На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Настрои Сытина Радиоспектакли Детская библиотека





Библиотека советских детских книг
Куронаяги Т. «Тотто-тян, маленькая девочка у окна». Иллюстрации - В. Брагинский. - 1988 г.

Куронаяги Т. «Тотто-тян, маленькая девочка у окна».
Иллюстрации - В. Брагинский. - 1988 г.


DjVu



HAШA PEKЛAMA
Заказать почтой 500 советских радиоспектаклей на 9-ти DVD.



  BAШA БЛAГOTBOPИTEЛЬHOCTЬ
  ПOOЩPИTЬ KOПEEЧKOЙ


 

      ПРЕДИСЛОВИЕ
      Для родителей тех детей, которые станут читать эту книгу
      В просторной студии токийской телекомпании Игорь Кио, приехавший на гастроли в Японию, репетировал телевизионное выступление. Облачённая в длинное, отделанное кружевами вечернее платье женщина с низкой чёлкой над озорными глазами по мановению «волшебной палочки» Кио то появлялась в клетке, где мгновение назад находился тигр, то оказывалась распиленной пополам — пышноволосую голову отвозили в ящике на колёсиках в один конец студии, а ноги, укрытые по щиколотку кружевным подолом, в другой конец,— то на моих глазах вообще испарялась, чтобы секунду спустя появиться за спиной телеоператора, готовившегося к предстоявшим съёмкам. Это была Тэцуко Куроянаги. «Откуда у неё столько энергии, живости, непосредственности, свойственных скорее егозливой школьнице, но не взрослой женщине?» — недоумевал я.
      «Уголок Тэцуко» — эту телевизионную передачу мы назвали бы, наверное, «9 студия» или, скажем, «Круглый стол» — ежедневно смотрят 10 миллионов японцев. Старался не пропускать передачу и я. Сорок пять минут беседует Куроянаги с гостем своего «уголка» — японским спортсменом, ставшим олимпийским чемпионом, или членом английской королевской фамилии, с мелким токийским предпринимателем, переживающим тяжёлые времена, или с бывшим госсекретарём США, с писателем, прославившим японскую литературу, или с участником антиядерного движения. «Возможно ли, чтобы эти ежедневные продолжительные беседы были неизменно интересными, познавательными и поучительными?» — наверняка усомнитесь вы, узнав, что «Уголок Тэцуко» посетило уже 2500 гостей. Я отвечу: «Возможно». А если моего ручательства мало, примите во внимание следующее: коммерческое телевидение, доходы которого тесно зависят от популярности передач, не стало бы предоставлять время «Уголку Тэцуко», не собирай он многочисленную телеаудиторию.
      «Где сделалась Тэцуко Куроянаги незаурядной личностью с богатым внутренним миром, чуткой душой и проницательным умом, позволяющими ей открывать в собеседниках качества, которых они, случалось, и не подозревали в себе, и превращать обычное телевизионное интервью в общественное событие?» — каждый раз задавался я вопросом.
      Активная участница Фонда ООН помощи детям, Тэцуко Куроянаги старается облегчить трагическую участь малолетних жителей африканских стран, которые поразил голод. Она материально поддерживает другой фонд. Он даёт возможность существовать Японскому театру глухонемых. «Кто научил Тэцуко сопереживать страдающим от голода или физически ущербным людям? Кто привил ей желание «делиться с ними,— как говорит Куроянаги,— своим собственным счастьем»?» — часто задумывался я.
      Ответы на все эти вопросы я получил, прочитав книжку, которую вы держите сейчас в руках. Книжка — о школе «Томоэ», где посчастливилось учиться Тэцуко Куроянаги и где она сделалась такой, какой я представил её вам.
      «В прежней школе каждый сидел на отведённом ему месте, здесь же можно было сидеть там, где кому захочется, и менять парту в зависимости от настроения», — рассказывает Куроянаги о школе «Томоэ». Согласитесь, уже одно это способно сохранить у ребёнка вплоть до выпускного класса живость и непосредственность первогодка. Но в школе «Томоэ» были и другие педагогические чудеса.
