НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

Библиотека советских детских книг

Коринец Ю. «Песня Гизи». Иллюстрации - Ф. Лемкуль. - 1974 г.

Юрий Иосифович Коринец
«Песня Гизи»
Иллюстрации - Ф. Лемкуль. - 1974 г.


DJVU


PEKЛAMA Заказать почтой 500 советских радиоспектаклей на 9-ти DVD. Подробности...


 

Сделал и прислал Кайдалов Анатолий.
_____________________

Юрий Коринец родился в Москве, в семье дипломата. Тогда они жили в здании Народного Комиссариата Иностранных Дел. Отец Юрия, Иосиф, провёл детство в Тифлисе и, благодаря князю Шервашидзе, был отправлен в Германию получать юридическое образование. Там Иосиф Коринец познакомился со своей будущей женой, немкой Эммой Нагель. Она была переводчицей, переводила на немецкий советскую поэзию. Учился Юрий в школе с углублённым изучением немецкого языка.

В 1937 году его отца арестовали и расстреляли. Позже Юрий Коринец был призван в Красную Армию, и уже в начале войны его часть была разгромлена. Он пешком пришёл в Москву и увидел, как чекисты уводили его мать. Бросился её вызволять, был арестован и отправлен в ссылку в Караганду, где пробыл 11 лет. Мать Юрия умерла в тюрьме в 1941 году после того, как попросилась переводчицей на фронт.

Ещё в детстве Юрий увлёкся рисованием. Ближайшая к месту ссылки школа рисования была в Самарканде, куда он и уехал учиться. Впоследствии Коринец окончил Ташкентское художественное училище им. П. Бенькова и стал дипломированным профессиональным художником. Он устроился в редакцию журнала «Пионер», где позднее были напечатаны его первые стихи. Но Коринец решил, что литературная деятельность ему ближе, чем художественная, и отправился в Москву.

Скачать текст «Песня Гизи»
в формате .txt с буквой Ё - ZIP

ОГЛАВЛЕНИЕ

Вступление 3
Яблоки на голове 5
Происшествие на кухне 11
Красная девица 20
Снежный дом 26
Рыбий жир 36
«Великий Немой» 47
Страшная история 55
Путешествие за сто ручьёв и одну реку 63
Как шепчутся раки 79
Я спасаю Гизи 86
Солнечная карусель 100
Песня Гизи 105

 

      Вы когда-нибудь видели город в тумане? Это очень красиво! Хотя почти ничего не видно. Один дом, например, видно, а другие нет. Или — ты идёшь в тумане по дороге. Где-нибудь в деревне. И вдруг из тумана выезжает лошадь, запряжённая в телегу. И ты видишь только лошадь, и на ней дугу, оглобли и сбрую. А телегу и седока не видишь. Потому что они в тумане...
      Вот какая вещь — туман! Он всё старается спрятать. Особенно прошлое. Например, меня, когда я был маленьким. И всё же я себя немножко вижу. Вижу смутно, как в тумане. Я смутно вижу пёструю Москву и наш дом на Кузнецком мосту. Наш дом был особенный: он назывался Дом Иаркоминдела. В нём находился Народный Комиссариат иностранных дел. И все, кто в нём жили, работали в этом Комиссариате. Взрослые, конечно.
      Одни ездили за границу по важным государственным делам, а другие помогали этим людям. А дети играли во дворе и ходили в школу. В этом доме я родился и жил первое время. Я смутно помню жильцов этого дома: наркоминдельского портного Зусма-на, семью Ляпкиных и особенно девочку Гизи, с которой я очень подружился. Первый раз в своей жизни. Вот об этой дружбе я и хочу вам рассказать.
      Всё это было очень давно. С тех пор прошло сорок лет.
      Итак, слушайте!
     
     
      ЯБЛОКИ НА ГОЛОВЕ
     
      Утром я иду с мамой на Кузнецкий мост. На самом деле это вовсе не мост и никаких кузнецов там нет. Это наша улица. Мама ска-зала, что кузнецы жили здесь когда-то очень давно. Наша улица горбата. Она спускается глубоко вниз, туда, где когда-то действительно был мост через речку Неглинку. Сейчас вместо реки тоже улица — улица Неглинка,
      и моста давным-давно нет. Никто даже не помнит, когда он был. А река течёт в трубе под Москвой. Теперь вы понимаете, почему наша улица называется Кузнецкий мост?
      Я бы мог прокатиться по всему Кузнецкому на санках или самокате до самой Неглин-ки! Но мама сказала, что это опасно. Я могу попасть под лошадь или сшибить прохожего.
      Поэтому я просто иду с мамой вниз пешком. У меня там одно важное дело: я должен получить подарок. Дело в том, что у меня есть один друг, Ваня. Мы покупаем у него яблоки. Он их носит на голове. Как? Очень просто!
      У Вани есть такой матерчатый бублик: он скручен из разных тряпок, а сверху обшит ситцем — синим в белый горошек. Этот бублик Ваня кладёт себе на голову. А на бублик ставится деревянный лоток. С яблоками, например. Или не с яблоками. В общем, с любой поклажей. И так её носят на голове, и поклажа не падает. Тогда многие продавцы носили товар в лотках на голове.
      Это очень удобно — так носить поклажу, потому что руки остаются свободными. Если встретишь знакомого, можно с ним за руку
      поздороваться. А то как бы вы поздоровались, если руки заняты? Пришлось бы сначала ставить груз на землю, а потом уже здороваться. А это очень неудобно. А так — с грузом на голове — удобно...
      Я иду и думаю, а вокруг так красиво. Падает пушистый снег и тепло. И народу много. И лошадей. И саней. Всё это едет и ходит вверх и вниз, туда и сюда. И магазинов много. И торговцев — прямо на улице. У нас очень весёлая улица!
      И мне ещё веселей оттого, что мы идём с мамой к определённой цели: к моему продавцу Ване. Без цели я не люблю гулять. А если идёшь к цели, то гулять интересно. Особенно с мамой: идёшь и беседуешь! С мамой беседовать хорошо, потому что на всякий вопрос она знает ответ. Вот я её и спрашиваю:
      — Что это у нас за девочка появилась? Во дворе. Кто она?
      — Немка, — говорит мама. — Она со своей мамой приехала из Германии. И будет жить у нас.
      — В нашем доме?
      — В нашем доме. Даже в нашей квартире.
      — А почему она немка?
      — Потому что у неё такая национальность. Вот ты, например, русский. У тебя русская
      национальность. Дворник Ахмет — татарин. А наш сосед Зусман — еврей. Всё это люди разных национальностей. На земле много разных национальностей.
      — А как зовут эту... немку?
      — Её зовут Гизи...
      — Она показала мне язык!
      — Это плохо, — говорит мама. — Наверное, ты её обидел?
      — Я с ней даже не разговаривал!
      — Это недоразумение, — говорит мама. — Подожди, скоро ты с ней познакомишься.
      Я иду и думаю:
      «Почему эта Гизи немка, а я русский? И почему дворник — татарин? Почему? Странно всё-таки! И почему мы все не одной национальности?»
      — А вон твой Ваня! — говорит вдруг мама.
      Я вижу вдали Ваню. Он несёт на голове
      яблоки. Они высоко плывут над толпой — красные весёлые яблоки. Целая гора! Они так хорошо уложены на лотке, что ни одно яблоко не падает, хотя Ваня идёт быстро. Он идёт и размахивает руками. Не пустыми руками! Вон у него что-то в правой руке — это лоток! Маленький, гладко оструганный лоток из желтого свежего дерева! Это лоток для меня! А в левой руке синий матерчатый бублик... Тоже для меня!
      — Доброго здоровьцца! — говорит Ваня. — А я шёл к вам... Вот тебе, Юра, лоток...
      Я беру лоток и бублик, задыхаясь от счастья. Я шепчу «спасибо» и смотрю на Ваню... но ничего не вижу: в памяти туман. Я только помню, что от Вани пахнет яблоками... сеном... и дёгтем...
     
