Данелко, затемно уже, пополз в сторону великого ромейского лагеря, в котором разместилось множество пехоты, конницы и боевых колесниц. Птах же остался ждать товарища, погрузившись в реку у самого берега.
      Не раз мимо затаившегося в неласково холодной воде Птаха проходили ромейские дозоры с факелами, совсем рядом проходили — хоть руку протяни, схвати последнего за ногу да поскорее утащи в воду, чтобы и крикнуть не успел. Нет, не позволял себе Птах такого озорства: не за себя страшился — за Данелку, которого обязан был сберечь.
      Тихо сидел Птах, терпеливо. Ждал Данелку.
      А Данелки все нет и нет. Уж не попался ли? Одному, без дюжего Птаха, юноше не отбиться. Как тут быть Птаху, что делать, а чего не делать? Ждать и ждать. Ничего иного ант придумать не сумел. И терпеливо ждал. Тревожился и ждал…
      Еще один дозор по берегу топает. Похоже, на конях. Так и ость! Принесла нечистая сила! На сей раз — федераты. Уж лучше бы ромеи… Подъехали, остановились. Спешились. Говорят меж собой. Голоса слышны, а слов через воду не разобрать, чья речь — не узнаешь. Совсем близко подходят. Неужто заприметили? Не должны…
      Боль нестерпимая во рту пронзила Птаха! И нечем стало дышать. Кто-то закрыл отверстие камышины и давил вниз — другой ее конец врезался под язык. Птах весь затрясся в воде от напряжения, стараясь терпеть, не пошевельнуться, не выпустить камыш и не пропустить его глубже, к горлу. Сколько успел прежде вдохнуть, столько и удерживал теперь воздуху в своей широкой груди. Долго ли так терпеть?..
      А те, на берегу, знали свое дело. Еще надавив, дернули затем камышину к себе, выдрали из Птаховых зубов. Невозможно было тому терпеть далее, пришлось вдохнуть всей грудью — вода тотчас влилась в него, память вышла вон… Будто великая играющая рыба, выскочил из реки ант, тут же подхваченный федератами. Он уже не слышал их злорадного смеха и не ощущал, как повязали всего ремнями и поволокли за конем по прибрежной траве…
      А в ромейском лагере к тому полуночному времени заканчивался допрос юного славина, схваченного вблизи центрального шатра, где как раз совещались допоздна военачальники. Заканчивался тот допрос, можно сказать, ничем. Потому что схваченный умер от пыток, так ничего и не сказав.
      Как проник он в лагерь, миновав бдительную охрану? Как добрался до самого центра и приблизился к шатру? Ведь тем же способом мог бы уйти обратно к своим, передать немало увиденного и услышанного. Эти проклятые варвары всюду пролезут! Одного только не предусмотрел славинский лазутчик: чутья находившихся при лагере собак. Слишком молод был, неопытен. И пославшие не подсказали… Если бы не эти черные с желтыми подпалинами свирепые псы, еще неизвестно, удалось ли бы заметить его и схватить. А держался славин, надо отдать ему должное, стойко и достойно…
     
      * * *
     
      Кий с каждым часом тревожился все более, и тревогу его разделяли все остальные. Прошла ночь, миновал день, а Птах и Данелко не воротились. Стало быть, схвачены. И если дались живыми — пытаны.
      — Птах будет молчать, — заверили уличи.
      Но сможет ли выдержать изощренный ромейский допрос юноша, еще не окрепший плотью?
      Где главные силы антов и славинов, где стоит сам Кий, — все это ромеям, разумеется, ведомо. Ибо шила в мешке не утаишь. Не обманула ворога и славипская хитрость — будто стремятся во что бы то ни стало взять штурмом ближайшую крепость. Третий день штурмуют ее тысячи славинов, сотнями навсегда оставаясь вповалку под стенами, в то время как главные силы встали именно здесь, огородясь возами на невысоких горбах за прибрежными рощами. Раскусили недруги эту затею — не зря ведь великое ромейское войско, посланное поначалу на подмогу крепости, не пошло к ее стенам, а свернуло внезапно и встало лагерем как раз напротив головных сил антов и славинов. Много ли их там в лагере, ромеев? Что замышляют? Будут ли переправляться здесь через Истр или предпочтут ждать на правобережье, на своей земле, предоставив нелегкую переправу противнику? Все это должны были выведать Птах и Данелко.
      И не выведали, не сумели… И никто пока не ведает, удалось ли ромеям допытаться у схваченных чего-либо о Киевой задумке — притаить в ярах меж горбами и в рощах запасную конную силу. Вот еще одна ночь настала, и только утро покажет, сумели Птах и Данелко не выдать ромеям Киеву задумку или не выдержали допроса…
      Кий все же полагал, что ромеи не станут торопиться с переправой, выждут. Однако, в отличие от всех прежних случаев, на сей раз они перешли Истр первыми, едва рассвело. И не там, где стояли лагерем, а еще дальше от своей крепости, еще ниже по течению, в самом не удобном для переправы месте. Такого Кий не ожидал, никак не ожидал. Решил самому с места не уходить, не отрываться от яров и рощ, где припрятал запасную силу.
      Ромеи же творили непонятное. Ушли мимо антов и славинов в глубь левого берега и сгинули за окоемом. Стало быть, решил Кий, там повернут на закат и выйдут ему в спину, внезапно, чтобы не успел развернуть свои тысячи. И солнце тогда не ромеев будет ослеплять, но антов и славинов.
      — У нас научились! — с досадой воскликнул князь, когда дозорные донесли, что предположения его оправдались.
      — У нас есть чему поучиться, — заметил находившийся тут же на горбе, у Киева шатра, Власт, сильнейший из славинских князей. И горделиво пригладил темно-русые усы — такого же цвета, как мех его куньей шапки с ярким парчовым верхом и тремя орлиными перьями.
      — Это верно, — отозвался Кий. — У нас есть чему поучиться. Поучиться никому не во вред.
      Власт легко вскочил на каракового коня в нарядном убранстве и в сопровождении своих бояр ускакал в сторону крепости, где сосредоточились славинские тысячи.
      Кий оставался пока у своего шатра с бело-синим стягом при входе и глядел с горба, как Щек и Хорив выполняют его наказ — быстрее разворачивают правое и левое крылья навстречу встающему солнцу и чуть в сторону, чтобы не впрямую слепило. Справа и слева затрепыхались на утреннем ветру разноцветные стяги, тысячные и сотенные значки. Одновременно разворачивалась, осаживая храпящих коней, головная дружина.
      Знают ромеи про запасную силу или не знают? Допытались у Птаха и Данелки или не допытались? Что-то не верилось в доброе. Оставалось одно — ждать. Уже недолго…
      Ромеи возникли внезапно, в несметном множестве, вдоль всего окоема. Шла конница. Солнце все же слепило глаза, да и за поднятой пылью нелегко было разглядеть отдельных всадников — они стали видны, когда вынырнули из пыльной тучи так близко, что Кий поскорее надел свой шелом с синими перьями, велел подавать коня и выносить к дружине великокняжеский стяг. Теперь он ясно видел приземистых разномастных коней с подвязанными хвостами и стрижеными гривами, рослых темноликих всадников. Федераты!..
      Кию подвели снаряженного коня, доложили о готовности головной дружины. Но князь выжидал, хотя удержаться было нелегко: федераты накатывались, как весенняя река. Но надо было еще выждать — разглядеть, на кого готовят они наибольший свой удар, на какое крыло или в самую середину.
      Князь вознесся в седло, но все еще ждал. Окружившие его гридни деловито и расторопно готовили стрелы. Сначала — луки в ход, затем — копья к бою, а поломав и побросав копья — мечи вон! Не впервой…
      — Гляди, княже! — крикнул один из гридней, указывая в сторону реки.
      Там, вдоль берега, неведомо когда и откуда появясь, скакала новая ромейская сила, нацеливаясь в бок правого антского крыла. Только это были не федераты. Все кони как на подбор — высокие, золотисто-рыжие, в золоченых налобниках и нагрудниках. На гребнях сияющих золотом шеломов краснели перья, с широких плеч всадников на широкие крупы коней ниспадали, вздуваясь на ветру, красные плащи. Имперская гвардия! Краса и гроза ромейская! Впереди — на белом черноглазом жеребце, в белом плаще на золоченых латах, с белыми перьями на закрывающем лицо золотом шеломе мчался неведомый, но явно знатный всадник. Неужто сам Первый Полководец Империи? Кий немало был наслышан о нем… Он ли это? Тогда понятны все хитрые ромейские уловки, все их нежданные дерзости — именно Первый Полководец способен на такое. Стало быть, он самый?..
      Медлить более немыслимо! Кий выхватил меч, поднял над шеломом. Тут же запели невидимые трубы, князь стронул коня и повел головную дружину не вперед на федератов, а направо, к берегу, навстречу ромейской гвардии. Щеку и Хориву успел передать условными знаками, чтобы пропускали федератов и били их с боков.
      Тысячи всадников сошлись молча — справа, слева, со всех сторон. Сошлись и тотчас перемешались. И тогда только поднялся крик великого множества убивающих и погибающих, поднялся в запыленное небо, и ничего уже за пылью невозможно было разобрать со стороны. Да и кто был в стороне?
      И в этом крике, перекрывая его, послышался антам знакомый зычный голос:
      — За мно-ой!
      Этот голос не раз слыхали поляне и россичи, и многие прочие анты, слыхали, бывало, даже сквозь рев ломающего вешние льды Днепра, даже сквозь ночной гром разгневанного Перуна. И сейчас его услыхали все — и анты и славины, и федераты и ромеи-гвардейцы — голос Полянского князя Кия.
      И это было знаком для запасной силы, припрятанной в ярах и рощах, неведомой недругу, ибо не выданной под немыслимым допросом двумя бессмертными героями — антом Птахом и славином Данелкой, тела которых отыщут после и с честью похоронят…
      Свежие тысячи антских дружин вымахали из яров и рощ. Здесь были только поляне и россичи.
      Полян вел Воислав. Голова его не была покрыта, встречный ветер относил назад сивый хвост коня, сивые усы и чуб бывалого вояки. Казалось, будто прямо из бритой его головы степной ковыль вырос и веет на ветру. Воислав размахивал тяжелой боевой секирой на долгой рукояти, готовой сокрушить любую ромейскую броню. За ним, уставя копья и подняв мечи, скакали железные Полянские дружинники.
      Впереди россичей летел на коне Усан, сын Живуна, в кольчуге, в высоком шеломе с серебряными наглазниками. За ним летел багряный плащ, и следом — ряд за рядом — багряные щиты россичей, а над ними — прямые молнии мечей.
      Внезапное появление свежих антских дружин решило исход сечи.
      Первыми начали поворачивать своих стриженых разномастных коней федераты, они сталкивались то со своими же товарищами, то с гвардейцами, то с антами, топтали павших и стремились вырваться отсюда прочь, подальше в поле.
      Тем временем славины подожгли наконец крепость и, обойдя ее, полыхающую, разлились по всему правобережью, громя и разоряя ромейские селенья.
      После удачной для себя великой сечи с ромеями далеко за Истр прошли анты и славины, разоряя и сжигая все на своем пути, угоняя множество коней, скота и полону. Иные дошли до дальних морских берегов, прежде неведомых. Немало родов так и осталось после сидеть на ими же разоренной земле.
     
      9
      СТО КОНЕЙ И ДВА ВОЗА
     
      Славинский князь Власт со своими тысячами, отойдя после еще одного удачного набега на левый берег Истра, поставил шатры и возы неподалеку от полуземлянок славинских поселенцев — и кметам веселее вблизи своих, и тем спокойнее под близкой защитой.
      Анты же, после дележа и прощального пира, уходили к себе, кто на скользкие глинистые берега Тиры, многие — на Днепр, а иные еще далее — к полуночным лесам.
      Власт вспоминал свои беседы с Полянским князем Кием и не мог никак уразуметь, по нраву ли ему пришелся тот. В сече — не трус, в речи — не дурень, в дележе — честен, во пиру — весел. Чем плох? Ничем, вроде. Ничем? Так ли? А тем, пожалуй, плох Полянский князь, что… всем хорош! Не любил Власт таких, которые всем хороши. Каждый живой человек, по его разумению, хоть чем-нибудь ущербен должен быть. Не одним, так другим. Разумом своим, отнюдь не слабым, славинский князь ни в чем не мог бы попрекнуть Кия. А гордая душа — не принимала, да и только…
      Однажды под вечер приволокли дозорные ромея, схваченного на берегу, когда высаживался из челна. Ромей оказался старым и плешивым, однако одет был не бедно. Дозорные сняли с него три перстня с каменьями, два браслета, все это — из серебра, а главное — золотую цепочку нашейную с непонятной подвеской, тоже золотой либо золоченой. Все это пришлось отдать князю (утаишь — проведает, повелит на кол живьем посадить!), а о серебряных монетках, которые ромей поспешил раздарить дозорным, все же решились умолчать.
      Плешивый старик бойко лопотал по-славински и на вопросы Власта твердил одно: дескать, послан неким ромейским вельможей, которого обидел базилевс, послан передать великому славинскому князю в подарок золотую цепь с медальоном, где упрятано потайное письмо.
      — Не вижу никакого письма, — строго промолвил Власт, вертя в руках цепь и разглядывая подвеску. — Все ты брешешь, старик! Свою плешивую голову спасти желаешь. А я не люблю, когда мне в глаза брешут. Не люблю! Уразумел?
      Ромей повалился к расшитым княжеским сапогам на кованом каблуке. Молча ждал, только видно было, что дрожит мелко.
      — Как же мне быть с тобой, брехуном? — продолжал Власт, явно наслаждаясь и трусливой покорностью схваченного, и собственным гневным голосом. — Продать тебя разве? Так никто ведь не купит мозгляка такого. Или отпустить на волю — за снятое с тебя серебро да золото? А оно и так уже мое теперь. И не лазутчик ли ты ромейский? Только я ведь не дурень — отпускать лазутчика. Так повелю-ка я своим боярам допросить тебя прилежно, чтобы правду сказал. А уж после принесем тебя в жертву Световиту, четырехликому богу нашему. Что скажешь мне на это?
      Старый ромей, продолжая мелко дрожать у княжеских сапог, теперь к тому же побледнел, как выстиранная сорочка, и попросил позволения только дотронуться перстами к золотой подвеске.
      — Ну, так и быть, дотронься, — смилостивился грозный славинский князь, одной рукой покручивая свой темно-русый ус, а другой протягивая старику цепь с подвеской. — Перед казнью одно желание положено дозволять.
      Ромей едва дотронулся — подвеска тихо щелкнула и раскрылась, будто клюв птенца неоперенного, когда он с писком просит червяка у прилетевших на гнездо родителей своих, ничего иного не желая пока в жизни. И выпал из раскрывшейся подвески многократно сложенный листок пергамента. Изумленный Власт взял поданный гриднем пергамент, развернул, увидел мелкие тесные письмена с обеих сторон и передал одному из бояр, знавшему ромейскую грамоту.
      — Читай! И пересказывай по-нашему.
      Боярин читал — с превеликим тщанием, с запинками и остановками поначалу, но все более осваиваясь и пересказывая бойчее:
      — «Власту, великому князю бесстрашных славинов… От свободного римлянина, который… которого незаслуженно обидел базилевс. Прости, великий и могучий князь, что имени своего до времени не называю. Ибо опасаюсь… опасаюсь, что слугу моего схватят… схватит ромейский дозор. И найдет это послание… тогда базилевс меня и близких моих не пощадит. Хотя и без того нанес нам обиды немалые. И потому тот, кто досаждает базилевсу, — мне первый друг. А ты, великий и могучий Власт, со своими бесстрашными славинами досаждаешь базилевсу чаще и лучше кого бы то ни было иного. И потому ты мне будешь самым первым другом, и я буду твоим верным другом. Во мне не сомневайся…»
      — То всё одни слова, — заметил Власт. — Нет у меня веры ромейским словам. Знаю я ихнюю породу: что ни слово — то брехня!
      — Внимай далее, княже, — сказал боярин и продолжал читать, теперь, освоясь, без запинки: — «…А чтобы ты не сомневался во мне, сильнейший и мудрейший из князей, я послал тебе в подарок сотню персидских коней и два воза с золотыми монетами, украшениями да посудой, там же множество ценных каменьев, а также шелковых и парчовых тканей, и сосуды с винами из моих погребов…»
      — Где же все эти подарки? Только на пергаменте?
      — Внимай, княже. Тут далее писано: «…Сказали мне, великий Власт, что ты не получил моих подарков. Потому что тех коней и те возы отбили себе анты князя Кия. Который, хотя и называл себя другом твоим, но давно уже тебе никакой не друг. Он возомнил себя первым и сильнейшим среди всех антов и славинов. Догони же его и отними мои подарки. Они предназначались Власту, а не Кию. Докажи, что не он, а ты первый и сильнейший. А сомневаешься ежели в моих словах, то ты ведь умный человек и сумеешь сам рассудить. Ежели бы Кий был тебе другом, то, услыхав от моих людей, что кони и возы посланы тебе, не стал бы их себе оставлять и от тебя утаивать, а передал бы тебе. Не так разве? Ты сам сумеешь рассудить и сделать, как тебе лучше. Желаю тебе новых славных побед над моим обидчиком и недругом базилевсом, а также над твоим обидчиком и недругом Кием».
      На том послание кончалось.
      Власт пришел в ярость. И все же понимал, не хватит у славинов конницы догнать и побить антские дружины. Но тут же подумал, что можно бы сговориться с кочующими у Понтийских берегов гуннскими племенами.
      Что ж, получается, не зря душа его не желала принять этого хваленого Кия! Будто чуяла неладное.
      Князь повелел не отпускать пока ромейского посланника, но и не обижать, кормить его и поить, а там видно будет. Тут же, не мешкая, созвал бояр и тысяцких, чтобы решить, кого и с чем отправить слами к гуннам за подмогой. И к прочим славинским князьям. Да заодно, не теряя часу, готовить в поход свою конную дружину…
      Славины и гунны догнали замыкающих антов, когда головная дружина Кия приближалась уже к Днепровским порогам. Догнав, для начала потребовали воротить отбитый ромейский подарок — сто персидских коней да два воза с золотом, каменьями и прочим добром. Щек, который вел замыкающую дружину, ответил, что ничего подобного не ведает, и пускай славины спросят у самих гуннов: не они ли отбили тот подарок. Услыхав такой ответ, гунны осерчали и первыми начали сечу. За ними ввязались и славины. Поначалу потеснили было антов, отбили у них сколько-то возов с добычей и полоном, тут же начали делить, но при дележе меж собой не поладили. А тем временем подоспели, воротясь, конные дружины полян и россичей с самим Кием во главе. Тогда славины и гунны кое-как помирились и снова налетели — толпой несметной, как привыкли. Кий же выстроил своих антов по-новому, как перед тем на Истре против ромеев выстраивал: по краям от головной дружины два крыла, а за ними еще и запасная сила.
      Не ведал тогда князь Полянский и не мог ведать, что пройдут века, утвердится его новый боевой строй и принесет потомкам антов не одну победу — на льду Чудского озера, на травах Куликова поля и во многих других славных сечах…
      Об этот новый антский строй и расшиблись налетевшие тьмы славинов и гуннов, как расшибаются порой взбешенные валы соленых вод Понтийских о невозмутимые береговые камни.
     
      10
      ИМПЕРАТОР НЕ СПИТ
     
      Отщелкали, отсвистели свои вечерние песни соловьи. Только хоры невидимых цикад все еще не умолкали, да порой снова и снова подавали голос полуночники-соловьи. Ночь была привычно теплой, но едва ощутимая прохлада, прилетевшая от вод Боспора Фракийского, проникла сквозь затрепетавшую листву зарослей в сад. Император плотнее запахнулся в тонкий шерстяной плащ, накинутый поверх легкой туники, и продолжал шагать по плитам садовых дорожек, чуть задевая плечами ветви кустов — пора их подстригать, садовники избаловались — придется наказывать…
      Его не смущали ни черные силуэты деревьев, ни неясные шорохи в их неподвижных кронах, сквозь которые кое-где проглядывали яркие бриллианты звезд — голубоватых, желтоватых, солнечно-белых. Единственное, чего Император в последние годы опасался, это внезапного покушения многочисленных недругов. Но сейчас он знал, что всюду: за кустами и деревьями, за каждым углом и каждой колонной, невидимые во мраке, несут свою верную службу его надежные гвардейцы-спитарии, привыкшие к ночным прогулкам «неусыпного» Императора, который денно и нощно трудится на благо своей державы. Спитарии ничем не выдадут своего присутствия, никак не помешают его раздумьям и никому не позволят помешать, никому не позволят приблизиться к его священной особе.
      Но как не хочется думать о государственных делах в такую изумительную ночь! Тончайшие и неповторимые ароматы едва угадывавшихся во мраке разнообразнейших сортов роз отвлекали от забот, доставляли изысканное наслаждение…
      Нет, он обязан думать! Если не он, то кто же? На кого ему опереться? Аристократы — опора ненадежная, коварная. Нужна иная опора — более зависимая от императорской воли. Нельзя бороться с врагами и править государством, если не найдешь в нем тех сил, которые поддержат каждое твое решение.
      Что-то хрустнуло под башмаком. Несчастная улитка — слишком медленно пересекала садовую дорожку, слишком хрупким оказался ее панцирь.
      Но Второй Рим не раздавить, как улитку. Панцири гвардейцев — покрепче! Вот она, надежная опора! В распоряжении Императора имелась армия, выросшая при нем от трехсот тысяч воинов до шестисот сорока пяти тысяч, включая десять тысяч расквартированных в столице отборных гвардейцев. Эта сила недешево обходилась Империи, но в то же время обеспечивала охрану накопленных и завоевание новых богатств. Он знал силу и возможности своей армии…
      Едва не задев, прожужжал мимо лица большой ночной жук. Император вздрогнул. Вот так же, должно быть, жужжит стрела, и если хоть чуточку поближе, то… Он никогда не слышал звука опасно близкой стрелы. Не участвуя лично ни в одном сражении, Император умел подобрать и возвысить таких полководцев и военачальников, которые не нуждались в его присутствии, но и не смели шага ступить без его позволения, которые умели побеждать в равной мере как трусость и неповиновение собственных солдат, так и любое сопротивление противника. Пусть он, Император, сам не нанес ни одного удара мечом. Но разве не сумел он, лично не метнув ни одного копья, заставить служить в своих войсках множество воинственных варварских племен, побеждая их не только на поле боя, но и за столом переговоров? Разве не он превратил многих вчерашних недругов Империи в нынешних ее союзников?
      Не только карающим мечом, но и ублажающим золотом, а более всего — мудрым вдохновенным словом достигается порой послушание подданных и покорность соседей.
      Размышляя о свершенном и содеянном, Император невольно содрогался от ощущения всей меры возложенной на него, как он полагал, исторической миссии. Возможно ли уснуть при таком ощущении? Он не был склонен преуменьшать собственные способности и заслуги.
      Бесспорно, многие свидетельства его силы, его достижений и заслуг выглядели более чем внушительно. Однако существовали и другие свидетельства.
      Ему докладывали, что творится в провинциях, как обнаглели чиновники и как растут недоимки. Сборщики податей в Египте вообще умудрились все заграбастать себе и ничего не сдать государству. Одни разоренные земледельцы становились зависимыми от господ колонами, почти теми же рабами. Другие — массами бежали в города. В селах некому было работать, а в перенаселенных городах росли преступность и эпидемии. И если от преступников в первую очередь страдали беззащитные бедняки, то от эпидемий не был защищен никто. Даже сам Император испытал на себе, что такое чума… Роскошь одних и нищета всех прочих росли из года в год, неразлучные между собой, как рождение и смерть. Куда и к чему придет Второй Рим, если так будет продолжаться?
      Император знал, что, вопреки всем его неустанным стараниям и всевозможным принятым мерам, в государстве с каждым годом безудержно растут алчность и продажность. И пускай бы уж златолюбие одолевало только таких, как Первый Полководец — земляк и товарищ юных лет Императора. Или таких, как ведающий казной комит священных щедрот — разжиревший чревоугодник. Эти баловни хоть знали свое дело, от них был прок. Большинство же проявляло тем большую жадность, чем меньше было от них проку.
      На кого же опереться? На какую-либо политическую партию?
      Политические партии… Каждая из них, будь то прасины или венеты, при всем своем провозглашаемом единстве весьма неоднородна. Эти партии вечно грызутся между собой, и — что уж греха таить! — Император всячески способствует этой грызне. Золотом, интригами, как угодно. Иначе, объединившись меж собой, вчерашние политические конкуренты завтра вцепятся в глотку священной императорской особы.
      Проходя мимо увитой плющом мраморной ротонды, он заметил замершего у колонны спитария. Ласково кивнул ему и проследовал дальше.
      Пока его окружают верные спитарии, личная безопасность обеспечена. Но безопасность всей Империи год от года тревожила его все больше. На всю Империю, на все ее границы спитариев не хватит.
      С персами — самым грозным восточным соседом — после заключения очередного «вечного мира», приходится снова и снова воевать. Неспокойно в Палестине, в Северной Африке и других отдаленных провинциях. Вдоль северных берегов Понта Евксинского кочуют, то и дело нападая на прибрежные имперские города-порты и колонии, два сильнейших племени, оставшихся со времен гуннского нашествия, — утургуры и кутригуры. С помощью золота и таврических готов-христиан Императору, похоже, удается стравить меж собой и тех и других, как боевых петухов на рыночной площади. Но где уверенность, что в отличие от глупых птиц — все эти не столь уж глупые, хотя и дикие, кочевники не найдут, в один прекрасный день общего языка (впрочем, язык у них и так общий!), не объединятся и не ударят сообща по северо-восточным границам Империи? Где, кстати, судя по последним донесениям купцов и монахов-миссионеров, собирается новая грозовая туча: неисчислимая абарская орда, способная превзойти силой и сарматов, и гуннов, и всех прочих своих предшественников.
      И наконец, не давали покоя год от года учащающиеся и нарастающие вторжения через Истр необратимо набирающих силу склавинов и их восточных сородичей — антов. Сколько раз, иногда даже в союзе с гуннами, переходили они Истр и разоряли Балканские провинции. Если бы привлечь на свою сторону кого-нибудь из их вождей, расколоть союзы их племен, натравить друг на друга!..
      До слуха Императора все чаще доходило имя некоего Кия — одного из антских князей, угнездившегося в Самбатасе на Борисфене и оттуда во главе своих дружин не раз нападавшего на Империю — в союзе с другими антами и склавинами. Пока о нем было известно лишь то, что войско его отличается редкой дисциплиной и неплохо вооружено, а сам князь — не только опытный полководец, но и дальновидный политик. Правда, он нередко воюет с соседями-сородичами, видимо стремясь подчинить их себе. И вот повздорил со склавинами. Это было тогда неплохо придумано с письмом склавинскому князю от безымянного обиженного римлянина о якобы отбитых антами подарках. Главное в таких делах — учитывать характер того либо иного из варварских князей. Быть может, именно из-за неурядицы между антами и склавинами на Истре сейчас наступило затишье. Надолго ли? Давно ли там покоя не было от ежегодных набегов…
      Император устал шагать и присел на мраморную скамью. Стало еще прохладнее, даже сквозь плащ ощущался холод мрамора. Тогда он снова встал, передернул продрогшими плечами, зевнул сдержанно и подумал, что пора прекратить явно затянувшуюся прогулку и вернуться в покой. Не торопясь особо, он направился ко дворцу. И вдруг остановился. А что, если?..
      А что, если все же попытаться сделать хоть одного антского вождя своим союзником? Уроженец Македонии, Император неплохо владеет склавинским языком, который столь сходен с антским. Он сам поведет переговоры и уж как-нибудь сумеет приручить этого Кия. Подробности выяснятся и определятся при более близком знакомстве.
      Так или иначе, пусть анты сами защищают Империю от склавинов, как защищают ее гунны-утургуры от гуннов-кутригуров. А заодно те же анты пригодятся и против абар, которые могут ведь дойти и до Борисфена…
      Надо будет незамедлительно отправить к Кию послов-торговцев — пусть отвезут князю подарки и приглашение посетить Константинополь. Они же и добудут там, в Самбатасе, недостающие более подробные сведения об этом антском племени и его вожде. Alea jakta est[2]! Принято конкретное решение, завтра же Император начнет претворять его в жизнь. Ergo[3], ночная прогулка не оказалась бесплодной.
      Прежде чем снова двинуться к своим покоям, Император поднял голову. Там, над ним, невесомо нависал ажурный свод; сдвоенные ряды мелких листочков акации прихотливо пересекались под разными углами, образуя полупрозрачные темные узоры на светлеющем фоне предутреннего неба.
     