      «В обычной школе есть расписание: например, если первым значится родной язык, то в этот час все учат японский, если второй — арифметика, то пишут цифры,— говорится в книжке Тэцуко Куроянаги.— Здесь же всё было иначе. В начале первого урока учительница писала на доске задания и вопросы по всем предметам на целый день и говорила: «Ну, а теперь приступайте. Начните кто с чего захочет».
      Красота! Хочешь — с японского, хочешь — с арифметики. Тот, кто любит писать сочинения, пишет, а кто увлекается химией — кипятит что-то в колбе над пламенем спиртовой горелки...» «Учитель любил,— продолжает Куроянаги,— всё натуральное, естественное. Он стремился к тому, чтобы и дети развивались, по возможности, естественно».
      Учитель, о котором упоминает Тэцуко Куроянаги,— это Сосаку Кобаяси. Он же и возглавлял школу «Томоэ». «Каждый ребёнок,— утверждал Кобаяси,— появляется на свет с хорошим характером, но окружающая его среда, дурное влияние взрослых подчас портят его. Важно поэтому побыстрее распознать в ребёнке добро, развить в нём лучшие черты, заложенные природой, с тем, чтобы из него выросла настоящая личность».
      Однако не всякий обладает даром увидеть в ребёнке личность. Поэтому-то и считается, что воспитателем, как и художником, надо родиться. Кобаяси родился воспитателем.
      Маленькую Тэцуко выгнали из обычной школы. Если выражаться языком учительских записей в классных журналах и в школьных дневниках, выгнали за недисциплинированность. На деле — за то, что характер Тэцуко не укладывался в прокрустовы представления ординарных учителей о хороших и плохих детях. Изгнав Тэцуко, эти учителя по существу признали своё бессилие разглядеть в ней личность и свою неспособность помочь этой личности развиться.
      Когда Тэцуко привели к Кобаяси, он, выпроводив маму, подсел к девочке и попросил рассказать о себе всё, что ей захочется. И Тэцуко затараторила: о поезде, на каком приехала в школу, о контролёре на станции, об учительнице в старой школе, о ласточках, свивших гнездо под школьной крышей, о своей собаке Рокки, о том, что в детском саду всовывала себе в рот ножницы и что любит лазить в чужой двор через ограду, о насморке, которым время от времени болеет, о папе, который плавает и умеет нырять, о платье, что мама надела на неё сегодня. Тэцуко не заметила, что говорила без остановки четыре часа. «Она никогда не встречала такого чудесного человека,— прочтёте вы в книжке.— Ведь до сих пор никто не слушал её так долго. И ни разу он [директор] не зевнул от скуки, и видно было, что слушать ему так же интересно, как ей рассказывать».
      Тэцуко казалось: она счастлива оттого, что впервые взрослый выслушал её. Будь она в возрасте директора, то объяснила бы своё чувство более точно: взрослый отнёсся к шестилетнему ребёнку внимательно и уважительно. Как к личности. И личность доверчиво потянулась к добру и искренности. Теперь Тэцуко с трудом дожидалась утра, чтобы отправиться в школу. Вероятно, тогда-то и зародилось у ведущей телепередачи «Уголок Тэцуко» удивительное умение задеть в душе гостя самые глубокие и тонкие струны и разговорить его перед телекамерой, да так, что зрителям представала личность.
      Не замечаемое учениками школы «Томоэ», но тем не менее властно входившее в них осознание себя личностями способствовало решению директором и чисто педагогической задачи. «В школе «Томоэ» никогда не говорили, как надо вести себя воспитанным ребятам, что надо ходить строем, скромно помалкивать и не сорить в вагоне и тому подобное,— пишет в книжке Тэцуко Куроянаги.— Просто сама атмосфера школы незаметно, приучила их к тому, что не следует обижать маленьких и слабых, причинять беспокойство и неприятности старшим, оставлять за собой мусор». Для Тэцуко была невыносима одна лишь мысль, что она может огорчить любимого учителя, который так уважает её.
      Уверен, что каждый из вас, читателей этой книжки, поразился бы точно так же, как и Тэцуко, увидев впервые школу «Томоэ». Тэцуко — в детстве её ласково звали Тотто-тян — «присела на корточки и, раздвинув кустарник, росший у ворот, заглянула во двор. И глазам своим не поверила...