      ПРОИСШЕСТВИЕ НА КУХНЕ
     
      Вы видите — вон там, далеко-далеко в тумане, стоит маленький мальчик с яблоками на голове? Маленький кудрявый мальчик, похожий на девочку? Он стоит в коротких штанах до колен, в красном свитере, с синим бубликом на голове, на котором лежит лоток с яблоками, — видите? Этот мальчик — я.
      Я стою в тёмном коридоре нашей квартиры. Коридор у нас изогнутый — буквой «Г». В одном конце коридора парадная дверь, а в другом — кухня, и из кухни ещё одна дверь — так называемый «чёрный ход». В середине этой буквы «Г», в углу, — наша комната, а направо и налево комнаты соседей. Я стою и думаю:
      «Куда мне сначала пойти продавать свои яблоки?» Я их, конечно, продаю понарошку. Просто я так играю. Я продаю не на деньги, а на фантики. Фантики — это бумажки из-под конфет. Это большая ценность — фантики! В них можно играть просто так. А сейчас я играю в продавца.
      К кому же мне пойти? Можно к Усам. Эго такой человек — Усы. Его так зовут, потому что у него пушистые усы. Он мой друг. И его собака-овчарка — мой друг. Её зовут Дик.
      А ещё можно пойти к Ляпкиным. Этих Ляпкиных трое: сама Ляпкина, Большой Ляп-кин и Маленький Ляпкин.
      Но нет, лучше я пойду на кухню! Там я сразу могу убить много зайцев... Вы знаете, что значит убить много зайцев? Никаких зайцев на кухне нет, и вовсе я не хочу их там убивать. Я хочу увидеть на кухне жильцов. Там иногда
      можно увидеть сразу всех жильцов. Или почти всех. Я бы мог своим лотком на голове поразить сразу почти всех! Вот это и значит: убить много зайцев. Это так говорится.
      Из кухни раздаётся сильный шум: гудение примусов, бульканье воды, звяканье посуды. Значит, там кто-то есть! И я иду на кухню.
      Представьте-ка себе, что сразу включены десять приёмников, которые не музыку передают, а рёв и гудение. Это будет очень неприятный шум! Но происходит он вовсе не от приёмников, а от примусов. Примуса — это, конечно, не приёмники. Они ничего не принимают и не передают. Они варят. Газовая плита варит тихо и скромно. А примус не отличался скромностью. Он очень громко шумел, он коптил — кастрюли от него становились чёрными. Но больше варить было не на чем. Разве что на керосинке, но она тоже коптила. И всем дышала в лицо своим керосином. Примус и керосинка были тогда в почёте, потому что деваться от них просто некуда было.
      Если поставить рядом десять таких примусов, представляете, какое будет сумасшествие? Вы спросите: почему десять? Потому что раньше в одной квартире жило очень много народу — по десять семей! Да и сейчас ещё
      живут, но сейчас это не повсюду, а раньше было повсюду. Раньше, в моём детстве, каждая семья жила в одной комнате. Каждая семья имела один, а то и два примуса, и все эти примусы стояли в общей кухне на маленьких колченогих столиках вдоль стен. И ревели.
      Вместо стульев стояли табуретки, и на этих табуретках сидели и даже готовили. Потому что иногда негде было поставить стол.
      И стирали тоже на табуретках — в корыте. А бельё кипятили на примусах. Представляете себе: орут примуса, над бельём вздымаются клубы пара, тут же кипят борщи и шипят котлеты... Вот какой неуютной была коммунальная кухня! Сумасшедший дом какой-то! В этом сумасшедшем доме, конечно, не было никаких холодильников. Продукты хранили зимой за окном на верёвочках, а летом вообще не хранили. Да и нечего было порой хранить. Потому что продукты выдавались по карточкам, ничего нельзя было себе купить сколько хочешь. Всё выдавалось по норме, в ограниченном количестве. Тогда не говорили: «Я пойду покупать». Говорили:
      «Я пойду отоваривать карточки». Такая была жизнь.
      Но относились все к этой жизни довольно спокойно, потому что другой жизни себе просто не представляли. Л если и представляли, то только ещё худшую: представляли голод. Все ещё помнили этот голод, разруху, гражданскую войну — всё было свежо в памяти. Особенно у взрослых.
      Вот в такую кухню я и шёл по коридору сорок лет назад, с лотком яблок на голове.
      Войдя в кухню, я увидел там сразу двух зайцев, то есть, простите, двух жильцов. Этих двух зайцев, вернее зайчих, я своим видом не убил. Скорее, они меня убили. В худшее общество я попасть просто не мог! Угадайте-ка кто там был! Никак не угадаете! Там была Гизи со своей мамой. Я сразу растерялся и прирос к месту.
      Гизина мама стирала в большом корыте, а Гизи ей помогала. Девочки любят стирать, вы же знаете. По всей кухне стоял пар, три примуса рыдали во все свои медные огненные глотки, на них кипело бельё и грелась вода в больших цинковых баках, потому что в те годы не было горячей воды, только холодная, и Гизи наливала эту холодную воду из крана в кастрюльку, а потом в корыто, а Гизина мама, вся красная, со слипшейся на лбу прядью
      волос, с засученными на красных руках рукавами, в переднике, тёрла в корыте бельё.
      Когда я вошёл, Гизина мама кивнула мне, улыбнувшись. А Гизи не кивнула, хотя она меня тоже видела, не могла не видеть, как я стоял со своими яблоками на голове. Гизи тоже была в переднике, с белым бантом в чёрных волосах — волосы у Гизи гладкие, как воронье крыло. Глаза чёрные, большие. А щёки бледные, с розовым румянцем. Когда она улыбается, у неё на щеках появляются ямочки. Но сейчас она не улыбалась. Она ходила по кухне с маленькой кастрюлькой в руках от умывальника к корыту и обратно. Наливала маме воду. Она высоко поднимала свой прямой аккуратный носик и ходила на цыпочках. Как будто она не стирала, а танцевала.
      И тут Гизина мама сказала по-немецки:
      — Ну, Юра, в чём дело?
      Гизина мама обратилась ко мне по-немецки. потому что знала, что я тоже говорю по-немецки. Я дома давно занимался немецким и говорил очень хорошо.
      Я сделал шаг вперёд, чтобы красиво пройтись по кухне со своим лотком на голове и сказал:
      — Ich verkaufe Apfel! (Это значит: «Я продаю яблоки!»)
      И тут вдруг случилось самое страшное: я поскользнулся на мыльном пятне, потерял равновесие, лоток качнулся и полетел на пол с грохотом, и яблоки рассыпались по кухне! Они весело катились в разные стороны по забрызганным мыльной водой коричневым доскам — весёлые розовые яблоки!
      А мне было невесело! Очень невесело мне было! Позор!
      Гизи, не глядя на меня, что-то фыркнула себе под нос. Я нагнулся, чтоб поднять лоток, и почувствовал, как уши у меня становятся горячими, вся голова становится горячей — почувствовал, что краснею.
      Гизина мама что-то сказала, но я не расслышал, потому что окончательно смутился, я расслышал только слова: «Schnell! Schnell!» (что значит: «Быстро, быстро!»), и Гизи быстро кинулась подбирать яблоки. Она это делала серьёзно, безо всякой улыбки, даже немножко сердито, поднимая вверх свой аккуратный носик, прыгая по забрызганной кухне и беря яблоки двумя пальцами — большим и указательным, а остальные пальцы она отставляла в сторону, как будто боялась испачкаться об мои яблоки, хотя у неё-то руки как раз и были в мыльной пене! А может, она не хотела испачкать пеной мои яблоки?
      Я сгорал от стыда! Я хотел их поразить, как я ловко хожу с лотком на голове, а на деле поразил совсем другим: своей неуклюжестью! Весь красный ползал я по полу, собирая свои несчастные яблоки. А тут ещё вот чего не хватало: доставая яблоко из-под стола, я столкнулся с Гизи — головой об её голову! Её волосы защекотали мне нос, и я чуть не засмеялся, хотя мне вовсе не хотелось смеяться. Я схватил свой лоток с яблоками и побежал назад в тёмный коридор.
     
      КРАСНАЯ ДЕВИЦА
     
      Вы думаете, это я про Гизи говорю: красная девица? А вот и нет! Хотя Гизи вполне можно было назвать красной девицей — во всех отношениях. И потому, что она была красивой — это раз! И потому, что она была наша маленькая красная коммунистка, из такой же красной семьи, как я, — это два! Её семья была семьёй немецких коммунистов, а
      моя семья — семья русских коммунистов. Но не в этом дело.
      Всё это связано с Гизи не потому, что она была красной девицей, а потому, что красной девицей был я!
      Вы спрашиваете, как может мальчик быть красной девицей? Очень просто! Сейчас я поясню вам на примере...
      Мы с мамой ходили в магазин на Кузнецкий мост, а когда вернулись и вошли во двор, он был пуст и тих.
      Только Памятник Воровскому стоял задумчиво в середине.
      Мы медленно шли через двор — у мамы была тяжёлая сумка; сцрип-скрип! — похрустывал под ногами снег.
      И вдруг я увидел — вышла Гизи из парадного! «Вышла, вышла, вышла!» — скрипел снег под ногами. Да я и сам вижу, что вышла!
      Я вспомнил тот свой позорный случай на кухне, как я поскользнулся с лотком на голове. И сделал вид, что не вижу, как Гизи идёт по двору с лопаткой в руке.
      Мама останавливается; скрип! — смолкает снег.
      — Юра! Посмотри! Вон Гизи вышла! — говорит мама.
      — Где? — Я нарочно смотрю в другую сторону.
      — Да не туда смотришь! — тянет меня за руку мама. — Вон, видишь?
      — Вижу...
      — Пойди с ней поиграй!
      — Не хочу я...
      — Почему?
      — Так...
      — Что это за «так»? Ничего не бывает «так»... Просто стесняешься ты, как красная девица.
      Ну вот! Вот мама и сказала эти слова!
      Понимаете, в каком смысле обо мне она это сказала?
      Это было, конечно, очень неприятно!
      — Вовсе я не красная девица!
      — Тогда подойди!
      — Не хочу я!
      — Ну, как знаешь! — сказала мама. — Будь красной девицей...
      Краем глаза я смотрел на Гизи — она разгребала лопаткой снег...
      Я нарочно сказал, что не хочу к ней подойти. Я очень хотел подойти! Неплохо бы построить с ней какую-нибудь крепость! Но оттого, что мне очень хотелось подойти, я ещё больше не мог подойти! Понимаете? Разве е вами такого не случалось? Конечно, случалось!
      И тут вдруг выскочила эта сумасшедшая собачка! Собачка выскочила из-за угла, постояла секунду как вкопанная, покосилась на нас, а потом вдруг кинулась с лаем на Гизи! Я знал эту собачку, она часто гуляла у нас во дворе со своей старушкой хозяйкой; она была очень глупая, часто лаяла ни с того ни с сего, вот как сейчас. Не старушка, конечно, а собачка. Наверное, она увидела, что Гизи новый в нашем дворе человек, вот и кинулась сдуру на Гизи.
      Гизи, видно, испугалась. Хотя эта собачка была совсем маленькая, но очень уж свирепая: вся лохматая, с нависшими на глаза космами грязно-белых волос, с налитыми кровью глазами...
      Эта фурия накинулась на Гизи с оскаленными зубами, брызгая слюной, как сумасшедшая! Она уже схватила Гизи за пальто!
      И никто не приходил Гизи на помощь! И тут я пришёл ей на помощь! Я подбежал сзади к Гизи, выхватил у неё лопату и хлопнул фурию по лохматому мягкому месту! Она взвизгнула и помчалась в сторону! Весь её пыл сразу пропал!
      — Пшла отсюдова! — взмахнул я лопатой. — Пшла!
      — Эй, мальчишка! Ты что обижаешь собаку? — Это кричала хозяйка Жужу, семенившая к нам через двор.
      — Пусть ваша собака не нападает на детей! — громко сказала мама.
      И старушка сразу улетучилась, подхватив свою фурию под мышку.
      Я посмотрел на Гизи... Она мне улыбалась! Улыбалась своей особенной немецкой улыбкой, которую я видел первый раз. Вот так мы с Гизи и познакомились. И я доказал, что я не красная девица! Если я и был красной девицей, то очень недолго.
     