      11
      БЕЛЫЙ ВОЛХВ
     
      Хорив любил порой охотиться один, без товарищей и даже без собак. Когда ты один — в лесу ли, в поле ли, — никто не мешает тебе любоваться облаками в небе, цветами в травах и мотыльками на цветах, слушать нежный посвист иволги и непонятный шепот листьев высоко в деревьях, усердное постукивание дятла по сухой вершине сосны и жалобный писк невидимых птенцов в дупле. Никто не отвлекает тебя от дум, от молчаливой и столь необходимой человеку беседы с самим собой.
      Разве что, как сейчас вот, прервется бег твоей мысли двумя увиденными косулями, которые сами прервали свой бег и остановились на дне яра у лесного ручья — напиться. Одна пьет, другая сторожко озирается.
      Заприметив косуль, Хорив тотчас перестает любоваться цветами и слушать птиц. Теперь он как в бою: не останавливая коня, только чуть придержав, срывает с плеча через голову рогатый антский лук, вмиг выдергивает из колчана и накладывает стрелу, натягивает до упора тетиву и тут же, немедля, отпускает. Лети, стрела, куда глаз да рука послали! А косули уже почуяли беду, обе перестали пить, подняли темноносые глазастые мордочки, тревожно наставив уши. Одна метнулась в кусты, другая не успела. Лишь подпрыгнула на месте и тут же свалилась, обломив вонзившуюся в шею стрелу, забила быстро-быстро тонкими ногами… И утихла, уже не видя остановленными открытыми глазами, как подошел спешившийся охотник и вытащил блеснувший нож — добить…
      Взвалив косулю на холку крепкого конька, Хорив неторопливо двинулся далее по троне — в глубь бора. Дубы и липы, клены и ясени здесь более не встречались, не видно было даже берез. Вокруг рыжели стволы одних только сосен, окруженные молодым подростом, высоко в ветвях скакали векши, роняя недолущенные шишки, да носились с места на место, попискивая тоненько, стайки синиц.
      Хорив пересек еще два яра; привычный конь осторожно спускался по их заросшим склонам, переходил вброд мелкие речки и в несколько сильных рывков выносил всадника с добычей снова наверх. Тропа поднималась все круче, круче и внезапно уперлась в густой кустарник, за которым виднелся горб, весь в проступивших камнях.
      Он никогда еще не бывал здесь. И не тотчас приметил, что тропа, до предела сузившись, продолжается в кустах. Приметив, спешился, поправил сползающую косулю и пошел в кусты по едва видимой тропе, ведя за собой коня в поводу. На всякий случай изготовил меч.
      Пройдя кустарником, очутился у самого горба и прямо перед собой узрел пещеру. И огонек в ее глубине. Над входом — белый череп тура с невиданно размашистыми рогами. У входа — два гладких камня, черный и желтый. Тут что-то заслонило огонек и, светлея, появилось вблизи, выбираясь из пещеры.
      Теперь перед Хоривом стоял, выпрямившись, высокий худой старик, весь в белом до пят, белые поредевшие кудри до прямых костлявых плеч, белая борода едва не до колен. Скорбные брови, как заснеженная двускатная кровля, а из-под них — светлые до белизны глаза с черными точками зрачков, спокойно-приветливые, все видящие в тебе и все в тебе разумеющие.
      — Белый Волхв?! — воскликнул, не удержавшись, Хорив, изумленный внезапной встречей с самым прославленным на Горах вещуном. — Здоров будь, Белый Волхв!
      — Здоров будь и ты, Хорив.
      Охотник снял с коня косулю и положил к ногам старика. Но тот лишь повел белокудрой головой из стороны в сторону:
      — Благодарствую, оставь себе. Мы, волхвы, свое едим. А ты привяжи коня да прикрой свою добычу хворостом, вон куча лежит, бери оттуда. И входи ко мне.
      Привязав коня к ближайшему дереву и забросав косулю хворостом, Хорив, нагнувшись, проследовал вслед за волхвом в пещеру, которая внутри оказалась обширнее, нежели можно было предположить по размерам входа.
      Воткнутые в глазницы конского черепа, горели две восковые свечи, скупо освещая все вокруг и чуть чадя, однако дым тут же вытягивало куда-то к невидимому отверстию в своде. Виднелись несколько широких колод, будто вросшие ошкуренные пни; на стенах висели связки сушеных трав, у стен стояли разновеликие горшки, без узоров, с деревянными крышками; в глубине угадывалось ложе — долгое возвышение, устланное сеном и прикрытое белым плащом, на котором лежали гусли. В самой глубине то вспыхивали, то гасли два круглых глаза — неведомо чьи. А где предел той пещеры, невозможно было угадать.
      И еще — светлел в полумраке чей-то великий череп, с полбыка, каждая глазница — с голову человечью, а прямо из челюстей — два круто загнутых рога непомерной долготы.
      — Что за великан был? — полюбопытствовал гость.
      — То зверь, не человек, — охотно пояснил хозяин. — Жили здесь когда-то мохнатые звери-великаны, с рукой вместо носа и с рогами вместо зубов. Давным-давно они жили. И племена здешние на них охотились… А ты садись, вон любую колоду выбирай. И отведай наших яств, не побрезгуй.
      Он угостил Хорива лесной ягодой и свежим сладким медом, без хмеля.
      Раздалось беспокойное жужжание — это в пещеру влетела с воли заблудившаяся пчелка. И все никак не могла найти обратный выход, хотя он был прямо перед ней. Экая бестолковая!
      — Иди, иди, милая, — ласково обратился в ней волхв. — Иди к своим, торопись, заждались тебя там.
      Но пчелка все с тем же беспокойным жужжанием все толкалась и толкалась в стену, совсем рядом с выходом. Тогда волхв невидимо скорым взмахом поймал ее в недожатый кулак и выпустил.
      — Лети, милая!
      Хорив изумленно покачал головой, спросил:
      — Не ужалила?
      — Для чего ей жалить меня? Она ведь, ежели кого ужалит, тотчас погибнет. Оса, та не гибнет. Пчела — другое дело: вонзит свое жало, а вытащить не может. И оставляет, вместе с потрохами своими. Тут ей и погибель. Только один раз единственный ужалить может, на том и жизнь ее кончается. Потому жалить без нужды ей ни к чему. Жалит только с перепугу или когда деваться некуда.
      Хорива изумляло, откуда старик так много ведает — и про пчел и про людей. А тот, будто угадав его мысли, заметил:
      — Поживи с мое, приглядись ко всему да не ленись поразмыслить над увиденным. Тоже немало ведать будешь. Побудь подольше среди деревьев и зверей да приглядывайся к ним без корысти, лучше узнаешь их, лучше поймешь. То же и среди людей живя…
      Беседа их продолжалась. И доставляла Хориву какую-то не испытанную прежде тревожную радость. Он спросил то, что желал спросить: не страшится ли старик вот так, один-одинешенек, жить в далекой пещере, бродить в одиночку по лесу, без оружия. Долго ли обидеть такого?
      — А кто меня обидит, Хорив? Сам посуди. Зверь меня не тронет…
      — Отчего же не тронет?
      — А оттого, что я в нем добычи не вижу, и он во мне не чует добытчика. Я к зверю — как к своему брату. И он ко мне — как к брату.
      — Ну ладно, — согласился Хорив. — Зверь не тронет. А человек?
      — Что мне человек навредить может? Я и человеку не враг. И ежели кто, от невеликого разуму, дерзнет обидеть, то никакого прибытку от меня не получит, а себе только беду накличет.
      — Если разум невелик, то и обидит, сам своей выгоды не разумея. Мало ли какие люди в лесу встречаются.
      Волхв поглядел, все улыбаясь. Помолчал. Наконец промолвил:
      — Ну, коли так уж… В случае чего… так у меня на такой редкий случай своя дружина имеется, свои гридни верные. Не хуже, чем у Кия, брата твоего.
      Хорив вздернул брови, вытаращился.
      — Шутишь, что ли?
      — Шучу? Нет, милый, не шучу! Посиди-ка здесь, не выходи, пока не ворочусь я. Что бы ни было, что бы ни увидел и ни услышал — ни с места!
      С этими словами старик вышел из пещеры, оставив гостя в полнейшем недоумении.
      Вдруг Хорив вздрогнул и насторожился: где-то рядом, неподалеку от входа, только снаружи, раздался протяжно-тоскливый вой, будто саму смерть призывающий. Затем все стихло, и вскоре издалека донесся в ответ хор знакомых каждому анту зловещих волчьих голосов. На всякий случай Хорив изготовил меч, но помнил наказ волхва и не двигался с места.
      — Ну, как?
      Услыхав волхва у себя за спиной, Хорив крутанулся на месте и узрел его. Старик явно прошел другим ходом! Теперь стоял, белея в полумраке, посмеивался.
      — Ну, как? Слыхал ли, как я со своей дружинушкой словом перемолвился? Славные гридни, и поют душевно так. А в случае чего — выручат.
      — Успеешь ли позвать?
      — Можно и не звать. Они всегда ведают, где и что в лесу делается. Где я, когда и с кем, что со мной — все ведают. Оборонят, ежели что.
      — А доводилось?
      — Всякое бывало на моем веку, — ответил уклончиво волхв, вздохнул и задумался, припоминая былое. Затем спохватился: — Ладно, Хорив, будет с тебя на сегодня. Иди, милый, а то не успеешь засветло. Пойдем, провожу тебя. Добычу свою не забудь…
      Они шагали рядом по тропе, теперь — под уклон. Волхв постукивал длинным посохом нездешнего пятнистого дерева, Хорив вел в поводу груженного косулей коня. И все допытывался:
      — А волки тебя самого не обидят?
      — Для чего? Волк никогда не тронет меня. Разве только когда бесы завладеют которым из них. Но такого волки сами от себя прогонят, а один у них в поле не воин…
      Вдруг — кр-рак! — сбоку, совсем близко, что-то затрещало и — кр-ракх-х! — с шумом повалилось. Конь натянул повод, попятился.
      — Стой и замри! — едва слышно приказал волхв. — Не шевельнись!
      Замерев и скосив глаз, Хорив узрел меж древесных стволов сперва выгоревшую шкуру — она двигалась, а затем и всего медведя, горбатого и головастого. Немалого. Зверь только что свалил, переломив у комля, сушину и теперь деловито шуровал там лапой, что-то добывая, то ли мед, то ли муравьев. Положив ладонь на рукоять ножа, Хорив не шевелился, как было приказано. Конь ослабил повод, подошел вплотную и боязливо жался к хозяину. А Белый Волхв — надо же! — неторопливо и глядя куда-то вбок приблизился к медведю и вроде пробормотал что-то. В ответ послышалось недолгое урчание.
      — Пойдем потихоньку, — шепнул старик, воротясь на тропу. — И не озирайся, не гляди на него. Сейчас он добрый, сытый, даже на косулю твою не позарился. А после зимы, когда пробудится, беспокойный. Ежели повстречается — первым делом замри. И в глаза не гляди, не смущай его. И не суетись, руками не маши, не бегай. Это с любым зверем так. А от медведя не убежишь, он в лесу и коня настигнет. На дерево от него тоже не лезь, он прежде тебя там окажется.
      — А убью его?
      — Для чего? Без нужды для чего жизни лишать? Зверь, как и ты, тоже жить хочет… Ну, дальше один, без меня, пойдешь. Тропу ко мне запомнил? Приходи, когда сам пожелаешь.
     
      12
      НА ПЕРЕВОЗЕ
     
      Здесь, на низком берегу, подойти к воде было просто. И войти в нее, прогретую высоким солнцем. И брести, раздвигая податливую воду коленями, вдавливая утомленные ступни в нежесткий песок.
      Перевозчик Кий, тезка князя Полянского, закатав как возможно выше намокшие шаровары, брел по ровному в этом месте днепровскому дну, толкая перед собой плот, груженный товаром — подарками князю от самого царя ромейского. К плоту был тесно приторочен просмоленный челн, выдолбленный из цельного древесного ствола. Перевозчик шел по дну, пока вода не подступила к самому очкуру, тогда он вскочил в челн, стараясь не забрызгать сидевших в нем на пожитках утомленных ромейских гостей. Как-никак из самого Царягорода прибыли. И не просто на Подол, на погосте торговать, как прочие, а ко княжескому двору, с подарками!
      Кий взялся дюжими руками за кормило и приналег, правя в сторону Межигорья, чтобы упредить течение, которое тем настырнее пыталось снести, чем ближе к высокому правому берегу.
      Стоял перевозчик Кий во весь свой немалый рост, закатав шаровары, безбоязненно доверяя могучие плечи и обширную обнаженную грудь ослепительному Дажбогу и веселым чадам Стрибожьим.
      Ромейские гости щедро оплатили перевоз серебряной монетой, но Кий и без того отнесся бы к ним с почтением, как принято было у полян относиться к гостям-иноземцам, чтобы тем самым собственной чести не ронять, ибо тот пес на вошедшего и проходящего громче лает, который сам в себе не уверен. Было, Кий помнит, даже такое, что один хозяин с Подола принял к себе гостя и не уберег от обиды, так поляне после забрали иноземца на другой двор, а растяпу-хозяина побили, чтобы не ронял чести своего племени. В походе и в сече — дело другое, там чужаку, если недруг, можно и голову с плеч долой. Но если гость пришел в твой дом без дурного умысла… К тому же странники-гости, благополучно добравшиеся до Гор из далеких земель, не устрашившиеся многих для себя напастей на долгом пути и счастливо избегнувшие их, наверняка были любимцами богов. Как же не почитать таких гостей? Еще чем хороши те гости, так это тем, что могут поведать немало занятного про далекие земли. И как знать, быть может, странствуя со своими товарами по белу свету, расскажут они дальним, всевозможным людям про Полянского перевозчика Кия…
      Тем временем со стороны поросших невысоким ивняком левобережных плавней приближались к перевозу двое — оба в легких белых сорочках из домотканины, через такие сорочки суровое солнце не обжигает плечи. Сорочки были расписаны по вороту узорами из цветной нити и перехвачены сыромятными ремнями с бронзовыми бляхами. И ремни и бронза потемнели от времени. У каждого на ремне висел нож, через плечо — по великому луку и колчану со стрелами, да еще свисали изрядные связки битой птицы.
      На макушке у старшего был оставлен кружок немало побелевших волос, усы были потемнее, а борода в середке темная, но по краям сплошь белая. У второго же усы едва только начали проступать над губой, кудри цвета выгоревшей травы закрывали затылок и уши, а спереди были подрезаны покороче, до светлых бровей, из-под которых с безмятежной приветливостью глядели глаза, лазоревые, как небо над Горами. Старший нес еще на плече прямую крепкую палку с привязанной к ней торбой, наполненной, надо полагать, всяческим необходимым скарбом и провиантом. Он указал свободной рукой на плывущий через Днепр плот с челном:
      — Вот и Киев перевоз.
      — Вижу, — отозвался младший. — А верно говорят, что он только богатых перевозит?
      — Задаром Кий не перевезет, то верно. Ну, мы с тобой за перевоз парочку чирочков подарим, не откажется, примет. А обратно пойдем — монетку дадим ромейскую.
      — Где возьмешь ее?
      — Зело прост ты, Славко! На Подол переправимся, на погосте птицу сбудем, за лебедя ромейской монетой возьмем. А остальное там сменяем, надо наконечников к стрелам набрать поболее…
      — А для чего князя нашего тоже Кием звать? И перевозчик — Кий. А?
      — Так прозвали, — невозмутимо ответил тот. — Кий — молот, сам своей доле кузнец. Отчего не назвать? Хорошее имя, не одному князю носить… Тебя вот назвал я Брячиславом, а на Горах, я знаю, еще двоих так зовут. А может, не только тех двоих. Народу теперь на Горах, как окуней в старице.
      Они подошли к перевозу. Отсюда хорошо видны были Горы по ту сторону Днепра, покрытые кустами и деревьями. Далее — вниз по течению вдоль высокого берега тянулся лес, а в глубине, за Горами, тоже. Там охота была славная, на зверя да на дичь боровую.
      За кустами да деревьями на Горах не видать было дворов и домов деревянных, глиной обмазанных и мелом побеленных, только дымок здесь и там в небо тянулся — от костров и печей. Видна была и гора, где княжий двор и терем тоже в деревьях прятались. Справа от нее, через яр, другая гора зеленела, где сидел молодший брат князя Щек, а за той горой — отсюда, с перевоза, не видать — тоже через яр, Лысая гора, с Майданом и богами над капищем, с недавней могилой — после Желановой смуты, там князь посадил другого своего молодшего брата — Хорива. А левее княжьей горы высилась еще одна, пустая, где с незапамятных времен поляне погребали своих покойников, сожженных и так положенных… Внизу, под Горами, дымились срубы Подола, там деревьев было меньше, и виднелся погост с великою толпой торгующихся и меняющихся. Еще левее, где затон у Почайны, там была пристань, и чернело множество челнов-однодеревок, высилось несколько великих лодий, среди них две иноземные с долгими мачтами для парусов…
      Кий перевозил желающих чуть левее от втекающей в Днепр Почайны, поближе к погосту на Подоле, откуда поднимался Боричев увоз, где шел великий торг, а вокруг стучали молотами и молоточками кузнецы да серебряных дел мастера, а в ближайших ярах трудились гончары и кожемяки. Туда, к погосту, и направлялись Брячислав с отцом.
      У перевоза Брячислав приметил статную деву, стоявшую к ним спиной, видна была только желтая коса до пояса. Прикрыв ладонью глаза, она тоже глядела в сторону Гор. Будто почуяв устремленный на нее взор молодого охотника, рывком обернулась — Брячислав увидел смуглое скуластенькое личико, брови — как крылья ласточки, а под ними — насмешливо прищуренные глаза, серо-синие, будто волна днепровская. Оторопел и не знал, что молвить. Она же пожала недоуменно плечиком и опять отвернулась, тоже рывком — коса метнулась по спине и обвисла.
      — Это Боянка, дочка перевозчика, — пояснил отец. — Добрая дева, кроткая… Сейчас Кий воротится с челном, пока там плот разгружают, прихватит и нас с тобой и ее.
      — А когда-нибудь может такое статься, что запутаются люди в прозвищах, не разберутся, что был князь Кий и перевозчик Кий? И посчитают перевозчика князем, а князя — перевозчиком?
      Тот ничего не сумел ответить, лишь плечами пожал.
     
      13
      НОЧЬ КУПАЛЫ
     
      Липы пахучие отцвели, досыта накормив пчел, и теперь под листочками круглели на тонких стебельках зеленые шарики плодов, каждый — не более горошины. Плоды на каштанах тоже были зеленые, но с конский глаз и колючие, а когда созреют — попадают, расколются, и выкатятся из них блестящие гнедые ядрышки…
      Солнце набрало наибольшую силу и щедро дарило ее травам. А травы расцветали, каждая по-своему, и отдавали полученную силу всему прочему живому. Пасущимся коням и скоту. Девам, собиравшим красивые цветики.
      Собирая цветики, девы пели песни. Поляне любили петь, а девы Полянские — тем паче. И озорные хороводные, и протяжные с томлением душевным.
     
      Ой, у поле жито-о, жи-ито
      конями поби-ито-о!..
     
      Собирала цветики и Миланка. Пела вместе со всеми и звонче всех. Хороши были собранные ею цветики — лазоревые и желтые, нежно-малиновые и темно-багряные. Но разве мог хоть один из тех цветиков сравниться красой своей с серыми в черных обручах очами Хорива, одного из молодших братьев княжьих? Ни у кого иного не видала Миланка таких очей. Хотела бы навсегда забрать их себе, как забирала цветы. Но цветы вскорости увянут, усохнут. А очи?..
     
