На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Техническая книга Радиоспектакли Детская библиотека

Коринец Ю. «Там, вдали, за рекой». Иллюстрации - М. Скобелев, А. Елисеев. - 1967 г.

Юрий Иосифович Коринец
«ТАМ, ВДАЛИ, ЗА РЕКОЙ»
Повесть о дяде
Иллюстрации - М. Скобелев, А. Елисеев. - 1967 г.


DjVu


  HAШA PEKЛAMA:
  500 советских радиоспектаклей в MP3 на 9-ти DVD или на карте 64GB  

BAШA ПОМОЩЬ ПРОЕКТУ:  
РАБОТАЕМ БЛАГОДАРЯ ВАМ  

Сделал и прислал Кайдалов Анатолий.
_____________________

 

      Герою повести, восьмилетнему мальчику Мише, повезло в жизни. У него есть дядя. Дядя есть не только у Миши, скажете вы.
      Но в том-то и дело, что Мишин дядя совершенно удивительный человек. Коммунист и романтик, жизнелюб и фантазёр, дядя прошёл суровую школу подпольной борьбы и революции, участвовал в коллективизации на Волге, строительстве Магнитогорска, Днепрогэса.
      Он и теперь человек до предела занятый. Вся его жизнь — непрерывная цепь поручений особой важности. Миша видит дядю лишь в редкие минуты отдыха, когда тот, шумный, увлечённый, полный самых невероятных и романтических историй, врывается в их дом со своими верными собаками Хангом и Чангом.
      Дядя для Миши — это целый мир, это самое значительное, что знает пока мальчик в жизни, олицетворение революции, мужества, верности, талантливости. Дядя умеет делать всё. У него умные, ловкие руки, ему известны все тайны рыбной ловли, все тонкости охоты. И Миша многому научился у него.
      По времени повесть охватывает начало и середину тридцатых годов. Нынешние мальчишки и девчонки, которые будут читать эту добрую, светлую книгу, вместе с героем повести задумаются над тем, что же оно такое — преемственность поколений, задумаются о своём времени, о том, какими нужно вырасти им, чтобы быть достойными своих дедов и отцов, рыцарей революции, рыцарей первых лет Советской власти.
      Юрий Иосифович Коринец родился в Москве в 1923 году. Отец его — старый большевик, участник революции, видный дипломатический работник. В доме у них часто бывали разные интересные люди — боевые друзья отца, иностранные коммунисты, писатели и художники. В мальчике рано пробуждается интерес к художественному творчеству — он посещает литературный кружок в Доме пионеров, увлекается рисованием.
      Уже после войны он закончил художественное училище в Ташкенте, а позже, в 1957 году, — Литературный институт имени Горького в Москве. Тогда же в Детгизе вышла книжка стихов Ю. Коринца «Подслушанный разговор». С тех пор вышло много его книг, широко известных ребятам: «Триста тридцать три жильца», «Туесок», «Лесовик», «Таинственный дом», «Плавучий остров» и другие.
      Повесть «Там, вдали, за рекой» — его первое прозаическое произведение.
      На Всероссийском конкурсе на лучшее художественное произведение для детей, объявленном в ознаменование 50-летия Советской власти, повесть Юрия Коринца была удостоена первой премии.

 

      Про огонь, воду и медные трубы
     
      Мой дядя — брат моей матери — был замечательным человеком. Он прожил очень бурную, тяжёлую жизнь, но никогда не унывал. Это был удивительный человек. Чего он только не повидал! В каких только не побывал переделках! Мой дядя прошёл огонь, воду и медные трубы.
      Дядя был отличным охотником и рыболовом, любил природу и очень много путешествовал. Он путешествовал зимой и летом и круглый год ходил без шапки. Дядя был на редкость здоровым человеком.
      Так, без шапки, он и вваливался к нам в дом: то с Памира, то с Дальнего Востока, то из Средней Азии. Но больше всего дядя любил Север! Север был его второй родиной. Так говорил мне сам дядя.
      Вместе с дядей к нам вваливались две его любимые собаки — Ханг и Чанг. Это были замечательные собаки! Они всегда путешествовали вместе с дядей. Ханг был овчаркой, а Чанг — лайкой. Ханга дядя купил в Москве, а Чанга достал где-то на Севере. Я очень любил дядиных собак.
      Дядя всегда привозил из путешествий что-нибудь удивительное: шкуру тигра, или скелет белухи, или живую гагару. Но самым удивительным был сам дядя. Он был ходячей энциклопедией. Живой семейной легендой.
      Когда дядя приезжал к нам в гости, в доме всегда стоял дым коромыслом: дым стоял от рассказов дяди, от подарков дяди и от самого дяди.
      Все в доме любили дядю, а я в нём просто души не чаял. И дядя меня тоже очень любил: больше всех на свете. Детей у дяди не было, он был холостяк.
      — Подрастай скорее, — говорил мне дядя, — и мы с тобой пройдём огонь, воду и медные трубы!
      Мне было восемь лет, и я ещё не знал, как можно пройти огонь, воду и медные трубы.
      — Какие трубы? — переспрашивал я.
      — Медные! — отвечал дядя. — Медные!
      — Во дворе не медная труба, я залезал в неё…
      — В том-то и дело! — отвечал дядя.
      — А медные где?
      — Везде!
      — За городом?
      — За городом.
      — В лесу?
      — И в лесу.
      — И в поле?
      — И в поле.
      — А в огне?
      — Вот именно! — орал дядя. — Именно!
      — А на море?
      — О! На море их сколько хочешь!
      — А в небе?
      — В небе их видимо-невидимо!
      Я смотрел в небо: там было пусто.
      — А как их найти? — спрашивал я.
      — Их не ищут! Ищут смысл жизни! Доннерветтер, как ты не понимаешь! Ищут своё счастье, чтобы насыпать ему соли на хвост!
      «Доннерветтер» значило «гром и молния» — по-немецки. Когда дядя волновался, он всегда говорил по-немецки.
      — А как насыпать ему соли на хвост? — спрашивал я.
      — Надо пройти огонь, воду и медные трубы!
      После разговора с дядей у меня всегда всё путалось в голове. Я тоже хотел найти своё счастье. И насыпать ему соли на хвост. И пройти огонь, воду и медные трубы. Но как это сделать?
     
     
      Этвас
     
      Дядя жил на окраине Москвы — в Тушине. Там у него был сад и маленький домик. Сейчас в Тушине тоже Москва, а когда я был маленьким, Тушино было деревней. Там кричали по утрам петухи, мычали коровы и громыхали телеги по колдобистым улицам.
      Много раз дяде предлагали квартиру в центре, но дядя всегда отказывался. Дядя любил тишину, потому что в его жизни и без того шума хватало. А ещё он хотел быть ближе к природе.
      «Опять стушевался дядя!» — всегда говорила мама, когда дядя уезжал к себе.
      А вообще он бывал там редко. Он и у нас бывал редко. Сколько я помню дядю, он всегда ездил в командировки. Такая была у него работа. И такой он был непоседа.
      Но когда дядя бывал у себя, я очень любил ходить к нему в гости. У дяди было лучше, чем дома, у него была настоящая свобода! У дяди можно было делать что хочешь: ходи хоть вверх ногами! Дядя всё разрешал.
      Дядя сам любил поиграть, когда он бывал свободен. Дядя строил со мной поезда из стульев, пускал корабли в корыте, или мыльные пузыри из окна, или катал меня на спине, как индийский слон своего раджу.
      Мы переворачивали вверх дном весь дядин дом, пока не падали от усталости! Что и говорить! С дядей было всегда интересно!
      Вечерами дядя сажал меня на колени и читал мне книжки с картинками или рассказывал сказки. Сказки он рассказывал замечательно! Но лучше всего дядя рассказывал истории из собственной жизни. Историй этих он знал миллион! Да это и не удивительно, если вспомнить дядину жизнь. Никто не умел рассказывать так, как дядя. В этом он не имел соперников.
      Я помню много историй, какие рассказывал дядя. А особенно одну: я помню её из глубокого детства. Я слышал её много раз и знаю её наизусть. Как таблицу умножения. Как свои пять пальцев! Я слышал её не только от дяди — все у нас любили повторять эту историю. Её очень любил папа. И мама. И бабушка — дядина и мамина мама. И, конечно, я. История эта была принадлежностью нашей семьи, она была от нас неотделима. Она ко всем переходит в нашем роду по наследству от дяди. Её нельзя не любить, эту историю, потому что она удивительна!
      Случилось это очень давно — в начале двадцатого века, во время русско-японской войны. Может быть, вы немножко слышали об этой войне. Война эта сложилась для нас неважно. Дело было не в солдатах — русские всегда были храбрыми солдатами, — дело было в царе и в его строе — царизме. Царизм был колоссом на глиняных ногах. Колосс — это что-то очень огромное. Вы представляете, что случится, если колосс будет стоять на глиняных ногах? Он, конечно, рухнет! Вот он и рухнул. Произошла революция. Так объяснил дядя.
      А тогда, до революции, во время русско-японской войны, дядя служил рядовым на флоте. Потом-то он был в кавалерии. На флоте дядя был помощником кока — повара; дядиной обязанностью было рубить муку и продувать макароны. Дядя так хорошо продувал макароны и так хорошо рубил муку, что его повысили: сделали кочегаром. Служил дядя на славу! Но дело на фронтах складывалось всё хуже и хуже, снарядов нам не хватало, и поэтому воевали мы, в основном, шапками.
      Однажды крейсер, на котором дядя служил кочегаром, попал в ловушку: его окружили четыре японских крейсера. С криками «Банзай!» они погнались за дядиным крейсером. Они решили взять его живьём. Снарядов на дядином корабле, конечно, не было. Дядя развёл пары, и его крейсер устремился в открытое море. Японцы преследовали дядю. Тогда дядя вызвал к себе в кочегарку командира корабля. «Я спасу людей и уничтожу врага, — сказал дядя, — если вы дадите мне на один час двух заместителей, топор и осиновое полено». Командир, конечно, сразу согласился: у него была одна надежда — на дядю!
      Дядя оставил двух заместителей поддерживать в кочегарке пары, а сам взял топор, осиновое полено и заперся в капитанской каюте. Никто об этом ничего не знал: матросы занимались своими делами, а царские офицеры закатили с горя банкет и пьянствовали в кают-компании. На крейсере специально держали на такой случай хор цыган и шампанское.
      Через час дядя вышел на палубу и велел позвать к себе командира корабля.
      Командир еле стоял на ногах — он был совершенно пьян от шампанского, цыганок и страха. Крейсер к тому же сильно качало. Но дядя стоял на ногах твёрдо!
      «Подпустите их поближе, — сказал дядя, — тогда я спущу на воду вот эту штуку…» В руках у дяди была эта штука.
      Когда японцы подошли на расстояние пушечного выстрела, дядя спустил эту штуку на воду… Через секунду японцы взлетели на воздух!
      Многие просили моего дядю рассказать, что это за такую штуку он сделал. Но дядя не мог этого открыть, потому что это была слишком страшная штука. Так это и осталось его тайной. Даже мне дядя ничего конкретного не рассказал. Когда я спрашивал дядю, что это была за штука, дядя делал страшные глаза и кричал:
      — Это было этвас! Этвас!
      «Этвас» значило «нечто» — тоже по-немецки. Дядя очень любил это слово.
     