      СНЕЖНЫЙ ДОМ
     
      В небе над Москвой уже несколько дней живут облака. Солнца теперь не видно, зато стало тепло. И Гизи стала больше гулять.
      Я вышел вместе с ней во двор. Ляпкин Маленький был уже там. Снег вовсю сыпал с неба большими пушистыми хлопьями, весь воздух был полон падающих хлопьев, и в середине этой метели стоял облепленный снегом
      Памятник Воровскому, и Ляпкин Маленький ходил вокруг него на лыжах. Потому что Ляп-кину купили новые лыжи.
      Метель была густая-густая. Крупные снежинки сразу липли на лицо и таяли. И Москва вдали, позади Памятника Воровскому, тоже таяла. Таяла, но не растаивала. Как на киноэкране. Очень было красиво! Я очень люблю метель!
      Я сразу сказал Гизи:
      — Смотри, какая у нас метель!
      Я ей по-немецки это сказал. По-немецки метель называется «снежный штурм». Потому что снежинки тогда штурмуют землю. Как маленькие парашютисты.
      Гизи посмотрела, прищурившись, вверх и на её ресницы сразу сели три снежинки. У неё очень длинные ресницы, у Гизи. И в рот ей влетела снежинка.
      — О! — сказала Гизи. — Frau Hoile schut-telt ihre Betten!
      Она это очень интересно сказала, я никогда не слыхал. Это в переводе значит: «Тётя Метелица выбивает свои перины».
      Я спросил у Гизи: почему Метелица выбивает перины? И какие перины? А Гизи сказала, что Метелица, которая живёт на небе, иногда делает у себя уборку. И тогда она
      взбивает толстые перины, на которых спит. Потому что она любит спать на толстых мягких перинах. Она вообще любит поспать. И когда она спит, на земле никакого снегопада нет. А когда она делает уборку и взбивает свои перины, на нас сыплется снег. Вроде пуха. Ведь человеческие перины набиваются пухом и, когда их взбивают, из них сыплется пух. А Метелица набивает свои перины снегом, и из них сыплется снег. Знаете, какие у неё перины? Облака у неё перины, вот- что! Потому что она спит на облаках! Там у себя — в небе...
      Я спросил Гизи:
      — Кто тебе это сказал?
      А Гизи в ответ улыбнулась.
      — Mein kleiner Finger hat es mir gesagt! — сказала она, то есть: «Мой мизинец мне это сказал!»
      Как вам это нравится? Хитрая всё-таки Гизи! Здорово она умеет сказать! Но я тоже здорово могу сказать. Если захочу.
      Мы с ней медленно шли по двору, ловя ртом снежинки, которые падали и падали, залепляя всё кругом: и Памятник Воровскому в середине, и Ляпкина Маленького, который неуклюже ходил вокруг на своих новеньких лыжах.
      У Гизи была лопата в руках, она шла, подбрасывая лопатой снег, и вдруг сказала:
      — Давай строить дом.
      — Давай! — сказал я, побежал домой и принёс лопату. И мы стали строить из снега дом. Снегу было много, повсюду во дворе сыпал снег и лежал слой снега, а по краям ещё стояли сугробы.
      Мы выбрали большой сугроб и стали его обрабатывать.
      Липкий снег хорошо обрабатывается. Из него можно высокую башню построить, и она не развалится.
      Но мы строили не башню. Мы строили такой эскимосский дом, в котором на Севере эскимосы живут, я в книге видел. В таком доме даже тепло, даром что он из снега! Гизи тоже слышала про эскимосские дома. Оказывается, эскимосы в Германии известны.
      Гизи сказала, что мы будем два эскимоса: муж и жена. Только это секрет. Чтоб никто не знал. И я согласился. Мы стали быстро строить. Работы хватало! Гизи обрабатывала стены и крышу, а я в сугроб вкапывался. Чтоб можно было влезать. А то что это за дом, если в него нельзя влезать.
      Ляпкин слез со своих лыж, взял их под
      мышку и подошёл к нам — смотреть, как мы строим. Он смотрел и сопел.
      — Я тоже хочу делать дом, — сказал вдруг Ляпкин.
      — Ты не сможешь!. — возразил я. — И у тебя лопаты нет!
      — Я буду лыжей копать!
      — Не сможешь ты лыжей копать!
      И Ляпкин стал совсем грустный.
      Я объяснил Гизи, чего он хочет, и Гизи сказала:
      — Пусть!
      Пусть он будет наш сын. И копает с нами. У эскимосов дети всегда с родителями копают.
      Я не очень хотел, чтоб он был наш сын, но уж ладно. Раз Гизи так хочет.
      — Ты хочешь быть нашим сыном? — спросил я. — Тогда будешь копать!
      — Хочу! — повеселел Ляпкин.
      — Ты должен её звать «мутти», а меня «фати» — это по-немецки, — сказал я. — Потому что мы твои мать и отец!
      — Ладно, — сказал Ляпкин.
      — Скажи: «Ладно, фати»!
      И Ляпкин сказал:
      — Ладно, фати.
      И я ему дал свою лопату, чтобы он снег
      отгребал. Сам я лыжей вкапывался внутрь дома. А Гизи стала окна прокапывать. Работа у нас пошла быстро. Замечательно пошла работа! Только кончилась она не замечательно, вот что. Но это всё сын был виноват. Недаром я не хотел его в сыновья брать.
      Скоро дом был готов. Круглый дом с двумя окнами. И с трубой! Трубу, конечно, я сделал. А Гизи сделала окна. А Ляпкин снег отгребал, а потом стены обтёсывал. А потом мы с Гизи туда залезли. А для Ляпкина места не хватило. Но ведь это не страшно, правда? Сын ведь может и на улице погулять. Ему полезно. Я ему так и сказал. Я сказал, что завтра мы дом расширим и тогда он сможет в нём сидеть сколько хочет. А он хотел сейчас залезть в дом.
      — Я хочу сейчас залезть! — сказал он.
      — Ты же сын и должен слушаться родителей! — сказал я.
      — Я хочу в дом! — захныкал Ляпкин.
      — Скажи: «Фати и мутти, я хочу домой!»
      — Фати и мутти, я хочу домой! — захныкал Ляпкин.
      — Погуляй немножко, сынок! — сказал я. — Тебе полезно воздухом подышать!
      — Я не хочу дышать! — топнул ногой Ляпкин. — Хочу в дом! — и заплакал.
      — Er ist ja mit einer Trane im Knopfloch! — сказала Гизи.
      Это значит: «Он со слезой в петлице». Так говорят про человека, который сразу плачет.
      — Ну ладно, ребёночек! — сказал я, вылезая. — Иди посиди немножко!
      — Я не ребёночек! — сказал Ляпкин.
      Он залез в дом и надулся, упёршись головой в стенку.
      — Ты не упирайся в стенку-то! — сказал я.
      А он ещё больше упёрся!
      — Что ты за сын такой непослушный! — сказал я, — Сломаешь стенку! Говорят тебе: нагнись!
      — Я не сын! — сказал Ляпкин. — И стенка моя! Я делал стенку!
      — Как — твоя? Это мы вместе делали — значит, общая!
      — Нет, моя! — крикнул Ляпкин. Он так упёрся головой в стенку, что она рухнула! Весь дом рухнул! Ляпкин выскочил из сугроба весь в снегу и сразу побежал прочь. Побоялся, что я его стукну.
      Я помог Гизи выбраться и отряхнул с неё снег. Ну скажите: разве можно такого человека, как Ляпкин, в сыновья брать? Разве он может быть настоящим сыном? Не может! Мелкий собственник он, а не сын! Вот что! И я отшвырнул ногой его лыжу.
     
      РЫБИЙ ЖИР
     
      Вы, наверно, не знаете, что я лучше всех умею пить рыбий жир? Ну, так вот, я вам это говорю: я лучше всех умею пить рыбий жир! Уж не знаю, почему так. Наверно, у меня такой талант. Так мама говорит. Но дело не в этом. Никогда не надо хвалиться. Я и не хвалюсь. Просто я умею его пить! Он мне даже нравится. А Гизи он не нравится. А ей-то как раз очень надо его пить. Ей просто нельзя без рыбьего жира, потому что у неё чахотка. Это такая болезнь, которой Гизи заболела в Германии. Потому что когда она родилась, им нечего было есть: ей, её маме и папе. Они очень бедно жили там, в Германии. Её папа коммунист-подпольщик, он был тогда безработным. Потому Гизи и выглядит, как фарфоровая. Это, конечно, красиво, но плохо: это говорит о том, что человек нездоров. Гизи надо вылечить, и мы её обязательно вылечим. Для того она и приехала в СССР, чтобы вылечиться. Гизи должна не только к врачам ходить, она должна хорошо есть. Она должна есть масло и разные жиры и особенно пить рыбий жир — это главное! В этом-то всё и дело. И тут большая ответственность лежит на мне. Потому что это я должен научить Гизи пить рыбий жир. Так мама придумала. Моя мама здорово придумывает разные такие вещи. Мы с мамой даже разработали план — как я научу Гизи пить рыбий жир. Это надо делать очень тонко, сказала мама, дипломатически... Вы знаете, что значит делать что-нибудь дипломатически? Дипломатически — это значит вежливо, осторожно. Сделать всё ловко, так, чтобы никто ничего не заметил, а всё получилось как надо! Можно, конечно,
      просто подойти к человеку и сказать ему: «Пей рыбий жир! А ну, пей!» — и силком влить ему этот рыбий жир в рот. Можно ему даже руки связать, для верности. Но это уже будет недипломатично! Это будет просто грубо, как говорится, в лоб! А такие вещи нельзя делать «в лоб», так вы ничего не добьётесь. Человек просто выплюнет этот рыбий жир, и всё! А если он его и проглотит, то ещё пуще возненавидит. Нет, так делать нельзя! Недаром мы наркоминдельцы, сказала мама. Все наркомин-дельцы должны быть дипломатами. Как отец. Он ведь дипломат, мой отец. И я дипломат. О, я ещё какой дипломат! Сейчас вы увидите...
      Когда я и мама разработали план, мы пригласили Гизи в гости. Гизину маму мы не пригласили, хотя она знала про наш план. Но её нельзя было приглашать, это опять было бы недипломатично. О, это очень сложная вещь, дипломатия, сразу в ней ничего не поймёшь. Мы пригласили Гизи одну. Когда она пришла, у нас были очень хитрые лица, но она ничего не заметила.
      Она сразу подошла к моим игрушкам, и мы стали играть. Мы взяли мою грузовую машину и насадили в кузов разных зверей: мишку, крокодила, обезьяну... Но они не были обезьянами и крокодилами — они были как будто людьми. Кукол-то у меня нет, вот в чём дело! Я же не девочка! Поэтому мы е Гизи посадили в машину разных зверей, и они поехали на парад. Гизи тянула их за верёвочку.
      У нас большая комната — одна, но большая. В ней даже есть камин. Очень красивый камин, выложенный тёмно-зелёными плитками, с решёткой перед очагом и полкой наверху, на которой стоят разные статуэтки. Камин — это такая печка. Но мы камин не топим, вернее, очень редко его топим, раз в год. Потому что он нам, в общем-то, ни к чему. Нам просто некогда им заниматься. Мы ведь все заняты: отец, мама и я.
      Камин остался в этой комнате от старых времён, когда в ней жили какие-то бездельники. Они топили этот камин и сидели перед ним в креслах.
      И всё-таки я нашёл применение этому камину. Я сделал из него трибуну для парада. В камине стоял у меня командир и принимал парад. А перед камином на полу стояли оловянные солдатики, то есть красноармейцы, несколько полков. Потом приехала Гизи с машиной — она была мотопехота. А я командовал парадом. Но мне было очень тяжело командовать парадом, потому что я всё время
      думал о другом... Вы сами понимаете, о чём я думал!
      О рыбьем жире я думал!
      Мама сидела за столом и читала, но я видел, что она только как будто читала, на самом деле она тоже думала о рыбьем жире. Я это ясно видел, потому что мы с мамой всё время перемигивались, имея в виду этот рыбий жир. Одна Гизи только ничего не знала, она только игру имела в виду. Когда она отвернулась к камину, я посмотрел на маму и кивнул головой.
      И мама кивнула головой. И тогда я встал и сказал громко:
      — Эх, охота мне что-то выпить рыбий жир!
      — Да ладно уж, играй, — сказала мама. — Потом выпьешь.
      — Просто не могу, — сказал я. — Очень охота выпить!
      Я это сказал и посмотрел на Гизи — что она скажет. Но она ничего не сказала. Она ползала по полу на коленках и катила впереди себя грузовик.
      Тогда я встал перед Гизи и опять повторил, глядя ей прямо в глаза:
      — 'Гак охота выпить рыбий жир! Просто ужас! Ты не хочешь?
      Гизи посмотрела на меня с удивлением и сказала:
      — Я его не люблю! Отойди-ка с дороги...
      — Ты просто не знаешь, какой у нас замечательный рыбий жир! — сказал я с восторгом. — Давай выпьем!
      — Да отойди ты, — сказала Гизи. — Надоел ты со своим рыбьим жиром! Не хочу!
      «Дипломатичнее, дипломатичнее!» — подумал я, опять встал на её пути и сказал:
      — Ты просто не знаешь наш рыбий жир! У нас русский рыбий жир! А не какой-нибудь там немецкий!
      — Он везде одинаковый, — сказала Гизи.
      — Совсем не одинаковый! — крикнул я. — У нас с солью! И с чёрным хлебом! Давай выпьем немного! Подкрепимся!
      — Нет! — сказала Гизи.
      - Как хочешь, — сказал я. — Я хочу ры-
      бий жир! Мама, дай мне скорей, я просто больше не могу.
      Мама встала и взяла из шкафа бутылочку с рыбьим жиром.
      — И большую ложку! Столовую!
      Мама всё приготовила, я взял в руки ложку, и мама налила мне полную ложку. Гизи перестала играть и смотрела на меня.
      «Смотри, смотри! — думал я. — Сейчас и ты будешь пить рыбий жир! Против дипломатии не устоишь!»
      Я взял в руку полную ложку рыбьего жира и торжественно его проглотил!
      — Эх, — сказал я. — Замечательно вкусно!
      Гизи смотрела на меня с изумлением.
      Я облизнулся, причмокивая. Я стоял, гордо расставив ноги. Мама улыбалась.
      — А ну-ка, ещё! — сказал я. — Хочу ещё!
      Мама налила вторую ложку. Я проглотил.
      — Ещё!
      — Не хватит ли? — спросила мама.
      — Ещё! — заорал я.
      Мама налила ещё ложку. Я проглотил. На меня нашёл какой-то дипломатический восторг. Я прямо весь сиял, и лицо у меня было измазано рыбьим жиром. Я это видел в зер-
      кале шкафа. Я с аппетитом закусывал чёрным хлебом с солью.
      Гизи подошла ко мне, широко открыв от удивления рот.
      -Дай-ка ещё, — сказал я маме, но уже тише. Откровенно говоря, я был уже сыт, но — дипломатия...
      — Я думаю, хватит, — сказала мама. — Может, Гизи попробует?
      — Ни в коем случае! — сказал я. — Мне мало останется! Налей мне!
      И тут произошло удивительное: Гизи робко кивнула головой! Да, да! Она кивнула головой в знак согласия! А я её ещё подзадорил, я сказал:
      — Не давай ей! Зачем девчонкам рыбий жир!
      — Ну, ладно, — сказала мама. — Не жадничай, — и налила пол-ложки для Гизи.
      А я приготовил кусок хлеба с солью и, когда Гизи, зажмурившись, выпила, тут же подал ей хлеб...
      — Ну, как? Вкусно? — спросила мама.
      И Гизи кивнула, улыбнувшись! Она жевала и улыбалась своей немецкой улыбкой!
      Так она начала пить рыбий жир.
      Правда, у меня после этого случая немного болел живот. Я перестарался. Но это пустяки. Главное — Гизи научилась пить рыбий жир! Цель была достигнута, а это самое главное.
      Ну, что вы теперь скажете про мою дипломатию?
     