      * * *
     
      Над Горами смеркалось. Началась ночь Купалы.
      Уже утопили в Днепре чучело злой Мары — с чучелом утопили все недоброе, холодное, противное жизни. После жгли костры на берегу, скакали через огонь. Хорив не страшился огня, наскакался вволю. Теперь, отойдя в сторонку от веселящихся ровесников, присел под склонившейся над водой старой вербой. Отдыхал. Глядел через вербины ветки с узкими серебристыми листьями в почерневшее небо.
      В дупле вербы заворочался кто-то, неспокойно зашуршало в листве. И снова утихло, угомонилось.
      Хорив задремал, прислонясь спиной к широкому вербиному стволу и вытянув ноги, опустил чернокудрую голову. Пробудили его голоса ровесников:
      — Эгей, Хорив! Ты где?
      — Мы на Днепр пошли — купаться. Аида с нами!
      Река под звездами — будто серебро плавленое. Зовет к себе — окунуться. Разве утерпишь?
      Хорив разделся, разбежался и — головой в воду! Здесь, у правого берега глубоко — ныряй себе без опаски.
      — Бр-р-р! О-оух-х!
      Благодать!
      Хорив поплыл к середине Днепра, забирая влево, чтобы упредить течение. Со всех сторон слышались шлепки сильных рук по воде. То плыли наперегонки его ровесники.
      Хорив одним из первых добрался до отмели, за ним — сюда же — и другие. Здесь, на мелком месте, отдышались и — обратно, к высокому правобережью.
      Все слышнее веселые голоса и озорное повизгивание купающихся дев близ берега в сторонке. Девы далеко не заплывали. С ними Ми-ланка. Не ее ли это голос засмеялся? Самый звонкий голос на Горах у Миланки, слышнее всех, когда поют или смеются девы Полянские. Ни у кого нету таких долгих и пышных волос, как у Миланки. Ни у кого нету таких очей с поволокой под будто изумленными бровями-дугами, как у Миланки…
     
      * * *
     
      — Чуешь, как деревья шумят? — заговорила первой Миланка. Едва слышно, в самое его ухо, чуть касаясь губами.
      — Эгеж, чую, — ответил он.
      — Ты думаешь, деревья шумят себе так просто? А они не так просто шумит — они разговаривают. Сегодня, в ночь Купалы, они переходят с места на место, сходятся и разговаривают.
      — Что же они говорят?
      — Разное, любый, всякое… Старые дубы вспоминают свои походы давние, они когда-то тоже ходили походами… Ой, дурная я! До чего же я дурная, Хорив, знал бы ты…
      — Что ты! Какая же ты дурная? Ты лучше всех…
      — Не, любый, дурная я, дурная. Отчего не пошла в лес, не сорвала папоротник? Как стемнело, надо было в лес пойти, сорвать папоротник…
      — Для чего же тебе папоротник?
      — А ты не знаешь разве? Был бы у меня сейчас папоротник, мы бы с тобой услыхали, о чем деревья меж собой разговаривают. Надо было мне пойти в лес…
      — Не ходи в лес одна, — сурово предупредил Хорив. — Умыкнут.
      — А ты выручишь. Ведь выручишь меня?
      — Выручу, ладо моя единственная! Кого же мне еще выручать, как не тебя? — Тут он вздохнул тяжко. — Только старший брат в поход меня скоро покличет.
      Сказал и почуял, как при этих его словах Миланка будто замерзла, как-то сжалась вся, задрожала, едва слышно крикнула:
      — Не ходи! Не ходи в поход!
      — Как же мне не ходить? — Хорив снова вздохнул, глядя в затопленные слезами чудесные очи. — Да ты не плачь! То не теперь, после зимы пойдем, не скоро еще. Не плачь… Ворочусь из похода, к себе возьму тебя, на свой двор. А ты поклянись, что без меня одна в лес ходить не будешь!
      Ничего не ответила Миланка, только не сдерживалась более, рыдала.
     
      14
      ПОХОД НЕБЫВАЛЫЙ
     
      Всю зиму стучали молоты кузнецов на Подоле, изготовляя княжий заказ: тьму шеломов и кольчуг, щитов и мечей, копий — великих и малых, несметное множество наконечников для стрел. День и ночь плавилась в печах добытая на болотах железная руда, едва хватало той руды. С небывалой щедростью платил князь за работу серебряной ромейской монетой — кузнецы и рудоплавы взмокали от усердия, не чуя мороза.
      Всю зиму стучали секиры на лесистых берегах верхнего Днепра, Десны, Припяти и прочих рек, так или иначе бегущих к Горам из полуночных краев. Древляне, дреговичи, кривичи — все, кого Кий принудил платить ежегодную дань, валили строевой лес под суровым присмотром Полянских дружинников, которых на сей раз понаехало по всем становищам еще более прежнего. И никогда еще не требовали поляне столько лесу.
      Поваленные стволы вековых деревьев тут же на месте, на снегу, лишали ветвей, ошкуривали, кое-как отесывали, стаскивали к замерзшей воде и там вязали в плоты. И едва только реки вскрылись, поплыл вослед за льдом поваленный лес — плот за плотом, бревно к бревну. Вместе с лесом — кто на плотах, а кто вдоль берега — двинулись к родным Горам дружинники — сотня за сотней.
      Плоты и бревна прибивало к затону у Подола, где втекает в Днепр Почайна. Здесь их подцепляли и вытаскивали баграми — на берегу ждали пригнанные отовсюду мастера, снова вздымался до небес стук секир и молотов. Небывалое прежде множество великих лодий и челнов-однодеревок изготовлялись здесь. Тесали, стругали, смолили, обшивали бортами, оснащали мачтами и уключинами. Неслыханное прежде множество полотна для парусов готовили. Кожемяки в ярах от зари до зари обрабатывали бессчетное число бычьих, кабаньих и прочих шкур — на сапоги, ремни да конское снаряженье, а самые крепкие — для щитов. Немало скота для того было заколото. Коптили и вялили мясо и сало впрок. Без передыху пряли, ткали и шили девы да жены, ибо отродясь не требовалось столько одежды для кметов.
      Запасались не только мясом, салом и рыбой, но также житными лепешками и фуражом, однако такими припасами особо не отягощались, зная, что кони найдут себе прокорм под копытами, а кметы — окрест.
      Снаряжался небывало великий поход.
      Кий принял переданное через ромейских гостей-слов приглашение Императора посетить Царьгород. Брал с собой немало подарков, чтобы не уронить чести: меха и кожи, мед и воск. Но, кроме того, вел за собой не одну тысячу кметов, чтобы чуять за плечами силу свою, чтобы и ромеи ее почуяли, — то всегда не без пользы… Шли поляне и россичи, дулебы и многие прочие анты, уже бывавшие в славных походах под бело-синим Киевым стягом. Кроме дружин, снаряжалось в поход великое множество ратников и воев. Кий брал с собою всех своих гридней, грозного Воислава и мудрого Горазда, из братьев — горячего Хорива, а еще жену свою Белославу. Горы оставлялись на попечение Щека, хотя и молодого, но рассудительного и, главное, надежного.
      В конце травня двинулись. Вниз по Днепру пошли лодии и челны с кметами и поклажей. Конные дружины, многие ратники и вои шли берегом, за ними — возы и возы… Весь день до заката провожали их Горы, пока всех не проводили, — никогда еще не видали поляне такого множества уходящих кметов. Души наполнялись радостной гордостью от сознания великой силы своей. Но, как это нередко бывает, вслед за радостью прокрадывалась тревожная грусть. Смущало полян, что столь великая сила покидает Горы. Надолго ли?..
      Дойдя до ближайшего становища россичей, приняли их дружину немалую и встали на ночлег — подождать отставших, подправить где что недоправлено, дать отдых гребцам и коням. Две ночи ночевали так, пока все не подтянулись и не собрались. После чего пошли далее на полдень, останавливаясь только по ночам, с рассветом поднимались и снова двигались, без какого-либо лишнего промедления, но и не тратя сил прежде времени.
      На пятый день пути узрели, что берега с обеих сторон стали равно высокими, песок да глина на обрывах сменились багряно-серым камнем, скалы подступали к самой воде — стесненный ими Днепр ярился, управлять судами становилось все тяжелее. А вскоре показались камни в самой воде — будто великие быки купались. Старики сказывали, что камни эти когда-то побросали в реку жившие здесь великаны. А Днепр гневно шипел и пенился, перекатываясь через те камни, которые поменьше, и обходя те, что покрупнее.
      Здесь судам пришлось, по возможности, приблизиться к берегу. В конце концов люди с них высадились, оставив на борту одну только поклажу, и побрели по пояс в воде, каждым шагом своим пробуя неверное дно, придерживая, подталкивая и направляя суда баграми да копьями.
      Воислав посоветовал усилить дозоры на берегу и подтянуть дружины потеснее. Здесь, у порогов, чаще всего налетали гунны. На сей раз, однако, обошлось. Знать, не решились потревожить столь великую силу.
      Три ряда камней миновали благополучно. Четвертый же, по прозванью Айфар, был более других. Здесь рев взбешенной воды, смешиваясь с пронзительными криками множества гнездившихся на береговых скалах птиц, заглушал человеческую речь. Все суда пришлось теперь вытаскивать на берег, вместе с поклажей, и волочить их волоком вдоль реки. Впрягали коней и быков, тащивших по берегу возы за конными дружинами. Впрягались сами. Подсовывали деревянные чурки-катки, чтобы не ободрать о камни просмоленные днища. За весь день — от зари до зари — прошли не более, чем вся длина Боричева тока на Подоле и Бори-чева подъема от него…
      Наконец все семеро порогов позади, все суда снова на воде, а Днепр, успокоенный, разлился во всю свою ширь, еще шире, чем у Гор. И берега пошли невысокие, ровные, открытые. Коням тоже идти стало легче, и дружины виделись от окоема до окоема.
      На сырых прибрежных лугах, распушив вокруг шеи перья, дрались, как петухи, нарядные самцы куличков-турухтанов — рыжие и черные с белым, черные с рыжим, пестрые, всякие, каждый на всех прочих окраской не похожий. Сойдясь по двое, то пригибали к земле тонкие клювики, то взметались и наскакивали друг на дружку. Петухи, да и только! Потеха!.. Неприметные серые самочки терпеливо выжидали, затаясь неподалеку, который из драчунов одолеет и станет достойным отцом и защитником будущему выводку.
      Теперь на реке то и дело встречались поросшие кустами и деревьями острова, великие и помельче. К одному такому острову причалила ло-дия с Кием и его ближними, туда же высадились Полянские гридни, а все прочие не уместились и поставили шатры на берегах.
      Кий знал эти места по прежним походам. Теперь он уверенно вел за собой остальных по знакомой заросшей тропе, вспугивая множество мелких пичуг, живущих здесь на острове в кустах да на деревьях. Вышли к обширной поляне, посреди которой, будто густо-зеленый горб, возвышался великий многовековой дуб, вроде того, который на Майдане.
      Гридни-птицеловы тем временем не мешкали, свое дело знали и вскоре приволокли к дубу сети с различной водяной птицей, среди которой более всего было всяких уток. А с берега переправили подстреленных в камышах кабанов. Развели на поляне костер и приготовились пировать.
      На каждую вынутую из сетей живую птицу подкидывали гадальную дощечку. Ежели дощечка падала светлой стороной кверху, то счастливицу отпускали тут же на волю. А в тех случаях, когда упавшая дощечка чернела другой своей стороной, обожженной, птицу закалывали, жарили на костре и, отведав свою долю, остальное клали в великое дупло дуба — в дар богам, а что не поместилось в дупле, то разложили прямо у ствола.
      После гадания на птицу самые меткие гридни, отойдя на края поляны и окружив таким способом дуб, подняли луки и по знаку князя отпустили тетивы — сотни стрел вонзились в землю у самого дуба, не дальше, не ближе, не задев ствола. К этим стрелам сложили недоеденную птицу, куски дикой свинины и припасенные житные лепешки — тоже в жертву богам.
      То же самое делали и те, кто оставался на берегах, отыскав и там несколько одиноких дуплистых дубов.
      Дав отдых коням, двинулись далее, еще до сумерек. И никто не мог узреть после, как в наступившей темноте подобрались к дубам неслышные тени с горящими глазами и принялись пожирать оставленную богам снедь…
      Другой остров, самый великий из всех прочих, повстречался посреди Днепровского лимана при выходе к Понту. Здесь соединились с уличами и тиверцами. Отдыхали два дня и две ночи, крепя мачты и ставя паруса, готовя челны и лодии к морской дороге.
      И пошли снаряженные антские суда под яркими парусами да на веслах по волнам великого Понта Евксинского, кишащего резвящимися дельфинами и непонятными прозрачными медузами. Держались поближе к берегу, чтобы в случае непогоды успеть пристать и укрыться. Шедшие берегом всадники и те, кто сидел в челнах и лодиях, не теряли друг друга из виду, подавали друг другу знаки. Так было веселее и надежнее.
      Миновали Тирское устье и подошли к устью Истринскому, многие рукава которого терялись в заболоченных берегах. Далее начинались ромейские земли. Здесь кое-как нашли подходящее место — повыше да посуше, пристали и высадились. Переночевали. А наутро суда и верхоконные собрались двигаться вверх по Истру и левобережью — искать доброго места для становища. Лишь одна великая лодия под бело-синим парусом, на котором намалеван был несмываемой краской княжий герб — звезда над головой конской и меч со стрелой накрест, отправлялась далее по морю — к Царьгороду, унося туда Кия с его ближними и кладь с подарками.
      Оставшийся с прочими Воислав, прощаясь, заявил князю:
      — Ежели до конца лета не будет от тебя вестей либо придет весть недобрая… Знай, всех приведу за тобой и разорю Царьгород!
     
      15
      САМОЕ ТЯЖКОЕ
     
      День был ясный и знойный. Вдоль Месе — центральной магистрали Константинополя, украшенной сегодня алыми и пурпурными полотнищами, яркими коврами и гирляндами свежесорванных цветов, — в тени колоннад и деревьев толпились зеваки. Богатые торговцы, которым посчастливилось основать свои лавки на этой улице, приостановили свою бойкую деятельность и — вместе с домочадцами, приказчиками и слугами — ожидали предстоящего зрелища. Все равно никто сейчас не станет покупать их товары, будь то дорогие ткани, модные одежды или ювелирные изделия. Все поглощены другим, все взоры обращены на каменные плиты, которыми вымощена Месе. Вот-вот по этим плитам застучат звонкие копыта множества коней — и падкие до всяческих развлечений граждане Второго Рима получат еще одно удовольствие от предстоящего красочного зрелища.
      По обеим сторонам Месе, на всем ее протяжении выстроились сотни пеших и конных гвардейцев. Ослепительное солнце многие сотни раз повторялось, уменьшившись, в их шлемах, латах и наконечниках копий.
      Множество улиц, справа и слева вливающихся в центральную магистраль, оцеплены отрядами угрюмых федератов-наемников, сдерживавших несметные толпы простолюдинов, стекающихся сюда с окраинных кварталов, чтобы тоже поглазеть на ожидающееся шествие. Если их не сдержать, если всех пустить, они собьют с ног почтенных граждан столицы, затопят всю Месе и не дадут пройти процессии. Вот отчего стоят на перекрестках вооруженные до зубов бородачи-наемники, сдерживая толпы мелких торговцев и ремесленников, моряков и строителей, поденщиков и неприкаянных бродяг, которые теснятся, давят друг друга, шумят и ропщут, но не посмеют прорвать оцепление. Знают, не раз убеждались: с федератами шутки плохи. И ведь все равно ничего не увидят отсюда, но не уходят — такова уж непоследовательная человеческая натура…
      Константинопольцы помнили, как более десяти лет назад они вот так же толпились вдоль Месе, такой же нарядной, по которой возвращался из похода Первый Полководец, победивший вандалов и подчинивший Второму Риму земли Северной Африки. Долго длилось тогда триумфальное шествие. В строгом порядке двигались бессчетные ряды всесокрушающей бронированной конницы. Бодро шагала легкая пехота — лучники и копейщики. Мерно топали рослые солдаты тяжелой пехоты — в металлических панцирях поверх плотных кольчуг, в непробиваемых шлемах, с полутораметровыми щитами, вооруженные мечами и секирами. Возглавляемые своими вождями, проходили на полудиких конях прославленные боевые сотни федератов — готов и герулов, гуннов и гепидов. А впереди всех, на рослом коне, пятнистом, как пантера, ехал в золоченых доспехах сам Первый Полководец, вдвое расширивший территорию Империи, не раз спасавший жизнь и честь Императора, который при всем при том относился к своему верному слуге, земляку и другу юности с необоснованными подозрительностью и ревностью. Любимец народа и армии, Полководец ехал в сопровождении телохранителей-готов, хладнокровно взирая на ликующие и приветствующие его толпы своими прищуренными глазами, светлеющими на потемневшем под африканским солнцем лице. За триумфатором, с угнетенно опущенной головой, в небрежно свисающей с напряженных плеч красной мантии, в окружении своих несчастных приближенных, брел вождь побежденных вандалов. Проезжали роскошные вандальские колесницы, захваченные в боях. Сотни измученных пленных несли на себе богатую добычу, которую не сумели отстоять: золотые вазы и кубки, наполненные драгоценными каменьями и грудами золотых украшений. Все это богатство и всех этих пленных Первый Полководец швырял к обутым в пурпурные сапожки ногам своего Императора, добавив таким образом к многочисленным титулам его священной особы еще один — Африканский. Да, константинопольцы никогда не забудут того триумфа…
      Но сегодня ожидалось другое шествие. Император пригласил в свою столицу еще одного вождя варваров — таинственных антов, которые не раз, заодно с родственными им сплавинами, разоряли пограничные провинции государства. Теперь, благодаря мудрой и дальновидной политике Императора, анты поссорились со склавинами и, кажется, готовы оказать Второму Риму военные услуги, взять на себя защиту тех самых границ, на которые сами же прежде нападали. Константинопольцы не забыли нескольких принявших христианство антских вождей, один из которых в свое время возглавлял пограничные войска на правом берегу Истра, а другой командовал боевым флотом на просторах Понта Евксинского. А на сей раз речь шла об антском вожде-язычнике, который со своим войском должен был помочь Империи охранять ее рубежи вдоль Истра. Говорили, будто он уже дал предварительное согласие послам. И конечно же, Император, величайший из дипломатов, сумеет здесь, в своей столице, окончательно уломать этого дикого варвара, как не раз уже уламывал ему подобных.
      И еще шли разговоры о том, что ожидавшийся гость — вождь далекого антского племени, обитающего на горах у среднего течения Борисфена, где степи сменяются лесами, и что племя это за последнее время стало сильнейшим среди антов, а вождь его стремится объединить под своим началом все прочие антские племена.
      Но вот послышались звуки многих труб, звонкий стук множества подков по камню, и толпа увидела показавшихся всадников на одинаковых конях, в золотых шлемах с красными перьями — почетный эскорт гвардейцев, возглавлявших и замыкавших шествие…
     
      * * *
     
      Когда миновали, пройдя под сводами ворот, окруженные глубокими рвами новые и старые стены Царьгорода, каменные, мощные, многорядные, с частыми и высокими башнями — четыре сотни круглых и угловатых башен! — Кий усмехнулся невесело и тихо сказал ехавшему рядом Горазду:
      — Таких стен не одолеть, их и подкопом не возьмешь. Зря хвалился Воислав.
      — Нам бы такие… — задумчиво отозвался боярин и придержал коня, чтобы дать князю возможность выдвинуться вперед. Они въезжали на головную дорогу Царьгорода — княжью честь следовало блюсти.
      «Нам бы такие! — повторил мысленно Кий. — Да где столько камня добыть? А ежели не из камня — из дерева? А? Что ж, лесу хватило бы. И рвы копать ни к чему — яров и обрывов на Горах хоть отбавляй. А кто и когда станет строить? Да и надо ли? Ладно, там видно будет. Сейчас не о том забота…»
      Он приосанился, стараясь никому и никак не показать, как потрясла его обширность этого города на семи холмах, в который они въезжали, — с прямыми мощеными улицами и площадями, в зелени широколистных платанов и мохнатых кедров, с высокими, как родные тополя, кипарисами; с великим множеством мраморных и бронзовых статуй, с бессчетными рядами светлых колонн и темных древесных стволов. Возможно ли на Горах создать подобное? Нет, пожалуй. А отчего?..
      Кий не оглядывался, но знал, что позади, в окружении многих сопровождающих ромеев, едут сероокий Хорив, долгобородый Горазд и десяток лично им отобранных гридней; а в ромейской колеснице — Белослава с пятью родственницами; и еще — в трех других колесницах — обильные дары ромеям: различнейшие меха редких мастей, куски воска и сосуды с медом, а также с десяток украшенных золотом и каменьями отменных железных мечей, изготовленных лучшими мастерами Подола и взятых с собой не без умысла…
      А перед ним мотались рыжие конские хвосты и покачивались на золотых шеломах всадников яркие перья: впереди гарцевала полусотня ромейских гвардейцев. Он знал, что другая, такая же полусотня, идет позади. Как, однако, стучат по камням их подкованные кони! А что, ежели свою дружину так же подковать? Невелика наука, а коням — сбережение, особенно зимой, чтобы по льду не скользили ни в полюдье, ни на Боричевом увозе. Или подольские кузнецы на сумеют?..
      Кий глядел прямо перед собой, не поворачивая лица, но замечал, что по краям дороги, за рядами ромейских гвардейцев, толпилось множество нарядно одетых горожан, и вдоль всего пути — в пурпурных полотнах, коврах и цветах светлокаменные колонны различных строений, среди кустов и деревьев — фонтаны и всевозможные статуи, пешие и конные.
      Особенно поразила его одна статуя, выше всех прочих, уже в конце дороги, когда въехали на обширную головную площадь, именуемую Августеон, что означало «Священный». Площадь вся была устлана мрамором и окружена галереей аркад и портиков с двойными рядами колонн, вся уставлена бронзовыми и мраморными фигурами. В стороне высился невиданного великолепия многоглавый храм, а впереди теснились под куполами и двускатными кровлями колоннады и портики императорского дворца. Здесь же, на площади, стоял золотой столб, от которого во все стороны расходились дороги, ведущие ко всем провинциям Империи. А рядом со столбом — на семи беломраморных уступах с какими-то надписями — уходила в небо колонна из потемневшей бронзы, и на ней — устрашающе великий бронзовый конь, несущий всадника в золоченых доспехах. Хвост у коня был подвязан, а грива подстрижена, как у коней федератов. А одна только бронзовая нога всадника была, пожалуй, поболее самого Кия. В одной руке тот всадник держал увенчанный золотым крестом шар, а другую простирал ладонью перед собой, будто повелительно останавливал кого-то, видимого им с высоты. С плеч спускался на широкий круп коня плащ, усеянный золотыми звездами. Кию подумалось, что звезды эти собрались здесь со всего неба и только ждут наступления темноты, чтобы покинуть дневное пристанище и вновь подняться обратно, поближе к ясному месяцу… На голове у всадника красовался золотой обруч с расходящимся кверху пучком золотых перьев. Золото, золото, золото… повсюду золото… Сколько же его в Царьгороде!
      Предупредительный ромей-пересказчик подъехал к Кию и прошептал по-антски:
      — Сие — изображение нашего великого Императора.
      Прошептал и отъехал. Чтобы не заслонять колоритную фигуру знаменитого вождя варваров-антов от глазеющих со всех сторон граждан Второго Рима.
      Они миновали увенчанную великим крестом четырехугольную Триумфальную арку с двумя фигурами по краям — мужской и женской: самого первого ромейского царя, основавшего этот город, и его матери. «А отец его кто был и отчего не помянут?» — удивился Кий, но не стал расспрашивать. Теперь подъехали к Халке — парадному входу в императорский дворец. Здесь все остановились, всадники спешились, Белослава и ее спутницы вышли из колесницы. Нарядные безмолвные слуги приняли и увели коней, другие разгрузили колесницы с подарками. Кий особо не следил за всеми этими делами, понимая, что ромеи все равно распорядятся по-своему. Его заботило иное — предстоящее…
      Раскрылись тяжелые железные ворота узорчатой ковки, гостей провели в огороженный золочеными бронзовыми решетками и устланный мрамором двор. Отсюда прошли в невиданной высоты восьмиугольный зал с куполом. Под ногами был опять же мрамор, посреди зала темнела великая круглая плита непонятного назначения. Кий поднял глаза и увидел ясные лучи, пробивавшиеся через шестнадцать окон под куполом. Озаренные этими лучами и огнем множества свечей и светильников, видны были по верхам стен выложенные разноцветными камешками яркие картины, изображающие Императора, Императрицу и сенаторов в различных торжественных случаях, будь то победный триумф или радостный праздник, — лики у всех веселые, улыбающиеся.
      Гостей вели из зала в зал, через двустворчатые бронзовые двери, и всюду под ногами был редкостный мрамор — ступить жалко, а по верхам стен красовались картины, одни из мелких цветных камешков, другие же нарисованные несмываемыми яркими красками. И на всем пути стояли недвижимо, будто бронзовые, ряды гвардейцев-спитариев, рослых и крепких, с долгими мечами у левого бедра и овальными щитами на левой руке. На правом плече каждый спитарий держал копье с золоченым наконечником либо обоюдоострую секиру с долгой рукоятью. И на всех сияли золотом шеломы с пышными красными перьями.
      Перед выходом в тронный зал — Консисторион, закрытый красным занавесом, остановились. И долго-долго стояли, непонятно и утомительно долго. Поляне изрядно проголодались, но, судя по всему, кормить их здесь не торопились. И поить также, а пить после долгой дороги под солнцем еще как хотелось! Но не беда, анты терпеливы и выносливы — не привыкать…
      Наконец красный занавес бесшумно раздвинулся, раскрылись разом три двери из резной слоновой кости, и гостям разрешили ступить несколько шагов вперед — на мягкие пестрые ковры.
      Поначалу Кий был ослеплен великим обилием золота, серебра, каменьев, ярких красок. Но тотчас совладал с собой и увидел самого ромейского царя. Императора.
      Ростом пониже любого из Полянских гридней, внимательные утомленные глаза на полноватом лице, в усах и бородке кое-где проседь. Златотканая туника под багряной мантией, а на челе — золотая диадема в прозрачных цветных каменьях. Он восседал на сверкающем трехступенчатом троне под золотым куполом, который держался четырьмя колоннами. За троном угадывались три закрытых бронзовых двери. Оттуда, надо полагать, и выходил сюда Император с приближенными. По бокам от трона две золотокрылые богини Победы простирали к восседавшему лавровые венки. Тут же замерли телохранители в золоченых шеломах с красными перьями, в белых одеждах, с золотыми ожерельями на крепких шеях, с золочеными секирами и копьями на дюжих плечах.
      Вдоль стен, справа и слева от трона, выстроились сенаторы и высшие сановники Империи, все в парадных шелковых одеяниях, с подстриженными не выше уха волосами — прямыми и завитыми, черными, рыжими, седыми, — а иные вовсе плешивые.
      Еще во время унизительно долгого стояния перед входом в Консисторион, утомленный дорогой и торжественным шествием через Царьгород, томимый ожиданием предстоящего, Кий окончательно смирил себя, решив, что выполнит все, о чем предупредили и на чем настаивали ромеи. Выполнит ради того заветного, о чем давно помышлял и к чему неудержимо стремился: стать самым сильным в антском мире, ни от кого не зависеть и никого не страшиться! И теперь, ощущая на себе внимательно изучающий, будто насквозь пронизывающий и как бы выжидающий взгляд Императора, он шагнул вперед, приблизился к трону и, совершив над собой последнее великое усилие, — опустился на ковер, вытянувшись, опершись ладонями и расставив локти, как в боевом поиске, когда неприметно приближаешься к недругу, вжимаясь в землю… Но ковра на ступенях трона и красного сапога императорского коснулся одними лишь усами — не устами! Кто мог бы приметить?
      — Встань, князь! — негромким приятным голосом повелел по-антски Император и повторил то же самое, но чуть погромче по-гречески: — Встань!
      Кий поднялся рывком и выпрямился. Самое тяжкое теперь осталось позади, преодоленное.
     