      — Мама! Да это же взаправдашний поезд!
      И действительно, во дворе стоял самый настоящий поезд — из шести порядком облупившихся вагонов, Это уму непостижимо — школа в поезде!»
      А разве менее невероятен, скажем, урок ботаники, каким он был в школе «Томоэ» — городском, столичном, а не сельском учебном заведении?
      «Все девять первоклассников с учительницей вышли за школьные ворота и зашагали вдоль речушки... По дороге дети весело болтали, небо было голубое, и в воздухе носились 'бабочки.
      Минут через десять учительница остановилась и показала на жёлтый цветок.
      — Смотрите, это сурепица. Знаете, отчего цветут цветы? — спросила она и стала рассказывать о тычинках и пестиках.
      Ученики присели на корточки у дороги и принялись разглядывать сурепицу. Учительница добавила, что опыляются цветы бабочками, которые перелетают от одного цветка к другому. Действительно, бабочки выглядели очень занятыми».
      Когда спрашивают меня, вас, почему камень падает на землю, мы говорим: потому что на камень действует сила земного притяжения. Думаю, что на этот же вопрос бывшие ученики школы «Томоэ» ответили бы иначе: камень падает на землю потому, что любит её,— хотя они, конечно же, знают о существовании силы земного притяжения.
      Один из мыслителей прошлого выстроил, выражаясь сегодняшним языком, технологическую цепочку процесса творчества: воображение рисует, разум сравнивает, вкус отбирает, талант исполняет. В школе «Томоэ» закладывали основу этого процесса — развивали воображение.
      Книжка «Тотто-тян, маленькая девочка у окна» вышла в Японии шестимиллионным тиражом. Случай небывалый. Японский автор бывает чрезвычайно горд, если его книжка расходится в шестидесяти тысячах экземпляров. «Тотто-тян, маленькая девочка у окна» переведена на английский, французский, польский, тайский, китайский и ещё десяток языков. Теперь она опубликована по-русски. Как это было и раньше, гонорар от русского издания книжки Тэцуко Куроянаги передала в фонд помощи голодающим африканским детям и глухонемым.
      Благотворительность в буржуазном обществе — это чаще всего не дар от чистого, сочувствующего сердца. Богатеи, жертвуя деньги, думают прежде о себе. Они или успокаивают свою совесть, если она ещё жива в них, потому что те, кому предоставляются крохи с барского стола, оказались в беде по вине самих богатеев, или преследуют рекламную цель: создать ореол гуманизма и сердобольности вокруг себя. У Тэцуко Куроянаги стремление облегчить страдания людей — составная часть её характера, воспитанная в школе «Томоэ».
      На мой взгляд, одной из самых «педагогических» глав этой книжки является та, в которой рассказывается о школьном спортивном празднике. Особенно описание, как благодаря доброй мудрости директора мальчик с физическим недостатком, страдавший от сознания своей неполноценности, победил в спортивном состязании здоровых, крепких одноклассников и испытал радость и гордость собой.
      Но директор школы «Томоэ» заботился и о том, чтобы научить всех учеников своей доброй мудрости. Невозможно без волнения читать страницы, где описано, как Тэцуко помогала забраться на дерево — страсть и мечта любого мальчишки! — Ясуаки-тяну, поражённому полиомиелитом, то есть детским параличом. Не стану цитировать, чтобы не ослабить впечатление, которое произведут на вас эти страницы. Приведу лишь одну фразу. «Ясуаки-тян полностью доверился Тотто-тян, а та в свою очередь готова была отдать за него жизнь». Надо ли удивляться нынешней человеколюбивой деятельности Тэцуко Куроянаги?
      А теперь я хочу вернуть вас в ту пору истории Японии, когда существовала школа «Томоэ». Японский милитаризм исступлённо готовился к агрессивной войне. Япония вышла на дорогу империалистических захватов позже своих главных соперников — США, Англии, Франции, и японский империализм, отличавшийся оголтелостью и нетерпением, хотел за годы наверстать отставание от конкурентов, измерявшееся десятилетиями. Шовинистический подъём населения должен был возместить недостаток материальной базы для ведения войны за колониальный передел мира. Ненависти и презрению к другим народам, подавлению в себе всего человеческого, безоглядной преданности милитаристским правителям страны начинали учить тогда уже в первых классах школы.