      ВЕЛИКИЙ НЕМОЙ
     
      Кони, кони! Эх, эх!..
      Я сижу в первом ряду, и экран слепит мне глаза. Я даже иногда закрываю глаза, потому что они начинают болеть. Но смотреть надо.
      -Кони, кони! В удалом разгоне! Эх! Эх!
      На экране мчатся кони. И всадники. Всадники размахивают кинжалами. Они скачут вперёд, вперёд, вперёд! Давай, давай! А ну, давай! А ну!
      Далеко впереди скачет парень в широкой шляпе, он пригнулся к самой шее лошади, в одной руке он держит поводья, а другой обнимает девушку, которая лежит у него на коленях, поперёк седла. А в зубах — в белых ярких зубах — он сжимает кинжал! Вот здорово! Давай, давай! Эх! Парень чуть не споткнулся! То есть лошадь! Но ничего! Всё в порядке!
      За парнем гнались человек десять! Тоже в широких шляпах, с кинжалами, которыми они размахивали над головами лошадей. Они хотели отнять девушку! Но фиг им! Фиг!
      Парни что-то кричат, орут, лошади цокают копытами — но ничего этого не было слышно. Кино тогда было немое. Оно так и называлось: «ВЕЛИКИЙ НЕМОЙ».
      Зато была музыка. Рояль. По роялю стучала какая-то толстая женщина, там, внизу, под экраном, в концертной яме.
      Когда начиналось кино, я видел, как она проскользнула откуда-то сбоку и села. И стала играть. Сначала тихо, а потом всё громче.
      Сейчас она страшно барабанит! Просто здорово! Я никак не думал, что она может так
      быстро барабанить! В этой музыке было всё, что на экране, о чём молчал «великий немой»: копыта, копыта, копыта, копыта, крики, крики, крики, крики, дорога, копыта, крики — трах! Один всадник полетел кувырком! И лошадь кувырком. Вторая лошадь — кувырком! Куда-то под гору, в пропасть! А вослед им сыплются камни: тарах, тарах, тарах! Вам, бам, бам, бам! Камни, камни, камни, камни, лошади, лошади, шляпы, глаза, губы, зубы, кинжалы, гривы по ветру... Тётка здорово барабанит! А парень с девушкой поперёк седла скачет лучше всех! А ну, давай, давай, дави! Дави, дави!
      Мне вдруг показалось, что это я скачу! Это я! Я спасаю Гизи!
      — Давай, давай! — кричу я лошади. — Эй, эй, ух! А ну, но-о-о! Гизи, Гизи! Держись, Г изи!
      — Мальчик, ты чего кричишь?!
      — Ш-ш-ш-ш! Тише!
      — Мешаете, граждане!
      — Да тише же!
      Это, оказывается, я кричал. Сам не заметил, как кричал! Ну, ничего. Больше не буду.
      Вон, разбойники уже отстали.
      Дорога пуста.
      А вон и хижина! И лошадь привязана к забору. Посмотрим, посмотрим, чем дело кончилось! Посмотрим! Интересно, чем всё это кончилось?
      Ого, вот и парень! Вот так парень! Молодец парень! Он обнимает девушку.
      Молодец парень! Молодец! Ура-а!
      Конец.
      Музыка смолкает, и медленно зажигается свет. Глаза болят. Люди встают. И та тётка тоже встаёт из-за рояля...
      — Ты чего это, мальчик, так кричал? Тоже мне — Великий Немой! — Это говорит какой-то старик рядом.
      — Таких маленьких пускают в кино!
      — Успокойтесь, граждане! Это сын нашего работника!
      Это говорит билетёрша, тётя Фрося. Она появляется из толпы и берёт меня за руку.
      И все сразу умолкают. И идут к двери, завешенной коричневой занавеской, над которой горит красное стекло: «Запасной выход».
      Ну как, — говорит тётя Фрося, — понравилось кино?
      — Да, — говорю я.
      -Ну, пойдём к папе.
      Мой папа сидит в маленькой комнате. Он сидит за большим столом, вокруг толпится
      очередь, хвост которой застрял в коридоре. Мы с Фросей протискиваемся к столу.
      — Вот ваш сын, — говорит Фрося, — в целости и сохранности.
      — Спасибо, — благодарит отец. — Ты тут постой, — говорит он мне.
      — Трйвас! — кричит он кому-то.
      — Да, да! — раздаётся из коридора, и в комнату протискивается худой человек в очках.
      — Посиди, — встаёт отец. — Я с сыном.
      — Понимаю, — кивает Тривас. — Иди! Я побуду!
      Тривас садится на место отца, а мы выходим в коридор.
      — Почему у него такая фамилия?
      — У кого? Какая?
      — Три — вас?
      — Потому что такая!
      — А если б было «Один — вас»?
      — «Один — вас» не может быть, — смеётся отец.
      — Почему? А «Два — вас»?
      — Не может. Потому что он латыш. Тривас — латышская фамилия... Ты лучше скажи, как тебе кино понравилось?
      — Лошади, — говорю я. — И как он девушку спас.
      — Губа у тебя не дура, — говорит отец.
      — Добрый вечер, — говорит женский голос.
      Я вижу ту тётку, которая играла на рояле... Да это же Ляпкина! Сама! Мы останавливаемся в толпе, и отец о чём-то с ней разговаривает. Она гладит меня по голове и говорит отцу:
      — Семейная нагрузка?
      — Семейная нагрузка, — повторяет отец. — Если вы устали, можете идти домой. Кино больше не будет.
      Потом мы идём дальше в зал. Это не простой зал. Он называется «фойе». В середине — фонтан. Старинный. Только он не работает. А по стенам разные фигуры, и зеркала, и лозунги. Лозунги красные с большими белыми буквами. Они висят прямо поперёк зеркал.
      В углу очередь, там стоят люди в пальто и шапках. Только мы е отцом раздетые, в костюмах. Мы оставили свои пальто у отца в комнате. Потому что он здесь главный, мой папа. И клуб здесь главный — кремлёвский. Сюда не всех пускают. Только иногда всех пускают. Когда день открытых дверей. Вот как сегодня. Тогда пускают всех.
      Вы спрашиваете, почему мой папа здесь главный? Потому что он председатель прав-
      ления клуба. Работает он в Наркоминделе. А здесь у него нагрузка. Вот как я. Только я — семейная нагрузка, а клуб — не семейная. Рабочая.
      — Хочешь мороженого? — говорит отец.
      Я киваю, и мы протискиваемся сквозь толстую очередь в самый угол.
      — Клавдия Петровна! — говорит отец. — Пожалуйста, дайте парню мороженого!
      Очередь начинает гудеть. Как пчёлы в улье.
      — Гражданин! В очередь! Кто это там без очереди?
      — Тише, граждане! — говорит Клавдия Петровна. — Это сын нашего работника!
      И все сразу умолкают. И я получаю мороженое от улыбающейся Клавдии Петровны. А может, и не от Клавдии. Я уже точно не помню. Ведь сколько лет прошло — целый век! Сейчас я уже не помню.
     