     
      8 + 5 = 13
     
      С восьми лет это этвас не давало мне покоя. Оно причиняло мне очень много хлопот. Оно снилось мне по ночам. Я думал о нём днём. Думал дома. Думал во дворе. Думал, когда шёл в школу. Думал на уроках.
      Я без конца рисовал это этвас на бумаге. И всегда по-разному.
      То это была огромная рыба, похожая на кита, которая глотала пароходы, шлюпки и острова. То это была многоглазая, многорукая и многоногая птица, вроде той, которую я видел у дяди на прялке. Я рисовал, как она глотала луну, звёзды и дирижабли. Вы знаете, что такое дирижабль? Вам ничего не говорит это слово? Очень жаль! Мне это слово говорит много. Когда я был маленьким, дирижабли были в большой моде. Дирижабль — это прекрасная вещь! Это огромный пузырь, наполненный газом. Пузырь в форме сигары. Снизу к пузырю приделана кабина. В ней сидят люди. Так они и летают. Дирижабли бывают огромные — выше пятиэтажного дома!
      Так вот, моё этвас глотало сразу по двадцать таких дирижаблей! Вот какое это было этвас. Рисовать его было очень трудно. У меня даже дух захватывало, когда я его рисовал. Но ни один рисунок не удовлетворял моего воображения.
      Тогда я рисовал это этвас абстрактно. Что значит рисовать абстрактно? Рисовать абстрактно — это значит рисовать то, о чём вы не имеете никакого понятия, и так, чтобы оно было ни на что не похоже. Это, конечно, ужасно трудно. Иногда у меня получались замечательные рисунки. Просто потрясающие! Но в них никто никогда ничего не понимал. Даже учитель рисования. За такие рисунки он ставил мне «оч. плохо». Но я на него не обижался: разве можно было на него обижаться? Ведь он не знал, что такое этвас. А я знал! Вернее, не знал, а догадывался. Знал это один дядя. Иногда он узнавал это этвас в моих рисунках. Я приносил дяде рисунок и говорил:
      — Вот!
      — Что это? — спрашивал дядя.
      — Этвас, — отвечал я шёпотом.
      — Чепуха! — сердился дядя. — Это просто чепуха, а не этвас!
      — Не этвас? Разве это не этвас?
      — Это чепуха! — кричал дядя. — Это бездарно!
      — А как нарисовать этвас?
      — Не знаю! Не имею понятия!
      — Как же ты не знаешь! — говорил я чуть не плача. — Ты столько рассказывал мне про этвас, а теперь говоришь, что не знаешь!
      — Я прекрасно знаю, что такое этвас! — орал дядя. — Но нарисовать не могу! У меня нет таланта!
      — А у меня?
      — А у тебя талант! У кого же ещё талант, как не у тебя! Искать надо! Иди и ищи!
      — Чего искать?
      — Этвас! — ревел дядя.
      — Где?
      — Доннерветтер! — Дядя выходил из себя. — Ищи в себе! В себе! Рисуй! Работай! И тогда получится этвас!
      Успокоенный, я убегал и опять принимался рисовать. Я рисовал как одержимый. Через некоторое время я приносил дяде сразу пятьдесят рисунков. Дядя внимательно рассматривал их.
      Иногда, схватив какой-нибудь рисунок, дядя вскакивал и начинал бегать по комнате, размахивая этим рисунком.
      — Молодец — грохотал дядя, — Вот это этвас! Это прекрасно! Изумительно! Потрясающе! Это явление! Шедевр! Продолжай в том же духе, и из тебя получится человек.
      И я продолжал. Самые лучшие рисунки, те, в которых было этвас, я отдавал дяде. Он хранил их в особой папке.
      Я любил показывать свои рисунки друзьям. Я рассказывал всем, что у меня есть дядя, который прошёл огонь, воду и медные трубы и увидел в конце страшное чудище. Называется это чудище этвас.
      «Когда я вырасту, — говорил я, — дядя возьмёт меня с собой. Мы пройдём огонь, воду и медные трубы. И тогда я увижу этвас. И притащу его домой».
      Некоторые надо мной смеялись, но многие слушали с уважением. Особенно одна девочка, Валя, которая училась со мной в одном классе. Она только просила меня, чтобы я показал ей это чудище, когда я его достану. И я ей, конечно, обещал. Я только просил её подождать. И она обещала подождать.
      А ждать надо было долго: до того самого дня, когда мне исполнится тринадцать. Так сказал дядя. Когда мне исполнится тринадцать, говорил дядя, мы с ним отправимся в путешествие. Мы поедем на Север! Сначала мы будем ехать поездом, потом пересядем на корабль и поплывём по Белому морю, потом пересядем в лодку и поплывём по рекам, водопадам и озёрам — всё дальше и дальше на Север! — потом вылезем и пойдём пешком. Между прочим пройдём мы огонь, воду и медные трубы. Их всегда проходят между прочим, специально их никогда не проходят.
      Так сказал дядя.
      А под конец мы ещё будем продираться сквозь заросли. Потому что в этих зарослях и находится этвас.
      Вы любите продираться сквозь заросли? Я очень люблю продираться сквозь заросли. Наверное, это во мне наследственное: мой дядя всю свою жизнь продирался сквозь заросли. Иногда он продирался сквозь заросли, даже не выходя из квартиры, — он продирался в самом себе… Но об этом я расскажу как-нибудь в другой раз.
      Вы знаете, чему равняется 13 — 8?
      13 — 8 = 5.
      А 13 — 5?
      13 — 5 = 8.
      А чему равняется 8 + 5?
      8 + 5 = 13.
      Это математика, от неё никуда не денешься!
      Поэтому я и ждал, когда мне исполнится тринадцать.
     
     
      Ханг и Чанг
     
      Многие спрашивали дядю — зачем ему две собаки?
      — Разве вам не хватит одной? — говорили дяде. — Представляем, сколько с ними хлопот! Нужно их кормить, мыть, воспитывать. Как вы только справляетесь?
      — В том-то и дело, что иметь несколько собак легче, чем одну, — отвечал дядя. — Надо только, чтобы у них был разный характер. И предоставить их самим себе. Тогда они сами будут друг друга воспитывать.
      Конечно, я направляю это воспитание, я слежу за ними. Но, по сути дела, они сами друг друга воспитывают. Они даже меня воспитали, я уж не говорю о племяннике!
      Это, значит, обо мне. И действительно, так оно и было. Ханг и Чанг были прекрасными педагогами. Они учили меня плавать, лазать на деревья, ходить по буму, прыгать через плетни, ползать по-пластунски, маршировать, поворачиваться по-военному направо и налево, шагать в ногу, лаять и ещё многому другому.
      Это были замечательные собаки, я им очень многим обязан.
      Но лучше всего они воспитывали друг друга.
      Ханг, например, не любил купаться. И что же вы думаете? Когда дядя назначал банный день, кто, по-вашему, помогал дяде загонять Ханга в ванную? Я? Как бы не так! Это делал Чанг!
      В банные дни я всегда приходил к дяде. Конечно, если я был свободен. Мы с дядей раздевались и оставались в одних трусах. Я наливал в ванную воду и разводил в этой воде два куска туалетного мыла. После этого я звал дядю — он проверял температуру воды.
      — А ну, ребятки! — командовал дядя, когда всё было готово. — Марш купаться!
      Чанг не заставлял себя просить — он появлялся мгновенно. Зато Ханг всегда где-нибудь прятался.
      — Безобразие! — кричал дядя. — Где Ханг?
      Чанг тут же кидался на поиски Ханга и первым загонял его в ванную. Потом Чанг прыгал туда сам. Если же Ханг упирался, он получал от Чанга хорошую взбучку.
      Купать собак было нетрудно: мыли они себя сами, мы с дядей только помогали.
      По команде Ханг и Чанг залезали в ванную и начинали там прыгать и кувыркаться. Дядя называл это «собачьей кувырколлегией». «Кувырколлегия» длилась долго. Собаки взбивали в ванне густую мыльную пену. Пена летела во все стороны. Мы с дядей бывали в пене с головы до ног. В пене была вся ванная комната.
      Когда собаки отмывались дочиста, мы окатывали их душем, вытирали полотенцами и выпускали в комнату, если на дворе была зима. Летом мы выпускали их во двор. После бани Ханг и Чанг долго носились друг за другом как угорелые. Не знаю почему, но после бани им всегда было очень весело.
      После собак мылись мы с дядей. Потом мы ужинали. Ужинали мы на кухне, а после ужина пили в комнате чай. Собаки тоже ужинали на кухне, а после ужина тоже садились с нами пить чай. Но чай они, конечно, не пили. Они просто сидели на стульях у стола и составляли нам компанию.
      Чанг вёл себя за столом очень хорошо. Зато Ханг пытался иногда что-нибудь стащить. Он вообще был озорником. Иногда он забирался тайком на диван, что дядя категорически запрещал. Ханг ненавидел кошек — он всегда загонял этих несчастных на деревья.
      Дядя никогда сам не делал замечания Хангу: он поручал это Чангу. Когда Чанг замечал, что Ханг стащил со стола конфетку, он тут же отнимал её у Ханга и возвращал дяде. Чанг прогонял Ханга с дивана. И спасал от него несчастных кошек. Чанг всегда сам наказывал Ханга: ставил его в угол или трепал за уши.
      Ханг был озорником, зато он был весёлым и неугомонным.
      Чанг был ленив, зато он был спокойным и уравновешенным. И очень красивым.
      Ханг не был столь красив, зато он был смелым и сильным — он бесстрашно кидался на волков и медведей и не раз спасал дяде жизнь.
      Но самым удивительным всё же был Чанг: он был молод, умён и благороден. У него ещё было много достоинств. Чанг был всеобщим любимцем.
      Один раз вечером я был у дяди в гостях. Как раз передавали концерт по заявкам. Мы все — я, дядя, Ханг и Чанг — сидели у радиоприёмника «СИ-235» и слушали этот концерт. Помню, как сейчас, объявили песню «Степь да степь кругом» по дядиной заявке. Дядя очень любил эту песню. Дядя вообще был очень музыкален — у него был отличный слух. Дядя мог напеть наизусть целую симфонию. При этом он подражал игре на разных инструментах. Дядя очень любил старые революционные песни, песни его молодости, и русские народные песни, а из них особенно «Степь да степь кругом». Когда дядя пел эту песню, он всегда был немного грустным.
      Так было и сейчас. Дядя сидел в своём любимом кресле у радиоприёмника, опустив голову. Ханг, Чанг и я смотрели на дядю. Свет в комнате был потушен, потому что было полнолуние и огромная луна светила прямо в окно.
      По радио пел Лемешев, а дядя ему подпевал:
      И вдруг запел Чанг!
      Это было так неожиданно, что дядя замолчал. Мы оторопели.
      Чанг выл, высоко задрав скорбную морду. Весь его вид выражал непомерную тоску и боль. После каждого куплета Чанг останавливался, стыдливо смотрел в сторону, а потом опять продолжал. Видно было, что он стесняется, но что не петь он не в силах…
      Чанг пел очень выразительно, с душой. У него оказался глубокий бархатный голос. Его пение сразу захватило нас. Мы не могли пошевелиться. А Ханг от удивления поджал хвост и забился в угол.
      Когда Чанг дошёл до этого места, он взял такую ноту, что у всех нас по коже забегали мурашки. Чанг закатил глаза, клыки его были оскалены, он весь дрожал… Было действительно страшно!
      Когда Чанг кончил, дядя зарыдал и кинулся ему на шею.
      — Доннерветтер! — рыдал дядя, обнимая Чанга. — Доннерветтер!
      Я был растроган и тоже чуть не плакал. Я обнимал дядю и Чанга.
      — Ну, Чанг! Ну, дядечка! Ну, Чанг! Ну, дядечка! — шептал я.
      А Ханг прыгал вокруг нас, лизал меня, дядю и Чанга и жалобно повизгивал.
      После этого случая дядя научил петь и Ханга. Вернее, петь его научил Чанг, дядя только помогал. В результате дядя создал неплохой собачий дуэт. Чанг пел баритоном, а Ханг дискантом. Дядя подыгрывал им на губной гармошке и дирижировал.
      Я тоже иногда дирижировал. Дуэт в сопровождении дяди звучал красиво, очень слаженно. Собаки пели прекрасно, но лучше, конечно, пел Чанг. Он был в дуэте запевалой.
      Слава о дядином дуэте разнеслась далеко. К дяде стали приходить разные тёмные личности и просить дядю, чтобы он продал им своих музыкальных собак. Но дядя всем отказывал. Когда они очень упорствовали, дядя спускал на них Ханга и Чанга, и тогда эти личности еле уносили ноги.
      Не такой человек был мой дядя, чтобы продавать своих друзей.
     