      16
      ГОЛОВНОЙ РАЗГОВОР
     
      Настал день переговоров.
      Император Второго Рима, прозванный к тому же Вандальским, Африканским, Готским, Алеманнским, Гуннским — каких только званий тут не было, всех не перечесть! — на сей раз был простоволос и одет в темно-бурую тогу без украшений, именно таким своим видом выделяясь среди немногих сопровождавших его приближенных, сверкавших золотом и каменьями на ярких нарядных одеждах. Император принимал антского князя Кия в одном из невеликих покоев Вуколеона, своего жилища, где в полумраке на едва освещенных стенах видны были нарисованные несмываемыми красками разные случаи из ромейской жизни — осада крепости, охота на зверя, строительство храма…
      Рядом с Императором, за недолгим столом, восседали всего четверо ромейских мужей, в их числе — безбородый военачальник, славившийся не только храбростью, но и разумом.
      На другой стороне стола усадили троих гостей: с Кием были здесь Хорив и Горазд.
      Стол был уставлен золотыми и серебряными блюдами с изображениями сражающихся бойцов и самого Императора — то на коне, то пешего с копьем, либо одни только голова да плечи. На блюдах лежали невиданные плоды, различное мясо с подливами, всевозможная птица, рыба — свежая и соленая, сладости, пряности и всякая прочая изысканная снедь. Сосуды с вином и кубки также были из серебра и золота, тоже с разными изображениями и узорами.
      У входа и в углах, сплошь в золоте, недвижимо стояли рослые гвардейцы-спитарии. Бесшумными тенями, как приднепровские кожаны, сновали туда-сюда слуги.
      Поляне с удовольствием пробовали замысловатые ромейские вина и налегали на мясные блюда. Не отставали и остальные. Только Император не прикасался ни к вину, ни к мясу, лишь отведал несколько плодов. От выпитых вин гости чувствовали себя свободнее, хозяин изъяснялся их родной речью и держался просто, вовсе не по-ромейски, в конце концов Хорив не выдержал и спросил:
      — Отчего Император так щедро потчует всех нас, а сам не пьет нисколько? И ест менее дитяти… — Тут он смущенно осекся под строгими взорами Кия и Горазда.
      Но Император не обиделся, засмеялся добродушно и с явным желанием ответил:
      — Да, я так же мало ем, как и мало сплю. И, справедливо заметил юный ант, не пью вина. Зато мои верные друзья и дорогие гости могут есть и пить по потребности. Разве это так уж дурно?
      Никто за столом не мог тягаться с бледнолицым обжорой-толстяком в светло-зеленом хитоне, в котором Кий, приглядевшись, узнал самого комита священных щедрот, ведавшего имперской казной, славившегося не только чревоугодием, но еще и великой скаредностью.
      — У меня на военной службе, — говорил Император, — немало готов-федератов. Правда, в гвардию зачислены только те из них, кто принял нашу веру. Но на границах Империи, возглавляемые своими же вождями, мне служит множество готов, причем готов еще не крещенных. Хочу сказать, что для надежных друзей я могу делать исключение из своих правил. А тебя, дорогой князь, я смело считаю своим надежным другом. И не ставлю условия, чтобы ты отвернулся от своих привычных богов и непременно крестился, коль скоро душа твоя не готова к этому. То же самое могу сказать о твоих родичах и прочих антах…
      Вслед за Императором заговорил безбородый военачальник.
      — Мой великий Император, — начал он, временами останавливаясь и выжидая, пока Горазд перескажет, — поручил мне информировать князя о наших пограничных укреплениях вдоль правого берега Истра. Надеюсь, что сумею выполнить это ответственное поручение. Надеюсь, что наш дорогой гость и друг поможет мне выполнить его, внимательно и терпеливо слушая. Полагаю, князю будет интересно то, что он услышит…
      «Вот где головной разговор!» — подумай Кий. А Горазд продолжал пересказывать:
      — Вдоль правого берега Истра, как и вдоль всех необозримых границ нашей Империи, стоит множество городов, великих и малых. Наш дальновидный Император укрепил их стенами и башнями, в каждом городе построена цитадель — центральная крепость. В цитаделях стоят сильные гарнизоны, способные принять подкрепление или выйти на помощь соседу. За городскими стенами может укрыться окрестное население в случае вражеского набега. Между цитаделями, достаточно близко один от другого, расположены посты-крепости с малыми гарнизонами. Их задача — охранять свои участки границы, следить за приближением неприятеля и поддерживать присланные на подмогу войска. Каждая цитадель и каждая промежуточная крепость достаточно снабжены водой, съестными припасами и фуражом. Все они соединены меж собой и с Константинополем прямыми дорогами, вдоль которых также поставлены крепкие сторожевые башни. Население каждой провинции обязано ремонтировать эти дороги…
      — Введена специальная повинность, — вставил комит священных щедрот, продолжая пить и жевать, в то время как все остальные приостановили трапезу.
      — Такова система наших укреплений на Истре, — заключил военачальник. — Всех цитаделей и постов шесть сотен и восемь десятков, поставлены они в три линии. Князь, если пожелает, сможет увидеть нее это своими глазами и еще раз убедиться, как мы ему доверяем.
      — Более того, — снова вступил в разговор Император. — Я склонен оказать сильнейшему из антских князей еще большее доверие. Я готов доверить ему и его антам охрану своей северной границы. За это имперская казна четыре раза ежегодно будет выплачивать князю достаточно золота, чтобы он мог содержать свою сильную дружину и сделать ее еще сильнее…
      Кий вздрогнул.
      Откуда выведал Император его заветную мечту о самой сильной собственной дружине?
      А Император говорил:
      — …Опираясь на помощь могущественного Второго Рима и на наши неприступные крепости, антский князь легче и скорее разобьет и, если пожелает, покорит этих дикарей-склавинов, которые в безумии своем не только нападают на Империю, но, насколько мне известно, вероломно выступают против своих сородичей-антов. Коли их не наказать, они не дадут тебе покоя, князь! Надеюсь, мой друг Кий понимает, что склавины не простят ему отказа участвовать в совместном грабеже моих владений? Я не хочу вспоминать то, что было прежде. Как это говорится у антов, кто давнее припомнит, того ослепить? Так говорят у вас, да? Я предлагаю всем нам глядеть вперед, а не назад…
      Кий, Хорив и Горазд слушали речь Императора, напряженно выпрямившись, понимая, что сейчас, здесь вот, решается завтрашний день каждого, решается доля всех полян.
      — …А впереди, — продолжал Император, — еще одна опасность. Аба-ры! Они набирают силу и надвигаются с востока, откуда прежде шли гунны. Они дойдут до вашего Самбатаса на Борисфене, до ваших селений, там ничто не остановит их. Их смогут остановить только наши пограничные крепости. Мы остановим и разобьем их, если будем сражаться вместе, рядом. Мы справимся и с абарами, и с остатками гуннов, и с неразумными склавинами, если вместе, плечом к плечу, встанем на Истре. Под защитой крепостей Второго Рима тебе и твоим антам никто не будет страшен. Подумай, князь! Ведь ты разумный вождь, ты не можешь не видеть своей выгоды и упустить ее.
      — Я разумею, — сказал Кий. — В чем моя выгода, вижу и разумею. Но хочу уразуметь, в чем же тут выгода ромеев?
      — Похвально! — Император весело рассмеялся. — Люблю, когда говорят прямо и откровенно. Друзья только так и должны говорить между собой. Ты прямо и откровенно спросил. Я прямо и откровенно отвечу. У тебя в Самбатасе и вокруг него нет таких неприступных крепостей, как мои, а у меня сегодня нету стольких славных воинов, как твои анты. У меня немало гвардейцев и федератов, но моя Империя растет, мне нужно завтра иметь больше войска, больше союзников, чем я имел вчера. Видишь, я не скрываю от тебя своей выгоды. Мне нужен такой разумный, сильный и надежный военный союзник, как ты, князь. Что тебе еще невдомек? Спрашивай — отвечу, не таясь.
      — Мне надобно поразмыслить, — сказал Кий.
      — Разумеется! — воскликнул Император. — Какой же истинный вождь принимает необдуманные решения? Подумай и скажешь мне, что и как сам решил. И заодно подумай еще вот о чем. Я знаю, твои дружины остались на Истре, ждут тебя. А зачем им после уходить оттуда обратно к далекому Борисфену? Твоя жена и твой брат здесь, с тобой. Другой твой брат и другие твои ближние, если верны тебе, придут по первому зову. А не придут — значит, неверны…
      — Не разумею. — Кий снова насторожился.
      — А ты дослушай, князь. Есть на Истре земли, тебе их покажут. Они не хуже твоих прежних. Там еще теплее, еще больше урожая могут собрать земледельцы. И пресной воды в Истре немало. И коням корма хватит. А под боком — наши крепости. Уразумел? Оставайся на этих землях, князь. И, если пожелаешь, ставь свой город. Я помогу, дам мастеров, рабов, золото дам. Ставь свой город и живи на новой своей земле.
      — И моя земля войдет в состав твоей Империи?
      — Нет, князь, нет! Ты будешь единым хозяином на своей земле. Я дарю ее тебе. Уразумел, князь? Да-рю! Наши земли будут рядом, наши войска будут рядом, плечом к плечу. Кто тогда одолеет нас? Ни-кто! Есть у антов свой город на Борисфене? Сам знаешь, Самбатас — еще не город. А здесь, на Истре, в самый короткий срок вырастет город — твой город! Будет у тебя, у детей и внуков твоих, у всех антов свой город, своя цитадель. Не на Борисфене — на Истре! Подумай, князь, крепко подумай, другого такого случая у тебя не будет.
      — Подумаю, — сказал Кий. — Дареному коню в зубы не смотрят, то так. Но на коне том ездить. А посему погляжу я ту землю, про которую ты говоришь, поразмыслю и после того дам свой ответ.
      — Мудрые слова твои, князь. На том и порешим. Покажем тебе ту землю и будем ждать твоего ответа. А теперь неплохо бы запить такой разговор. Даже у меня, непьющего, в горле пересохло. Какого вина налить гостям, фалернского или критского?
      — Разреши послать за нашим медом, — улыбнулся Кий.
      Это предложение явно оживило всех остальных, особенно комита священных щедрот. Принесли темно-золотистый антский мед и наполнили им золотые ромейские кубки. Подняв свой кубок, но не собираясь его осушать, Император сказал:
      — Выпьем за новый город на Истре, город нашего друга, сильнейшего и мудрейшего из антских князей. Всем известно, сколько городов я построил. В одной только Африке полторы сотни… Всем известно, что многие новые города были названы моим именем либо именем моей Императрицы. Так отчего бы не назвать новый город на Истре именем его основателя, строителя и первого государя — именем антского князя Кия? Выпьем же за город Кия!
      — За город Киевсц! — возбужденно выкрикнул нетерпеливый Хорив и разом осушил свой кубок.
      — За Киевец на Истре, — уточнил безбородый военачальник, неторопливо смакуя крепкий антский мед.
      «Кажется, удалось, — подумал Император, едва коснувшись губами края своего кубка. — Теперь граница вдоль Истра наконец-то будет надежно защищена. Пускай там анты и склавины грызут друг дружку. Кстати, и сильнейшие из них, анты, расколются: половина останется на берегах Борисфена, другая же осядет на берегах Истра. Разъединенные не страшны Империи. И пускай примут на себя первый удар абарской грозы…»
      «Я еще погляжу, — рассуждал Кий, молча потягивая знакомый напиток. — Погляжу да поразмыслю… А ведь быть мне наисильнейшим среди антов!»
     
      17
      Я БРАТ ИЛИ НЕ БРАТ?!
     
      Бревенчатые стены со сторожевыми башнями по углам, курени для дружины, конюшни, амбары для провизии, загоны для скота и прочие постройки возводили сами поляне. Все прочие анты, пока ждали Кия, поуходили в свои земли…
      Вырубали поляне боевыми секирами прибрежный лес. Бревен недоставало — пять сотен ушли вверх по Истру, где лесу было больше, валили его там, вязали в плоты и сплавляли по течению. Невеликое число взятых в полон окрестных славинов под надзором сторожи также участвовали в тех работах.
      На месте каких-то развалин незапамятной давности ставилась над самой рекой каменная башня, высокая, круглая, с зубцами и бойницами для стрелков. Как у ромеев… Из камня же клали основу под княжий терем и под четырехугольную надвратную башню, которую ставили лицом к берегу, супротив круглой, глядевшей на Истр. Мастеров-каменщиков и при них несколько сотен рабов-каменотесов дал Император.
      Поглядывать за ними Кий поручил Хориву. Тот ничего не смыслил в укладке камня и прочих строительных премудростях, да оно и не требовалось — ромейские мастера и рабы свое дело знали. Зато молодший брат князя с приданными ему Полянскими отроками не проглядит и не выпустит ни одного беглеца, ежели такой объявится. Каждый день трижды — утром, в полдень и вечером — Хорив в сопровождении полусотни отроков объезжал участок, где находились ромеи со своими рабами, любовался их слаженной работой и поглядывал, нет ли какого-либо непорядка. Те уже привыкли к молодому антскому всаднику, черноусому, на злющем вороном коне, в выгоревшем черном плаще поверх легкой кольчуги и в надвинутом на серые глаза вороненом с золотой насечкой шеломе. Делали свое дело, не обращая на него особого внимания.
      Лишь несколько рабов-каменотесов всегда провожали всадника пристальными непонятными взглядами, негромко переговариваясь на своем языке. Тогда ромейский надсмотрщик, огрев одного-другого плетью, покрикивал лениво:
      — Хватит глазеть, хватит! Вонючие бараны! Ваше дело работать, а не глазеть… За что вас кормят, бездельники?
      Рабы, вздыхая, возвращались к прерванной работе, но при каждом появлении черного сероглазого всадника все повторялось сызнова.
      Однажды Хорив не успел еще далеко отъехать, услышал за спиной злой ромейский окрик, быстро, как в бою, повернулся и увидел: дюжий надсмотрщик так полоснул плетью старого раба, что тот схватился за ухо, и меж пальцев проступила кровь. У полян не было принято бить стариков…
      Хорив не успел ничего подумать, только ощутил в себе неудержимую ярость. Никто не успел опомниться, как вороной конь сшиб надсмотрщика, и жесткая антская плеть загуляла по голове упавшего. Поднялся шум и крик, набежало множество ромеев, но подоспевшие отроки Хорива живо оттеснили их конями. Рабы прервали свою работу, все ждали, что же последует далее. Стало тихо-тихо. И Хорив отчетливо услыхал сипловатый немолодой голос, произнесший по-антски:
      — Нудь всегда здоров, благородный ант.
      Он вздрогнул, будто пробудился, и увидел перед собой нескольких рабов-каменотесов, опустившихся на колени. Один из них, тот самый старик, придерживая кровоточащее ухо, повторил тем же голосом:
      — Благородный ант, будь всегда здоров!
      И все стоявшие на коленях коснулись лбами земли, как бы подтверждая сказанное.
      Хорив всегда был скор в решениях и деяниях.
      — Этих — ко мне в шатер! — И он указал на коленопреклоненных рабов.
      Ромеи снова подняли было шум, но бешеный сероглазый ант мгновенно выхватил меч из-под своего черного плаща, окружавшие его всадники тотчас уставили свои копья. Пришлось угомониться. Здесь, вдали от Константинополя, с варварами лучше не спорить…
      — Принесите вина, хлеба и листьев подорожника! — приказал Хорив, когда рабов ввели к нему в шатер, где было достаточно просторно, чтобы все уместились. — И оставьте нас одних.
      Он велел приведенным подкрепиться, сам тоже куснул хлеба и запил вином. К рассеченному уху старика приложили свежих листьев подорожника — кровь унялась. После чего, обратившись к нему, Хорив спросил:
      — Откуда знаешь нашу речь?
      — Мало ли языков мы знаем! — вздохнул тот.
      А другой добавил, по-славински, так что Хорив уразумел:
      — Своего бы не забыть…
      — Иные уже и не помнят, — заметил третий, тоже по-славински.
      Затем все они начали кланяться Хориву и наперебой — кто по-антски, кто по-славински, кто по-ромейски, а кто по-своему — благодарить великодушного анта и желать ему вечного здоровья. А старик с рассеченным ухом еще сказал:
      — Только умоляем благородного господина, пусть выкупит нас. Нам теперь нельзя возвращаться, никого не оставят в живых, всех распнут.
      — За что же? — не понял Хорив. — Ведь вы не убежали, вашей вины нет. Я вас силой увел.
      — Брату антского князя, другу самого Императора, никто из них не посмеет слова лишнего сказать. А мы, бесправные рабы, все будем распяты. Вниз головой.
      — Вниз головой? — переспросил Хорив. — Как же это — вниз головой? Зачем так?
      — А вот так, благородный господин. Очень даже просто. Как восемнадцать лет назад распяли тысячи наших братьев.
      — Расскажите, — велел Хорив. — Где и за что их распяли? И кто вы, откуда вы?
      Придерживая приложенный к уху подорожник, старый раб начал рассказывать. Остальные, слушая его, время от времени сокрушенно вздыхали либо вдруг начинали возбужденно говорить по-своему, все разом.
      — Наша земля далеко отсюда, на окраине Империи. Там есть река — всего одна, а вокруг — на плоскогорьях — пустыня. Наши прадеды когда-то жили свободно, возделывали прибрежные земли и пасли скот весной на плоскогорьях, когда даже пустыня зацветает… Но, как это бывало со многими, жили они меж собой не дружно, отдельные племена и роды то бранились, то мирились. Когда мирились — народ дышал свободно. Когда бранились — этим пользовались соседи и набегали. Наша земля потеряла свободу. Временами в народе рождались и вырастали смелые вожаки, они поднимали восстания. Но ни одно не завершилось освобождением. Последнее было восемнадцать лет назад. Императорские солдаты и монахи-миссионеры начали разрушать наши храмы и строить свои.
      — Как же так? — удивился Хорив. — Император не мешает нам молиться своим богам и приносить им жертвы.
      — А предлагал ли он антам принять христианство?
      — Предлагал. Но не заставлял.
      — Потому что вы ему нужны. Поверь мне, много прожившему и многое испытавшему! Придет час, и он поступит с вами так же, как поступил с нами. Как поступает со всеми…
      — Нет, старик! — уверенно заявил Хорив. — С нами будет только то, чего захотим мы сами… Рассказывай дальше про свой народ.
      — Повинуюсь, благородный ант… Внимай же… Некоторые из нас, особенно кто побогаче, уехали в другие земли. Иные же изменили вере своих отцов и получили за это от Императора выгодные должности. А нам, беднякам, что оставалось делать? У нас нашелся молодой вожак, сын достойного отца, отчаянная голова. И мы снова восстали. О, как горела вся наша земля под ногами имперских солдат! И это — не в последний раз, нет!..
      Тут все находившиеся в шатре рабы разволновались, как река под ветром, заговорили непонятно все разом и подняли такой шум, что стоявший у входа отрок-копейщик заглянул, встревоженный.
      Хорив жестом отослал копейщика и сурово прикрикнул на рабов, повелев говорить одному только старику, а остальным — помалкивать.
      — Голова нашего вожака, — продолжал старик, — была не только отчаянная, но и умная. Он знал, когда начинать. Император в то время как раз вел мирные переговоры с персами. Но те, тоже не дураки, услыхав о нашем восстании, прервали переговоры. Мы надеялись на помощь персов, вспоминая, как много столетий тому назад их благородный царь Кир, справедливейший из владык, помог нашему народу освободиться от угнетателей-чужеземцев. Но то было так давно! А теперь и персы не те, и времена другие… У Императора не хватало войска, чтобы и с персами воевать и с восставшей провинцией справиться. Зато у него хватило золота, чтобы подкупить и натравить на нас соседние племена… Тяжело об этом вспоминать и тяжело об этом говорить. Но я доскажу… Умная и отчаянная голова нашего незабвенного вожака, предательски схваченного, была отсечена и отправлена в подарок Императору. И мы, повстанцы, остались без вожака, как тело без головы. А когда тело без головы, даже самое сильное, его не так уж трудно повалить… Двадцать тысяч повстанцев были убиты в бою или распяты вниз головой. Еще двадцать тысяч попали в рабство, в том числе даже девушки и дети…
      — Уразумел, вас подарили Императору, — прервал нетерпеливо Хорив, которому теперь стало все ясно и не хотелось более продолжать этот затянувшийся разговор. Хотелось выйти из шатра, вскочить на коня и мчаться вдоль берега навстречу свежему ветру — остудить голову, утомленную услышанным. Но как быть с несчастными рабами, которых он так неосмотрительно отнял у их господ-ромеев? Старший брат, надо полагать, не похвалит…
      — Чего вы желаете? — спросил Хорив.
      Те, обменявшись по-своему немногими словами, ответили:
      — Об одном умоляем, благородный ант! Все о том же. Не возвращай нас, выкупи, оставь у себя. Мы будем твоими верными рабами. Мы пригодимся антам. Мы умеем тесать камни, но мы умеем и многое другое.
      — Что же вы еще умеете?
      — О, многое! — воскликнул старик. — Я, например, неплохо знаю языки — свой, греческий, латинский, а также антский, как ты мог удостовериться. И не я один…
      — Что еще вы можете?
      — Среди нас есть мастер, умеющий изготовлять украшения из золота и серебра.
      — А оружие?
      — Он будет украшать ваше оружие. Но один из нас знает секрет изготовления таких мечей, которые гнутся и тут же выпрямляются, не ломаясь при этом. Наши имперские хозяева не знают об этих умениях своих рабов, они убеждены, что мы можем быть только каменотесами. Но от тебя у нас нет ничего тайного. Выкупи нас! Не пожалеешь…
      — Я потолкую с князем, — ответил Хорив. — Ему решать. Подождете возле моего шатра, здесь вас никто не тронет. Идите!
      Они начали, кланяясь, выходить по одному. Последним уходил старик с рассеченным ухом. Он вдруг замешкался и, видимо решившись, обратился к Хориву:
      — Позволь мне, благородный ант, прежде, чем уйти, задать тебе один вопрос без свидетелей.
      — Останься, — разрешил Хорив. — Спрашивай.
      — Прости меня, если я спрошу то, чего мне не следует знать. Не гневайся…
      — Говори же!
      — Ты не похож на других антов. Мы все это заметили. Ты похож на сыновей нашего народа. У меня был племянник, его распяли, бедного мальчика… Твое лицо так похоже на его лицо! Скажи мне, если можно, ты ант или не ант? И прости, если я спросил то, чего не следовало спрашивать.
      Оторопевший Хорив ответил не сразу.
      — Какой чудной вопрос задал ты мне, старик. Мой отец Рекс был ант, он был Полянским вождем. Мои братья — поляне, сестра тоже, мы все поляне, все анты. Кто же я, по-твоему?
      — Ты наш, ты сын нашего народа, — тихо, но убежденно ответил старый раб и, в ужасе от дерзости сказанного, закрыл голову руками, ожидая удара.
      Но загадочный брат антского князя не ударил. И в голосе его не было гнева — только недоумение.
      — Нет, старик, я не сын твоего народа. Я сын Полянского вождя Рекса и брат Полянского князя Кия. А тебе взбрело в голову подобное, потому что мое лицо похоже на лицо твоего племянника? Но ведь в каждом народе, в каждом племени есть разные лица. И люди разных народов, разных племен, хотя и отличаются меж собой, но могут быть чем-то похожи друг на друга. Как различны и в то же время сходны меж собой кони разных мастей и пород. У всех коней, рыжих и серых, ромейских и антских, одна голова, четыре ноги и один хвост, а рук нету. У всех людей, антов и ромеев, готов и гуннов, тоже одна голова, но две ноги, две руки и нету хвоста… Ты что-то путаешь, старик! Наверное, тебе жалко племянника, вот ты и замечаешь всех, кто похож на него.
      — Если бы только я… — пробормотал тот со вздохом. — Ведь мы все не слепые…
      — Иди! — Теперь в голосе загадочного анта послышалось нетерпение. — Иди к своим! И ждите.
      Едва только раб удалился, послышался оборвавшийся конский топот, громкие голоса, тут же смолкнувшие, и в шатер шагнул Кий, гневно сведя брови-крылья. Отшвырнув плащ и шапку, он отстегнул меч и, тяжело дыша, уселся на одно из лежавших в шатре седел.
      — Садись! — указал на другое седло почтительно вставшему было Хориву. — Садись-садись, не торчи торчком! И поведай, что ты там натворил. Отчего ромеи пришли ко мне бить челом на тебя? Кто такие здесь, у твоего шатра? Не те ли рабы, которых ты у мастеров отбил?
      — Они самые. — И Хорив коротко поведал о происшедшем и о просьбе рабов, умолчав пока, однако, о последнем своем разговоре со стариком.
      — Рабов придется воротить ромеям, — твердо заявил Кий. — Распнут они их или в Истре утопят, то не наша с тобой забота. Наша с тобой забота — город поставить и не пускать славинов через реку. Наша забота — помнить уговор с Императором и не обижать ромеев.
      Хорив молчал, побледнев и закусив губу. Мог ли он перечить старшему брату? Мог ли перечить своему князю? Князю — нет, не смел. А брату… Брату ли?.. Может, старый раб чего-то недосказал?..
      — Не смею тебе перечить, — произнес Хорив, не глядя на князя. — Смею только просить. Ежели ты не брат мой, а только князь мой… я покорюсь тебе тогда. Но ежели ты мне брат, то отдай мне этих рабов, я уплачу за них ромеям. Ежели ты мне брат…
      — Что-о?! — Кий вскочил и снова сел. — Ты что, выпил лишку?
      — Ты знаешь, я лишку отродясь не пил. — Теперь Хорив взглянул в глаза Кия и узрел в них то, чего не видывал прежде никогда: растерянность и страх. Да, страх! — Скажи мне, князь. Я брат или не брат тебе?
      — С чего это ты? — отозвался тот с небывалой неуверенностью.
      — Я брат или не брат?! — настаивал Хорив.
      — Брат, — не было, не было обычной твердости в голосе князя! — Молодший брат мой. Кто же еще?
      — Поклянись!
      Кий промолчал угрюмо.
      — Поклянись! — Хорива трясло.
      — Давай отведаем меду нашего, — произнес наконец Кий. — Осталось у тебя? Налей… Давай ковш… Здоров будь… брат мой!
      — И ты здоров будь… княже!
      — Теперь внимай, Хорив. — Кий вытер усы, перевел дух. — Молчи и внимай…
      И он рассказал. Про отца своего Рекса и свой спор с ним когда-то, в этих краях, на берегах Истра. Про отбитую у ромеев рабыню, которую так и не довезли до Гор. Про то, как жена Рекса, мать Кия, выкормила вместе со Щеком и Хорива. Про все рассказал, ничего не утаил. И закончил:
      — О том ни Щек, никто не ведает. И не должен ведать. Только мы с тобой. Ты брат мне. Как бы ни было — брат! Иначе не мыслю. А насчет рабов договоримся с тобой, не тревожься…
      Теперь оба вскочили с седел и стояли друг перед другом. Хорива трясло и трясло. Он глядел распахнутыми до предела серыми глазами на умолкнувшего Кия. Наконец, срываясь в рыдание, отозвался:
      — Всегда буду с тобой, княже!.. Всегда буду с полянами… Клянусь Дажбогом!
      Кий провел рукавом по взмокшему лицу, приблизился и, не говоря более ничего, крепко прижал к себе Хорива, все еще дрожавшего, как вспугнутый конь.
     