      СТРАШНАЯ ИСТОРИЯ
     
      Ну, что тебе подарить? — спрашивает в третий раз Зусман.
      Он зашёл к нам на чашку чая и вдруг пристал со своим подарком.
      — Ничего не надо! — говорю я мрачно.
      --Что с тобой, Юра? — Мама смотрит на меня растерянно.
      Скоро лето, и Зусман хочет мне что-нибудь подарить. К лету...
      — Липа Борисович тебя любит! Ты же знаешь! Почему ты так невежлив?
      — Молодой человек стесняется! — говорит Зусман. — Ну, так что тебе подарить?
      — Ничего...
      — В конце концов, это некрасиво! — сердится мама. — Отвечай! Слышишь? Надо быть вежливым!
      Я молчу. Мне становится жарко. Они же ничего не знают!
      Эх! Если бы они знали! Они бы так со мной не разговаривали! И ничего Зусман не хотел бы мне подарить!
      — Ничего! — говорю я отчаянно-мрачно.
      — Это просто возмутительно! — говорит мама. — Сейчас ты пойдёшь и встанешь в угол! Ну?
      — Подождите, мама! — говорит Зусман. — Он сейчас скажет! Правда, ты скажешь? Ну, что тебе подарить? Ты ко мне хорошо относишься?
      — Хорошо! — говорю я.
      — Ну, вот видишь! И я к тебе хорошо1 Мы друзья?
      — Друзья! — Я смотрю в пол.
      — Ну, так что тебе подарить?
      — Ничего! — ору я. — Ничего! Ничего! Ничего!
      И я начинаю плакать.
      Мама встаёт со стула. Она берёт меня за руку и ведёт в угол возле окна, к батарее. Я иду, твёрдо сжав кулаки. Пусть будет так, но сказать я ничего не могу.
      — Здрасте пожалуйста! — смущённо произносит Зусман. — Такая неприятность!'
      — Безобразие, а не неприятность! Постоит в углу и поймёт!
      — Напрасно, — говорит Зусман. — Не делайте этого! В конце концов, я ему и так что-нибудь подарю!
      — Ничего подобного! — говорит мама. — Он не достоин никаких подарков!
      Я мрачно стою в углу.
      — Ну, извините, — говорит Зусман. — Я пойду... Никак не ожидал... Такая неприятность!
      Он закрывает за собой дверь.
      — Что это ты такое выдумал? — говорит мама. — Человека обидел! За что ты обидел Липу Борисовича?
      Я молчу.
      — Может, что-нибудь случилось?
      Я молчу. Не могу же я сказать, что случилось! Это секрет! Страшный секрет!
      — Не можешь сказать, что случилось?
      — Не могу!
      — Что-нибудь страшное?
      — Страшное!
      — Ну, тогда вот что: иди сюда и поговорим. Когда случается страшное, секретов у нас быть не должно. Именно, когда страшное. Ты понимаешь?
      Я киваю головой.
      Мама обнимает меня, я прячу мокрое лицо у неё на груди, и мне становится тепло. И немножко легче.
      — Тебе легче?
      — Легче.
      — Расскажи-ка всё, и тебе станет совсем легко. Рассказывай... Липа Борисович тебя обидел?
      — Нет! Это я его обидел! — И я опять плачу.
      Мама долго гладит меня по голове.
      Наконец я успокаиваюсь и рассказываю. Всё, как было. Всю эту страшную историю. От начала до конца. Слушайте и вы.
      Дело в том, что у Зусмана много разных кусков материи, из которых он шьёт костюмы. У него всегда весь стол завален этими кусками. И пол. И диван. Он мне давал ненужные куски. Я у него просил, а потом дарил Гизи.
      А она шила из них разные вещи для кукол. И вот один раз мы сидели у Зусмана: Гизи, Вовка и я. Зусман строчил на машинке, а мы сидели на диване. Вовка показывал нам новые картинки. Рядом на диване лежал большой кусок материи: отрез. Большой кусок всегда называется отрез, отрез на костюм. Потому что он отрезан от ещё большего куска. Гизи всё время гладила его рукой. Я её тихо спросил: «Тебе нравится эта материя?» Она сказала шёпотом: « Нр авится». Я спросил: «Ты хочешь иметь такой кусок?» Гизи кивнула. И тогда я сразу всё решил! Я решил отрезать ей такой материи! Тайком, чтоб никто не видел. Я подумал — пустяки! У Зусмана много материи. Он и не заметит. Я отрезал большой кусок. На другой день, когда мы были с Зусма-ном вдвоём и он на минутку вышел из комнаты. Тогда я и отрезал! И спрятал на груди. А потом отдал его Гизи. Она страшно обрадовалась! И стала шить из него пальто для своей куклы. И ещё что-то. А в семье Зусмана получился скандал. Потому что Зусман открыл пропажу. У него не хватило на костюм. И он обвинил заказчика — что тот ему недодал материи. А заказчик — Зусмана. Вовку тоже допрашивали. Я всё слышал сам, когда приходил заказчик. Все они там страшно кри-
      чали. Сильнее всех жена Зусмана, Жарикова: она кричала басом! Я просто не знал, куда деваться. Да и сейчас я не знаю, куда деваться. Потому что заказчик забрал свой отрезанный кусок назад. А я не мог забрать свой кусок назад, потому что Гизи его совсем изрезала. Да если б она и не изрезала, я всё равно не мог бы забрать его назад. Ведь подаренные вещи не забирают! В общем, я окончательно запутался... А тут ещё Зусман хочет мне подарок подарить! Не могу же я принять от него подарок! Посудите сами...
      — И правильно! — согласилась мама. — Подарка ты принять не можешь, пока ты ему не признаешься и он тебя не простит. Если, конечно, простит! Поступил ты очень и очень плохо! Ты украл! Ты понимаешь, что ты украл?
      Я в ужасе кивнул. Мне опять стало плохо. Меня даже стало тошнить. И коленки стали совсем мягкими — так что я сел на стул. У меня стали холодные ноги.
      — Никогда нельзя ничего брать без спроса! — сказала мама. — Видишь, какую ты кашу заварил... А Гизи знает?
      — Нет, — сказал я.
      — Ну, это хорошо. Ты её любишь?
      -Да.
      — Никогда нельзя ради своей любви делать необдуманные поступки, — сказала мама. — А сейчас мы с тобой пойдём к Зусману. И ты ему обо всём расскажешь. Он хороший человек и, наверное, тебя простит. Но надо всё рассказать...
      Мы тотчас пошли к Зусману. И я ему всё рассказал. И Вовка там был. И его мать. Я им всем рассказал. Это было очень страшно! Лучше не спрашивайте меня, как это было страшно. Я всё равно не смогу вам этого передать. Но знаете, что самое главное, что сказал Зусман? Не знаете? Он сказал:
      — Здрасте пожалуйста! Я всегда говорил: во всём ищите женщину! — и засмеялся. А йотом обнял меня и поцеловал. — Ты настоящий мужчина, — сказал Зусман. — Но никогда больше так не делай! Зачем тебе иметь своих неприятностей?
      Вот какая страшная это была история!
     