     
      Благодарю за внимание
     
      У нас в квартире было несколько соседей. Наша квартира называлась «коммунальной» — мы жили коммуной. Жить коммуной — это значит иметь всё общее и всем делиться. У нас в квартире, конечно, не всё было общее: например, пальто, галоши, кровати, зубные щётки, полотенца и другие личные вещи. Ими мы пользовались сами и никому не давали. И соседи их тоже никому не давали. Но так было потому, что до полной коммуны мы не доросли. Так объяснил мне дядя. Зато у нас было много общего: кухня, коридор, ванная, телефон, щётка для подметания полов, электросчётчик и так далее. А остальным мы просто делились. Мы делились деньгами (давали друг другу взаймы), картошкой, хлебом, солью, чайниками, примусами, сковородками, чаем, кастрюлями, лыжами, спичками, папиросами, игрушками и ещё разными другими вещами.
      На праздники мы всегда ходили друг к другу с поздравлениями. И с подарками. И всегда помогали друг другу в беде. В квартире у нас было очень весело. Коридор мы называли «проспектом». На «проспекте» висел телефон — это был «Центральный телеграф». Здесь обычно собирались мужчины и курили. А кухня называлась «Большой хурал» — это значит народное собрание. Потому что на кухне всегда происходили коммунальные собрания, все там выступали с речами по разным вопросам.
      На кухне было очень интересно! Там всегда все собирались и всё обсуждали. Там составлялось общественное мнение. Общественное мнение — это то, что о тебе говорят. Это тоже объяснил мне дядя. Например, ты живёшь у себя в комнате, но всё время выходишь из неё и бываешь в общественных местах. Ходишь на кухню, в ванную, на улицу, в скверик и так далее. Я уж не говорю о школе. И всюду встречаешь людей, которые тебя видят и с которыми ты разговариваешь. И из этого составляется общественное мнение. Потом ты приходишь к себе в комнату, пьёшь чай, делаешь уроки, спишь, играешь в игрушки, а в общественных местах о тебе говорят… Ты можешь потом неделю не выходить из комнаты, а о тебе всё равно говорят! Ты можешь уехать на месяц, на год, на несколько лет, ты можешь даже умереть, а о тебе всё равно говорят! Это работает общественное мнение. Как объяснил мне дядя: «Ты приходишь и ты уходишь, а мнение остаётся». Общественное мнение — очень важная вещь! Надо, чтоб оно было хорошим. То есть чтоб о тебе говорили хорошо. Например, если ты вышел в нечищеных ботинках или грязной рубашке, о тебе говорят, что ты неряха. И очень трудно это мнение переменить, даже если ты будешь потом долго ходить в чистой рубашке. Или представим себе такой случай: ты не вышел утром в ванную умыться — и опять о тебе говорят! Говорят, что ты не вышел утром в ванную. Зато если ты всегда ходишь в чистой рубашке, аккуратный, всем говоришь «здравствуйте», не хулиганишь, о тебе составится хорошее мнение. Скажу вам больше: если ты попытаешься что-нибудь скрыть от общественного мнения, например, не сделать уроки или тайком привязать к кошкиному хвосту какую-нибудь бумажку, общественное мнение всё равно об этом узнает! Как оно об этом узнает, я объяснить не могу, но факт тот, что узнает. Вот какая штука — общественное мнение!
      Надо сказать, что обо всех наших жильцах в квартире составилось хорошее общественное мнение. Все наши жильцы были скромными и добрыми людьми и настоящими тружениками. Все, кроме одного человека. В нашей квартире жили: один бухгалтер с семьёй, один монтёр с семьёй, одна бывшая певичка Театра оперетты без семьи, мы и ещё один человек, о котором я сейчас скажу. Все, кроме этого человека, работали не покладая рук, даже бывшая певичка: она давала уроки французского языка. Обо всех у нас составилось хорошее мнение, кроме одного человека. О нас в квартире тоже составилось хорошее мнение, в том числе и обо мне.
      Но самое хорошее общественное мнение составилось в квартире о дяде, хотя он у нас не жил. Зато дядя постоянно бывал у нас, когда приезжал откуда-нибудь, часто ночевал у нас и был в прекрасных отношениях со всеми жильцами квартиры. Дядю любили, потому что дядя вообще был интересный человек, а кроме того, он много хорошего сделал для нашей квартиры. Не то чтобы он производил иногда в квартире мелкий ремонт (хотя и это он тоже делал), дело не в ремонте — дядя очень много сделал для нашей квартиры в высшем смысле: заслуга дяди состояла в том, что он укреплял наш коллектив. К дяде все обращались за советами, и дядя всегда давал всем замечательные советы. Дядя часто выступал на «Большом хурале» по разным вопросам, и мнение дяди было решающим. Потому что у моего дяди был огромный авторитет. Да это и не удивительно: вы же знаете, что за человек был мой дядя! Дядя был цементом нашей квартиры — на нём всё держалось. Я просто не знаю, что было бы с нашей квартирой, если бы не дядя!
      Зато был у нас в квартире один человек, о котором у всех нас составилось не очень хорошее мнение. Звали этого человека «Благодарю за внимание». Он без конца всем говорил «благодарю за внимание» и «большое спасибо». Он был очень вежливым. Он был даже слишком вежливым.
      Он был старый и странный. Ходил он всегда в рыжем пальто, в рыжей шляпе и в галошах «прощай молодость». Жил он один в маленькой комнате возле кухни, в самом конце «проспекта». Говорили, что в его комнате не было окна! Я сам не видел: его комната всегда была на запоре. Когда он выходил, он её тут же запирал — даже когда выходил на кухню. Когда он сидел в комнате, она тоже была на запоре. А ещё он любил сидеть во дворе на лавочке. Наверное, ему не хватало воздуха.
      Говорили также, что когда-то ему принадлежал весь наш дом! Мне всегда было его немножко жалко. И маме тоже. Подумать только: потерять целый дом и остаться в маленькой комнате без окна! Но дядя говорил, что его жалеть не стоит. Потому что это бывший кровопийца и собственник. Вурдалак. Вы знаете, что такое вурдалак? Это оборотень. Его ещё называют вампир. Это мертвец, который выходит из могилы и сосёт кровь живых людей. Помните, как писал Пушкин: «На могиле кости гложет красногубый вурдалак…» Страшно! У меня прямо мурашки по спине бегают, когда я об этом думаю. Когда я услышал об этом впервые, я не мог заснуть целую ночь. Мне казалось, что вот-вот придёт вурдалак и высосет всю нашу кровь! Потом дядя объяснил мне, что это надо понимать в переносном смысле. То есть некоторые вещи надо понимать в прямом смысле, а некоторые — в переносном. В прямом смысле этот вурдалак не сосал кровь. И кости на могилах он тоже не глодал. Он прекрасно обедал в самых лучших ресторанах. И очень чисто одевался. И ездил по городу на лихачах — на самых лучших извозчиках, которые неслись как ветер, потому что кони у них были замечательные, породистые, в яблоках и без яблок, очень красивые, с тонкими, перебинтованными ногами. Я ещё застал таких лихачей в Москве, когда мне было лет пять; я их смутно помню — помню только, что они были очень красивы. Я с дядей даже раза два прокатился на таком лихаче, просто так, для интересу. Часто ездить на них нельзя было, потому что это было очень дорого. Один раз мы с дядей взяли лихача в Охотном ряду, там, где сейчас проспект Маркса. Где сейчас стоят такси, возле гостиницы «Москва», раньше была стоянка лихачей. Помню, я долго выбирал коня, а извозчики наперебой зазывали нас, каждый к себе, и каждый расхваливал свою лошадь. А ещё они хлопали себя по бокам руками, как птицы крыльями, чтобы согреться, потому что это было зимой. Лошади были в инее, и из ноздрей у них шёл пар. Я сам выбрал себе самого красивого коня. Это был замечательный конь — высокий, весь в яблоках, с маленькой гордой головой на тонкой шее, с тонкими, перебинтованными ногами! Мы сели в маленькие сани, укрылись медвежьей полостью — шкурой — и покатили по улицам. Вот было здорово! Конечно, на такси тоже здорово. Но на лихачах тоже здорово, тем более что их уже нет.
      Мы с дядей сидели сзади, тепло укрытые медвежьей полостью, обшитой по краям красной бахромой, а впереди сидел кучер-лихач, помахивал кнутом и покрикивал на прохожих: «Э-э-э-бр-гись!» На кучере была толстая шуба, зелёная, сукном наверх, перепоясанная красным кушаком, и зад у кучера был огромный, как подушка. Я смотрел то на этот зад, то на лошадь, то по сторонам, а по сторонам улиц были сугробы, хотя мы летели по самому центру Москвы, и снег сыпал нам в лицо, и я сразу стал весь красный, и дядя был весь красный, и на усах у него были сосульки, и когда к нам оборачивался кучер, он тоже был весь красный, а лошадь была вся белая от инея, она храпела и далеко выкидывала тонкие ноги, разбрызгивая по сторонам снег, и мы летели как ветер!
      А когда мы приехали домой, лихач разрешил дать лошади кусочек сахару — я специально брал с собой сахар — и погладить лошадь по голове…
      Так вот, этот Благодарю за внимание только и делал, что ездил на таких лихачах! А многие ходили пешком. И мой дядя ходил пешком. И мой папа. И мама. Потому что они были бедные. А Благодарю за внимание, этот вампир, был очень богатый. Ему принадлежал не только наш дом — у него был ещё дом на Моховой и ещё где-то были дома, в которых он сдавал комнаты разным бедным людям. И драл с них по три шкуры. Потому что он был эксплуататор: наживался на бедных. Вот в таком смысле он и сосал кровь. А после революции у него всё отобрали и поселили его в маленькой комнате, возле кухни. А его комнаты отдали бедным, в том числе и нам, и нашим соседям. Вот какой это был человек, Благодарю за внимание! Конечно, ему было обидно, что у него всё отобрали. Поэтому он и держался от всех в стороне. Дядя говорил, что он не любит людей. А такой вежливый он был просто потому, чтобы к нему не лезли. Чуть что — он сразу говорил «благодарю за внимание» и поворачивался к вам спиной.
     