      18
      ВОЛЧЬЯ ПРАВДА
     
      Скошенное сено, уже высохшее, душистое, но еще не собранное, лежало клочьями, как будто состриженная с небывало великой овцы шерсть. Ясные дни стояли всю неделю — и скосить успели и высушить. Теперь успеть бы скопнить…
      Тут же неподалеку, за долгим рядом выкорчеванных корней, тревожило взор побитое конями желто-зеленое ячменное поле, недозревшее, неубранное. Ряды побитых колосьев клонились под разными углами в разные стороны, как клонятся под вражескими стрелами ряды наступающих пеших бойцов.
      На освещенном солнцем вывороченном корне сидела ящерка-невеличка, вся не более пальца, серо-бурая и потому на корне неприметная. Грелась, моргала и была готова, чуть что, юркнуть в убежище. В побитом ячмене, стрекоча, скакали туда-сюда голенастые кобылки, одни — цвета колосьев, другие — как трава, третьи — как земля. Над ними парили прилетевшие от реки различной величины стрекозы, а в вышине распевали наперебой свои замысловатые песенки невидимые жаворонки.
      — Птахи высоко летают — не к дождю.
      — Благодатный край! В других землях, сказывают, то сплошь одни дожди, то одна сушь.
      — Земля наша, спору нет, благодатная. Да в ней свои беды. Вот заготовлю сена на зиму. Много ли моему ратаю достанется? Тому дай, этому дай, дружине княжьей дай…
      — Такие беды, друже, в любой земле. Ты — про свою беду, а у меня — своя. Вон она, перед тобой… Что делать теперь, как быть? Не ведаю…
      Сидели на корнях, меж скошенным сеном и побитым ячменем, два бедных Полянских хлебороба. Пропотевшие сорочки скинуты, тут же на корнях сушатся. Белые шаровары стали серыми. Медные спины и шеи. Золотые, как спелое жито, усы. Два добрых соседа, еще пращуры их подружились, сев на землю здесь, в благодатном краю, где Десна подходит к Днепру. Когда-то, во времена пращуров, их племена были разные и по-разному назывались, хотя говорили одной речью, ходили в одни походы и сели на одно поле. Теперь все они поляне…
      Тот, чье поле потоптали, все глядел перед собой, свесив меж расставленных колен тяжелые руки, и ничего уже будто не видел. Так бывает, когда беда нежданная затмевает свет: глядишь — и не зришь.
      Не чужаки пришлые набежали и погубили весь труд хлебороба, всю надежду его, — свои же, дружинники Полянские, проскакали, хмельные да шальные после счастливой охоты. Что за дело им, баловням, до пролитого здесь пота хлеборобского, до намозоленных рук хлеборобских?
      Пока был князь Кий — на коротком поводу держал свою дружину, не позволял озоровать. Теперь ушел к царю ромейскому. Сказывают, не воротится. Брехня! Не может того быть. Воротится князь, наведет порядок в своей земле.
      Оставил Кий на Горах княжить молодшего брата своего Щека.
      Смышленого, ничего не скажешь. Да не грозного. Вот и…
      Ходил наш хлебороб к самому тому Щеку — челом бить. Ласково принял его Щек, не обидел, внимал уважительно. Но и не помог ни зерном, ни хотя бы советом добрым. Ответил только, что время, мол, ныне суровое, что ждут полян напасти неведомые, что волхвы предрекают сечи лютые. Много жита, много хлеба надобно для дружины полянской. А потому нету смысла хлеборобам зерно из припасов давать. Надо бы с хлеборобов больше спрашивать. Дабы дружинников накормить досыта. А то от бессильного кмета велик ли прок?
      — Так ведь сами дружинники тот хлеб конями топчут! — воскликнул тогда несчастный. — Не одного зерна прошу — управы ищу на обидчиков, правды ищу. Кто оборонит поле мое? Чур?!
      — Поле твое, — ответил спокойно Щек, — те самые дружинники и оборонят, на которых управы просишь. А мне как обидеть их? Ну, побаловались, во хмелю были, с кем не случается… Велика туча — мал дождь! А обижу я дружину — кто оборонит нас с тобой? Придут гультяи — весь твой хлеб возьмут. Придут древляне — еще не так твое поле потопчут. Придут обры страшные, коих ждем уже, — дочерей твоих в полон угонят, тебя самого и вовсе живота лишат…
      Разумно говорил Щек. Да неправедно. Где же искать простому полянину в родной земле своей суд-управу на обидчика, где правду искать?
      На кого надеяться? На богов? Не помогают боги — знать, прогневила чем-то их земля полянская… Не с секирой же, подобно гультяям, на своих идти в такой час, когда про обров весь Подол, будто борть, гудит…
      — Что сказать могу? — отозвался другой хлебороб, выслушав беднягу и пытаясь утешить его. — У богатого не проси, ему всегда мало, он первый прибедняется, тебе не даст — с тебя же и возьмет. Опять же, тут род княжеский, им все теперь дозволено. Им-то что? На горе сидят — не сунься. А нашего брата-смерда все, кому не лень, топтать будут — и гультяи с поля, и обры, и своя же дружина полянская. Так было, так будет всегда, какой бы ни был князь, добрый ли, строгий ли. Они — на горе, мы — внизу.
      — Как же быть, друже?
      — Как быть? А расскажу-ка я тебе сказку. Про волчью правду. Внимай же… Расположились, стало быть, волки в терновнике, на берегу Десны-реки. За недоеденную телку принялись. Да за разбор дел звериных. Первым разбирали дело оленя. «Чем еще олень недоволен?» — спросила волчица, усмехаючись. «Так он недоволен, что мы его еще не съели», — развеселились переярки. А волк пояснил, что олень тот на лису челом бьет, она олененка хвостом задела, напугала. «Так не желает ли олень с нами равняться?» — возмутилась волчица. «К тому же, — заметили переярки, — лисица нам родня». И присудили волки того олененка съесть. Чтобы не пугался. А потроха отдать лисице. Чтоб не обижалась…
      — Хорошая твоя сказка.
      — Еще сказке не конец. Внимай далее. Другое дело касалось зайцев. И рассудили волки так, что непременно один кто-то из них повинен заведомо, а посему надобно съесть обоих. Чтобы виноватый так или иначе кары не избежал. Мудро, что тут скажешь!..
      — Сказка твоя хороша, да сыт ею не будешь.
      — Не печалься, друже. Сколько смогу, дам тебе зерна. Чем богаты, тем и рады. А буду я в нужде — к тебе приду. Нам, небогатым, помогать друг другу надо… А с княжеским родом не спорь, про волчью правду помни.
     
      19
      КИЕВЕЦ НА ИСТРЕ
     
      Минул год. На правом берегу Истра, где невысокий песчаный обрыв прошит рядами круглых дыр и гнездящиеся в них стрижи носятся веселыми стайками туда-сюда, встала высокая круглая башня. Крепкая, каменная, с зубцами и бойницами, с вместительным подземельем для припасов, откуда вел потайной ход в княжий терем. Заберешься на самый ее верх — далеко видно левобережье, где здесь и там светлеют мазанные глиной или мелом жилища славинских поселенцев, темнеют пашни, а на зеленых лугах пасутся серые овцы, пегие быки, белые гуси…
      От башни — вдоль берега и в глубину от него — уходят двурядные стены из мощных бревен, с крытой галереей по всему их верху. И — угол за углом — сворачивают те стены одна навстречу другой, смыкаясь позади, в глубине берега, у ворот, закрывающихся двумя створками из обитых железом дубовых досок. За воротами — дорога к ближайшей ромейской крепости, а над воротами — четырехугольная каменная башня, пониже круглой прибрежной. Вдоль стен, по углам, деревянные сторожевые башни — гляди с них во все стороны. Гляди и, ежели понадобится, пускай стрелы.
      Внутри стен — строения нового города, Киевца, поставленного Полянским князем с дозволения Императора. К прибрежной стене примыкает изнутри княжий терем — деревянный, на каменной основе, выше всех прочих окрестных строений, не считая башен, под крутоскатной кровлей, увенчанной искусно вырезанной из дерева головой коня. Над входом в терем — великий деревянный щит с княжьим знаком: половина синяя, половина белая, а поверх намалевана желтым голова коня иод звездой небесной, под головой — перекрещенные меч и стрела. Такой же щит с тем же знаком, только медный, над воротами. И такой же знак на боевом щите Кия. А также на бело-синем его стяге, шитый золотой ромейской нитью.
      От терема, где в великой палате можно пировать, а в малых покоях — сам Кий с Велославой, в обе стороны отходят два невысоких крыла. В одном, которое покороче, пять родственниц Белославы. В другом, более долгом, гридни.
      Вблизи княжьего терема срублены из крепких бревен жилища Хорива, Воислава, Горазда и тысяцких. Далее — жилища сотников и десять долгих приземистых куреней, в два ряда по пять, в каждом — сотня дружинников из головной тысячи, со своим сотским. Остальные тысячи — за стенами, справа и слева от надвратной башни, в шатрах, огороженных возами, рвом и валом, а на валу поставлен частокол. Внутри стен и вокруг них — немало конюшен, амбаров и прочих хозяйственных строений. А посреди города — Майдан с колодцем и капищем, как на Горах, только не столь обширный. Тут же — резанные из дерева Дажбог, Перун, Велес и другие антские боги.
      Прошлой осенью, когда город еще достраивался, но ставившиеся в первый черед стены были готовы, дозорные на башнях приметили вдоль всего левобережного окоема приближающееся славинское войско. Отбились в тот раз одними стрелами — стены помогли. Хорив со своими отроками рвался было переправиться через Истр — вдогон отставшим славинам. Но Воислав предостерег: заманят подалее и перебьют, уж надежнее оставаться за своими стенами.
      Зима, непривычная — более дождей, нежели снега, — прошла спокойно. Что было недостроено, завершили. Ходили по мокрому снегу на зверя, добыли немало оленьего мяса, но на Горах охота была богаче — не сравнить.
      Бывалые дружинники тосковали без жен, оставленных на Днепре. Отроки, впервые ушедшие в поход, скучали без дев. Хорив вспоминал Миланку, на прочих глядеть не желал. Увидятся ли хоть когда-нибудь? Порой хотелось вскочить на своего вороного, кликнуть за собой отроков и ускакать отсюда — к ней… Но нет, он никогда не оставит князя!
      Половодье было недолгим, вода на лугах скоро сошла, но ни пахать, ни скотину заводить поляне не принимались. Кмет без семьи на земле не хозяин.
      Набегали соседи, угоняли коней, истомившихся на зимних кормах и наконец-то выпущенных погулять, пощипать молодую травку. Поляне в свой черед разоряли соседские селения, вытаптывали посевы и уводили скот, забирали птицу и зерно.
      Пытались ставить на ночь переметы через Истр, но славины еще до рассвета успевали снять те переметы уже с попавшейся на них рыбой. Принимались ловить снастями — тут как тут с левобережья наплывали славины в легких челнах, отнимали сети с уловом. Со стен их встречали стрелами, но славины — стрелки не хуже антских — отвечали тем же. За уху расплачивались кровью.
      К тому же многие славинские стрелы были ядом намазаны — чуть руку царапнет, а дольше дня не проживешь.
      Спокойного житья не было. Приходилось оставаться при городе, а окрестная земля, хотя и дарованная князю самим Императором, на деле новому хозяину не принадлежала. Так уж получилось. Не то получилось, совсем не то, на что надеялся Кий, когда, поразмыслив да посовещавшись с ближними, дал согласие ставить свой город на Истре и сидеть в нем.
      Золото для дружины, обещанное Императором, прибыло лишь единожды, в самом начале. И больше не прибывало, хотя уговор был, чтобы по четыре раза в каждом году. То ли посланное золото перенимали в дороге разбойники, которых все более появлялось на дорогах изнуренной войнами Империи. То ли скаредный комит священных щедрот обманывал своего Императора и не посылал обещанного. То ли… Как узнать, как проверить? Гонцы, отправляемые князем в Царьгород, не все возвращались — знать, перенимались все теми же разбойниками. А кто возвращался, докладывал, что никого из важных ромеев повидать не сумел, меньшие чиновники не допускали и заверяли, будто золото давно послано. А один ромей даже до того обнаглел, что сказал, будто антский князь нарочно так говорит, дабы получить с Императора больше золота, чем было договорено. Гонец-гридень не вытерпел такого навета, ударил ромея по лицу — до крови, сам едва ноги унес…
      Что тут было делать? А славины с конца весны досаждали все чаще. Переправлялись ночами через Истр, обходили в темноте прибрежные стены, выходя к частоколу, посылали в город сотни горящих стрел — не один шатер и не одно деревянное строение занимались огнем. Гасили водой да песком, заготовленными впрок. Всего погасить не успевали.
      В одну из ночей двое славинов ухитрились непонятным способом взобраться на боковую деревянную стену меж сторожевыми башнями. Зарезали дозорного, проникли в город, подпалили княжью конюшню.
      Покуда сонные поляне спохватились — сгорела дотла. И коней не успели вывести… Разбуженный Кий поднял гридней и всю головную тысячу, велел тотчас оцепить стены, чтобы ни одна мышь не вышла из города, ни одна птаха не вылетела. Помогло — обоих славинов схватили. Один из них сам на копье бросился, другого же скрутили и привели в княжий терем. Здесь, рядом с Кием, были уже Хорив и Горазд. Воислав же с первым тысяцким уводил в курени взбудораженную дружину.
      Молодой высокий славин, босой, в одних изодранных шароварах, с темно-русой бородкой — в крови, держался спокойно и чем-то напомнил князю брата, Щека, оставленного далеко отсюда, на приднепровских Горах. Быть может, оттого и не стал ни бить схваченного, ни кричать гневно. Лишь тихо спросил:
      — Кони чем провинились? Коней для чего пожгли?
      — А чем провинились славины? — ответил тот. — Разве у антов взяли мы эту землю? Мой дед пришел сюда и сел здесь. Мой отец вместе с антами ходил на ромеев. Разве не делились мы с антами боевой добычей? Разве мы оставили боевых друзей, разве мы продались ромеям за золото? Не мы пришли к тебе на Днепр — ты пришел к нам на Истр, ты, князь…
      — Молод еще! — прервал его Кий. — Ведаешь то, что всем ведомо. А не ведаешь того, что все мы, и анты и славины, жили прежде в здешних краях, на Истре да повыше, у Карпат. И на Днепре тоже. Из одних мы земель, и потому одна у нас у всех речь. Давно, давным-давно то было, одни только волхвы помнят и мне поведали. Прогнали тогда наших пращуров из здешних краев другие ромеи, прежние, их сила была в ту пору наибольшей. И уходили наши пращуры кто на полночь, а кто на восход ко Днепру. И там повсюду встречали своих сородичей. И надолго оставались в тех землях. И там породнились с прочими тамошними племенами — сколотами, белыми уграми, балтами. А после пришли к нам из полуночных морей готы, а еще позднее набежали с восхода гунны и многих погнали обратно на закат… Нет, не на чужую землю я пришел! А ты, не ведая того, пустое мелешь!
      Внимали поляне той речи своего князя и дивились: впервой слышали такое. А упорный славин снова твердил свое:
      — Не мы звали тебя сюда — ромеи звали!
      — А кони чем провинились? — повторил, уже сквозь зубы, Кий.
      — А чем провинились наши девы и жены, которых умыкают анты? Боги накажут вас! Пока вы здесь, на Истре, умыкаете наших дев и жен, другие умыкнут ваших дев и жен, оставшихся на Днепре. Что не уходите с нашего Истра? Что не уходите к себе на Днепр, к своим женам и девам?
      — Тебя ждали, — съязвил Горазд, не улыбаясь и не хмурясь.
      — Еще многих дождетесь! — отбил дерзкий славин.
      — Да хватит ему брехать! — потерял терпенье Хорив, хватаясь за меч.
      — Погоди! — остановил его Кий. — Успеется. Пускай говорит.
      — Я все сказал, — заявил схваченный. — Ты сам поведал, княже, одна у нас прежде земля была и одна речь. Мы были братьями. Мы были боевыми друзьями. Теперь мы — враги. И не славины в том повинны. Так выметайтесь все отсюда! Пока вас всех не пожгли, как тех коней…
      — Хватит! — оборвал князь и, стараясь не глядеть на славина, приказал: — В Истр его!
      С той ночи прошло немного времени, когда пред грозные очи князя, на сей раз среди дня, представили еще одного взятого. В славинской одежде, помоложе Щека и Хорива, с волосами цвета выгоревшей травы. Доложили, что взят был дозорными у ворот, что были при нем славинские лук и стрелы да нож на поясе, что все это без сопротивления отдал. Никого вроде не зарезал и ничего не пожег. Только молил, чтобы скорей отвели к самому князю. Привели к Воиславу — тот велел доставить в княжий терем.
      Выслушав такое донесение, Кий внимательно поглядел на взятого.
      — Ты славин?
      Тот отрицательно покрутил светловолосой головой и отчего-то улыбнулся, без какой-либо насмешки, даже радостно как-то.
      — Гот, что ли?
      — Я ант, княже. Полянин я.
      — Говоришь по-нашему чисто, — задумчиво произнес Кий. — А ежели ант, да к тому же полянин, то отчего вышивка на сорочке славянская? И оружие отчего славинское?
      — Иначе не прошел бы через славинов.
      — Откуда не прошел бы?
      — От самых Гор, княже.
      — А звать тебя как?
      — Брячислав, — охотно ответил взятый и добавил, непонятно к чему: — А сокол за орлом улетел.
      При последних словах Кий вскинулся, услышав условный знак, ведомый лишь ему да Щеку. Спросил с нетерпением:
      — Давно мед пил?
      — Только брагу, княже.
      Да, все сказано в точности, как уговаривались с братом при расставании.
      Князь молча и пристально вглядывался в лицо Брячислава, явно взволнованный непонятным для всех прочих разговором. Затем повелел:
      — Развяжите его. И оставьте со мной. Надо будет — покличу.
      Оставшись наедине с князем, гонец поведал все, что велел передать Щек.
      Дань с зимнего полюдья невелика собрана, не хватило дружинников. Посему древляне и примкнувшие к ним радимичи отбили обратно себе становища по Днепру, Ирпеню, Тетереву и Сожу, всю сторожу полянскую поубивали. Иные дреговичи на Припяти сотворили то же, да не все: у которых дружина с Кием уходила и воротились, те дали дань и становищ не отбивали. От древлян же вовсе покою не стало, то и дело переходят Ирпень-речку. Никакого сладу с ними нет, совсем разорили Горы. И гультяев немало в поле развелось, то и дело набегают… И на Подоле у ручья схватили ромейского монаха, прибывшего с гостями.
      Монах тот уверял, будто князь Кий не воротится на Днепр, а Горы навсегда оставил Щеку. Поляне не желают верить такой брехне…
      — И велел передать Щек, — закончил гонец, — что одному ему по-лянской земли не удержать. Что вся надежда на тебя, княже, и на твою дружину. И так все поляне мыслят.
      — Так и сказал мой брат? Что все поляне, как он, мыслят?
      — Нет, княже. То я от себя дерзнул прибавить.
      Кий усмехнулся. Затем нахмурился. Помолчав, спросил:
      — Чего желаешь? Говори, не страшись.
      — В твоей дружине остаться, княже. Я из лука любую птицу бью влет. Возьми, не прогадаешь.
      — Это после поглядим. А сейчас чего желаешь? Поесть? Испить? Говори.
      Тогда Брячислав, смутясь, промолвил:
      — Зело спать хочу, княже…
      Миновала неделя. Истр потемнел, всколыхнулся волной. С левобережья надвигалась по небу темно-сизая туча. А под ней, по земле, шла другая — живая, человечья. Шли славины в небывалом числе и в невиданном прежде порядке. Как и анты, у ромеев научились. Впереди пеших полков ехали на конях князья и бояре, тысяцкие и воеводы в доспехах. Порывистый преддождевой ветер надувал плащи всадников и разноцветные стяги — как паруса, вихрил конские хвосты и гривы, пригибал перья на шеломах.
      Все это разглядел зорким оком Кий, поднявшись по тревоге на круглую каменную башню. С ним стояли тут же и тоже глядели за Истр десять гридней с десятским и сотским.
      Глядя на приближавшуюся тучу и на приближавшихся славинов, князь приметил, что между тучей и войском здесь и там косо легли широкие полосы, еще темнее самой тучи. Значит, славины уже под дождем. Стало быть, вымокнут прежде, чем искупаются в Истре. И до завтрашнего дня не обсохнут. Может, не станут переправляться на ночь глядя? А ежели именно на ночь глядя? В темноте ведь сподручнее: стрелки со стен не разглядят. Да, в темноте вроде сподручнее… А для всех ли? Что, ежели осветить темноту? Долго ли запалить… Но придет туча, прольется на город щедрым дождичком — и не загорятся мокрые бревна, зашипят только…
      И тут он увидел, что туча сворачивает, не доходит до реки и уже рвется частями. А по Истру — рябь против течения…
      А славинское войско уже подходит к Истру. Будут переправляться нынче или не будут? А надобно ли ждать? Ждать или не ждать, что решат славины? Может, выйти и упредить? Отобьются ли поляне на сей раз за стенами или же сгорят вместе с городом, как сгорели те кони?..
      Кий более не мешкал. Он решил. Послал за Хоривом, Воиславом, Гораздом и всеми тысяцкими — пускай вборзе поднимутся сюда, к нему, на башню. А княгине велел сказать, чтобы собралась — покинуть терем…
      Неведомо, кто же запалил город в наступившей темноте — славинские лазутчики или сами поляне. Загорелось же дружно со всех концов.
      Полыхали княжий терем и курени, амбары и опустевшие конюшни, деревянные стены и угловые башни. Только каменные башни не горели, чернея среди огня, охватившего всю землю и все небо. Огонь отражался в Истре — казалось, сама река горит заодно. И славины остереглись, не стали переправляться через горящую реку.
      Неведомо, когда вышла из горящего города головная тысяча, когда свернули свои шатры остальные. Неведомо, когда, где и как переправились через Истр тысячи антских всадников и не одна сотня возов, минуя славинские полчища и уходя в глубь левого берега.
      Зарево небывалого пожара заметили дозорные на башнях ближайшей ромейской цитадели. И когда посланный на подмогу конный отряд федератов прискакал на рассвете к реке, то увидели лишь две закопченные каменные башни — высокую круглую и невысокую четырехугольную, а вокруг — дотлевающее пожарище. Разглядели и несметное множество славинских шатров на левом берегу за Истром. Посовещавшись недолго, федераты повернули своих коней подвязанными хвостами к реке и ускакали обратно.
      Лишь всполошенные стаи стрижей, тревожно свиристя, все носились и носились вдоль освещенного утренней зарей обезлюдевшего берега.
     