      Как же могла сохраниться в таких условиях школа «Томоэ», где проповедовались любовь к людям, к какой бы расе или национальности они ни принадлежали, уважение к человеческой личности, стремление к правде и честности? Тэцуко Куроянаги объясняет это так:
      «...Свою роль сыграло отвращение учителя Кобаяси к саморекламе. Он всячески избегал общения с газетчиками и даже до начала войны ни разу не разрешил корреспондентам сфотографировать школу или опубликовать статью о том, какая она «необычная». Отчасти, может быть, поэтому эта скромная начальная школа, где и учеников-то было менее пяти десятков, никому не колола глаза и смогла просуществовать какое-то время».
      Скромности и незаметности школы и её директора было, думается мне, мало, чтобы уцелеть в те мрачные дни. Повальный сыск, доносительство, расцениваемое властями как высшее проявление патриотизма, не обошли бы школу «Томоэ» стороной, если бы не солидарность с Кобаяси родителей учеников. Тэцуко Куроянаги не пишет об этом. Но, надо полагать, отцы и матери школьных друзей Тэцуко походили взглядами на её родителей. А об их воззрениях она коротко упомянула. Отец-скрипач отказался, как он сказал, «играть военную музыку на своей скрипке», хотя в разгар войны работы он не имел, и продуктовый паёк, который сулили ему за концерт, оказался бы для голодной семьи весьма кстати. Мать Тэцуко поддержала отца.
      И всё же в чём причина популярности книжки «Тотто-тян, маленькая девочка у окна» в теперешней Японии? Повествование завершается очень коротким постскриптумом автора, в котором указывается, когда и в связи с чем книжка была написана: «1981 год. В день, когда я услышала ошеломляющую новость: на выпускные церемонии в средние школы были направлены наряды полиции, чтобы не допустить нападений школьников на учителей». К факту, приведённому Тэцуко Куроянаги, добавлю статистику. 200 тысяч маленьких японцев ненавидят школу. Ненависть к школе 30 тысяч из них так велика, что они отказываются в неё ходить. Надо ли удивляться, что рассказ о школе «Томоэ», где ученики чувствовали себя счастливыми, привлёк в Японии всеобщее внимание?
      Зубрёжка — вот главное содержание учебного процесса в современной японской школе. Назначение зубрёжки — пробиться в высшее учебное заведение, желательно в престижное, потому что оттуда открывается путь в престижную фирму или престижное учреждение с высокой заработной платой и относительной гарантией обеспеченности в пожилом возрасте.
      Зубрёжка продолжается после школьных занятий. Каждый вечер до полуночи, иногда и в воскресенье, школьники учат (не учатся, а именно учат) исторические факты — все подряд по хронологической таблице, английские слова — по словарю, страница за страницей, названия станций на главных железнодорожных магистралях — по расписанию поездов, маршрут за маршрутом. «Будешь спать четыре часа — в университет попадёшь, будешь спать пять часов — провалишься»,— бытует в Японии поговорка. Разумеется, не одна зубрёжка причина ненависти учащихся к школе, перерастающей в насилие по отношению не только к учителям, но и к одноклассникам. С мая по ноябрь 1985 года, например, сделались известными свыше полутора тысяч случаев избиения школьниками своих товарищей. Четверо учащихся погибли. Семеро, не выдержав издевательств, покончили с собой. Министерство просвещения — правительственный орган — вынуждено было признать, что наряду со школьной муштрой на поведении школьников пагубно сказываются социальная напряжённость в обществе, неуверенность родителей в завтрашнем дне. Они приводят, засвидетельствовало министерство, к стрессам, нередко проявляющимся в форме «немотивированного насилия», если прибегнуть к юридическому языку. Социальной напряжённостью, неуверенностью в завтрашнем дне
      отличалась японская жизнь и во времена школы «Томоэ», но директор Кобаяси и его учителя умели защищать неокрепшие души своих питомцев от ударов взрослого общества. «Школа «Томоэ» — школа замечательная! А внутри такая же — замечательная!» — распевала Тотто-тян вместе с другими первоклашками.