     
      На краю света
     
      Мы часто выезжали с дядей на рыбалку. Выезжали мы всей семьёй, вместе с Хангом и Чангом. Обычно мы ездили в Мамонтовку, недалеко от Москвы. Там есть река Уча, в ней мы ловили рыбу. Недавно я случайно был в Мамонтовке — выступал там перед ребятами в школе. Потом я пошёл прогуляться по Мамонтовке и вспомнил те далёкие годы, когда мы ловили с дядей рыбу в Уче. Сколько с тех пор воды утекло! Очень изменилась с тех пор Мамонтовка! Она стала благоустроенной. Это уже не деревня, а посёлок. Всюду там электричество. И выросли каменные дома. А раньше там просто сеяли хлеб, жали хлеб, молотили хлеб, косили сено. Раньше это была просто деревня с пережитками прошлого. В ней даже были кулаки.
      Один раз дядя показал мне настоящего кулака. Вот было интересно! Но я его почти не помню. Теперь там кулаков, наверное, никто не помнит, их давно уже не стало. С тех пор там всё изменилось. И река изменилась.
      Я долго ходил по Мамонтовке, ходил по берегу Учи и даже нашёл тот холмик, под которым мы с дядей разводили костёр. Только баньки я не нашёл, там должна была стоять деревянная банька, наполовину в воде, на столбах. А может быть, это было в другом месте?..
      …Помню, мы выехали из Москвы ночью и рано утром пришли на берег Учи, к маленькой деревянной бане, стоявшей наполовину в воде, на столбах.
      Я первый сбрасываю рюкзак на белую от инея траву. Потом я снимаю рюкзаки с Ханга и Чанга. У них тоже были маленькие рюкзаки. Они носятся по берегу как угорелые. От радости. Я тоже прыгаю от радости, и мои новые сапожки сразу становятся мокрыми от росы. Солнца ещё нет, но уже светло. Вокруг так красиво! Всё в тумане. Туман такой сильный, что противоположного берега Учи совсем не видно. Вдалеке туман стоит сплошной стеной, а вблизи он всё время шевелится, дышит, перемещается косматыми струями. Уча дымится. Кажется, что в реке горит невидимый огонь и дым от него поднимается из воды в небо. Иногда в разрывах тумана появляются то травяной холмик, то ивовый кустик, которые плавают в воздухе. Река бесконечна. Мы стоим на краю света, за которым уже нет ничего, кроме этой реки.
      — Мы-ы на кра-ю све-ета! Мы на краю света! — пою я, приплясывая на скользкой траве, а вокруг меня пляшут Ханг и Чанг.
      Потом мы вытаскиваем из рюкзаков вещи и раскладываем их на берегу, подстелив большую клеёнку. Палатку мы тоже вытаскиваем и устанавливаем её на берегу.
      Устанавливает палатку дядя, а папа, мама и я помогаем. Потом я с дядей иду за глиной. Это очень важное дело!
      Неподалёку от воды находим мы небольшой глинистый обрывчик, набираем мешочек глины и возвращаемся к палатке. Дядя готовит подкормку для рыбы. Он достаёт из палатки кусок фанеры и огромную деревянную коробку с пробитыми в крышке дырочками, — в коробке хранятся длинные толстые черви. Они называются выползками; дядя накопал их в нашем скверике в Москве. Мы берём червей горстями, кладём их на фанеру и рубим специальной железной тяпкой на мелкие кусочки. Это жаркое для рыбы, «беф-строганов», как говорил дядя. Мама всегда уходила, когда мы готовили «беф-строганов» для рыбы, — она не могла этого видеть. А мы с папой помогали дяде.
      Нарубив червей, мы перемешиваем их с глиняным тестом и лепим пироги. Потом мы лепим пироги с кашей — с перловкой и с гречкой. Кашу дядя тоже специально приготовил в Москве. А ещё дядя привёз мешочек пареной пшеницы, но из неё мы не делаем пироги — она нужна для насадки. Но это не всё! Ещё у дяди есть хлеб, белый и чёрный, перемятый на анисовом масле с ватой, — чтобы он лучше пахнул и лучше держался на крючке: если он без ваты, он быстро размокает в воде и слезает с крючка, а с волокнами ваты он держится крепко. Ещё у дяди есть мотыль — мелкие тоненькие красные червячки с чёрными головками, такие блестящие, как будто они покрыты лаком. Вот сколько вкусных вещей приготовил дядя для рыбы! Ещё бы — я же вам говорил, что мой дядя был замечательным рыболовом!
      Дядя всегда тщательно готовился к каждой рыбалке. Поэтому он всегда ловил много рыбы.
      Закончив стряпать, мы отходим вниз по течению и спускаемся к воде между ивовыми кустиками. Наша палатка, мама, Ханг и Чанг исчезают в тумане. Теперь мы одни. Мы видим только ивовые кустики, траву под ногами и тёмную, дымящуюся воду. Даже друг друга мы видим плохо — такой сильный туман.
      Дядя знает, что выше нас на реке перекат, узкое место — там можно перейти речку вброд, — а здесь глубокое место с ровным и тихим течением. Здесь мы и открываем «рыбью столовую» — забрасываем в речку пироги с кашей и «беф-строганов». Но и это ещё не всё!
      После всего этого дядя начинает читать заклинание.
      Дядя всегда читал заклинание перед началом рыбалки.
      Дядя присаживается на корточки перед водой, держа в руках длинную удочку. Мы с папой тоже садимся на корточки позади дяди, с удочками в руках.
      Вокруг тихо-тихо. Только ивовые кустики едва шелестят острыми серебристыми листиками да за рекой, в тумане, щёлкает соловей. Потому что весна…
      Дядя начинает своё заклинание торжественно, тихим гортанным голосом. А мы повторяем за ним шёпотом.
      Слушайте, я открываю вам секрет своего дяди! Великий секрет великого рыболова!
      Дядя начинает:
      — «…Да поведай разной рыбе…» — повторяем мы с папой.
      — «…Угощу я пирожком!» — повторяем мы.
      — «…Густерочка-густера!» — повторяем мы.
      — «…Я развею твою грусть!» — повторяем мы.
      — «…Мы-то знаем, что ты вещь!» — повторяем мы.
      — «…Ждёт великий рыболов!» — повторяем мы.
      После этого дядя встаёт и первый закидывает свою удочку. Я тоже закидываю свою удочку. И папа закидывает свою удочку.
      Мы стоим на некотором расстоянии друг от друга, так, чтобы не мешать друг другу во время забросов, чтобы не зацепиться лесками. Потому что мы всё время вытаскиваем и снова забрасываем свои удочки. Мы ловим в проводку. Это очень ответственная ловля. Не каждый умеет ловить в проводку! А я умею! Меня научил дядя.
      Я закидываю снасть немного выше себя по течению, подальше от берега. А иногда и не подальше от берега — это смотря по тому, как скажет дядя. Дядя всегда тщательно вымеряет дно там, где мы начинаем ловить, и поднимает поплавок на такое расстояние от крючка, чтобы насадка шла по дну. Это тоже очень важно! А иногда немного выше дна. А иногда вполводы. Всё зависит от того, в какое время ловить, где ловить, как ловить и какую рыбу. Дядя всё это знал. И я это прекрасно знаю. Я с детства знаю все секреты рыбной ловли, потому что дядя меня натаскал. Натаскать — это значит хорошо научить. Просто мне повезло, что у меня был такой дядя.
      А сейчас мы ловим со дна. Я закидываю снасть немного выше себя по течению, мой поплавок встаёт торчком и медленно проплывает мимо меня. У меня замечательный поплавок! Он сделан из пробки. Верхняя часть поплавка покрашена красной краской, а нижняя — зелёной. Это чтобы он был тебе виден, а рыбе не виден. Поплавок у меня замечательный, что и говорить! Он очень тонкий, нервный и чуткий, он точно откликается на любую поклёвку. И у дяди замечательный поплавок, и у папы. Потому что поплавки дядя делал сам. И грузила он отливал сам. Даже блёсны он делал сам. Дядя сам выдумывал разные типы блёсен и грузил. Некоторые типы даже были приняты на вооружение в рыболовных магазинах. Пойдите-ка в рыболовный магазин на Кузнецком мосту и спросите, есть ли у них блесна «власовка». Вам скажут, что есть. Эту блесну придумал дядя; он назвал её так в честь своего друга Власова. Все наши снасти сделаны дядей собственноручно. Только лески дядя покупал в магазине. И удочки. И ещё кое-что. Но всё это он потом переделывал. Переделывал дядя отлично. Дядя всегда всё делал отлично, с любовью. «Никогда, ни в каком деле нельзя халтурить!» — говорил дядя. Халтурить — это значит делать плохо. Дядя никогда не халтурил, даже в мелочах, даже что-то переделывая. А переделывать дядя любил. Мой дядя переделывал жизнь, а не то что какие-то там поплавки! Дядя очень любил стихи Маяковского: «Надо жизнь сначала переделать, переделав, можно воспевать!»
      — «…переделав, можно воспевать!» — напеваю я шёпотом и слежу за поплавком.
      Я смотрю только на поплавок. Но боковым зрением я вижу папу и дядю. Я вижу, как они закидывают свои удочки. Мы не разговариваем — разговаривать на рыбалке нельзя, потому что может услышать рыба. Она может услышать, что о ней говорят, и уйти. А напевать можно — но так, чтобы рыба не слышала. Напевать даже полезно — это помогает сосредоточиться.
      — «Надо жизнь сначала переде…» — напеваю я и вдруг вижу, что мой поплавок вздрагивает и ложится на поверхность воды…
      Это лещ! Лещ всегда так клюёт. Я подсекаю и чувствую на крючке здоровую рыбу.
      — Дядя! — кричу я. — Дядя!
      Дядя уже бежит ко мне. Он бежит с подсачником. Дядя берёт в руки мою удочку и осторожно вываживает рыбу. Ну конечно, это лещ! Вот он поворачивается боком в воде у берега. Какой здоровый! Удилище в руках у дяди изогнулось дугой. Одной рукой дядя держит удилище, а другой — подводит под леща подсачник. Выдёргивать такого леща на воздух нельзя — он сорвётся. Он слишком тяжёлый. Наверное, килограмма два. Вот это рыба! Дядя подсачивает его и вынимает из воды.
      Лещ прыгает на берегу, ударяя хвостом по яркой зелёной траве, серебристый, бокастый, широкий — как доска. Как он красив на зелёной траве! Как расплавленное олово!
      — «Надо жизнь сначала переделать, — ору я в восторге, — переделав, можно воспевать!» — и приплясываю вокруг леща.
      Я дико пляшу вокруг леща.
      — Перестань! — говорит дядя.--Ты распугаешь всю рыбу…
      Дядя пускает леща в садок, к другим рыбам, которых поймали он и папа. Садок привязан в воде под кустиками. Там несколько здоровых лещей. И несколько плотвиц. Когда к ним подходишь, они начинают барахтаться.
      Мы продолжаем ловить. Клюёт хорошо. Я то и дело вытаскиваю на берег рыбу. Небольшую я вытаскиваю сам, а крупную — вместе с дядей.
     