      20
      И ДНЕПРОВСКОЙ ВОДОЮ КОНЕЙ НАПОИМ…
     
      В недосягаемой для стрелы вышине, едва приметные оку, парят орлы-степняки, которым сверху даже затаившийся зайчонок виден. И видна им дорога, а на дороге — кони, на конях — люди. Много коней, много людей…
      Кто только не ходил по старой степной дороге! Позабыты имена тех племен и народов, не оставили они следа в памяти поколений. Остались кое-где курганы в безлюдной степи, поросшие выгоревшими колючими травами и кустами. Лежат под курганами неведомые бойцы, герои давным-давно отгремевших сеч. Кто, когда и что поведает о их делах, славных и бесславных?.. Многие племена и народы пройдут еще на своих конях старыми степными дорогами, новые дороги протопчут, новые курганы поставят, и встанут на иных курганах коротконогие, широколицые истуканы каменные…
      До самого окоема во все стороны простерлась степь — где с ковыльной проседью, где сплошь седая от ковыля, а местами — как иноземный ковер, вся разукрашенная соцветиями: белыми и желтыми, нежно-лиловыми и сизо-синими. Поближе к дороге — красные пятна маков, будто прошел здесь раненый великан, роняя капли своей крови. А сама дорога заросла высокими дикими травами.
      Ложатся травы под копыта идущих по дороге коней. Кони, кони, кони… великое множество коней, идут, лоснятся в полуденном сиянии — вороные и караковые, рыжие и бурые, игреневые и соловые, гнедые и пегие — все с золотым отливом. Не лоснятся только, светлея матово одинокими пятнами в толпе темных своих собратьев, кони серые, их у полян не много; болеют чаще и копыта сбивают, хотя резвы и куда как нарядны.
      Широка старая дорога, идут по ней кони по три в ряд, то чутко уставят острые уши, то гневно прижмут. Одни гарцуют, взмахивают мордами, просят повода либо спорят с хозяином. Другие, покорясь строго натянутой узде, идут собранно, гордо изогнув гривастые шеи. Дружно, бодро идут кони, ступая в лад боевой походной песне, гремящей над робко притихшей степью.
     
      Сизокрылый орел
      на гнездо полетел.
      Гей, огей, он полете-ел!
      Княжий конь на заре
      ко Днепру поскакал.
      Гей, огей, он поскака-ал!
     
      Кий едет впереди на черногривом гнедом коне, в синем своем плаще с белым подбоем, прикрывающем доспехи и половину каштанового конского крупа. Голова князя не покрыта — ветер вихрит русо-седые его волосы, как степную траву. Крытый золоченой медью шелом с синими перьями из острого верха зацеплен за переднюю луку седла. Рядом — на выносливом пегом степняке — долгобородый Горазд, в серебряном ромейском панцире поверх кольчуги. С другого боку — на злом вороном жеребце — Хорив, черноусый, сероглазый, в черном плаще и вороненом шеломе с золотой насечкой.
      За ними следуют, голова к голове, два темно-серых в яблоках коня. На одном — гридень под княжьим стягом: на бело-синем шелку вышиты золотом конская голова под звездой, меч и стрела перекрещенные. То же — на щите Кия. На другом же сером коне — Врячислав, вчера еще отрок-гонец, а ныне гридень, с мечом на поясе, с великим луком через плечо, в кольчуге и железном шеломе с бармицей.
      Следом — сотня гридней, все с бело-синими щитами, а на долгих копьях полощутся под ветром бело-синие значки. Вся сотня в островерхих антских шеломах с бармицами, в крепких ромейских латах поверх легких Полянских кольчуг. Отборнейшие, бывалые бойцы, лучшие из кметов!
      За гриднями — головная тысяча, за ней — другая, третья… пятая… Тысяцкие — под своими стягами, сотские и десятские — под своими значками. За дружинами — ратники и вои с воеводами во челе. Не та толпа, великая да бестолковая, с которой Рекс когда-то водил юного Кия в его первый, а свой последний поход. Теперь за князем Полянским идет послушное его единой воле слаженное войско — не хуже ромейского…
      Всадники, всадники, всадники… Разве сочтешь их? Обернется князь и не видит конца своему войску, далеко за окоемом еще тянется и тянется оно через степь. Не видно ему и обоза под конной сторожей. Там, в обозе, Белослава, там и выкупленные все же настырным Хоривом рабы-каменотесы. А за обозом — замыкающая тысяча, где рядом с тысяцким едет сам сивоусый Воислав, надежнейший из бояр. От него вперед, к князю, и обратно то и дело носятся во весь мах отроки-гонцы, обходя идущих по дороге и топча неудержимыми конями красные маки.
     
      А за княжьим конем
      мы на Горы придем.
      Гей, огей, мы все приде-ем!
      И днепровской водою
      коней напоим.
      Гей, огей, мы напои-им!
     
      — Нельзя нам было на Истре оставаться, — говорил Кий своим спутникам. — Ну, отбились бы раз, отбились другой, все одно — не было бы там житья от славинов.
      — Примучить их было надобно, — проворчал Хорив, подергивая повод и горяча своего вороного. — Ромеи подмогу бы прислали. Совладали бы, не впервой!
      — И Воислав теперь то же твердит, — вставил Горазд безразличным голосом, так что нельзя было понять, одобряет он такое суждение или не одобряет.
      — Не цукай коня зря, — заметил Кий Хориву и молвил насмешливо: — Славинов примучить недолго, как же! Воиславу полслова скажи только — и нету славинов.
      — А лодии да челны для чего побросали? — не унимался Хорив. — Отправили бы обоз водой, не тащили бы его на хвосте, давно бы к Горам подошли. Сколько челнов оставили!..
      — Лодии да челны, брат мой, за год новые оснастить можно. А войско новое за год не вырастишь. Оно не как жито — как дуб растет, не скоро да крепко. И его, как дуб, только секирой свалить можно… Нет, други мои, не жалею я, что с Истра ушел. О другом жалею: что с Днепра уходил. И не жалею, что челны да лодии оставил. Жалею, что Горы оставлял.
      Не часто доводилось слыхать подобные речи от Кия, не любил князь каяться. Изумленные услышанным, Хорив и Горазд умолкли.
      — Гляди, княже! — крикнул позади Брячислав. — Глядите все! Вон там…
      — Ну и зорок же ты! — похвалил Кий, вглядываясь в указанную даль, где едва приметно темнели то ли камни, то ли хижины, то ли обман марева. — А ведь не стоят на месте! Нет, не камни…
      — Неужто обры? — затревожился Хорив, тоже с трудом различая темные пятна вдали.
      — Не должны быть обры, — ответил Кий не слишком уверенно. — Рановато обрам сюда дойти. Может, дозорные россичей или гонцы от Щека?
      — Так далеко от Гор? — усомнился Горазд.
      — То кони! — разглядел Брячислав. — Одни кони, без всадников. Может, сеча была?
      Кий все вглядывался, вглядывался и вдруг рассмеялся с облегчением:
      — Нет, Славно, не сеча. Теперь и я вижу, не один ты… Верно, кони! Только — дикие. Тарпаны. Догнать их не просто. Я на своем веку только двоих стрелой достал.
      — Дозволь! — серые глаза Хорива загорелись. — Я мигом слетаю и ворочусь.
      — Дозволь и мне, княже! — попросился вослед Брячислав. — Моя стрела не минует тарпана.
      — Не дозволю, — сурово отказал Кий. — Пока не воротимся на Горы, велю всем вместе держаться. Степь — не Майдан. Вы мне для более важных дел надобны. И твоим стрелам, Славко, еще немало найдется целей. А на тарпанов еще поохотимся, после. Когда древлян одолеем и от обров отобьемся.
      — Еще от ромеев бы отбиться, — добавил Хорив. — Ведь не простят, пошлют вдогон. И к Горам явятся. Что тогда?
      — Ромеям не до нас теперь, — успокоил Горазд. — Им через славинов не пройти. Могут обров натравить, то другой разговор.
      — Обры нас и так и этак не минуют. — Кий вздохнул. — Успеть бы изготовиться!
     
      А в родной стороне
      зори жарко горят.
      Гей, огей, они горя-ят!
      Под шеломом огнем
      очи гридня горят.
      Гей, огей, они горя-ят!
     
      Несут ветры над травами степными песню кметов Полянских. Идет по степной дороге войско великое, хвоста не видать…
      Зато видать теперь вдоль окоема одну, две, три полоски темные. То — перелески, там конец степи. Уже и до Днепра не так далеко. Кони будто учуяли трепетными ноздрями донесшееся дыхание реки — резвее пошли. Скоро земли россичей, там, как у себя, там все свои…
     
      21
      ПОЛЯНСКИЙ ОБЫЧАЙ
     
      Когда Брячислав — еще до ухода своего гонцом на Истр — впервой увидал на Киевом перевозе Боянку, дочь перевозчика, то, казалось, не придал тому особой значимости. Но с той поры едва лишь наступала ночь и, отходя ко сну, смежал он веки, тотчас видел желтую косу до пояса. А заслышав где-либо вдали девичье пение, начинал тосковать непривычно и снова вспоминал Боянку, похожие на крылья ласточки ее брови на смуглом скуластеньком личике и все ту же долгую косу. Будто оплела его своей чудесной косой, да день ото дня, ночь от ночи все туже и туже…
      Не раз с той поры встречал он ее, возвращаясь с охоты, у перевоза. Теперь Боянка не отворачивалась, глядела без страха своими серо-синими, как днепровская вода, очами в темных ресницах. Бывало глядя так, щурилась — насмешливо, непонятно, будто вот-вот прыснет. То ли солнце слепило, то ли Брячислав смешным виделся.
      А что в нем смешного? Раз было решился, набрался духу, предложил ей не чирочка какого-нибудь — лебедя великолепного. За такую птицу на погосте три ромейских монетки серебряных дать могли.
      — На что мне? — Боянка перекинула косу, перестала щуриться, глянула безразлично. — Отцу вон отдай, за перевоз.
      — Ты и отдай ему! — вскипел Брячислав, швырнув драгоценную птицу к босым ее ногам, побросал в сердцах всю прочую добычу и тут же, не раздеваясь и не разуваясь, только лук со стрелами держа над головой, вбежал по песчаной мели в реку, разбрызгивая воду, кинулся в волну и поплыл на правый берег, загребая одной только свободной рукой. А перевоз был рядом…
      — Во дурной! — удивилась Боянка, глядя ему вослед и презрительно пожав плечиком. Глаза ее опять сощурились было насмешливо, но тут же распахнулись, затревожились. Другим уже голосом сказала вслух сама себе: — Утопнет ведь…
      От досады даже босою ножкой притопнула. Потом глянула на лежавшую тут же битую птицу, подобрала ее всю — не оставлять же, пропадет! — и потащила к отцу.
      После того Брячислав долго не появлялся. Боянка же места себе не находила: неужто утоп, не доплыл? Да нет же, она сама видела, как из воды на правый берег выбрался. А может, простыл тогда в реке и занемог? А может… Ой!
      И когда, спустя какое-то время, снова увидела его у перевоза, не смогла, не успела утаить радости в очах, подбежала даже, тронула за рукав, будто не веря, что это он, тот самый…
      Брячислав затрепетал весь от ее прикосновения, но виду не подал, спросил небрежно:
      — Чего тебе?
      — Ты… — Тут она смутилась и, не ведая куда деваться, едва слышно произнесла: — Ты… ты не стреляй больше лебедей.
      — Отчего же не стрелять их?
      — Красивая птаха. Жалко… Не стреляй, ладно?
      Тогда он перестал напускать на себя важность, не удержался и улыбнулся во весь рот.
      — Ладно. А гуся возьмешь?
      — А что, давай! — Ее глаза, как бывало прежде, сощурились весело. — Отцу отнесу.
      У Брячислава в голове шум пошел.
      — То не отцу… — начал он и сам себя принудил досказать, — то тебе. Тебе! А отцу… отцу само собой…
      Вскоре после разговора отец Брячислава в числе прочих многих ратников ушел вослед за княжеской дружиной — в ромейскую сторону. Ушел и не воротился из последнего своего похода… Не возвращался и князь. А на Горы пришел первый снег…
      Зима в тот год выдалась небывало лютая. Поляне отогревались у очагов, не жалели топлива — оно вокруг росло в достатке, за лето наготовили впрок. Молодежь, не признавая мороза, играла, скатывались на санях и просто так с заснеженных откосов, кидались снежками. Озорница Боянка угодила снежком Брячиславу в глаз.
      — Как теперь зверя бить буду? — кричал он, дурачась, и погнался за ней. Догнал, повалил в чистый сугроб, визгу и смеху было на все Горы и окрест…
      Днепр встал накрепко. Иноземные гости, кто не успел уплыть до ледостава, зимовали на Горах.
      Звероловы ходили по свежим следам в сопровождении злобных и голосистых лохматых псов, добывали пушнину. Ходил с ними и Брячислав, после сбывал добытое на погосте у Подольского ручья. Рыбаки терпеливо сидели у лунок, закутавшись в овчины.
      Дружинники, оставленные с княжьим братом Щеком, пешие вои да конные ратники — всех не так уж много оставалось — зорко глядели с правобережных высот в заснеженные дали: не зачернеют ли вдоль белого окоема гультяи с гуннами, а то и неведомые пока, но уже страшные обры? Не появится ли сам Кий с дружиной? Никто не появлялся.
      Набегали больше из лесов — то древляне, то соседи заболотные. Щек с немногими своими кметами едва успевал отгонять их. Боянку чуть было древляне не умыкнули, да выручил Брячислав, старавшийся теперь, в неспокойное время, почаще находиться при ней, когда свободен бывал от новой службы. Что за служба? А вот какая: Щек, воротясь ранее срока из неудачного полюдья со скудной данью и без многих кметов, набирал новых, взял и Брячислава — в молодшую дружину, отроком. Лук со стрелами у новоиспеченного кмета имелись свои, а выдали ему копье, шелом островерхий, круглый щит из воловьей кожи с медным навершием, ношеный полушубок — с павшего ратника. Да пару новых сапог, в которых на морозе ноги стыли. Пришлось добывать себе валенки. Кормежки Щек дружине не жалел. И был не слишком строг, в отличие от старшего брата своего.
      Хотели иные поляне назвать Щека князем своим, отдать ему двор Кия на горе, а добро оставшееся отослать на Истр, где Кий, сказывали, свой город поставил, к ромеям поближе. Поскольку подружился с самим ромейским царем. Но Истр — далеко, Царьгород — еще далее, а Горы — вот они, здесь, на Днепре. Как же быть полянам без князя на Горах? Прежде обходились, правда. Да теперь привыкли, Кий же и приучил. Он же и покинул… Решили созвать сходку.
      — При живом старшем брате, — говорил Щек множеству собравшихся на Майдане людей, — негоже другому, младшему, брату двор и место его занимать. Не велит так сотворять наш Полянский обычай!
      — А велит ли наш Полянский обычай, — возражали ему, — чтобы князь землю свою на разорение оставил?
      — Мыслите, — отвечал Щек, — что старший брат мой оставил свою землю древлянам и прочим на разорение, а сам ушел себе да с ромейским царем, знай, вино попивает? Так ведь мыслите, знаю! А того не уразумели, что о своей, о полянской, земле пекся князь, уходя к ромеям. Там, сговорясь с самим царем ромейским, станет вдвое крепче и сумеет побить небывалую силу обров, идущую к нам из дальних восходных земель. И древлян тогда побьет и любого нашего недруга. Рассудите сами, добро ли все это для земли полянской?
      Снежинки падали на бурую соболью шапку Щека с зеленым верхом, покрывали белизной высокие плечи зеленой шубы на соболях, застревали в потемневшей к зиме бородке. Внимали поляне сказанному без крика разумному слову. А Щек продолжал, так же неторопливо, как бы рассуждая сам с собою вслух:
      — Ежели забыл князь наш землю свою и отрекся от роду-племени своего, то не оставил бы здесь, на Горах, меня, брата своего. Так или не так?
      — Так! — отвечали одни.
      — Нет, не так! — кричали другие.
      — Верно!
      — Ничего не верно!
      — А Хорива для чего с собою взял? Хорив оставался бы с нами, показал бы древлянам, где раки зимуют!..
      Долго еще шумели. Кое-где, в разных местах Майдана, уже трясли друг дружку за ворот, совали сжатыми рукавицами в багряные замерзшие носы.
      Видя такой оборот, Щек тут же принял решение и предложил его сходке. Только тем и унял баламутов.
      Порешили послать гонца на Истр — пускай передаст князю Кию волю земли полянской: чтобы шел с дружиной обратно к Горам. Выкликнули, кто пожелает пойти гонцом. Многие отозвались. Но расторопный Брячислав опередил прочих, вызвался первым. Сходка согласилась, ибо отрок так улыбался, что всем понравился. Щек тут же повелел выдать ему коня, а после долго еще беседовал один на один. Отрок оказался смышленым — Щек на него понадеялся…
      Воротился Брячислав не скоро, вместе с князем. Уже не отроком пришел — гриднем. И тут же явился к перевозчику Кию, возмужавший, в высоком железном шеломе с бармицей, с нарядным бело-синим щитом, с долгим мечом на поясе. И верный лук при нем, и копье с бело-синим значком, и конь темно-серый в яблоках — загляденье… У Боянки дух захватило, когда увидела.
     
      22
      ПОЛЯНА С ДУБОМ
     
      Сперва надо было полдня идти широкой лесною тропой. Миновать великий камень, похожий на отдыхающего быка. Затем — две сосны, переплетенные стволами. И выйти на широкую поляну, щедро облитую солнечными лучами, с матерым дубом посредине.
      Здесь, у дуба, Хорив спешился, стреножил коня — пустил траву щипать. Огляделся. Позади был пройденный им лес, за тем лесом — три горы над Днепром, одна — Лысая — своя, другая — Щекова, третья — Киева, да еще четвертая — пустая, где погребают усопших и павших, да еще далее не одна вдоль правого берега… одним словом, Горы! Они были позади. А впереди виднелся березняк с осинником, стволы позеленели от сырости. Далее — болото лесное, за болотом — еще лес, и в том лесу — соседи заболотные. Не такие, как поляне. Злые, дикие. Сказывали, будто прибыли они не так давно сюда, пришли издалека, отколовшись то ли от радимичей, то ли от вятичей. Многие такие, отколовшиеся, приходили из полуночных лесов. Приходили и проходили далее на полдень, только мыто платили полянам за проход мимо Гор. А эти мыта платить не пожелали — Кий не пустил их, так и сидят за болотом, уж которое лето. Да ладно бы смирно сидели — пускай бы, так нет же, озоруют, яко древляне.
      Не миновала доля злосчастная и Миланку, пока Хорив в походе долгом был.
      Говорил же ей: не ходи в лес одна, умыкнут! Да что теперь винить ее, бедняжку? И не одна она ходила — с подругами. Когда узрели соседей — звероподобных, в вывороченных овчинах, то перепугались и побежали с великим криком. Прибежали, едва дыша, к себе и тогда только спохватились, что Миланки с ними нету. То ли ноги со страху подкосились — отстала, то ли заведомо была намечена. Одно выведали после: умыкнул Миланку сам Урс — князь соседей заболотных.
      Все это поведали Хориву, когда воротился вместе с князем к родным Горам. С того часу спать не мог, об одном только мыслил: убить Урса, избавить от него Миланку.
      Проще простого, казалось, собрать своих верных отроков да еще у старшего брата дружинников попросить и явиться в становище Урсово. Но неведомы были полянам потайные тропы через болото. Оттого и озоровали соседи — безнаказанные, недосягаемые. Как ромеи в своих крепостях, так и эти в лесу за болотом отсиживались.
      Была у них, правда, еще речка, и плавали они по ней на челнах до самого Днепра, но к Горам их не пускали и на погост Подольский тоже, потому что не платили мыта. А добираться до той речки было тоже не просто. Но Кий находил таких, кто знал дорогу, и не раз посылал их гонцами к Урсу, — договориться по-добрососедски. Ни один из тех гонцов не воротился, а ответ находили здесь на поляне, под дубом: шапку гонца, полную нечистот… Кий гневался, не раз намеревался примучить тех соседей заболотных, да все недосуг было, дела поважнее заботили. И держал свой гнев при себе, накапливал, до поры до времени…
      Воротившись с Истра, князь послал еще одного гонца. Но не ведал, что с тем гонцом передал Хорив свой вызов Урсу. Кабы ведал князь про то, может, после все иначе обошлось бы… Кто знает? Только не сказал ничего князю Хорив. И не сказал гонец, знавший Хорива сызмальства и поклявшийся, что не выдаст.
      Не воротился и сей гонец. Шапку его не подкинули. И Хорив надеялся, что Урс примет вызов. Сегодня в третий раз явился сюда, к дубу. В прошлые два простоял до сумерек, не дождался. Дождется ли сегодня, придет ли Урс? Или подкинут шапку несчастного гонца — тогда хоть кому-то не уйти от Хорива, живьем возьмет!
      А солнце ласкало и ласкало поляну. Над множеством цветов — белых, желтых, малиновых — трепыхались пестрые мотыльки, сновали с негромким гудением шмели и пчелы в желтых шароварчиках на задних лапках. Погибать в такой день на такой веселой поляне было бы обидно. Но Хорив не думал о возможной гибели. Он думал о Миланке. И желал лишь одного: чтобы Урс явился.
      Он скинул на траву свой черный плащ, под которым хорошо укрываться от непогоды, но не от жары. В жару лучше всего носить светлые плащи, а еще лучше — вовсе без плаща, в одной белой сорочке, расшитой цветными нитями. Сегодня на Хориве была такая сорочка, но поверх нее — кольчуга, и уже нагрелась изрядно. Нагрелся и вороненый шелом с золотой насечкой. Тогда Хорив отошел в тень дуба, чтобы металл остыл. Легкий щит с круглым железным навершием прислонил к стволу. А бывалый прямой меч оставил при себе — все, чем намеревался он встретить Урса. Если тот хоть на сей раз явиться соизволит… Когда, откуда и как приблизился к нему Урс, того Хорив не успел приметить. Будто из-под самой земли, из-под корней дубовых тут же вышел.
      Сам не столько высок, сколько широк. Над скуластым лицом — железный шелом в меховой оторочке. Усы — вислые, как у всех антов. Яркий кафтан, у широко расставленных икрастых ног — скинутая медвежья шкура. И на великом деревянном щите намалеван медведь вздыбившийся — знак князя Урса. В волосатой руке с закатанным по-гуннски рукавом — тяжелая секира на долгой рукояти. При поясе — меч в нарядных ножнах. В маленьких желто-зеленых глазках — насмешка. Насмешка и в прозвучавшем густом голосе.
      — Здоров будь, молодший братец Киев! — хохотнул коротко и воткнул срамное слово. — Не ждал, что приду? Надеялся, обойдется — и честь не уронишь и живот сбережешь? А я два дня думал и на третий пошел. На тебя поглядеть да себя показать. Вот он я, гляди!
      — И ты гляди, Урс, — сумрачно ответил Хорив.
      — А что мне глядеть теперь? — Он снова хохотнул и опять срамное слово вставил. — Все увидел. Вижу, не набрал ты еще силенок со мной переведаться. Не будет для меня чести одолеть такого. Так, может, разойдемся, поглядевши? У меня к тебе гнева нету.
      — А у меня к тебе есть!
      — Ого! Знать, зело страшен твой гнев. Что же мне теперь делать, убогому? Ой, ой, беда! Ох, устрашился я, коленки дрожат! Уж окажи такую милость, не стращай ты меня. Скажи, чем же прогневил я молодшего братца Киева?
      — Сам ведаешь, Урс!
      — Ведать не ведаю, а догадываюсь. Так ведь, милый ты мой, что с воза упало, то пропало. Чего же ты теперь после сечи секирой машешь?
      — А сечи еще не было! — Хорив выдернул из ножен свой меч. — И секира не у меня. Взмахни-ка сам…
      Не успел договорить — тяжелая секира полетела в него, едва успел увернуться, и глубоко вонзилась в ствол дуба, не выдернешь. Теперь в желто-зеленых глазках Урса не было насмешки — одна свирепость. С виду неуклюжий, но в движении скорый, он обрушил на Хорива свой меч — подставленный щит тут же раздался надвое.
      Тревожно заржал конь Хорива, запрыгал, стреноженный, на месте, кося испуганным глазом на сражающихся.
      Оставшись без щита, Хорив кое-как отбил мечом еще один удар, ощутив всей рукой его нечеловеческую силу, а от следующего сумел уклониться. Если отбивать мечом каждый удар Урса, вскоре без сил останешься. Приходилось все чаще увертываться от непрерывно наседавшего ворога, то и дело рычащего срамные слова.
      Тут Хорив ощутил такой приступ гнева и ярости, что не стал уклоняться от очередного удара, лишь чуть шагнул в сторону, как учил его Кий, и тут же всею силой своей ненависти послал лезвие меча вперед, навстречу наседавшей темной туше. Урс, только что промахнувшийся и снова поднявший меч для следующего удара, никак не ожидал такого внезапного выпада, не успел ни отбить его, ни прикрыться щитом. А Хорив лишь почувствовал напряженной рукой недолгое сопротивление чужой плоти врезающемуся в нее железу, услышал отчаянный рев вперемешку с обрывками срамных слов и вслед за тем ощутил оглушающий удар по шелому. Выдержал ли вороненый шелом с золотой насечкой, сработанный лучшим кузнецом Подола, цела ли голова, он тотчас не сумел определить…
     