      ПУТЕШЕСТВИЕ ЗА СТО РУЧЬЁВ И ОДНУ РЕКУ
     
      Путешествие за сто ручьёв и одну реку — это дорога на дачу.
      Ранним летом мы поехали на дачу и пригласили Гизи с её мамой. Ещё мы взяли с собой Дика — красивую немецкую овчарку, принадлежавшую соседу.
      Потому что я очень любил эту собаку.
      Дачу мы снимали под Москвой, у нашего знакомого лоточника Вани, который продавал яблоки на Кузнецком мосту — помните?
      Вас, может быть, удивит, что я называю дорогу на дачу путешествием. Конечно, если смотреть на эту дорогу из сегодняшнего дня, более того: если её сегодня повторить — она явится вам другой. Она явится более короткой. И поездку по ней не назовёшь путешествием. Но это сегодня! А вчера, то есть давно — сорок лет назад, — эта же дорога была очень долгой. Почти бесконечной. Спрашивается: почему так?
      В моём детстве наша дача была очень и очень далеко — где-то за полями и лесами, за кустами, ручьями и оврагами, и ехать туда надо было почти сутки. Вместо одного часа, который вы потратите сейчас. Да и не только дача была далеко — возьмите, например, Дальний Восток. Он тогда был действительно дальним, туда надо было ехать и ехать, чуть ли не полмесяца! А Северный полюс, на кото--ром сегодня люди живут, наши люди, москвичи, которые со своими семьями каждый день разговаривают оттуда по радиотелефону и к которым в гости съездить не так уж и долго — ну, несколько часов в один конец, — этот Северный полюс был в моём детстве необита-
      ем, так он был далёк и так неприступен. Да что там Северный полюс! Что там Земля, если даже Луна перестала быть «белым пятном»! На Луне давно люди ходят, даже машины-автоматы, наш луноход, например, и лететь до этой Луны всего несколько дней! Вот каким маленьким стал наш мир. Не только земной, а и космический тоже.
      Сейчас, чтобы поехать на дачу моего детства, то есть в деревню за Москвой-рекой, на высоком берегу, вы должны сесть в электричку или в автомобиль — и через час вы на месте. А в моём детстве вы садились в телегу и ехали с четырёх утра до позднего вечера. Вы брали чемодан или узел продуктов, чтобы по дороге завтракать, обедать, а то и ужинать. Но я не скажу вам, что дорога была скучной. Нет! В том-то и дело, что она была вовсе не скучной. Вот посудите сами...
      Мы тряслись в телеге, устланной сеном, посреди чемоданов и узлов: я, Гизи, моя мама, Гизина мама и Ваня — он правил лошадью. Серая в яблоках лошадь, по кличке «Мальчик», неторопливо трусила впереди телеги в оглоблях, под расписной дугой. Дик бежал рядом по дороге. Москва давно уже осталась позади. Вокруг были поля, луга и перелески. Было раннее-раннее утро. Яркое
      жёлтое солнце медленно сопровождало нас низко над землёй. Солнце было прохладным, небо чистым, ветер ещё не появлялся, как часто бывает в такие вот утра. Мы с Гизи сидим впереди, рядом с Ваней. Мы смотрим вперёд, как медленно разворачивается впереди земля, отходя в стороны, а в середине виляет по холмам пыльная ухабистая дорога. Наши мамы сидят сзади, они любят говорить о прошлом, особенно о нас, детях.
      Мамы любят вспоминать о том, как мы родились, и пили молоко, и росли. Мы-то сами этого не помним.
      Впереди всё слилось в один зеленовато-голубой фон, туманный и нежный, как акварельный рисунок, где все очертания смазаны кистью. Но вот вы приближаетесь, и фон оживает, дробится, принимает очертания. Голубая полоска в стороне от дороги становится полем льна с жёлто-голубыми кустиками, они шевелятся, потому что проснулся ветер и дует на них, а островерхие шапки великанов за полем оказываются просто стогами сена на лугу. А пёстрые пятна - коровье стадо. Коровы смотрят на нас и жуют, пока мы проезжаем... А вон — видите серое пятно на дороге? Оно застыло, словно серый камень, но вы приближаетесь, и камень вдруг вскакивает
      и несётся вперёд по дороге,- поднимая пыль длинными ногами, и вы узнаёте зайца! Дик сразу кидается за ним. Но куда там! — хоть Дик и сильный, а зайца ему не догнать! Зайца никому не догнать, такие у него длинные ноги. Дик возвращается с виноватым видом. Он не понимает, что ничего тут стыдного нет — не догнать зайца, — Дику кажется, что это позор... А там, впереди, ещё какие-то тёмные точки на скошенном поле, тёмные неподвижные точки, коричневые, они увеличиваются, одна рядом с другой, издали они похожи на ряд маленьких памятников на серых пьедесталах. Мы подъезжаем блпже, и вдруг памятники исчезают! Раз! — и их нет... Как будто они вдруг растворяются в воздухе или проваливаются под землю, в свой серый пьедестал! И они действительно проваливаются, потому что это никакие не памятники: это сурки, живущие под землёй. Там у них длинные норы, говорит Ваня, вот они туда и проваливаются. Дик их тоже заметил, он, конечно, сразу бежит туда и начинает копать землю, там, где эти сурки провалились. Он копает долго и постепенно отстаёт, сам превращается в серую точку, потом опять догоняет нас, запыхавшись, высунув язык, и морда у него вся перепачкана землёй. И опять у него винова-
      тые глаза... Что поделаешь! Мир полон загадок, он не так-то прост! Этот мир доставляет Дику много хлопот. Потому что Дик доверчив и наивен. Как всякий горожанин, попадающий за город. Ведь он первый раз едет на дачу. И Гизи первый раз. Я-то не первый. Потому я смотрю на всё более спокойно. Хотя мне тоже интересно.
      Гизи поражают эти просторы, эти бескрайние поля и леса, эти ручьи и овраги! Этот горизонт! Это огромное небо! Я чувствую себя хозяином всего этого и немножко воображаю. Это ведь всё моё, это моя родина. И Ванина родина, и мамина. А для Гизи — это чужая, незнакомая страна.
      — Я сейчас буду править лошадью! — говорю я важно.
      — А ты можешь? — спрашивает Гизи. «Могу ли я!» — спрашивает она. Конечно, могу! Это же моя роына, я тут всё могу!
      Ваня даёт мне вожжи. Он даёт их мне просто так, как будто я всю жизнь только и делал, что правил лошадьми. Молодец Ваня! Он меня понимает. Он подмигивает мне, кивая на Гизи.
      — Вези невесту! — говорит он, улыбаясь. — А я часочек вздремну...
      Ваня ложится позади нас в сено, подстелив фуфайку под голову. И сразу засыпает от бесконечного потряхиванья телеги. А я держу вожжи, и сердце у меня замирает от гордости.
      — Но! Но! — говорю я. — Балуй, нечистый дух!
      Я стараюсь говорить басом.
      Могучий Мальчик удивлённо косится на меня из-под дуги огромным бархатным глазом. Он трусит не торопясь, но весело, потому что знает, что едет домой. Домой лошади всегда бегут веселей. В животе у Мальчика ёкает. Я знаю — это селезёнка у него ёкает, мне Ваня говорил. Селезёнка у лошади всегда ёкает, когда лошадь усталая бежит по дороге.
      — Ты знаешь, что это ёкает у лошади в животе? — спрашиваю я Гизи.
      — Что?
      — Селезёнка!
      И Гизи совершенно подавлена! Она смотрит на меня во все глаза. Она же не знает, что это селезёнка! Править лошадью она не может! Она боится! У неё лошадь сразу заедет куда-нибудь в сторону. А у меня не заедет! Я знаю, как править! Меня Ваня научил...
      Телега тарахтит, как будто что-то бормочет: «Тарах-тарах-тарах!» Похрапывает Ваня, наши мамы весело беседуют позади нас, вспоминая своё прошлое. А я сижу рядом с Гизи и держу в руках тяжёлые ремённые вожжи. Я везу Гизи на дачу! Я теперь главный,
      я правлю этой огромной лошадью, этой тарахтящей телегой! Потяну немного левую вожжу — и лошадь идёт влево, потяну правую — и лошадь идёт вправо. Я могу прямо в поле заехать, если захочу! Вот-то все испугаются! Ну, да ладно! Не надо их пугать! Пусть телега катится по дороге. Пусть себе тарахтит спокойно, как будто стихи бормочет, свои особые тележные стихи:
      Тарах-тарах-тарах-тарах!
      Тарах-тарах-тарах!
      Я смотрю на чёрный блестящий хвост прямо передо мной; иногда он задевает меня по носу, путаясь в вожжах, тогда я дёргаю вожжи, лошадь поднимает голову и чуть прибавляет шаг; и телега тарахтит сильней, и в голове у меня складываются стихи, они словно наматываются на колёса, строчка за строчкой, как километр за километром:
      Огромный мир не так-то прост!
      Тарах-тарах-тарах!
      У лошади огромный хвост!
      Тарах-тарах-тарах!
      Сейчас я эти стихи уже точно не помню я только помню,о чём они были; звучали они примерно так:
      Огромный мир не так-то прост,
      Как кажется подчас!
      У лошади огромный хвост,
      Какого нет у нас!
      Есть у неё, как у стола,
      Две пары мощных ног!
      Она, конечно, бы могла
      Втоптать меня в песок!
      Но лошадь сильная добра,
      Пр илежно служит нам:
      В телеге с самого утра
      Везёт нас по холмам.
      Она не спрашивает, чьи
      Четыре седока.
      Ш агает вброд через ручьи,
      Дорога — далека!
      А всё вокруг, а всё вокруг —
      Из света и из тьмы —
      Глядит, сойдясь в безмолвный круг,
      Как в центре едем мы!
      Глядят кузнечики на нас,
      Лягушки и слепни —
      Мильоны любопытных глаз
      На солнце и в тени!
      Коровы медленно жуют,
      Когда на нас глядят.
      Сурки на цыпочки встают,
      Выстраиваясь в ряд.
      Взирает, крылья распластав,
      Орёл из облаков.
      И гусеница, веткой став,
      Нам вслед глядит без слов...
      С телеги скоро я сойду
      И лягу возле пня,
      И сразу всех жильцов найду
      В зелёном шуме дня!
      Не поднимая головы,
      Дыханье затая,
      Лежать в сетях густой травы
      Так долго буду я,
      Что дятел наконец начнёт
      В свой барабан стучать!
      Кузнечик танцевать начнёт!
      Кукушка — куковать!
      Орёл, паривший вдалеке,
      Мне на руку вспорхнёт.
      И гусеница по руке
      С улыбкой поползёт.
      Примчатся белка, и сурок,
      И заяц прибежит.
      От топота мохнатых ног
      Поляна задрожит!
      Увидят все, что мальчик я
      С кудрявой головой!
      Что нету у меня ружья,
      Что всем вокруг я свой!
      Мне всяк захочет другом стать!
      Мы перейдём на «ты»
      И будем весело играть
      До самой темноты!
      Так мы ехали целый день — то в полях, то в лугах, то в лесу, спускались в овраги, переезжали вброд ручьи и карабкались вверх
      по склонам. На обед мы остановились возле ручья, заросшего кувшинками. Здесь Ваня распряг Мальчика и пустил его пастись на луг, спутав ему передние ноги, чтобы он далеко не ушёл. Мальчик тоже должен был отдохнуть и пообедать. А мы вскипятили чай на костре, как настоящие путешественники! Потом мы отдыхали, раскинув руки и глядя в небо, где бежали без отдыха белые облака.
      А потом опять запрягли и поехали дальше.
      Когда мы добрались до Москвы-реки — до последней преграды перед Ваниной деревней, — солнце наконец обогнало нас, скрывшись за горизонтом, и на смену вышла луна, осеребрив потемневший вокруг мир. Тут дорога спустилась на пляж. Мы слезли с телеги, потому что Мальчику стало трудно её тащить по песку, и пошли сзади,увязая в холодном песке ногами. Ваня шёл рядом с Мальчиком, понукая его, и оба
      они почти растворились в густом синем воздухе ночи. Дик вообще куда-то исчез. За рекой тявкали и заливались воем собаки, колёса шипели в песке, еле слышно журчала впереди вода, струясь через перекат. Река мне показалась бездонной пропастью, чёрной, как дёготь, только в одном месте, куда Ваня направлял Мальчика, тянулась по воде серебряная лунная дорожка. По этой дорожке мы и поехали, взгромоздившись опять на телегу. Шумела вода. Ваня, Мальчик и Дик плюхали рядом, как волшебные существа, посеребрённые лунной пылью; сверкали брызги; от шумящей воды веяло холодом; в стороне — внизу и вверху — поблёскивали в черноте звёзды; я смотрел на них и клевал носом — так мне хотелось спать; и вот я уже спал, всё ещё продолжая видеть вокруг себя эти редкие звёзды; потом я вдруг ощутил тепло маминых рук и тишину... Так я и приехал на дачу: спящий, в окружении звёзд, на руках у мамы...
     
      КАК ШЕПЧУТСЯ РАКИ
     
      Нa даче я сразу показал Гизи разные места, которые мне подарил отец в прошлом году... Вы спрашиваете, как мог мне отец подарить какие-то там места? Вы говорите, что хоть он и отец, а этого он никак не мог сделать? Ведь место не вещь, его не унесёшь в кармане! Как он мог, например, подарить мне место на реке, где ловятся раки? А вот и мог,
      представьте себе! Подарить такое место — это значит объяснить его, посвятить вас в тайны этого места, открыть его вам, показать всю его прелесть. Непосвящённый человек, пройдя мимо этого места, ничего особенного не заметит. А посвящённый заметит — я, например! Потому что меня отец посвятил в тайну разных таких замечательных мест. Объяснил их мне. А я их теперь объяснял Гизи. И она была в восторге, клянусь вам... Но сначала я проделал такой опыт. Я привёл Гизи на одно такое место на реке, которое подарил мне прошлым летом отец. Я привёл её туда как бы между прочим, хотя заранее к этому подготовился, нарочно взяв из дому рогульку и кусочек сырого мяса (сейчас поймёте зачем!). И мы побежали на речку. Но я-то знал, куда я бегу! А Гизи, конечно, не знала, она просто так бежала. Когда мы подбежали к этому месту, я остановился, и Гизи, конечно, остановилась. Я стоял, заложив руки за спину, и с нарочно безразличным видом посмотрел вокруг — на крутой берег, поднимавшийся здесь ступеньками, на густую осоку возле воды и.чистое окошко с песчаным дном в этой осоке, на маленький ивовый кустик невдалеке... Обычное место, скажете вы! Но я-то знал, что место здесь не обычное! Гизи тоже невольно посмотрела вокруг, следуя за моим взглядом, но ничего особенного не заметила.
      — Пойдём дальше! — сказала она. Она это сказала по-немецки, по-русски она ещё очень плохо говорила.
      Но я всё стоял на месте.
      — Замечаешь ли ты тут что-нибудь особенное? — спросил я её.
      — Нет, — сказала Гизи, посмотрев ещё раз вокруг.
      — Смотри, смотри внимательней! — сказал я важно и таинственно.
      Да пойдём же! — сказала Гизи нетерпеливо.
      Она уже хотела шагнуть дальше, она думала, что я над ней смеюсь.
      Но тут я сказал, таинственно понизив голос:
      -Слышишь, как шепчутся раки?
      В чёрных глазах Гизи мелькнуло любопытство. Мы оба замолчали и прислушались. В воздухе над берегом стоял еле слышный шёпот...
      -Может быть, это осока? — сказала Гизи. Она думала, это осока!
      Я рассмеялся, счастливый. Я не знаю, почему я стал вдруг такой счастливый!
      — Сейчас ты увидишь, что это, — сказал я, доставая из кармана кусочек мяса. В руках у меня ещё была заготовленная дома рогулька. Гизи смотрела во все глаза! Я привязал мясо к рогульке и подошёл к чистому окошку в осоке. Берег здесь был удобный: он подходил к воде невысокой ровной ступенькой, покрытой мягким ковром травы. Я велел Гизи лечь на живот и смотреть в воду. Сам я тоже лёг на живот. Я взял свою рогульку за длинную ручку и опустил два коротких конца с привязанным к ним куском мяса в воду, на дно. В прозрачной воде рогульку с мясом было хорошо видно. Она казалась больше, чем на самом деле. Она лежала на светло-коричневом песке, и кончик верёвки, которой привязано было мясо, чуть колыхался, теребимый течением. Сюда доставали солнечные лучи, освещая чистый песок и разноцветные камешки на дне, а дальше во все стороны речное дно постепенно уходило в мягкую синеватокоричневую тень, растворяясь в этой холодной тени. Там был особый, таинственный мир, отделённый от нас поверхностью реки. Туда мы смотрели сейчас затаив дыхание. Я знал, что ждать нам недолго... Через минуту я толкнул Гизи локтем, скосив глаза вправо: там, из речной глубины, показался сначала тёмно-
      зеленый рачии хвост, потом ноги, потом клешни и голова с усами! Рак двигался задом! Раки всегда двигаются задом, уж не знаю почему так, им почему-то так удобнее! Вслед за первым показался второй рак, потом третий и четвёртый... Очи двигались к мясу! Ведь мясо было немножко протухлым и распространяло в реке соблазнительный запах. Вот они и ползли на этот запах! Глупые раки! Это они шептались под водой, а вовсе не осока,
      ясно вам теперь? Раки всегда шепчутся, как старые заговорщики, как речные сплетники. Положите когда-нибудь в корзину много раков и приложите к ней ухо: вы услышите громкий рассерженный шёпот! Это раки ругают вас и весь мир, они всё проклинают громким шёпотом.
      Послушайте их когда-нибудь специально, чтоб не быть на них похожими. А то люди иногда бывают похожими на этих раков, и это очень противно...
      Сейчас, в реке, раки залезли на моё мясо, и рвали его клешнями, и всасывались в него острыми мордами, шёпотом переругиваясь и отпихивая друг др>га. Я немножко подождал, пока они крепко вопьются в мясо, самозабвенно высасывая из него сок, и тогда я резко взмахнул рогулькой, выкинув её из воды... Два рака не успели оторваться от мяса, они описали в воздухе полукруг и шлёпнулись в траву позади нас! Гизи испуганно отбежала в сторону, а я взял одного рака двумя пальцами сзади, под грудь, и показал его Гизи. Рак хватал клешнями воздух и громко хлопал по собственному животу хвостом. Он хотел меня испугать. Но меня он не мог испугать, как ни старался. Только Гизи он испугал, хотя он ей и понравился. Она даже по-
      трогала его пальцем, но взять побоялась, да это и понятно, ведь она всё-таки девочка, хоть и дочь немецкого коммуниста. Все девочки боятся разных таких тварей — лягушек, гусениц, ящериц... На то они и девочки!
      Другого рака мы тоже нашли в траве, он было чуть не уполз обратно в реку. Я связал обоих раков верёвкой и сказал, что мы их возьмём домой и дома сварим и съедим... И тогда Гизи увидит ещё одну интересную вещь: она увидит, как рак в кипятке покраснеет! Гизи было всё это очень интересно, она слушала меня с восторгом и весело прыгала, когда раки хлопали себя по животам хвостами... Теперь Гизи поняла, какое это место! Я её посвятил! Она согласилась, что это место особенное, что это заколдованное рачье место, на вид такое обычное, если ты в него не посвящён. Я сказал Гизи, что покажу ей ещё такие же заколдованные места, только не рачьи, а другие.
      — Дай только срок, — сказал я, — я тебе много чего покажу!
     