      Японское правительство приступило к осуществлению реформы образования. Премьер-министр Ясухиро Нака-сонэ, инициатор реформы, считал, что образование — главное средство передачи традиционных ценностей и добродетелей современному и последующему поколениям. Реформа должна, указывал премьер-министр, выправить перекос в воспитании японцев, которые сейчас больше внимания обращают на свободы и права, чем на ответственность и обязанности. «В школе следует учить патриотизму и укоренившемуся в японцах уважению к родителям»,— заявлял Накасонэ. Такую задачу школы можно было бы приветствовать, если бы под «патриотизмом» не подразумевались шовинизм и вера в японскую исключительность, а под «уважением к старшим» не мыслилось беспрекословное подчинение трудящихся — «детей», по фразеологии из используемого японскими предпринимателями идеологического жаргона, правящему классу, то есть «отцам».
      Нетрудно понять, что книжка о школе «Томоэ», выглядевшая вызовом правительственной установке, была встречена японскими читателями с повышенным интересом. Они сопоставили направленность реформы образования, проводившейся властями, с главой из книжки, где рассказывается о поступлении в школу «Томоэ» мальчика, долго жившего с родителями в Америке. Мальчик, бойко болтавший по-английски, почти не понимал японского языка. И директор предложил школьникам игру: они станут учить мальчика японским словам, а тот их — английским. Таким образом «Тотто-тян и её друзья многое узнали об Америке,— говорится в книжке.— Но совсем иначе обстояли дела за стенами «Томоэ»: с Америкой шла война, а английский был исключён из всех школьных программ как язык неприятеля».
      Соединённые Штаты являлись тогда не просто военным противником Японской империи, но и членом — вместе с Советским Союзом — антигитлеровской коалиции. Это вызывало у японских милитаристов ещё большую ненависть к США. «Все американцы — дьяволы!» — твердила официальная пропаганда,— вспоминает в книжке Тэцуко Куроянаги.— Но в школе «Томоэ» дети продолжали повторять: «Уцукусии («красивый» по-японски) значит бьютифул («красивый» по-английски)!»
      Ветры, дувшие над «Томоэ», были лёгкими и тёплыми, и дети росли в ней с красивой душой».
      Занятые перестройкой всего нашего жизненного уклада, чтобы он в максимальной степени способствовал совершенствованию социалистического общества, мы примеряемся, естественно, ко всякому опыту: может ли он оказаться для нас полезным? Мне кажется, под таким углом зрения вы, читатель, взглянете и на книжку «Тотто-тян, маленькая девочка у окна». Годится ли эта натура для нашей собственной картины? Годится как модель. Но совсем не для того, чтобы копировать её. Она нужна, чтобы думать с её помощью.
      Владимир Цветов
     
     
     
      Посвящаю моему учителю СОСАКУ КОБАЯСИ
     
     
      На станции
     
      Когда поезд остановился на станции Дзиюгаока, по линии Оимати, мама взяла Тотто-тян за руку и повела к выходу. Прежде Тотто-тян никогда не ездила на электричке и поэтому не знала, что билет, который она бережно сжимала в ладошке, следует сдавать при выходе с перрона. Не желая расставаться с ним, она попросила контролёра:
      — Можно мне оставить этот билетик?
      — Нет, нельзя,— ответил тот.
      Он взял у Тотто-тян билет и бросил в ящик. Билетов там скопилась целая куча. Тотто-тян показала на ящик:
      — И это всё ваше?
      — Нет, они принадлежат железной дороге,— ответил контролёр, продолжая отбирать билеты у выходящих пассажиров.
      С нескрываемым сожалением Тотто-тян посмотрела на груду бумажек:
      — Вырасту, обязательно буду продавать билеты! Только теперь контролёр взглянул на Тотто-тян:
      — Да ну?! Вот и мой сынишка мечтает о том же. Будешь работать с ним вместе?
      Тотто-тян отошла в сторонку. Отсюда можно рассмотреть контролёра. Он был толстый и важный, в очках, но лицо доброе. Тотто-тян подбоченилась, раздумывая над его предложением.
      — Вообще-то можно... Надо подумать. А сейчас я ужасно спешу: мне сегодня в новую школу.— И Тотто-тян с криком ринулась к поджидавшей её маме: — Я тоже буду продавать и проверять билеты!