      23
      БЕЛЫЙ ВОЛХВ ПРИХОДИТ К ХОРИВУ
     
      Теперь он пришел к Хориву — появился у него на Лысой горе, подобный светлому духу, неведомо откуда, то ли из яра, то ли по воздуху перенесся. При знакомом долгом посохе нездешнего пятнистого дерева, в белом шерстяном плаще поверх белой, до пят, рубахи. Белокудрый, белобородый, белоглазый… Сторожа признала Белого Волхва, пропустила на Хорив двор, за частокол. Псы — цепные и вольно бегающие — подали было голос, но поглядели, потянули носами и притихли, приветливо вертя пыльными нечесаными хвостами.
      Хорив был как раз у себя на дворе, в легкой сорочке, заправленной в шаровары, без плаща и шапки. Обучал отроков, как копье копьем же отбить, не покидая строя, по-ромейски. Приметил явившуюся высокую белую фигуру, велел отрокам продолжать науку меж собой, а сам поторопился навстречу старику. Предложил вина привозного ромейского — волхв отказался:
      — Мы свое пьем.
      — А меду нашего, Полянского?
      — Мы, волхвы, свое пьем, — повторил, уточняя. — А мед я только тот потребляю, каким пчела свою детку кормит. Свежий, не хмельной. Сам пригуби, ежели охота, я подожду.
      — Один не пью, — проявил себя и Хорив. — Проходи, рад тебе.
      — Благодарствую. Я так зашел — мимо шел… Сидеть тут с тобой не стану, дорога долгая, а время коротко. Лучше ты со мной пойди.
      Хорив знал, что уговаривать старика — затея пустая. Накинул на плечи свой черный плащ, надел хвостатую шапку из редкой черной лисы, опоясался коротким ромейским мечом. Кликнул было отроков с копьями, но волхв остановил:
      — Не надо. Одни пойдем. Или страшишься один ходить?
      — Я? — Хорив только дернул черной полоской усов над губой. — Пускай другие страшатся.
      Они прошли верхней тропкой, оставив позади себя и Лысую гору Хорива, и соседнюю — Щека, и ту, что за ней, — Киеву. Хорив оглянулся раз и за деревьями не увидел дворов, только дымок над зеленой листвой уходил, чуть клонясь, в высокое лазоревое небо.
      — Что головой крутишь? — спросил волхв. — Что учуял?
      — А ничего, так…
      — Не таись, вижу мысли твои. По родной крови затосковал? Оттого на дворы братьев глядишь?
      Хорив промолчал. Ведает ли Белый Волхв то, что ведают они с Кием? Волхвы вроде все ведать должны. А старик принял то молчание Хорива и сказал непонятно:
      — Родная кровь… Это, конечно, дело немалое… Комар на лбу у тебя. Не чуешь?
      Хорив хлопнул себя по лбу, взглянул на ладонь — размазано пятнышко красное:
      — Ого, насосался! Успел…
      — А ведь то твоя кровь в комаре была. Твоя, не чужая. А ты его — хлоп! Вот тебе и родная кровь…
      Вышел безрогий лось, встал поперек тропы. Эх, надо было лук с собой прихватить! Мечом его не возьмешь, не подпустит так близко, да и мал ромейский меч на сохатого…
      — Стой и замри! — повелел волхв, как бывало прежде. И сам спокойно подошел к сохатому. Тот ждал, не убегал. Старик наклонился к раздвоенным копытам, сорвал что-то, предложил зверю. Тот осторожно потянулся немалой своей верхней губой, принял угощение и ушагал в лес.
      Хорив вспомнил свой давний приход к Белому Волхву, как обходился старик со всяким зверем, как не кусали его пчелы и не тронули сегодня псы на дворе. Великой премудрости старик! Но куда он ныне направляется? Ведь долго идут уже. Не к пещере волхва — в иную сторону. Может, заплутался? Нет, быть такого не может, волхвы не плутают. А здесь и Хорив не заплутается, места все свои, знакомые.
      Знакомые, знакомые места! Вот и великий камень, на отдыхающего быка похожий. Вот и две сосны стволами переплелись. А вот и та поляна, вся обласканная солнцем, с тем самым дубом посредине. А далее — березняк виден с осинником, стволы сырые, зеленые, и за ними — болото, а за болотом… Знать бы ту тропу заветную через топь, одним соседям ведомую! Может, Белый Волхв ее ведает? Может, для того и привел сюда Хорива — показать ту тропу? По которой прошел в последний раз ненавистный Урс — навстречу заслуженной своей гибели. Тропу, по которой перед тем утаскивал проклятый богами Урс бедняжку Милану, и те зеленостволые березки с осинками слышали ее крик отчаянный. А Хорив не слышал, не подоспел на выручку из далеких ромейских земель, с берегов покинутого теперь Истра. Раньше бы покинуть, раньше воротиться!..
      Белый Волхв остановился у дуба, повелительно ударил в землю посохом.
      — Иди сюда, Хорив! Хочешь — сядь, отдохни. А хочешь — стой. И внимай. Здесь убил ты Урса?
      — Здесь.
      — Один был?
      — Один… Нет, конь еще был со мной. И меч.
      — А Урс один пришел?
      — Без коня. С мечом и секирой.
      — Коня через топь не проведешь… А ведал ли ты, что с Урсом четыре его брата приходили?
      — Не ведал.
      — Не ведал, так… Оборонила тебя сила небесная, Хорив! Вон в тех кустах сидели братья. Наследили там изрядно, я сам видел.
      — Отчего же… отчего же не помогли они Урсу? Да ежели бы Кия или Щека кто вот так… да я бы!..
      — Ты бы! — усмехнулся старик невесело. — То ты, а то они. Да ведь ты удружил им, убив Урса. Теперь они третью часть его добра себе возьмут. А старшего вместо Урса князем на сходке назовут. Для чего же им было мешать тебе и помогать Урсу? А ты говоришь, родная кровь…
      — Но я избавил от него Милану! — воскликнул Хорив, ничего пока не разумея. — Я отомстил за нее!
      — Избавил… Отомстил… — Белый Волхв глядел своими светлыми мудрыми очами из-под седых бровей, глядел отчего-то со строгой жалостью. — А ежели старший брат Урса возьмет себе в жены Милану? Легче ей будет?.. Не дергайся, не возьмет. Никто не возьмет теперь… Эх, Хорив! Много надо терпения, чтобы что-то сделать. Ты терпеливо ждал Урса три дня… Но еще больше требуется порой терпения, чтобы чего-то не делать!
      — Не разумею…
      — Сейчас уразумеешь, милый. Внимай и молчи. И не шевельнись… Замри…
      Будто связали Хорива. Дуб на поляне скорее мог бы пошевельнуться, а он не мог. Старик же начал рассказывать, что после того, как Хорив убил Урса, дикие соседи заболотные на тризне своего князя лишили жизни Милану — погибла бедняжка в великих муках. Он рассказывал долго-долго, ничего не упуская. И каждое его слово было, как тупой нож под сердце.
      И тут будто бы развязали Хорива, он вскрикнул тоненько, как младенец, сорвал с себя плащ и шапку, оттолкнулся всею силой от земли, распластался над травой и — как брошенное мощною рукой тяжелое копье — ткнулся головой в неколебимый ствол дуба! Отпрянул и снова — головой вперед, к стволу!..
      Кто ведает, сколько лет живут волхвы? Кто ведает, откуда вдруг берутся не свойственные старикам быстрота и сила в их высохших руках? Эта быстрота и сила спасли теперь Хорива: не успела его голова во второй и, надо полагать, последний раз достигнуть ствола, как Белый Волхв перехватил старыми руками молодое тело, прижал к траве. Хорив бился, изгибался, ронял пену, как заарканенный конь, пытался грянуться затылком о землю, но старик придерживал обезумевшую голову несчастного, не допускал до земли. И все бормотал, бормотал что-то… Бормотал, бормотал…
      Очнувшись, Хорив встал молча, без суеты. Белый Волхв, тоже не говоря более ни слова, подал ему шапку и плащ. Хорив надвинул шапку и натянул на плечи плащ. Поискал у пояса, спросил глухо:
      — Меч где?
      — Мне на память оставишь. У тебя другой найдется, а у меня ни одного. Не жалко для меня?
      Хорив молча помотал головой: нет, не жалко. Ничего для Белого Волхва не жалко. А старик положил ему невесомую руку на плечо и, глядя в глаза, тихо, неторопливо молвил:
      — Пойдешь один, без меча. Никто тебя не тронет в пути, добрая сила оборонит тебя. Ступай же!..
      И Хорив, все так же молча, пошел. Обратно. К своей горе, на которой — его двор. На которой — Майдан и капище, и над капищем — боги… Лицо Хорива было теперь будто из дерева вытесано, как у тех богов на Майдане. И под серыми глазами чернота.
     
      24
      ПОЛЮДЬЕ
     
      Как только собрали урожай — а был он в то погожее лето немалый, — Кий тотчас поднял дружины и, не дожидаясь первых белых мух, торопясь до ледостава воротиться, затеял великое осеннее полюдье. На сей раз решил пройти челнами и верхоконно все полуночные лесные земли, сколько окажется возможным. Начать с древлян — навсегда сбить спесь и озорство. И далее — к ненадежным дреговичам и до самых кривичей добраться. От них повернуть обратно и по пути прихватить радимичей с вятичами, до которых никак руки не дотягиваются. К покладистым северянам прежде тоже сворачивал на обратном пути, теперь же послал всего три тысячи во челе с разумным Гораздом, строго наказав ему много дани не брать, чтобы осталась северянскому князю Вовкобию его доля, и никакой обиды не чинить. На Горах оставил Щека с тысячью молодшей дружины — отроков, а также воев и ратников. Всю прочую силу повел сам, прихватив с собой Хорива и Воислава да позвав к тому же Усана с его россичами. Всего набралось без малого две тьмы. Держитесь же, древляне и прочие непокорные! Не желали добром встать под Киев стяг, когда звал он вас, дабы совместно с недругами совладать, теперь придется вам откупиться великой данью. Берегитесь же силы князя Полянского! Принеся жертвы богам, выступили.
      Над Горами установилось бабье лето, деревья тронулись золотом и багрянцем, чисто светлело в вышине лазоревое небо. Солнце согревало и без того горячие спины гребцов, гнавших челны против течения. А лица всадников, идущих берегом, щекотала едва заметная летучая паутина.
      Просмоленные челны упрямо одолевали встречную волну. Нагулявшиеся за лето кони просили повода, задорно вскидывая хвосты и головы. Здесь и там слышались плеск весел, всхрапывание и ржание коней, зычные голоса перекликавшихся дружинников.
      Шли не таясь, под стягами, сотня за сотней, тысяча за тысячей. Шли уверенно, чуя свою великую силу. В иных сотнях тешились песнями. Следовавшие за князем гридни затянули свою любимую:
     
      Сизокрылый орел
      на гнездо полетел.
      Гей, огей, он полете-ел!
     
      В самом начале пути распростились с Гораздом, ушедшим со своей трехтысячной дружиной вверх по Десне к северянам. Князю Вовкобию послали с ним в подарок шелковый плащ ромейский, соболью шапку с узорчатым парчовым верхом, мешок золотых монет и посеребренную надежную броню, изготовленную привезенными с Истра рабами, — как раз по мерке, чтобы впору на великую плоть доброго соседа. Кий верил северянскому князю Вовкобию, не тревожился и за Горазда, разумнейшего своего боярина, и предполагал, что те три тысячи воротятся на Горы прежде прочих — тогда и Щеку там с ними спокойнее станет, а то мало ли кто пожалует из степей. Не приведи Дажбог, нагрянут обры! Во что бы то ни стало всем надобно воротиться до их прихода. Только вряд ли пойдут обры к Горам на зиму глядя. И все же…
      В первый же день дошли до того места, где Ирпень втекает в Припять. Три тысячи повел вверх по Ирпеню Хорив, отбивая у ближайших древлян охоту переходить эту речку и вторгаться в земли Полянские.
      Тем временем Кий прошел с другими выше по Припяти, до устья Тетерева и с ходу отбил у древлян обратно становище с амбарами и частоколом на валу. В прежние времена становище это было древлянским — в нем укрывались от полян и прочих соседей, да от своих же князей, тоже ходивших в полюдье за данью. Затем становище отобрал Рекс, сыну которого теперь заново отнимать пришлось… Отняли обратно. И здесь же встали на ночевку. Коней, стреножив, пустили пощипать оставшуюся травку.
      С рассветом еще три тысячи, ведомые Воиславом, поднялись вверх по Тетереву, собирая у древлян зерно и пушнину, мед и воск, беря также скот и птицу. Собранную дань отправляли берегом и на челнах к становищу при устье, где сам князь распорядился, что тут же отправить к Горам, что уложить впрок на становище, а что взять с собой в поход для прокорма дружин. Груженные данью челны вниз по течению шли легко.
      Через две ночевки, дождавшись воротившихся Хорива и Воислава, оставив на становище немалую сторожу, Кий повел всех далее — до другого становища, где в Принять втекает Уж — головная древлянская река. Здесь их встретило великое множество древлянских кметов во челе с боярином Младом. Сеча, однако, была недолгой. Бывалые, отменно снаряженные и обученные Полянские дружины вскоре разогнали бестолковую, хотя и великую силу древлян, невзирая на то, что рубился каждый древлянин без страха.
      Во время сечи сидевший на новом своем буланом коне Кий заметил в сторонке самого Млада, под которым был коренастый и долгогривый караковый конь. Князь направил буланого туда, к древлянскому боярину. Гридни не отставали, следовали за своим князем, окружая со всех сторон и даже обгоняя его.
      — Боярина — мне! — зычный голос Кия перекрыл шум сечи.
      Взвились на дыбы, визжа и грызясь, озверевшие кони — буланый и караковый. Кий принял удар на перекрестье своего меча, крутанул — меч древлянского боярина тут же вылетел прочь. Теперь Млад прикрывался одним только щитом.
      — Живьем берите его! — приказал Кий гридням.
      Вдогон уходившим в великом расстройстве древлянам пустили Усана с россичами, дозволив взять себе всю дань, сколько сумеет собрать. Россини дошли по Ужу до самого Корста, на скалы и валы не полезли, только запалили стрелами частокол и терем князя Горислава, после чего с богатой добычей воротились к становищу. Здесь Кий отпустил их обратно на Рось, а Усану к тому же подарил снятую с Млада золотую цепь и его каракового коня. Немалую долю собранной с древлян дани Полянский князь отправил на свой двор под сторожей россичей, которым так и так по пути к себе Гор не миновать. Доверял россичам, как своим. А отчего бы и не доверять тому, кто не терял доверия ни разу?
      Вечером Кий угощал полоненного Млада взятым у древлян медом. Говорил весело:
      — Приходи ко мне на Горы по-доброму, Полянского меду с тобой отведаем. Не хуже вашего наш мед. Приходи добром — не обижу, другом станешь.
      Боярин угрюмо молчал, пил неохотно. Стыдно было. Под конец сказал:
      — Казни меня, как пожелаешь, а только князю своему Гориславу не изменю. И нынешняя сеча — не последняя меж нами. Вы еще наших Долгих Валов не одолевали. И не одолеете!
      — А на что нам ваши Долгие Валы? — Кий усмехнулся добродушно. — Мы и реками пройдем, как до сего дня и ныне проходили. Это вам наши Горы понадобились. Что ж, попробуйте, побывайте.
      — Бывали уже, и не раз!
      — Верно, бывали. Когда меня с дружиной не было. А теперь я есть, воротился, и дружины мои все при мне… Шли бы лучше добром под мой стяг. Как северяне и россичи. Я с ними данью честно делюсь, и добычу в походах честно делим. Так и передай князю своему Гори-славу. Уразумел? Ну, чего уставился, будто век меня не видел? Казни, что ли, ждал? Эх, боярин, боярин! Коли желал бы я твоей гибели, то в нынешнем бою и добил бы… Ты ни смерти, ни казни лютой не страшишься, вижу. И князю своему верен, ведаю. А за верность да за бесстрашие я никого не казню. Отпускаю тебя. Ступай. И перескажи Гориславу, что видел и слышал.
      Млад поднялся — идти. И пошатнулся: захмелел от своего же меда древлянского. Кий велел уложить хмельного боярина в шатре особом и сторожить, чтобы не обидел никто. Утром накормить, дать челн с веслом или коня, пускай сам выберет. А то куда же идти хмельному на ночь глядя?
      Наутро князю доложили: гордый боярин ночью сам себя зарезал.
      Тем же утром свернули шатры, оставили сторожу на становище и двинулись далее. Князь был сумрачен, все мыслил о Младе. Свое прежнее решение — идти всей силой, не разделяясь, — переменил. Теперь разделились: Хорив пошел далее вверх по Припяти — на дреговичей, а Кий с Воиславом — к верховьям Днепра, где кривичи, чтобы оттуда свернуть на восход, на вятичей и радимичей.
      Хорив дреговичей одолел и отнял всю дань, уже собранную перед тем ихним князем, как раз завершавшим свое полюдье. Кий же с Воиславом всю землю кривичей пройти не сумели, взяли дань с одних только кривичей-полочан, в лесах у радимичей увязли, а до вятичей и вовсе не добрались.
      Кий разумел, что и кривичи, и радимичи, и вятичи, даже все вместе собранные, в открытой сече не устояли бы против дружин Полянских. Ибо не числом, а прежде всего умением одолевали недругов его дружины. Но в лесах да топях — развернись и покажи свое умение, попробуй! Там иное умение, там все иное…
      Кони притомились, гребцы выдохлись, по ночам одолевали заморозки. Сыпанул и тут же растаял первый снег, сменившийся многодневным промозглым дождем. Нет, зимой, пожалуй, все же сподручнее ходить в полюдье, на санях. Зимой и лес просматривается глубже, ворожьих стрелков за деревьями приметить легче. Да по следам на снегу определить, где что и как…
      Отбив обратно, проведав уцелевшие да поставив новые становища со сторожей, всего до полусотни, Кий повелел поворачивать на полдень и возвращаться к Горам.
      — Не надо было разделяться, — ворчал Воислав, согнувшись в седле и зябко кутаясь в промокший под дождем плащ. На потемневших от воды усах и на кончике долгого носа его повисли холодные капли. — Всем вместе идти надо было. И россичей не отпускать, взять с собой. И северян позвать тоже.
      Мокрые кони все теперь казались вороными. Взлетали из-под копыт то брызги воды, то комья грязи. Боярин, едучи рядом с князем, все ворчал да ворчал.
     
      25
      ОБРЫ
     
      Подрумяненное предвечерним светом поле уходило от яра вверх, и окоем с туманно-сизой полосой дальнего леса казался небывало приблизившимся. Лес тот — будто войско великое — занимал правую сторону окоема, а левая оставалась свободной — там край поля упирался в еще не потемневшее небо.
      Внезапно вдоль всего этого свободного левого края появилась новая полоса, будто вырос там в мгновение ока еще один дальний лес. Только не сплошной, а как бы прерывистый. И не туманно-сизый, а пыльно-пестрый. Трое россичей-дозорных, наблюдавших все сие из яра, затревожились, подозвали свистом коней. Теперь они следили за окоемом прямо с седел, не выскакивая, однако, из яра и по-прежнему оставаясь неприметными. Им уже видно было, что то не лес вдали, а всадники — невиданное множество! И все еще лазоревое небо над тем множеством коней и людей начало тускнеть от пыли, поднятой бессчетными тьмами копыт.
      — То не гунны.
      — И не ромеи.
      — Откуда ромеи? Может, наши, анты?
      — Нет, не анты.
      — Неужто обры пришли?..
      — Похоже на то…
      Не теряя более часу, россичи погнали коней, не выскакивая из яра, по самому дну его, вдоль пересохшего ручья. Неровные склоны неслись навстречу и мимо, чернея разинутыми ртами звериных нор…
      Получив — уже затемно — тревожное донесение от своих дозорных, У сан не стал мешкать, тут же, на ночь глядя, послал гонца на Горы, к Кию. Дружине же своей велел к утру изготовляться.
      Солнце еще только поднималось над окоемом, когда воротился гонец и принес весть, что князь Полянский без промедления приведет свои дружины, а россичи пускай тем часом следят за продвижением обров и выбирают ноле для сечи с ними, но сами в сечу прежде прихода полян не ввязываются.
     