      Я СПАСАЮ ГИЗИ
     
      Сейчас разговор пойдёт о коровах. Дело в том, что, помимо кур, гусей и прочей живности, помимо Мальчика, Ваня,у которого мы жили, имел егцё трёх толстых, рогатых, задумчивых коров. Они были обыкновенной коричневой масти с белыми пятнами. Коровы эти были, в обгцем-то, мирные существа. Вся их деятельность заключалась в том, чтобы есть
      траву и давать молоко. Этих коров звали Маня, Маша и Мила. Они выходили со двора чуть свет, когда мы ещё спали, а приходили домой, когда садилось солнце. Вечером мы их обычно и видели. Иногда мы ещё видели их в обед на реке, на песочном перекате, на том самом, по которому мы ехали ночью в телеге, по лунной дорожке. Днём коровы стояли там по брюхо в воде, прохлаждаясь и отгоняя хвостом слепней. Мы там купались и, когда приходили на водопой коровы, мы всегда уходили в сторону, потому что наши мамы очень боялись коров. Я-то их не боялся! Я знал, что коровы ничего плохого не сделают, есть, правда, бодливые, но это редкость. А потом у меня был кнут. Это Ваня мне его сделал. Настоящий пастуший кнут на толстой короткой ручке с медным кольцом. Управляться с ним было не просто. С этим кнутом не каждый мог управиться, Ляпкин Маленький наверняка бы не смог. А Гизи и не пыталась, она только брала его с уважением и держала на вытянутой руке, когда я просил её подержать. Гизи его боялась. И Дик боялся. Он всегда отбегал в сторону, когда я хлопал, и сердито лаял на извивающийся кнут. Он думал, что кнут живой! И он действительно был как живой. Если вы с ним неумело об-
      ращались, он мог щёлкнуть вас по ноге или по мягкому месту. Мог до крови щёлкнуть! Но я с ним обращался ловко, и он мне покорялся. Я очень гордился своим кнутом и ходил по деревне, как настоящий пастух, повесив кнут через плечо. Все мальчишки в деревне мне завидовали, они ходили за мной толпой и все просили меня дать им похлопать. И я им давал похлопать. Конечно, не всегда. И не всем. Чаще хлопал я сам. И не думайте вовсе, что я просто так хлопал, от нечего делать: я помогал пастухам загонять вечером коров. Я делал полезное дело, и мне это нравилось. И я ни капельки не уставал: энергии во мне было хоть отбавляй! Мама и то говорила: «Сколько в тебе энергии, я просто удивляюсь!» А когда я отгонял коров от нас -на пляже или во время прогулки, мама была довольна. И Гизи была довольна. И её мама. И Дик. Все были довольны! А один раз с этими коровами случилась целая история...
      Это произошло в один из первых вечеров когда наша жизнь на даче ещё не устоялась. Но я уже помогал пастухам. В тот вечер Маня, Mania и Мила впервые увидели Дика и вдруг озверели... Но слушайте всё с самого начала.
      Солнце клонилось к закату, когда мы с Гизи играли в песке возле беседки. Дик лежал рядом на траве, забавляясь костью. Наши мамы куда-то ушли по делам.
      В это время на другом конце деревни послышалось хлопанье кнута, мычанье и звон коровьих колокольчиков. Это шло стадо! Я сразу вбежал в дом, взял свой кнут и, помахав на прощанье Гизи и Дику, побежал встречать коров.
      Стадо медленно вливалось там в широкую улицу, поднимая копытами пыль, отчего воздух, пронзённый косыми лучами солнца, становился золотым.
      Пробежав огородами, я выскочил в конец стада, где шли пастухи.
      Они шли устало и важно, в огромных брезентовых плащах и сапогах, волоча по земле перекинутые через плечо тяжёлые длинные кнуты.
      Я шёл рядом с пастухами медленно и солидно. Мне вдруг показалось, что пастухи — не пастухи, и я не пастух; что мы полководцы! Мы- полководцы и вступаем в завоёванный нами древний город. Солнце золотит верхушки деревьев, крыши домов, кудрявые дымы над трубами. Впереди, в золотистом воздухе, клубами вздымающемся над вечерней землёй, вливается в улицу наше фантастическое войско, потрясая в воздухе рогами и хвостами, оглушая его победным рёвом и жалобным блеяньем. Это трубят медные трубы, и слышатся стоны и плач раненых. Местные жители выходят из ворот, кланяясь и встречая нас хлебом-солью... Да, да! Хозяйки, выходившие навстречу, действительно держали в руках посоленные ломти хлеба — конечно, не для нас, а для коров...
      Так мы прошли всю деревню. Я то и дело отбегал в сторону, подстёгивая зазевавшихся коров или сбившихся в кучу овец. Эти овцы были удивительно трусливы и бестолковы! Они вдруг сбивались в кучу прямо посреди дороги или возле ворот, боясь ступить дальше, словно их ждало там что-то неведомое и страшное. Они плакали тоненькими голосами и в страхе лезли друг на друга. Надо было пощёлкать над ними в воздухе кнутом, пока какая-нибудь овца не бросалась вперёд, и тогда уже все бежали за ней.
      Так стадо постепенно разбрелось по домам. Пастухи повернули назад, и я остался один с четырьмя коровами: с тремя Ваниными и ещё одной, чёрной соседской коровой. Маня, Маша и Мила сразу послушно повернули в свои ворота. Там они должны были пройти мимо нашего дома, который стоял первым, и спуститься вниз к сараю. Я был за них спокоен и поэтому пошёл загонять чёрную корову. Она пыталась было уйти к реке, но я
      пристегнул её пару раз кнутом и завернул в ворота, где стояла соседка с ломтём хлеба. Когда я её наконец загнал, соседка сказала мне спасибо... и тут я вдруг услышал какой-то странный шум в нашем саду! Я услышал треск, и Гизин плач, и злобно-испуганный лай Дика... и побежал туда.
      Когда я вбежал во двор, мне представилась удивительная картина: совершенно
      озверевшие коровы, с пеной на мордах и бешеными глазами, гонялись, задрав хвосты и опустив рога, за Диком и Гизи! Это было неожиданное зрелище! В тот момент я ничего не мог понять, я потом всё понял, и все это поняли потом — что коровы приняли Дика за волка, — потому что никогда раньше не видели настоящей немецкой овчарки. Гизи в тот момент тоже ничего не поняла; она думала, что коровы гоняются за ней, потому что убегала от них вместе с Диком, он был всё время рядом, не покидал её ни на секунду, думая, что её защищает, а на самом деле он-то и был причиной всей этой неразберихи... Коровы кидались на него, пытаясь поддеть его на рога. Но они могли случайно поддеть и Гизи, могли затоптать её копытами! Гизи плакала, Дик ры-чал, коровы молча носились за ними со свирепым видом, ломая кусты,
      разбрасывая песок и вытаптывая цветы на клумбах... Было страшно! Я только на секунду застыл, а потом кинулся наперерез коровам и щёлкнул своим кнутом прямо по очумевшим коровьим мордам! Они остановились, наклонив рога и взрывая копытами землю... Они узнали меня! Они уже знали, что я помогаю пастухам, и поэтому остановились, испугавшись кнута. Гизи и Дик в это время успели отбежать к забору и спрятаться в лопухах, потому что путь к дому был отрезан. Я кричал на коров страшным голосом и стрелял кнутом прямо перед их мордами, пока они не повернули назад, и я их быстро погнал дальше; они у меня побежали как миленькие! А я вернулся к Гизи и Дику. Оба сидели в лопухах возле забора и дрожали. В этих лопухах можно было спрятаться с головой, вот они и спрятались! Я их с трудом нашёл. Я сел рядом и стал успокаивать Гизи, которая всё ещё плакала. Уж не помню, как я её успокаивал, что говорил. Может, я и молчал...
      Гизи встаёт, поправляя причёску. На её лице пропадают последние следы слёз. Я возвращаюсь к действительности. От дома, размахивая руками, бегут наши мамы...
      После этого случая Ванины коровы вели себя первое время очень смешно. Как только
      стадо появлялось вечером на окраине деревни, Маня,
      Маша и Мила вырывались вперёд и спешили домой чуть не бегом!
      Раньше они шли где-нибудь в середине стада, не отставая, но и не забегая вперёд, шли спокойно и солидно. Теперь же они спешили поскорее увидеть Дика: От эгой ежевечерней беготни они даже похудели, бедняжки! Пастухи сначала удивлялись, но потом, когда я объяснил им, в чём дело, сами приходили смотреть на наши вечерние чудеса, иначе это нельзя назвать. Теперь коровы спешили к Дику, который поджидал их на террасе. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Дик знал, что коровы в человеческие дома не входят: они ведь не могут подняться по ступенькам на террасу и сесть, например, за стол! А собаки могут! Каждый вечер коровы обступали террасу и вступали с Диком в перепалку. Перепалка — это значит перебранка, перекоры. Коровы потрясали хвостами, и били в землю копытами, а Дик лаял на них и рычал и даже выл иногда. А мы стояли вокруг и смеялись. И Ваня смеялся, и его мать, и пастухи иногда приходили посмеяться. Дик постепенно понял, что это смешно — переругиваться с коровами, — и его злость стала проходить, то есть он так же лаял и подвывал, но в его глазах стал поблёскивать юмор, а под конец он даже стал улыбаться! Лает, и улыбается, и даже помахивает хвостом! Он же был умный, Дик! Он продолжал участвовать в игре просто ради спектакля. В коровах дольше держались недоумение и злость, потому что они принимали Дика за волка, они беспокоились за свои дома, за свою жизнь, за жизнь хозяев. А потом они ведь тоже чувствовали себя хозяевами, и их хозяйское чувство было оскорблено вторжением в родной двор какого-то пришлого существа. Так им, во всяком случае, казалось. Я думаю, что где-то про себя они даже гордились своими перепалками с Диком, потому что их жизнь приобрела новый смысл: их чрезвычайно занимали эти споры, эта словесная борьба, хоть и говорят, что коровы бессловесны! Но по-своему они ведь что-то говорили, когда мычали и хмыкали! Но потом и они стали терять свою злость. Они тоже поня-
      ли, что это глупо — всё время ругаться. А может, они просто поняли, что Дик не волк, что он собака, и пщвыкли к нему. И наступил день — правда, не сразу, это только так рассказывается сразу, — наступил день, когда Дик осторожно подошёл к ним, и они его подпустили, громко обнюхивая, оглушительно дыша на него своими большими чёрными ноздрями. И Дик их тоже обнюхал и завилял хвостом, и с этого дня на даче наступил мир! Смеяться больше не над кем было...
     