      Мама нисколько не удивилась и только заметила:
      — А я-то думала, ты собираешься стать разведчицей.
      Тотто-тян шагала, цепляясь за мамину руку, и размышляла: «Что же делать? До сих пор я и впрямь собиралась стать разведчицей. Но ведь иметь целый ящик билетов, как этот дяденька, тоже здорово!»
      Тут Тотто-тян осенило. И она тут же выпалила:
      — А я могу понарошку продавать билетики, а взаправду быть разведчицей. Хорошо, мам?
      Мама промолчала. По правде говоря, ей было сейчас не до пустяков. Что, если Тотто-тян не примут в новую школу?.. Мамино красивое лицо, затенённое полями украшенной маленькими цветочками фетровой шляпки, нахмурилось, и она огорчённо взглянула на дочку.
      Та подпрыгивала, о чём-то болтая сама с собой. Тотто-тян не ведала о маминых тревогах и, поймав её взгляд, расхохоталась:
      — А я передумала! Я буду уличным музыкантом! Почти с отчаянием мама сказала:
      — Мы опаздываем. Нас ждёт господин директор. Хватит болтать, пошли поживее. Впереди замаячили школьные ворота.
      Девочка у окна
      Но прежде чем войти в ворота, надо объяснить, отчего так волновалась мама Тотто-тян. Дело в том, что дочку, едва поступившую в первый класс, уже успели исключить из школы. Представляете?!
      Всё это случилось на прошлой неделе. Классная руководительница Тотто-тян, молоденькая, миловидная, вызвала маму и заявила:
      — Ваша дочь мешает детям заниматься. Я вынуждена просить вас перевести её в другую школу.— Она вздохнула: — Я с ней просто замучилась...
      Маме стало нехорошо. «Что же натворила дочка? — в ужасе подумала она.— Что-то тут не так!»
      Моргая подкрашенными ресницами и то и дело поправляя короткие, по моде остриженные волосы, учительница, раздражаясь, рассказывала:
      — Представьте себе хотя бы то, что за урок она успевает раз сто хлопнуть крышкой парты. Я сделала ей замечание, что открывать парту без необходимости нельзя. И что же? Она убирает все школьные
      принадлежности — от тетрадей и учебников до пенала — в парту и вынимает — каждую! — вещь по очереди. К примеру, класс пишет диктант. По азбуке. И вот ваша дочь открывает парту и достаёт тетрадь. При этом с грохотом хлопает крышкой. Потом снова открывает её, лезет туда с головой, достаёт карандаш, чтобы написать первый слог, и, опять хлопнув крышкой, пишет «а». Пишет, естественно, некрасиво, неправильно. Затем снова открывает парту — на сей раз за ластиком — достаёт его, закрывает, стирает, опять открывает, убирает ластик, захлопывает крышку. С такой быстротой —только руки мелькают. Это на первом знаке. На втором слоге история повторяется: крышка, тетрадь, карандаш, ластик, крышка. Даже в глазах рябит. И ведь не скажешь «Прекрати!», ведь действительно в каждом предмете есть необходимость!..
      Учительница захлопала ресницами, словно заново увидев эту сцену.
      А мама вдруг догадалась, в чём дело. Ведь в первый же день Тотто-тян, вернувшись из школы, захлёбываясь, рассказала: «Мамочка, ты представляешь! Вот у нас дома ящики выдвигаются, а там у парты крышка. Ну, как у мусорного ящика, только гладкая, и туда можно прятать всё-всё. Знаешь, как здорово!»
      Мама представила Тотто-тян, зачарованную «волшебным» ящиком, открывающую и закрывающую крышку, и подумала, что ничего ужасного в этом нет, постепенно ребёнок привыкнет и всё уладится. Но всё же пообещала:
      — Я поговорю с ней!
      Но учительница вздохнула:
      — Если бы только это! Мама даже смутилась.
      — Едва я подумала: «Ну, слава богу, оставила парту в покое»,— продолжала, повысив голос, учительница,— как ваша дочь посреди урока встаёт и идёт.
      — Идёт? И куда же? — удивилась мама.
      — К окну!
      — К окну?! Зачем?
      — Чтобы позвать уличных музыкантов! — в сердцах сказала учительница.