     
      Четверная уха
     
      А солнце уже сияло вовсю. Туман рассеялся, и я увидел, что мы вовсе не на краю света.
      Я увидел далеко-далеко всю Учу, извивающуюся посреди зелёных берегов. Позади меня был луг, по которому бродило пять белых козочек, а за лугом была деревня, а за деревней был лес. На другом берегу реки тоже были луга и за лугами тоже лес. Леса стояли едва приодетыми, кое-где они были совсем серыми, а кое-где коричневыми, а кое-где лиловатыми, а кое-где зеленоватыми и желтоватыми — такими нежными-нежными, какими бывают только весной.
      Я увидел нашу палатку на берегу возле баньки, и кучу хвороста возле палатки, и маму, которая бродила по берегу и собирала хворост. Ханг и Чанг крутились возле неё — они тоже собирали хворост. Позади мамы я увидел каких-то людей, которые приближались к нам с удочками в руках. Через некоторое время они остановились позади нас.
      — Здравствуйте! — сказал первый. — Ни пуха ни пера!
      — К чёрту! — сказал я.
      — Ну как, плохо? — спросил второй.
      — Да нет, ничего, — сказал дядя, не оборачиваясь и глядя на поплавок. — А у вас как?
      — Плохо! — сказал первый. — Что-то не клюёт…
      — А у вас очень плохо? — спросил второй.
      — У нас очень хорошо! — сказал я.
      — Штук пять поймали?
      — Мы больше поймали!
      — Мелочь?
      — Ничего не мелочь!
      — Где?
      — Да вон там, в садке, — сказал я небрежно.
      И тут я вижу, что дядя смотрит на меня уничтожающим взглядом. Но уже поздно!
      Эти двое подходят к садку, приподнимают его и ахают от удивления. Они сразу же располагаются рядом ловить. Вот почему дядя так на меня посмотрел. Теперь мне от дяди попадёт…
      — Вы идите подальше, — говорю я. — Всем тут тесно!
      — Ничего не тесно! — говорит первый. — Поместимся.
      — Вы что, это место купили? — говорит второй.
      Они становятся между мной и дядей и забрасывают свои удочки. Дядя зловеще молчит. И те двое молчат. Мы все молчим.
      У дяди клюёт, и он вытаскивает большого леща. Просто огромного! У тех двоих глаза лезут на лоб. Они молча забрасывают свои удочки прямо дяде под нос. И, конечно, сразу зацепляются за дядину удочку.
      — Не кидайте под руку! — сдержанно говорит дядя, отцепляя свою удочку. — Что вам, места на реке не хватает?
      — Нам-то хватает! — говорит первый. — Это вам не хватает! Захватили лучшее место!
      — Ты что, это место купил? — зло говорит второй.
      — А ты мне не тыкай! — говорит дядя. — Всё равно вы ничего не поймаете!
      — Почему это мы не поймаем?
      — Потому что вы не умеете ловить! — говорит дядя.
      — Это мы ещё посмотрим! — говорит второй.
      Тут дядя опять вытаскивает леща. И я вытаскиваю. И папа вытаскивает. А те двое не вытаскивают. Они просто зеленеют от злости. И опять закидывают свои удочки прямо под нос дяде. Мы закидываем тихо, почти неслышно, а они размахивают своими палками, как цепами; снасть у них грубая, крючки с червяками болтаются под самым поплавком, и поплавки у них огромные, тяжёлые — они оглушительно плюхаются в воду.
      — Доннерветтер! Это уже слишком! — говорит дядя. — Пойдёмте. А вы всё равно ничего не поймаете! Попомните моё слово!
      — Мы знаем слово, — говорю я. — А вы не знаете слова. Вот вы и не поймаете.
      — Ишь колдуны какие нашлись! — говорит первый.
      — Уматывайте лучше отсюда! — говорит второй. — А то мы вам сейчас покажем, какое слово!
      — Ничего вы нам не покажете! — кричу я.
      — Замолчи! — говорит папа. — Я запрещаю тебе разговаривать!
      Дядя вынимает садок, и мы гордо идём мимо этих двух со своей рыбой. Я помогаю дяде нести садок. Он очень тяжёлый. В нём, наверное, пуда два рыбы. Эти двое смотрят на нас с ненавистью. А мы на них не смотрим. Что нам на них смотреть! Пусть они на нас смотрят.
      У палатки нас весело встречают Ханг и Чанг. И мама. Мама не любит ловить рыбу. А Хангу и Чангу запрещено появляться в том месте, где мы ловим рыбу. Так их выдрессировал дядя. Если бы их так не выдрессировать, они перепугали бы всю рыбу. Когда они были маленькими, с ними невозможно было ловить. Стоило только закинуть удочку, как они сразу прыгали в воду: они думали, что им кидают «апорт». И на лодке с ними тоже невозможно было плавать, потому что они всё время прыгали в воду и плыли к берегу. А потом плыли назад и осаждали нашу лодку — «брали её на абордаж», как говорил дядя. «Брать на абордаж» — это значит атаковать какой-нибудь корабль с воды. Я очень любил, когда они «брали нас на абордаж», — это было очень весело! Я воображал себя матросом и отражал атаки, когда Ханг и Чанг пытались залезть в лодку. А дядя был адмиралом — он командовал. А иногда я тоже был адмиралом. Мы отпихивали Ханга и Чанга от лодки, а иногда вступали с ними врукопашную. Ханг и Чанг лаяли и поднимали вокруг лодки целую бурю, бестолково ударяя лапами по воде. Вот было весело! А потом они выбивались из сил и просили пощады, жалобно повизгивая, и мы сами втаскивали их в лодку: брали их в плен… Они сидели в лодке мокрые и дрожали, как настоящие пленные пираты. Но потом дядя выдрессировал их. Они научились спокойно сидеть в лодке и не рыпаться. В воду они прыгали только тогда, когда им приказывал дядя.
      Когда мы подходим к палатке, Ханг и Чанг встречают нас радостным лаем. Они любят рыбу: сырую и варёную. Дядя сразу кидает им несколько рыбин, и они весело уплетают их. Потом дядя идёт к реке чистить рыбу. Мама ему помогает. А мы с папой разводим костёр, чтобы варить уху.
      Я очень люблю разводить костёр! Не каждый умеет развести костёр, а тем более зажечь его одной спичкой. А я умею — меня дядя научил! Надо непременно зажечь костёр одной спичкой… Почему? Во-первых, потому, что спички в путешествии надо экономить. Это закон всех настоящих путешественников. Это вам могли бы подтвердить и Амундсен, и Нансен, и Пржевальский, и Миклухо-Маклай. А уж это были настоящие путешественники!
      Представьте себе, что вы остались где-нибудь в пустыне с одной спичкой в кармане. Или где-нибудь на Северном полюсе — это ещё хуже, потому что в пустыне жарко, а на Северном полюсе холодно. И вот вы остались с одной спичкой, и вам нужно зажечь костёр, чтобы сварить себе что-нибудь поесть или согреться. Можно, конечно, зажечь костёр от солнца, с помощью увеличительного стекла. А если солнца нет? Если всё небо закрыто облаками? Или ночью? А вам нужно развести костёр! Можно, конечно, раздобыть огонь трением — по способу древних людей. Это я тоже умею. Но это очень долго, на это надо потратить несколько часов. А тут надо сразу развести костёр. Допустим, у вас кто-нибудь болен, и нужно срочно вскипятить воду, чтобы продезинфицировать шприц и сделать больному укол. Или просто напоить его чаем. И вы зажигаете свою последнюю спичку и подносите её к дровам. А она обжигает вам пальцы и тухнет! И дрова не загораются. Это, конечно, позор! Вот почему так важно уметь зажечь костёр одной спичкой. Это во-первых. А во-вторых, зажечь костёр одной спичкой — это мастерство, это высший класс! А мастерство всегда вызывает уважение.