      СОЛНЕЧНАЯ КАРУСЕЛЬ
     
      Скажите мне, пожалуйста, вы когда-нибудь катались на карусели? Конечно, катались! Вы, конечно, помните ощущение счастья и лёгкого головокружения, когда катишься в пёстрой люльке или на деревянном коне по кругу Есё время вперёд и вперёд и всё время возвращаясь на то же место, под лёгкое, но мощное поскрипывание колеса, где-нибудь в
      парке, в солнечный день, когда под вами и вокруг мелькают блики и тени, и люди, и собаки, и деревья, и цветы, а над головой кружится солнце и облака? Помните это ощущение счастья и полноты в сердце? Вот такое чувство осталось у меня от тех дней на даче! Я сравниваю то время с солнечной каруселью...
      Именно такая карусель была у меня в то лето. Главными в этой карусели были я и Гизи, а всё остальное было вокруг нас и для нас только для нас! Всё было для нас! Я был счастлив, и Гизи тоже, я это видел по её глазам! Но я был ещё больше счастлив оттого, что счастлива была Гизи, что ей всё так нравилось. Она прямо на глазах расцветала, как говорила моя мама; она уже не была бледным фарфоровым заморышем, как тогда, когда я впервые увидел её в нашем дворе, потому что надышалась воздуха, и накупалась, и напилась парного молока. Она загорела и окрепла... Солнечная карусель сделала своё дело! С утра мы с Гизи начинали самозабвенно кружиться в этой карусели, и вместе с нами кружились солнце, и облака, и поле, и лес, и река, и дома, и деревья, и цветы, и травы! И птицы кружились с нами, и бабочки, и жуки, и рыбы, и раки, и собаки, и коровы, и ло-
      шади — весь мир! То мы кружились на поляне в цветах, то во ржи среди васильков, то на берегу реки, то в воде, среди солнечных брызг, то вдруг высоко-высоко, под самым небом, — в колючем и пахучем сене на Ваниной телеге! Ваня часто катал нас, когда возил на Мальчике сено с лугов. Туда мы ехали порожняком и быстро, трясясь на тарахтящих досках в пыли, а назад мы ехали медленно и высоко под голубым небом, раскачиваясь в зелёном травяном облаке. Небесные облака плыли рядом, тоже покачиваясь, как возы с белым сеном... А ещё мы кружились в этой золотистосиней карусели по вечерам, но это уже была не солнечная карусель, а звёздная, лунная карусель, медленно затихающая, пока мы не ложились спать, карусель под керосиновой лампой в доме, возле открытого окна, в которое влетали ночные бабочки и начинали кружиться вокруг лампы, опаляя над ней свои пыльные бархатные крылья, а дом вокруг поскрипывал рассохшимися брёвнами, несясь с нами куда-то вдаль, в сонное пространство, вместе со всей Землёй, которая тоже поскрипывала и потрескивала от ночного звёздного электричества! И сверчки тянули свою бесконечную скрипящую песенку, пока мы так сидели в летящем доме, глядя на мерцающие
      в тёмном окне звёзды... А иногда мы вечером летели на сене — только уже не на Ваниной телеге, а в сарае, под острой крышей, возле слухового окна, в которое светили те же летящие с нами звёзды, и где нам пели свою скрипящую песенку те же сверчки... Я часто тогда думал, что сверчки, наверное, самые древние певцы на земле, потому они и поют такими скрипящими от старости голосами, и как хорошо эти голоса подходят к вечерней карусели, к вздохам и скрипам её невидимых колёс! Как здорово она кем-то придумана, эта карусельная музыка ночи! А иногда в такие вечера пела Гизи! Ведь у неё был замечательный голос, мы узнали об этом на даче, потому что тут мы с ней по-настоящему подружились, тут она сама нам раскрылась, осмелела, войдя в эту солнечнозвёздную карусель со своими немецкими песнями...
     
      ПЕСНЯ ГИЗИ
     
      Гизи пела прекрасно! У неё был нужный высокий голос, и моя мама предсказывала, что Гизи обязательно станет певицей. Оно бы так, конечно, и случилось, если бы... если бы всё в жизни не пошло по-другому!
      Но сейчас я не буду забегать вперёд.
      Сейчас я хочу вам рассказать, как пела Г изи.
      Мы сидели вечером на ступеньках террасы. Солнце уже закатилось где-то на другом конце деревни. Стало быстро темнеть. Выпала роса, и туман клубился в глубине сада, вползая на косогор с реки. Дальний конец сада и Ванин дом внизу совсем исчезли в тумане. Только вверху, над нами, небо было чистым, и там высыпали первые звёзды. Стало прохладно.
      Мы ёжились в накинутых на плечи шерстяных платках. Но уходить не хотелось. Вечерняя карусель медленно поскрипывала, с еле слышным скрипом поворачивалась в небе Большая Медведица, тянули свою песенку сверчки в доме, вдали на реке откликались простуженные лягушки, а мы молчали.
      Рядом с нами сидел на ступеньке Ваня, он тоже пришёл к нам посумерничать, в его руке тлела угольком махорочная цигарка; Дик лежал рядом на светлой песчаной дорожке сада, под чёрными кустами, поводя ушами в темноту...
      И тут Гизина мама сказала:
      — Singe doch, Gisi! Пусть Гизи маленька пой!
      — Что же мне спеть? — спросила Гизи.
      — Ты же знаешь... — тихо сказала её мама.
      И Гизи запела... Она сразу вошла своим голосом высоко в небо, под самые звёзды, оторвавшись от тёмной земли! Она оторвала и нас, и мы полетели за ней в эту тёмно-голубую бесконечность.
      Гизи сразу заполнила своим голосом весь мир, который, однако же не замолчал, а звучал рядом, как большой приглушённый оркестр: и сверчки, и лягушки, и таинственный шорох деревьев...
      Гизи пела трогательно немецкую песню о маме. Мотив я прекрасно помню, но не могу, к сожалению, передать его вам в этой книге. Зато я передам вам слова так, как я их перевёл сейчас, спустя много лет.
      Вот они:
      Я построю тебе дворец,
      Такой, как в сказке.
      Там мы будем с тобой
      Всегда вдвоём.
      Я построю тебе дворец,
      Когда я буду большая,
      Там ты будешь спокойна И счастлива!
      Голубое небо глядит
      Сверху на нас,
      Говорит тебе каждый день,
      Как тебя я люблю!
      И все облака летят
      Так быстро мимо —
      Ещё один день
      Для нас двоих!
      Я построю тебе дворец.
      Вот увидишь!
      Скоро я вырасту,
      И мы поедем домой,
      Где будут цветы для тебя
      Стоять в саду.
      Тогда будет каждый день
      Как праздник!
      ...Гизин голос замолк в темноте ночи, громче стал слышен ночной оркестр, а мы все сидели, потрясённые.
      Первым встрепенулся Ваня: он подошёл к Гизи и поцеловал её. А я прижался к маме, потому что увидел, как она вытирает в темноте слёзы...
      Гизи после этого ещё несколько раз пела. Она пела и эту — самую любимую песню её мамы — и другие, революционные немецьие песни: «Песню безработных», и «Спартаковскую», и «Колонну Тельмана»... Но лучше той, первой песни она не пела ничего! Может быть, это мне сейчас так кажется, можег быть, просто тот вечер остался у меня в памяти таким чудесным? Не знаю... Ведь и другие песни Гизи пела прекрасно...

 

      ДЛЯ СТАРШЕГО ДОШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА
      Юрий Иосифович Коринец ПЕСНЯ ГИЗИ
      Ответственный редактор Н. А. Терехова. Художественный редактор Н. Г. Холодоеская. Технический редактор С. Г. Маркович.
      Корректор Н. А. Сафронова. Сдано в набор 13/1V 1973 г. Подписано к печати 18/111 1974 г. Формат 70x90/16. Бум. офс. NS 1. Печ. л. 7. Уел. печ. л. 8,19. Уч.-изд. л. 4,56. Тираж 100 ООО. Заказ N9 430. Цена 80 коп. Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Детская литература». Москва, Центр, М Черкасский пер., 1. Калининскии полиграфкомбинат детской литературы им. 50-летия СССР Рос главполиграфп рома Г ос ком из да та СМ РСФСР. Калинин, проспект 50-летия Октября, 46.

|||||||||||||||||||||||||||||||||
Распознавание текста книги с изображений (OCR),
форматирование и ёфикация — творческая студия БК-МТГК.

 

НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

 

Яндекс.Метрика


Творческая студия БК-МТГК 2001-3001 гг. karlov@bk.ru