      * * *
     
      Кий разумел, что обры — не гультяи и не гунны, помнил предостережения Императора. Спору нет, под защитой ромейских крепостей на Истре обры были бы не так зело страшны. Но что бы стало тогда с оставшимися на Горах полянами, с прочими антами? Что толку теперь гадать да вспоминать, съеденного коня не оседлаешь!..
      Свои бы крепости поставить по Днепру. Да по Десне и Припяти, по Роси, Ирненю, Тетереву, по Ужу даже — по всем рекам приднепровским. Как поставлены ромейские по Истру. Вместо каждого двора и каждого становища — крепость. Камня не хватит. Ну и что? А дуб и вяз — не хуже камня против стрел. Горят, правда… Давно желал и замыслил ставить город, не на Истре теперь — у себя на Горах. Хотя бы одну крепость пока — для начала…
      Поздно! Час зря утерян. А ныне одна забота: обров отбить. Все силы — обров отбить. Обры! Страшная, неведомая сила! Они не ждут — близятся… Но коли отобьется Кий да жив останется, тогда уж непременно поставит город на своих Горах — и от степной и от лесной напасти.
      И опять прежние думы овладевают князем Полянским. Кабы всем антам — под единым стягом, да разом со славинами, — ни обрам тогда, ни ромеям, никому не совладать! Не раз убеждался Кий: мыслит верно. Да от верной мысли до свершенного дела — не один переход…
      Ко всем, ко всем разослал он гонцов в ту же ночь, когда получил недобрую весть от Усана. И что же? Один только Вовкобий привел своих северян.
      Дулебский князь Мусокий отчего-то не вернул гонца — может, гунны в степи переняли да передали тем же обрам? Кий слыхал, будто все гунны и гультяи к обрам примкнуть торопятся.
      Уличи с тиверцами переметнулись к славинам, вместе ходят теперь на ромеев. Ответили, что ежели и доберутся до них обры, то как-нибудь, на своих землях, с помощью славинов, отобьются. Отобьются ли?
      Древлянский князь Горислав припомнил все прежние обиды и заявил, что до полян и прочих ему дела мало, лишь бы самого в покое оставили, не мешали самому ходить в полюдье и собирать себе всю дань со всей земли древлянской. И что ежели обры побьют Кия, то слава Дажбогу, ибо тогда не придется более полянам брать дань с древлянской земли. А Гориславу обры не страшны: к нему в леса и топи степняки отродясь не захаживали, не решались, и древлянских Долгих Валов да княжьего двора на Корсте над Ужом никто еще не одолевал и не одолеет. И еще — что к древлянам теперь примкнули дреговичи и радимичи, они ответят то же. Так и оказалось: от тех и других такой же ответ пришел.
      Кривичи и вятичи вовсе отмолчались.
      Поле, выбранное Усаном для сечи, Кий одобрил. И вода недалеко, и развернуться есть где: открытого места немало, и кустами поросшие яры под рукой, чтобы запасную силу притаить. А обры — дозоры донесли — уже подходят. Встречи не ждут, идут без строя, без опаски, надеясь на свою силу несметную.
      — Гордецы беспечные! — заметил Кий, выслушав донесение. — Они строя не ведают, навалятся всей своей силой, подобно гуннам. Что ж, нам не впервой.
      Собрались в шатре у Кия на великий совет братья князя Щек и Хорив, бояре Воислав и Горазд, а также князь северян Вовкобий и князь россичей Усан, оба со своими боярами. Собрались там же все тысяцкие и воеводы. Совещались не слишком долго и порешили вот что.
      Усан, проведет свои конные дружины знакомыми ярами наперерез обрам, затеет сечу и тут же начнет отходить, приманивая недруга сюда, к полю. Здесь же, на поле, под стягом Кия встанут дружины Полянские, как уже стояли супротив ромеев и славинов с гуннами: головная сила да два крыла. В голове быть первой полянской тысяче и гридням под началом самого князя. Их подопрет Горазд с тремя тысячами пеших воев. Щек с дружинами старшими и молодшими встанет на правом крыле. Хорив с дружинами — на левом, чтобы обоим сомкнуться, когда обры увязнут в голове. И еще в ярах — до часу — упрячется запасная сила: Воислав с Полянскими ратниками на тяжелых конях-ратаях и Вовкобий со всеми своими северянами. Ежели обры дрогнут и попятятся, запасная та сила выйдет из яров и отрежет им путь. А коли ничья верха не возьмет, то та же сила по знаку Кия — три стрелы горящих в небо — выйдет и нанесет переломный удар. Ну, а уж ежели получится неладно, то запасная сила прикроет отход.
      Выйдя из шатра, все сели на коней и поскакали в разные стороны — делать, как решили. Молодой Усан в высоком шеломе с серебряными наглазниками с места погнал резвого золотисто-рыжего скакуна к своим россичам, и летел за ним, вея на ветру, багряный плащ. Повел северян к дальнему яру матерый Вовкобий, важно восседая на неторопливом сером коне, который был зело велик и крепок, яко тур, но под грузным всадником казался мелким осликом. Поспешил на правое крыло Щек — весь в светлом железе под лазоревым плащом, накрывавшим широкий круп темно-рыжего коня. К своему левому крылу ускакал Хорив — затрепетало, запрыгало черное перо на вороненом шеломе, разостлался черный плащ над хвостом вороного коня…
      Чуть задержался Воислав, о чем-то совещаясь с оставшимся у шатра Кием. Тут же оставались Горазд и несколько тысяцких да воевод. Выстраивались под княжьим стягом гридни — вспыхивали грозным огнем концы долгих копий, вспыхивали яро из-под шеломов с бармицами глаза — серые и зеленые, карие и черные, а у Брячислава и у многих других одинаково лазоревые. Тем же лазоревым светом вспыхнули перья низко пролетевшей птицы, и, прежде чем она успела скрыться, Брячислав повернулся к хвосту своего коня и, вроде бы не глядя, пустил стрелу. Птица кувырнулась, бедная, и — камнем вниз, нанизавшись лазоревым знаком на чье-то копье.
      — Побереги стрелы! — строго прикрикнул Кий. — Давно уж не отрок — баловать…
      Не ведал еще князь, что вскоре обронит второпях злую слезу над порубанным телом любимого гридня — давно уже не отрока…
      Недолог час — вознесутся к небу и разнесутся окрест страшные голоса великой сечи, стук, звон и скрежет железа, рубящего железо; рычание сражающихся — будто звери, крики раненых коней — будто люди… И падут в той лютой сече за родную землю, вместе с Брячиславом, еще многие гридни, старшие дружинники и отроки, ратники и вои. Полягут рядом поляне и россичи, немало северян. В первой же стычке с обрами потеряют россичи вождя своего Усана, сына славного Живуна… А после доведется запасной силе — северянам и Полянским ратникам — прикрывать отход к Горам, и будет то последняя из многих сеч для сивоусого Воислава… При том же отходе тяжко будет ранен разумнейший боярин Горазд, когда прикроет собою Кия от ворожьей стрелы… Но немало обров падет в той сече под прямыми мечами и тяжелыми секирами, от метких стрел и долгих копий. Быть может, отчасти оттого и не решатся обры, подойдя к Горам, штурмовать отвесные кручи, не решатся проникать в леса, а воротятся на свою степную дорогу и двинутся по ней далее, на закат, где разорят земли дулебов, убьют князя их Мусокия, пойдут на уличей и тиверцев, нападут на славинов. И, побив немало тех самонадеянных, но отважных мужей, будут запрягать их жен, забавы ради, в свои возы. А иных славинов заставят строить себе плоты на Истре, других же погонят перед собой на верную погибель против ромейских федератов… И после немало еще зла и разорения принесут многим землям дикие обры, не принося притом ничего путного. Возгордятся и станут задирать всячески царей ромейских, после побиты будут закатными племенами и народами. И в конечном счете погибнут все до единого, не оставив по себе никакой доброй памяти.
     
      26
      ЗА КИЕВ!
     
      О том, что надобно ставить город, спору не было. Спорили о другом: где ставить.
      Сидели в тереме Кия, вчетвером, князь с братьями и Горазд. Последний был бледен, небывало тощ, долгая борода вся пронизалась белым волосом. Нелегко далась Горазду сеча с обрами, немало беды причинила принятая за князя стрела — рана никак не затягивалась, к дождю мучила нестерпимо, а сейчас над Горами все заволокло — к ненастью. Боярин морщился время от времени, но не стонал, не ронял чести, только лицо взмокало. Вдоль стен, над лавками, на припечке, на крепких дубовых полках и в нишах стояла своя и ромейская посуда — глиняная с глазурью, золотая и серебряная. На одной стене, завешенной привозным ярким ковром, висели доспехи и оружие. Пол из толстого слоя обожженной глины весь был покрыт мягкими и теплыми шкурами, медвежьими да волчьими.
      На долгом и широком столе, на скатерти, разукрашенной вышитыми красными петушками и лазорево-желтыми цветками с зелеными листочками, также стояло немало посуды — расписной глиняной, чеканной медной, узорчатой серебряной. На блюдах — навалом копченое мясо и житный душистый хлеб, своя свежая рыба и ромейская соленая, привозные плоды и боровая ягода. Посреди высился широкогорлый кувшин с медом.
      Потягивали крепкий многолетний, на хмелю, мед из расписных ковшей и золотых добытых кубков, заедали кисловатой ягодой, которую таскали с круглого серебряного блюда. Так и сидели вчетвером…
      Был здесь, правда, еще пятый — любимый княжий пес Сивко, величиной едва не с телка, ходивший с Кием и на волков и на медведя. Но он в разговоре не участвовал, тихо лежал под столом, тоже чуя непогоду и подремывая. Время от времени лениво приоткрывал один глаз и раз-другой проводил по полу косматым серым хвостом, как бы давая понять, что слушает и что дело, о коем ведется речь, ему не без разницы.
      — А чего толочь воду в ступе? — горячился Хорив. — Здесь, где сидим, и ставить город. На горе Киевой. Вся земля отсюда под обзором, и Подол и плавни. С трех сторон — яр да кручи, обры не полезли и никто не полезет. И ежели еще стены с башнями…
      — А с четвертой стороны? — прервал Щек.
      — А что с четвертой? Долго ли ров вырыть? Еще вал насыпем, на валу стены с башнями повыше поставим. Где князь сидит, там и городу быть. Чего еще толковать?
      Кий внимал молча, не торопил. Помалкивал пока и Горазд.
      — То все так, — возразил брату Щек. — Все ты верно сказал. А куда, скажи, княжий двор да княжий терем девать, коли город здесь ставить затеем?
      — Никуда не девать, — тотчас ответил Хорив. — На своем месте пускай остаются. А новый терем, стены да башни достраивать будем. Как на Истре достраивали.
      — То было на Истре. — Горазд вздохнул, то ли от боли, то ли от вспомянутого. — А здесь мы на Днепре.
      — Посуди сам, — гнул свое Щек. — Город в одно лето не поставишь. Пока ставить будем, куда князю деваться?
      — Да хоть ко мне на двор, на Лысую гору, — ничтоже сумняшеся, предложил Хорив. — Там и Майдан и капище. Чем худо?
      — А тем худо, — заговорил Горазд слабым голосом, — что Днепр далеко. И ни Подола, ни затона с пристанью, ни плавней левобережных, ни окоема широкого оттуда не узришь. Уж лучше на Щекову гору, хотя она и пониже. От нее хоть видать все окрест…
      — Верно! — поддержал Щек. — И взять мою гору не просто, тоже яры вокруг. И город ставиться будет на глазах у князя, тут же рядом. Разумно предложил Горазд. Переходи, княже, ко мне на двор.
      — А ты куда? — спросил Кий.
      — Как свелишь. Могу при тебе остаться, не стесню. А могу и к Хориву. Что, брат, примешь меня?
      — И близко не пущу, — засмеялся тот.
      — Погодите! — остановил братьев Кий. — Есть ведь еще гора. Рядом с моей.
      — Так там же могилы. На могилах город ставить? Богов прогневим.
      — Не прогневим. — Кий говорил все убежденнее. — Могилы на полдень от города останутся, отгородимся рвом. А с той горы еще далее видать все окрест, нежели с моей. Все пути как на ладони. И брать ее ворогу не легче, тоже яр да кручи с трех сторон. А потому мое слово будет такое. Внимайте! Город поставим на той горе, про которую речь веду. Приступать без промедления. Ведать тем делом Щеку и Горазду, и я сам при вас тут же буду. Тебе же, Хорив, заняться дружиной, ходить в полюдье и глядеть, чтобы никто не полез, покуда город не поставим. За лесом и за полем глядеть будешь. А как поставим город, тогда переберусь я туда в новый терем, а ты уйдешь с Лысой горы сюда, на это место. Хватит тебе на отшибе быть! Сядешь на нынешней моей горе, оженим тебя… Чего головой машешь, как конь от мухи? Не век тебе одному ходить, пора бы и чадами обзавестись. Пока не поздно… Вот у меня, гляди, двое уже, теперь третьего жду. И Щек догоняет. А ты чего же?
      Все засмеялись, а Хорив уткнул серые глаза под ноги себе, напрягся весь, но смолчал.
      — Князь верно сказал, — тихо одобрил Горазд. — Новый город на новом месте ставить сподручнее. И лучше той горы правда не сыскать. А еще мыслю, в новом городе и новый Майдан быть должен, пошире прежнего. И новое капище на нем.
      — А на Лысой горе что будет?
      — То вторая забота, — снова вмешался Кий. — Первая забота наша, чтобы скорее город поставить.
      — Дозволь, княже, слово молвить. — Хорив поднял засветившиеся серые глаза, смуглое лицо его залилось багрянцем.
      — Говори, отчего же, — усмехнулся князь. — Только знай, оженю тебя непременно, тут мое слово последнее. Я как-никак в роду старший…
      — Я не про то. — Хорив перевел дух и, обращаясь взором ко всем сидящим, сам встал и поднял добытый когда-то в походе золотой кубок давней греческой «работы, полный меду. — Хочу испить с вами… За новый город. За первый город на земле полянской. И не гневайтесь, что припомню Истр, припомню Киевец спаленный… Для того только припомню, чтобы еще слово молвить…
      Все встали с ковшами и кубками в руках и внимали терпеливо, чуя, что сказано будет не пустое.
      — Нарождается человек, — продолжал Хорив, — ему дают имя. Потому что без имени нету жизни у человека. А ставится город — дают имя городу. Потому что нету жизни городу без имени. Так назовем же первый Полянский город именем великого князя нашего! Хочу испить с вами за Киев город!
      — За город Киев! — воскликнул Щек, подходя к Хориву и целуя его.
      — За Киев… — тихо произнес ослабевший Горазд, опираясь свободной рукой о стол, чтобы устоять.
      — Что же, быть по-вашему, — растроганный князь вздохнул и первым осушил свой ковш. — За Киев город так за Киев город.
      — За Киев! — дружно повторили все и осушили свои ковши да кубки.
     
      27
      СТАНОВЛЕНИЕ
     
      Прошел по Днепру лед, крошась друг о дружку да о камни у порогов, растопляясь в воде под лучами солнца, к которому вновь возвращалась его прежняя щедрость. Ни одна льдинка, миновавшая Горы, так и не доплыла, надо полагать, до соленых вод Понта Евксинского.
      Обильные вешние воды покидали левобережные плавни, испаряясь туманами к небу, стекая в Днепр, впитываясь в пески, в земную глубь и тут же выбиваясь оттуда ожившими вербами. И повсюду на кустах вербы серебрились пушистые комочки, будто невиданно малые бесхвостые мышата росли прямо из тонких ветвей среди проклюнувшейся бледно-зеленой листвы.
      Наступил Семик, или День русалок, — весенний праздник полян и всех антов. Потому строительство города на новой Киевой горе было приостановлено.
      Этим летом поляне никуда в поход не собирались. В полуденных степях хозяйничали обры, отрезая привычный путь к Понту. Кий твердо решил никуда и ни на кого не ходить, пока не поставит город на Горах. Даже в полюдье сам не ходил, послал одного только Хорива с молодшей дружиной, остальных же держал при себе. Мало ли что…
      Уже был выкопан ров, отделявший полуденную часть горы, где нетронутыми остались могилы. Он тянулся от яра и до яра, глубиной в полтора человечьих роста, с укрепленными дерном чуть наклонными краями — чтобы не обваливались и не оползали после дождей. Вдоль рва навалили камней, насыпали земли, получился вал. Только на валу принялись ставить не частокол, как прежде, а два ряда стен бревенчатых, плотно набивая меж ними песок с камнями. Всю зиму, в стужу и мороз, в метель даже, из строевого леса, сплавленного сюда еще минувшим летом, возводили башни и стены, терема и конюшни. От зари до зари стучали секиры по дереву и молоты по железу. Сбивали наледь с неохватных бревен, тесали с обоих концов — для замка. Дружно накатывали — раз-два взяли! — и подгоняли, чтобы бревно к бревну.
      — Е-ще взя!..
      Неслухи-бревна вырывались из заледеневших нескладных рукавиц, катились обратно, на плечи, на головы. Раззяв калечило. Снова брались, цепляя замороженное дерево баграми и секирами.
      — Е-ще р-раз!!!
      Напрочно сцепляли по углам, как сцепляют меж собою крепкие пальцы.
      Под коренные бревна укладывали камень, поплотнее, в три-четыре ряда, чередуя круглый с плоским отесанным. Из камня же ставили новое капище — поболее того, что на Лысой горе, и не круглое, а вытянутое и с выступами на четыре стороны — на полдень и полночь, восход и закат. Тут уж потрудились каменотесы, в их числе и те рабы, которых когда-то на Истре отбил и выкупил у ромеев Хорив. Только трое из них определены были по другим делам: старик — пересказчиком, другой — оружейником, а третий — лекарем и он же серебряных дел мастером.
      Прерывали работы только на ночь да в дни праздников. Как сейчас вот — в День русалок…
      Освободясь от надзора за строителями, Щек вывел своего малого сынишку Селогостика погулять под ясным небом, поглядеть на праздник. С ним увязались и двое сыновей Кия — старшенький Идарик и меньший Межемир. Все трое детей дружили меж собой, и волхвы предрекали, что ждут их великие, славные дела… ежели всегда так же дружны будут.
      Уже под вечер, собираясь отводить малышей к матерям, Щек услышал множество поющих женских голосов, доносившихся с той дороги, которая поднималась от самого Подола и огибала по верху Горы. Пошли туда и увидели два наступающих друг на друга неторопливых хоровода. Все девы и жены здесь были в долгих ярких одеждах с вышитыми узорами, нарумяненные, во множестве блестящих украшений с каменьями — медных, серебряных, а у кого и золотых. Золотистые волосы — у одних темные до черноты, у иных едва не белые, у большинства же цвета спелого колоса — стянуты обручами с подвесками-слезками; на висках — крутые завитки того же металла, что и обруч; в ушах — невесомые долгие серьги с подвешенными каменьями, до самых плеч; на открытых шеях — цепочки, ожерелья, ряды нанизанных бус-каменьев, червонных, лазоревых, белых. Посреди каждого хоровода кружилась плясунья с долгой палкой в руке, а на палке не то сноп, не то человек соломенный.
      — То русалки, — разъяснял детям Щек. — Видите, у каждого хоровода своя русалка. Глядите же, что далее будет…
      Они, как и многие вокруг, остановились у дороги и глядели. А оба хоровода сблизились, пение прекратилось, поднялся невообразимый гвалт — кричали, хохотали, взвизгивали. Над смешавшимися в единую толпу хороводами качались, будто кланялись без толку на все стороны, соломенные русалки.
      — Что они там делают, дядя Щек? — спросил изумленно Идарик. — Дерутся, что ли?
      — Правда, дерутся! — подхватил Селогостик. — Вон одна русалка упала уже… Нет, поднялась, поднялась!
      Межемир, наименьший из троих, помалкивал, наблюдая внимательными глазенками, карими, как у Кия.
      — Каждый хоровод, — объяснил Щек, — защищает свою русалку. А теперь, глядите, все побежали в лес на поляну. Там они растерзают русалок и всю солому разбросают.
      — А чего они так жалобно закричали? Они плачут, да?
      — Им жалко русалок, сынко.
      — А они их похоронят? А, дядя Щек?
      — Непременно похоронят, Идарик. И будут плакать над ними.
      — Пойдемте и мы туда, за ними, глядеть!
      — Нет, детки, — ласково, но в то же время строго возразил Щек. — Вам нора по домам.
      Отведя малышей, он велел оседлать коней и с десятком своих дружинников поехал через яр и ручей на полночь — к Лысой горе. Туда же, на Майдан, к концу дня хотел прибыть Кий с боярами, тысяцкими и воеводами, в сопровождении гридней, чтобы отметить праздник. Хориву же до Майдана со своего двора — рукой подать: только выйти за частокол на валу…
      Вскоре выехали к Лысой горе. Недалек час, переберется отсюда Хорив на гору, где досиживает последнее лето старший брат. Уйдет князь с нынешней своей горы на соседнюю, будет сидеть в новом тереме, за высокими городскими стенами, рядом с новым Майданом и новым капищем…
      А самого Хорива ни в доме, ни на дворе его, ни на Майдане все еще не было. И никто не ведал, куда подевался княжий брат. Только престарелый Белый Волхв, давно уже не покидавший своей пещеры, глядел на любезного сердцу гостя незрячими белесыми глазами, тихо перебирал костистыми пальцами чуткие струны и говорил:
      — Ты спрашиваешь, стала ли русалкою Милана? Не это важно. А следует тебе ведать иное. После смерти человека он еще долго-долго может жить в памяти нашей. Сейчас Милана еще не ушла из твоей памяти, еще живет в тебе…
      — Я же чую, чую! — воскликнул Хорив и тряхнул головой так, что черные кудри упали на серые глаза. — Лето за летом, поход за походом, а она во мне, во мне! В сечах лютых погибели себе искал…
      — Настанет срок, — произнес волхв, — и покинет твою память Милана…
      — Никогда!
      — Того ты не можешь ведать. Придет и твой срок, Хорив. Приведешь в свой дом жену, которую сегодня еще не зрел. И быть после на полянской земле многим детям твоим, многим внукам и правнукам. И сам долго еще будешь оставаться в их памяти… Только добрая память о живших прежде не должна мешать новой жизни. Не может мешать. Помогать должна. И поможет, не раз поможет.
      Ослепший старик умолк. Но струны под его пальцами зазвучали громче — отзвук их входил в сердце Хорива и оставался там, надолго. Навсегда…
      А на Майдане в тот же поздний час все громче звучали голоса собравшихся. Там же находились вместе со всеми Кий и Щек, только их голосов не было слышно, оба молчали. Обоих тревожило, что нету с ними Хорива, запропал где-то. А куда он от них, от братьев, денется? Куда уйдет от города Киева, вставшего отныне и навек над Днепром-Славутичем? Некуда уходить. И незачем.



      СЛОВАРЬ
     
      Абары, авары или обры, — большая группа кочевых и полукочевых племен, прошедшая вслед за гуннами с востока на запад и упомянутая во многих летописях. Не путать с современными аварцами, живущими в Дагестане.
      Анты — восточные славяне, предки русских, украинцев и белорусов.
      Базилевс, или василевс, — греческое название византийских императоров.
      БазилевсФедераты — в Византии наемные войска из «варваров»: готов, гуннов, вандалов и др.
      Бармица — легкое кольчужное прикрытие шеи у шлема.
      Белые угры — в данном случае: финские племена.
      Борисфен — одно из названий Днепра, применявшееся древними греками и византийцами.
      Борть — улей в дупле либо в выдолбленном чурбане.
      Боярин — в данном случае: приближенный, советник князя из старшей дружины, могущий быть и военачальником и дипломатом.
      Векша — белка.
      Венеты (синие) и прасины (зеленые) — основные соперничавшие между собой политические партии Византии, сложившиеся на ристалищах столичного ипподрома; каждая такая партия содержала своих возниц и коней, отличая их соответствующими цветами одеяний и украшений.
      Вересень — сентябрь.
      Второй Рим — так называлась Византийская империя и ее столица Константингополь.
      Годувать — кормить.
      Горы — одно из названий Труппы поселений на Днепре, из которых затем образовался Киев.
      Гость — купец.
      Гридни — дружинники из личной охраны князя.
      Дажбог — солнце, бог солнца.
      Истр — одно из древних названий Дуная.
      Кмет — воин, боец.
      Кобылки — насекомые из семейства саранчовых.
      Кожан — вид летучей мыши.
      Корст — камень; отсюда название нынешнего украинского города Коростснь, районного центра в Житомирской области.
      Майдан — площадь.
      Мыто — подать, пошлина.
      Наральник — железный наконечник деревянного орала, или рала, то есть плуга либо сохи.
      Отрок — младший дружинник.
      Очкур — шнур, чаще из тонкой кожи.
      Переярки — молодые волки, перезимовавшие в своей жизни всего одну зиму.
      Перун — бог-громовержец.
      Поляне, древляне, северяне, россиян, дреговичи, кривичи, радимичи, вятичи, дулебы, уличи, тиверцы — племенные союзы восточных славян.
      Понт Евксинский — Черное море.
      Ратай — конь-пахарь, на нем же ратник уходил в поход.
      Ратники и вои — временно взявшиеся за оружие ополченцы, в отличие от дружинников — постоянных бойцов.
      Самбатас — одно из названий Киева в византийских источниках.
      Славины, или склавины, как называли их византийцы, — западные славяне.
      Слы — послы.
      Смерд — свободный земледелец, в отличие от наймита и раба.
      Старинный народный праздник — по имени девушки Купалы из древнеславянских мифов, собирающей и раздающей цветы.
      Стрибог — бог ветра.
      Танаис — Дон.
      Тира — одно из древних названий Днестра.
      Травень — май.
      Тьма — десять тысяч.
      Чур — родовое божество у древних славян.


     
     
      Примечания
      1
      В те времена (V–VI вв.) князья у восточных славян были выборные военные предводители, государственная княжеская власть только зарождалась.
      2
      Жребий брошен (лат.).
      3
      Следовательно (лат.).

 

 

ТРУДИМСЯ ДЛЯ ВАС, НЕ ПОКЛАДАЯ РУК!
ПОМОЖИТЕ ПРОЕКТУ МАЛОЙ ДЕНЕЖКОЙ >>>>

 

На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Настрои Сытина Радиоспектакли Детская библиотека

 

Яндекс.Метрика


Борис Карлов 2001—3001 гг. = БК-МТГК = karlov@bk.ru