      Мы с папой разводим свой костёр мастерски. Сначала мы расчищаем для костра место. Потом мы берём самый тонкий, самый сухой хворост, ломаем его на мелкие кусочки и кладём в середину расчищенного места на землю, тесно прижав друг к другу веточки хвороста. Если у вас нет под рукой хвороста, можно нащепать щепок топором от бревна. Конечно, если у вас нет под рукой хвороста и брёвен, если вообще нету дров, вы не разведёте никакого костра. Чтобы развести костёр, надо иметь дрова. Тут уже никуда не денешься!
      Разводить костёр надо не спеша, тщательно. «Поспешишь — людей насмешишь», — всегда говорил дядя. Если поспешишь, всё равно опоздаешь, потому что сделаешь что-нибудь не так и придётся всё начинать сначала. Только зря потеряешь время. А время идёт, время никогда не стоит на месте!
      Поэтому мы с папой всё делаем тщательно. На мелкий хворост мы кладём хворост потолще, тоже сухой. А на него — ещё потолще. А сверху мы кладём толстые полешки, толщиной в руку. Всё это мы кладём крест-накрест. Ещё мы следим за направлением ветра и складываем дрова так, чтобы самый сухой, пылкий хворост лежал с краю, а не в середине кучи, чтобы он лежал с наветренной стороны. Наветренная сторона — это та сторона, с которой дует ветер. С этой стороны и поджигают костёр. Тогда огонь пойдёт на дрова, и они быстрее загорятся. Если ветра нет, можно сухой хворост класть в середину — тогда огонь тоже пойдёт на дрова.
      Я зажигаю спичку и подношу её к хворосту — хворост мгновенно вспыхивает и разгорается с весёлым треском. Огонь лижет дрова. Сейчас нельзя их трогать — надо им дать разгореться. Когда они хорошенько займутся, мы соорудим нодью. Вы знаете, что такое нодья?
      Это особый вид костра, который горит очень долго. Такой костёр горит всю ночь, до самого утра, и даёт очень много тепла, и вы можете спокойно спать у огня, забыв обо всём на свете, а когда вы утром проснётесь, костёр будет гореть. Вот какой это костёр!
      Чтобы сделать нодью, надо найти два толстых бревна. Чем толще, тем лучше. Если вы находитесь в глухой тайге, вы просто валите два огромных дерева. Под Москвой нельзя валить деревья, потому что их здесь и так немного. Не столько, сколько в тайге. Но мама нашла неподалёку два толстых сухих бревна. Мы все идём за этими брёвнами: я, дядя, папа, мама, Ханг и Чанг. И притаскиваем их к костру.
      Мы кладём их на костёр параллельно, так, чтобы огонь приходился как раз на середину брёвен. Когда брёвна займутся, они начинают гореть медленно и верно — спокойным, ровным огнём. Теперь они будут гореть до утра. Когда они перегорят — а это не скоро, — надо их просто подсунуть с двух сторон на костёр, и они опять будут долго гореть.
      Теперь мы все сидим у костра. Наш костёр горит очень торжественно. И солнце в небе горит торжественно — высоко над нами. Становится жарко. Мы всё с себя снимаем и остаёмся в одних трусах. Хангу и Чангу тоже становится жарко, но они не могут снять своих шуб, поэтому они ложатся в стороне от костра, высунув красные языки и оскалив клыки, и тяжело дышат.
      Время обеда, и мы начинаем варить четверную уху. Вы знаете, что такое четверная уха? Сейчас я вам расскажу.
      Чтобы сварить четверную уху, надо иметь много рыбы. У нас-то её достаточно! Мы набираем в котелок воды, укрепляем его над огнём и бросаем туда несколько луковиц, лавровый лист и перец горошком. А потом мелкую рыбу. Мы варим её долго, пока она совсем не разварится. Когда рыба разварится, мы процеживаем уху через марлю, отдаём рыбу Хангу и Чангу, а юшку ставим опять на костёр.
      Теперь мы варим в этой юшке рыбу покрупнее. И опять всё процеживаем. Третий раз мы варим головы и хвосты крупных рыб и опять всё процеживаем. Под конец мы кладём в уху несколько картошек и, когда они сварятся, кладём туда большие, тщательно промытые куски крупной рыбы, а также молоки, икру и печёнку.
      Четвёртый раз варим уху совсем недолго — мы даём ей закипеть три раза и снимаем с огня. Теперь она должна постоять закрытой минут двадцать — и уха готова!
      Вот это и есть четверная уха. Вот это уха! Это, я скажу вам, уха! Потрясающая уха!
      Если вы никогда не ели такой ухи, обязательно сварите её и попробуйте. Ничего нет вкуснее такой ухи. Неплохо, конечно, сварить такую уху на ершиной юшке, а под конец уже добавить крупную рыбу. Это ещё вкусней. Но для этого надо наловить много ершей. А можно и без ершей. Всё равно будет здорово! Но обязательно надо, чтобы было много рыбы и чтоб она была свежая — только что из реки, — и нельзя во время варки добавлять воду. Вот тогда и получится настоящая четверная уха. И ещё надо иметь большую ложку, чтобы есть эту уху. И непременно деревянную — из деревянной ложки уха намного вкуснее, нежели из железной. И не такая горячая.
      Вот тогда вы поймёте, что это такое четверная уха! Ух-ха-ха, что это за уха!
      …Мы сидели прямо на земле возле костра и ели уху, обливаясь потом. У меня на глазах даже выступили слёзы — такая она была вкусная! «Крокодиловы слёзы» — называл их дядя. У меня всегда выступали слёзы, когда я ел такую уху. Уха была совершенно прозрачной, янтарного цвета, сверху на ней плавали плошки жира и несколько угольков, упавших в неё из огня, а пахла она дымом, и лавровым листом, и перцем… Но я не могу вам описать, какой вкусной была уха, вы должны её сами попробовать.
      Сначала мы ели одну юшку с картошкой, а мясо вынули, положили на крышку котелка и съели потом.
      Мясо лещей было совершенно белое, а у плотвы желтоватое, а у подустов розоватое. Всё оно было нежное-нежное и таяло во рту.
      Ханг и Чанг лежали рядом на траве и смотрели, как мы ели уху. Они смотрели на нас совершенно равнодушно, потому что уже наелись. Мы тоже быстро наелись. Первым отвалился я. Потом отвалилась мама. А потом папа. Дядя отвалился последним, растянулся на траве и закурил свою трубку. Дядя всегда отваливался последним, потому что ел медленно и не спеша, и всегда заканчивал рыбьими головами; он всегда тщательно разделывал рыбьи головы и так обсасывал каждую косточку, что её можно было сдавать в музей, — так говорил сам дядя. Дядя считал, что рыбьи головы — самое вкусное и что вкуснее ничего не бывает. Но я так не считал. Я быстро отваливался, и валился на землю, и раскидывал руки, лёжа на спине, и смотрел в небо.
      В небе текли облака; я лежал и смотрел на них и думал о том, как прекрасно жить на свете, когда у тебя есть такой дядя, который так здорово умеет ловить рыбу и делать из неё четверную уху и который вообще всё умеет делать!
      И тут вдруг заворчали собаки…
     
     
      Человек с костылём
     
      Я приподнялся на локте и увидел, что мимо нас идут те двое. Они несли в руках свои удочки, а больше у них ничего не было. Они ничего не поймали!
      — Ну как, поймали? — крикнул я им нарочно.
      Ханг и Чанг смотрели на этих двоих, рыча и скаля зубы. Шерсть на них встала дыбом.
      — Уберите собак! — сказал первый и остановился.
      Второй тоже остановился. Он был совсем бледный.
      — Идите… — крикнул им дядя. — Собаки не тронут!
      Те двое снова двинулись, следя за собаками и далеко обходя нас по берегу.
      — Ну как, поймали? — опять крикнул я.
      Но они ничего не ответили. Я засмеялся.
      — Перестань, — сказала мама. — Зачем ты их дразнишь?
      Но те двое ничего не ответили. Да и что им было ответить?..
      Но когда они отошли подальше, второй вдруг обернулся.
      — А собак надо держать в намордниках! — крикнул он. — Шляются тут всякие! Мы милицию вызовем!
      — Вот видишь! — сказала мама. — Теперь будут неприятности.
      — Ничего не будет! — сказал дядя. — Никого они не вызовут. А вызовут — тоже не будет.
      — А может быть, будет, — сказала мама. — Мало ли что они наговорят… И будут неприятности. Не надо было их дразнить. И показывать им свою рыбу. А уж если показали, научили бы их ловить!
      — Вот ещё! — сказал дядя, — Буду я каждому первому встречному открывать свои секреты!.. Правда, Чанг?
      Чанг лизнул дядю в нос. И Ханг тоже лизнул дядю в нос.
      Я тоже сказал:
      — Правда, Чанг?
      И собаки по очереди лизнули меня в нос.
      — Ты-то уж помолчи! — сказал дядя. — Это всё ты виноват! Вечно лезешь не в своё дело!
      — А что он сделал? — спросила мама.
      — Подробности не имеют значения! — сказал папа.
      — Сколько раз я тебе говорила, — сказала мама, — сколько раз я тебе говорила: не лезь в разговоры взрослых! Ты всегда всё испортишь!
      — Ну ладно, — сказал папа. — Ничего не произошло, а вы уже волнуетесь. Давайте лучше отдохнём.
      Мой папа всегда всех успокаивал. Он был очень тихий человек.
      Мы прилегли отдохнуть. Мы залезли в палатку — там была тень. Ханг и Чанг легли возле палатки.
      Я лежал у входа в палатку на своём плаще на животе, положив локти на рюкзак, а подбородок — на руки, и смотрел на жёлтый одуванчик. Одуванчик рос прямо передо мной, у входа в палатку. У него были зубчатые остро-зелёные листья, а сам он был ярко-жёлтый, ядовитого цвета, потому что он только что распустился. Это был первый весенний одуванчик. На его цветке ползала какая-то чёрненькая букашка. У букашки было блестящее, приплюснутое с боков тельце величиной с пшеничнику и маленькая-маленькая головка, величиной с булавочную головку. На головке торчало два тоненьких усика, тоненьких, как паутинки, и букашка всё время шевелила этими усиками, барахтаясь в лепесточках цветка. Я опустил глаза и посмотрел сквозь одуванчик. Одуванчик сразу стал огромным; он заслонил собою весь мир: он заслонил толстые брёвна костра, и огонь над ними, и маленькую берёзку позади костра, и луг позади берёзки, и пять белых козочек, бродивших по лугу, и деревню за лугом, и небо, и облака.
      И я представил себе мир с точки зрения этой букашки. «Каким он должен представляться ей огромным, этот мир!» — подумал я о букашке и закрыл глаза… И увидел поплавок! Да, да, я увидел поверхность реки и на ней мой поплавок, который дёргался, и по воде от него расходились круги, и он начинал тонуть…
      Я открывал глаза — и опять видел тёмный силуэт одуванчика на фоне вспыхивавшего неба и пёстрой земли, которые опять уплывали, когда я закрывал глаза, — и тогда я опять видел поплавок на воде, а потом опять одуванчик, небо и землю, а потом опять поплавок… И тут я заснул.
      Я проснулся от шума.
      — Ханг! Чанг! Ханг! Хачанг! Доннерветтер! Хачанг!..
      «Что такое?» — подумал я. Я сначала подумал, что это мне снится. Но это не снилось. Это кричали папа, мама и дядя.
      — Хачанг! — кричал дядя. — Хачанг!
      Когда дядя звал двух собак сразу, он всегда кричал «Хачанг».
      Я вскочил и огляделся по сторонам.
      Я увидел на лугу потрясающую карусель! Вот это была карусель! Я увидел, как по широкому кругу носятся: маленькая беленькая козочка, за козочкой — Ханг, за Хангом — Чанг, за Чангом — дядя, за дядей — папа, за папой — мама, за мамой — те двое, а за теми двумя — какие-то женщины… Шум стоял страшный! Дядя орал, папа кричал, мама кричала, козочка блеяла, женщины причитали, те двое ругались. Только Ханг и Чанг мчались по кругу молча. Языки у них были вывалены, клыки оскалены, шерсть стояла дыбом, а глаза чуть не выскакивали из орбит.
      А в середине этого сумасшедшего круга стояли ещё четыре козочки, тесно прижавшись друг к другу и дрожа с головы до ног. И тоже блеяли.
      Вот это была карусель, скажу я вам! Такой карусели я в жизни не видывал. Ни до, ни после. Вот это была карусель!
      Потом-то я смеялся. И дядя смеялся, и папа, и мама смеялись, но в тот момент нам было не до смеха.
      Я кинулся в этот круг наперерез собакам, прямо на Ханга, и через секунду Ханг сбил меня с ног. В тот же момент на нас налетел Чанг, и мы покатились клубком по земле. Ханг и Чанг кусали друг друга, и шерсть летела от них клочьями.
      — Так ему! — кричал дядя. — Дай Хангу! Дай ему!
      Я так и знал, что это подстроил Ханг. В нём пробудились звериные инстинкты. В нём часто пробуждались звериные инстинкты, когда он видел близко какую-нибудь кошку, козу или телёнка. Такое уж он был существо!
      И вдруг я увидел человека, который бежал к нам из деревни через луг, как-то странно припрыгивая. В одной руке он держал костыль, а в другой — ружьё. Он хотел застрелить собак!
      — Дя-дя-а! — заорал я. — Дя-дя-а! — и указал рукой на человека с костылём.
      Но дядя уже его сам заметил. Мой дядя всё замечал вовремя.
      — Хачанг! — прошипел дядя одними губами.
      В мгновение ока чёрный клубок превратился в Ханга и Чанга. Они встали и послушно подошли к дяде, зализывая свои раны.
      — Сидеть! — прошипел дядя.
      — Что здесь происходит? — крикнул человек с костылём.
      Он подходил к нам. Он был в фуражке с красным околышем. И те двое, и три женщины тоже подошли к нам, возбуждённо разговаривая и размахивая руками. Все они остановились на почтительном расстоянии, потому что Ханг и Чанг оскалили зубы и зарычали. Вид у них был внушительный!
      — Что здесь происходит? — грозно повторил человек с костылём.
      — Какие-то иностранцы! — крикнул первый из тех двоих. — Шляются тут по берегу!
      — Что вы говорите! — сказала мама. — Какие мы иностранцы!
      — Ясно, иностранцы!
      — Костры палят! — крикнула женщина.
      — Коз травят! — крикнула вторая.
      — И рыбу травят! — крикнул один из тех двоих. — Я сам видел! Вон тот! — и показал пальцем на дядю.
      — Боже мой! Этого ещё не хватало! — сказала мама.
      — Потрудитесь объяснить! — сказал человек с костылём. — А собак надо держать в намордниках!
      — А вы кто такой? — спросил дядя.
      Дядя был совершенно спокоен. Он только попыхивал своей трубкой.
      — Я бригадир! — сказал человек, поправляя на плече ружьё. — В чём дело?
      — Ни в чём! — сказал дядя, не вынимая изо рта трубки. — Я не понимаю, что вы так разволновались! Просто мы здесь отдыхаем. И ловим рыбу.
      — Вы лучше расскажите, как вы её травите! — крикнул один из тех. — Я сам видел! Бомбами!
      — Мы их прикармливали! — сказал я. — Глиняными пирогами!
      — Помолчи! — сказал папа. — Подробности не имеют значения…
      — Знаем мы эти пироги! — крикнул второй из тех двоих. — Травили! Я сам видел — бомбами!
      — И коз травили! — крикнула одна из женщин.
      — Никто их не травил! — сказал дядя. — Козы сами полезли к собакам. Они полезли первые! Собаки их немного погоняли, вот и всё!
      И тут все женщины затараторили разом: «Что это такое!.. Ну и дела!.. Иностранцы!.. Травили… Намордники… Забрать!.. Козы ели собак… Моя коза!..»
      «Р-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р!» — сказали Ханг и Чанг.
      И тут один голос покрыл все остальные:
      — Моя коза! Моякозамоякозамоякоза! Где коза?
      Это кричала хозяйка козы.
      Дядя обернулся.
      И все обернулись.
      Но там, куда все посмотрели, стояло только четыре козы. Пятой козы, той, которую гоняли по кругу, не было видно…
      — Они её съели! — крикнула женщина.
      — Утопили!
      Все опять зашумели.
      — Тише! — сказал человек с костылём. — Ваши документы! — обратился он к дяде.
      Подойти он боялся из-за собак.
      — Придётся проследовать в контору! — сказал он. — Там разберёмся.
      — Место! — приказал дядя собакам и подошёл к человеку с костылём.
      Дядя отдал ему документы. Человек стал их просматривать.
      Мы молчали, а женщины о чём-то перешёптывались с теми двумя и смотрели на дядю. А мы смотрели на человека с костылём. Вдруг его лицо прояснилось. Он посмотрел на дядю, но совсем по-другому. Он был смущён.
      — Очень сожалею, товарищ, — сказал он дяде. — Но придётся проследовать. И вам придётся проследовать, — сказал он тем двоим и женщинам. — Там разберёмся!
      Но тут вдруг раздалось блеяние — оно шло откуда-то с неба.
      Все посмотрели наверх…
      — Вон ваша коза! — сказал дядя.
      Он ткнул трубкой в небо. И все увидели козу…
      Коза стояла на трубе, на крыше деревянной баньки…
      Сначала все оторопели, а потом рассмеялись. Первым рассмеялся дядя, потом я, потом мама, потом папа, а потом человек с костылём, а потом женщины. А те двое не смеялись — они стояли мрачные.
      — Ну и дела! — сказал человек с костылём. — Бывает! — и отдал дяде документы.
      — Манечка! — крикнула хозяйка козы. — Подь сюда, Манечка!
      Коза заблеяла, но не слезла.
      — А насчёт рыбы вы не сомневайтесь! — сказал дядя. — Мы её не травили.
      — Я и не сомневаюсь, товарищ начальник! — сказал человек с костылём. — Хорошие у вас собаки!
      — Чудо собаки! — сказал дядя.
      — Я вижу, что чудо!
      — Породистые! — сказал я. — Медалисты!
      — Я вижу! Можно погладить?
      — Пожалуйста! — сказал дядя. — Они не тронут. Лежать! — приказал он.
      Ханг и Чанг легли на траву. Человек с костылём осторожно погладил сначала Ханга, потом Чанга.
      — А нам можно? — спросили женщины.
      — Гладьте, гладьте! — сказал я. — Гладьте!
      Женщины тоже погладили собак.
      — Сроду таких не видывала! — сказала хозяйка козы.
      — А конфетку возьмут? — спросил человек с костылём.
      Он достал из кармана конфетку и по очереди протянул её Хангу и Чангу. Те гордо отвернулись.
      — Ну и собаки! — засмеялись женщины. — Умнее людей!
      — Ещё бы! — сказал человек с костылём. — Военные! Отдай им конфетки, — сказал он и протянул мне две конфетки.
      Я кинул конфетки — Ханг и Чанг молниеносно лязгнули челюстями.
      — Глянь-кось! — сказала одна из женщин, и все опять засмеялись.
      — Разве можно таким умницам надевать намордник?! — сказал человек с костылём. — Разве можно! — И он опять погладил собак.
      — А нам можно погладить? — спросил первый из тех двоих.
      Но человек с костылём строго на него посмотрел.
      — А ваши документы? — спросил он.
      — С собой нет, — сказал первый.
      — Как так?
      — Нет с собой, — сказал второй.
      — Ты знаешь их, Марья? — спросил человек с костылём у одной из женщин.
      — Этих-то? — переспросила Марья.
      — Не знаем!-- сказала хозяйка козы. — Подь сюда, Манечка!
      — Видать видели, — сказала третья, — а кто такие, не знаем. Мало ли кто…
      Человек с костылём нахмурился.
      — Придётся пройти в контору! — сказал он тем двоим.
      — Товарищ начальник!.. — начал было первый.
      — Да забрать их! — сказала хозяйка козы. — Мало ли кто тут шляется… Взбаламутили всех!
      — Хороших людей обидели! — сказала другая.
      Человек с костылём приложил к козырьку руку.
      — Всего хорошего! — сказал он дяде. — Желаю приятно провести время! А вы пройдите…
     
     
      Шаровая молния
     
      — Вот к чему приводят разговоры некоторых безответственных личностей! — сказал дядя, когда мы остались одни, и посмотрел на меня долгим взглядом. — Признаёшь свои ошибки?
      — Признаю! — сказал я тихо.
      — Ну, раз признаёшь, пойдём ловить! Хотя мы вряд ли что-либо поймаем…
      — Почему?
      — Кости болят, — сказал дядя. — К дождю…
      Но мы всё-таки пошли — «для очистки совести», как говорил дядя.
      Мы опять заняли свои места возле кустиков. Было часов семь вечера. Должен был начаться вечерний клёв. Но рыба не клевала. Очевидно, она предчувствовала перемену погоды. Рыба это всегда остро чувствует. Тогда она не клюёт: она уходит в глубину и там сидит, ожидая перемен.
      Мой дядя тоже остро чувствовал перемену погоды. К перемене погоды у дяди всегда болели старые раны. И ныли кости. Дядя всегда очень точно предсказывал перемену погоды. Лучше всякого бюро погоды. Потому что дядя был очень нервный. И раненый. А спокойным дядя был просто потому, что у него была очень сильная воля. На самом деле он был очень неспокойный — внутренне. Но этого он никому не показывал. «Учитесь властвовать собою!» — часто говорил мой дядя разным невыдержанным людям. Сам-то он властвовал собой прекрасно! И погоду он предсказывал прекрасно! Дядя умел предсказывать грозу, дождь, снег, заморозки и жару. И всё всегда точно сбывалось. И сейчас дядя тоже сказал:
      — Будет гроза! — и показал на запад.
      На западе над горизонтом появилась тёмно-синяя полоса, которая постепенно росла. Скоро полоса закрыла солнце и стала быстро приближаться, заволакивая всё небо. Подул ветер, и стало прохладно. Зарябила река, сразу потемнев; испуганно затрепетали ивовые кустики. Ласточки носились над самой водой, тоже предвещая грозу. Я с трудом закидывал свою удочку — сильные порывы ветра отшвыривали леску назад. Ветер дул нам в лицо. За поплавком стало невозможно следить, потому что было непонятно: клюёт ли рыба или поплавок просто дёргается от ветра. Стал накрапывать дождь.
      Мы побежали в палатку. Мама была уже там. И Ханг и Чанг тоже сидели там. Мы все залезли в палатку. В палатке было тесно, темно и уютно.
      По брезенту барабанил дождь. Он барабанил всё сильнее, и ветер дёргал за край брезента, пытаясь повалить палатку. Но дядя поставил её крепко.
      Я опять лежал у входа и глядел наружу. И дядя глядел наружу. Потому что мы с дядей любили грозу. А мама не любила грозу. И Ханг и Чанг тоже не любили грозу.
      — «Люблю грозу в начале мая, когда весенний первый гром, как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом!» — громко прочёл дядя. — Вот как надо писать стихи! Это Тютчев! Прекрасный поэт. Он изумительно чувствовал природу. Запомни это, мой мальчик!
      Но тут сверкнула молния и ударил такой гром, что все вздрогнули…
      — Ничего себе «играя», — сказала мама.
      — Доннерветтер! — крикнул дядя. — Стихия! Это прекрасно! Это возвышает человека. А воздух! Какой воздух!
      Меня тоже охватил восторг.
      — «Дождик, дождик, пуще, дам тебе гущи!» — заорал я.
      Опять сверкнула молния и ударил гром — прямо над нашими головами. Ханг и Чанг заворочались и жалобно заскулили.
      — «Мы шли под грохот канонады…» — запел дядя.
      — «Мы смерти смотрели в лицо!» — подхватил я восторженно.
      Гром! Молния!
      — «Вперёд продвигались отряды…» — пел дядя.
      Молния! Гром!
      — «Спартаковцев, смелых бойцов!» — орал я.
      Молния!! Гром!! Гром!! Молния!! Это наступают враги! Но мы с дядей не боимся!
      Ветер рвёт стены палатки! Удар! Ещё удар! А мы поём!
      — Ура-а! — кричу я.
      Ханг и Чанг подняли морды и завыли.
      — Замолчите! — кричит мама. — У меня лопнут перепонки! — Она закрыла уши руками.
      Папа тоже что-то сказал, но его совсем не было слышно.
      Мы с дядей не обращали на них внимания.
      — «Вихри враждебные веют над нами…» — затянул дядя.
      — «Тёмные силы нас злобно гнетут!» — подхватил я.
      Взрыв!! Удар!! Ещё удар!!
      Грохочет канонада! Ослепительно вспыхивают разрывы! Пулемёты хлещут по стенам палатки! Но мы с дядей не обращаем внимания! Мы поём во всё горло! Мама сидит, зажав уши руками. А папа тоже поёт — одними губами. Ханг и Чанг смотрят на нас с удивлением. От удивления они даже выть перестали. Сидят и дрожат…
      Так мы с дядей допели до конца. Под аккомпанемент грома и молнии. Мой дядя прекрасно поёт! И я прекрасно пою, особенно вот так, во время грозы. И в ванной, когда течёт вода. В ванной я тоже прекрасно пою. Но лучше всего я пою во время грозы! Во время грозы я пою замечательно.
      Порывы ветра постепенно стихают, и дождь становится более ровным. И гроза удаляется.
      Я выглянул из палатки. Стало совсем темно. Костёр наш давно потух — его не слышно и не видно. Вообще ничего не видно. И я опять чувствую себя на краю света. Опять в целом мире нет ничего, кроме этой палатки, затерянной в кромешной тьме, и никого, кроме меня, дяди, мамы, папы, Ханга и Чанга.
      И вдруг я услышал какой-то жужжащий, посвистывающий звук…
      — Что это? — спросила мама.
      Дядя открыл полог и выглянул из палатки.
      — Шаровая молния! — сказал дядя.
      У входа в палатку стояла шаровая молния величиной с человеческую голову.
      Молния висела совсем низко над травой, сантиметрах в тридцати от земли. Она излучала мертвенный свет и выбрасывала искры, издавая жужжащий и посвистывающий звук. Казалось, она раздумывала, зайти в палатку или не зайти…
      Чанг зарычал и хотел на неё броситься, но дядя вовремя схватил его за загривок.
      — Лежать! — прошептал он.
      Мы лежали и смотрели на молнию, как загипнотизированные.
      — Хотите, я её вам поймаю? — спросил дядя.
      — Замолчи! — крикнула мама. — Ты сумасшедший! Я запрещаю тебе ловить эту молнию! Подумай о ребёнке!
      — Ты её можешь поймать? — прошептал я.
      — Запросто! — сказал дядя.
      И тут молния двинулась — она стала приближаться к палатке… Красивый светящийся шар медленно плыл в воздухе, жужжа и разбрызгивая искры, как огромный бенгальский огонь…
      — Нагните головы! — сказал дядя.
      Мы прижались к земле. Собаки тоже прижались к земле. Молния стояла совсем рядом над моей головой, обрызгивая меня белыми искрами. Она была так близко, что если бы я протянул руку, я бы достал её рукой!
      Всё вокруг осветилось таинственным светом: трава, край брезента, наши головы на земле… Позади молнии всё было темным-темно. Молния опустилась, коснулась мокрой травы… Я услышал шипение пара… И вдруг она исчезла! На месте молнии осталась лёгкая дымка…
      Я вскочил. Ханг и Чанг тоже вскочили и принялись рыть лапами землю в том месте, где исчез огненный шар.
      — Где она? — спросил я.
      — Ушла в землю, — сказал дядя. — Молния всегда уходит в землю.
      — А почему она не взорвалась?
      — Скажи спасибо, что она не взорвалась! Нам просто повезло! — сказала мама.
      — Нам действительно повезло! — сказал дядя. — Как нам повезло! Такие вещи встречаются чрезвычайно редко! Можно прожить всю жизнь, так и не увидев шаровой молнии! Я считаю, что нам просто сногсшибательно повезло!
      — Лучше бы нам так больше никогда не везло! — сказала мама.
      — Ты ошибаешься! — сказал дядя. — Это такое счастье! Тем более для мальчика!
      — Ты сумасшедший! — сказала мама. — Ты всегда был сумасшедшим и остался сумасшедшим! И всегда будешь сумасшедшим! Хоть я тебя и люблю!
      — Я тебя тоже люблю! — крикнул дядя. — Раскрасавица ты моя!
      Они поцеловались. Мама действительно была очень красивой.
      — А ты ловил шаровую молнию? — спросил я.
      — Ловил! — сказал дядя.
      — Как?
      Дядя достал свою трубку, набил её табаком из кисета, раскурил и выпустил сквозь усы целое облако дыма.
      — Один раз, — сказал он, — во время рыбалки я вот так же увидел шаровую молнию. Она остановилась метрах в трёх от меня, она была ещё больше этой, огромная — около метра в диаметре! Не то что эта малютка!
      — А бывают ещё больше? — спросил я.
      — Ещё бы! — сказал дядя. — Бывают до двадцати метров в диаметре. Но моя была небольшая — около метра. Так вот…
      — А как ты её поймал?
      — Не перебивай дядю! — сказала мама.
      — На блесну! Я поймал её на блесну!
      — Эх-хе-хе! — сказал папа.
      — Я поймал её на блесну! — повторил дядя и свирепо посмотрел на папу. — Правда, сначала я допустил ошибку…
      — Какую ошибку?
      — Сначала я схватил подсачник и хотел её поддеть подсачником. Но это было глупо, потому что она его тут же прожгла! Тогда я сообразил! Я схватил свой спиннинг и показал ей блесну! И она пошла на блесну… Она таки клюнула, доннерветтер! — Дядя восторженно рассмеялся.
      — А дальше? — спросил я.
      — Она присосалась к блесне и повисла на спиннинге! Вот это было зрелище, скажу я вам! Она висела и кипела, а я держал её на весу. Мне совсем не было тяжело, потому что она была лёгкая, как пушинка!
      — А куда ты её дел? — спросил я.
      — Вот в том-то и дело… — развёл дядя руками. — В том-то и дело, что я не знал, куда её деть! Рюкзак она бы прожгла. И ушла бы в землю! Вот если бы у меня был асбест или ещё какой-нибудь изоляционный материал, можно было бы выложить этим материалом рюкзак и запихнуть её туда… Можно было бы попробовать. Но ничего такого под рукой не было. Так я и ходил по берегу, как дурак, — с молнией на спиннинге… Хотя это было красиво! Видели бы вы, как это было красиво! Я очень долго ходил…
      Дядя опять затянулся своей трубкой.
      — Потом я придумал, куда её деть!
      — Куда? — выдохнул я.
      — Я посадил её в ведро! — засмеялся дядя. — В ведро с водой, предварительно насыпав туда чаю. И она в мгновение ока вскипятила мне чай! Вот это получилось здорово! Тем более, что костёр затушило дождём. Сухих дров поблизости не было. Но молния прекрасно вскипятила мне чай. Что это был за чай, скажу я вам! У него был изумительный вкус! Но я не могу его вам описать, потому что на земле нет таких вещей, с которыми можно сравнить этот вкус! Это было восхитительно! Изумительно! Прекрасно! А запах! Как пах этот чай! Он пах чем-то… чем-то чуть-чуть пригорелым… железом, что ли, но таким железом, знаете ли… раскалённым! Он пах метеоритом! Вот именно! Вот чем он пах! И планетами! Он пах Марсом! Меркурием! Млечным Путём! И Солнцем! Вот что это был за чай!.. После десяти кружек этого чая я сразу почувствовал себя лет на двадцать моложе! Я взял его домой, разлил по бутылкам и добавлял по капельке в обыкновенный чай. Я пил его несколько лет, и он не портился! Помнись, ты приходила ко мне, и я показывал тебе бутылки из-под этого чая? — спросил дядя у мамы.
      — Конечно, помню! — сказала мама. — Я всё помню!
      — Эх-хе-хе! — сказал папа.
      — А молния? — спросил я.
      — Что же молния… молния ушла в землю! — сказал дядя. — Вскипятила мне чай и ушла…
     
     
      Сочинение на вольную тему
     
      Нам задали в классе сочинение на вольную тему. Это значит — писать можно было о чём хочешь. Сочинение было задано на дом.
      Дело было осенью, в сентябре. Поэтому многие решили писать о том, как они провели лето. Они решили писать о море, о рыбалке, о пионерлагере. И учительница тоже советовала писать о пионерлагере.
      А я решил написать о дяде, раз у меня такой замечательный дядя! Ни у кого нет такого дяди!
      И лето, и пионерлагерь, и рыбалка, есть у каждого. А дядя не у каждого. Тем более такой, как у меня. Я так и сказал на уроке:
      — Я напишу о дяде!
      — Это можно! — сказала учительница. — А кто твой дядя?
      — Мой дядя — ответственный работник!
      — Это очень хорошо! А чем он занимается?
      — Он всем занимается!
      — Ну, а всё-таки?
      — Он всё время ездит в командировки! — сказал я. — Потом… потом он много путешествует… Рассказывает разные интересные истории… охотится… ездит на рыбалку…
      Все засмеялись.
      — Мой дядя тоже ездит на рыбалку! — сказала одна девочка.
      — И мой папа ездит на рыбалку!
      — И мой!.. И мой! — зашумели ребята.
      — А мой дядя прошёл огонь, воду и медные трубы! — сказал я.
      Все ещё сильнее засмеялись. И учительница засмеялась. Мне стало очень обидно.
      — Ничего вы не понимаете! — сказал я. — Вы не сме