      В общем, если всё припоминать по порядку, то дело было так: оставив в покое парту, Тотто-тян встала и направилась к окну. «Пусть стоит, лишь бы было тихо»,— с надеждой подумала учительница, но в этот самый момент Тотто-тян закричала: «Эй, музыканты!»
      К полному удовлетворению Тотто-тян и на беду учительницы, классная комната была на первом этаже, окнами выходила на улицу. Лишь низенькая живая изгородь отгораживала школу от тротуара, поэтому из окна можно было разговаривать с кем угодно. Пёстро одетая группа бродячих музыкантов немедленно откликнулась на её зов и подошла поближе. Тотто-тян радостно оповестила: «Музыканты пришли!» Дети вскочили из-за парт и бросились к окну, а Тотто-тян попросила: «Поиграйте нам немножко».
      Обычно музыканты, проходя мимо школы, приглушали звук, но уж тут, коль скоро их попросили, заиграли во всю силу. Настоящий концерт — заливается кларнет, гремит гонг, грохочет барабан, тренькает сямисэн2. А учительница, стоя на кафедре, ждёт, когда же будет конец, задаваясь вопросом, хватит ли у неё терпения.
      Наконец музыканты удалились, и ученики возвратились на свои места. Все, кроме Тотто-тян. «Почему ты опять стоишь?» — спросила её учительница, и она серьёзно сказала: «А если другие музыканты придут? Надо же и с ними поговорить. А потом, вдруг эти вернутся, а никого нет — неловко получится».
      — Надеюсь, вам понятно, что она срывает занятия?! — распалялась, так что мама даже посочувствовала ей.—
      Мама перепугалась:
      — Как, ещё что-то?
      По ходу повествования учительница всё более И плюс к тому...
      1 Изучение письменности японские дети начинают с так называемой слоговой азбуки «капа»: а, и, у, э, о, ка, ки, ку, кэ, ко, са и т. д.— всего 50 знаков. Причём таких азбук две — хирагана и катакана. В отличие от катаканы, знаки (буквы) хираганы имеют округлый вид и больше похожи на иероглифы. Иероглифы — знаки сложной формы, имеющие каждый своё значение: «человек», «слон», «муха», «любовь», «ненависть», «читать», «ходить» и т. д. Иероглифы учат с первого класса, и всего за время учёбы дети должны выучить более 1800 иероглифов. Задача трудная, но тем не менее японские дети справляются с ней. (Здесь и далее примечания переводчика.)
      2 Сямисэн — японский трёхструнный щипковый музыкальный инструмент.
      — Да! — раздражённо крикнула учительница.— Ещё, и ещё, и ещё, всего и не перечесть! Иначе я бы не просила вас забрать её! — Она перевела дух и посмотрела на маму: — Вчера она снова направляется к окну. Ну, думаю, опять высматривает уличных музыкантов, но продолжаю вести урок. Тут она громко спрашивает: «Эй, что вы там делаете?» С кафедры мне не видно, к кому это она обращается. А она опять: «Послушайте, что вы делаете?» И вижу, что смотрит она вовсе не на улицу, а куда-то вверх. Странно. Я стала ждать, не последует ли ответ. Тишина. А она всё своё твердит: «Эй, чем вы занимаетесь?» В общем, урок срывается. Подхожу я к окну, смотрю. И что же вижу? Под самой крышей две ласточки вьют гнездо. Оказывается, это она с ласточками беседует! Я прекрасно понимаю детей и не считаю, что разговаривать с ласточками глупо. Но во время урока!..
      Ну а это как вам понравится? На первом уроке рисования я предложила детям нарисовать государственный флаг. Все нарисовали как положено — красный круг на белом поле, и только одна ваша дочь принялась рисовать военно-морской флаг, вы знаете, с расходящимися лучами. «Ничего, пусть»,— подумала я. И что же? Она намалевала его во весь лист, а затем ей вздумалось украсить его бахромой. Бахромой. Представляете?! Наверное, видела где-нибудь на знамёнах. Ладно. Но стоило мне отвлечься на минуту, как она принялась чертить на парте — на бумаге ей места уже, видите ли, не хватает. Скребёт и скребёт жёлтым карандашом по дереву. Да так, что на парте остались здоровенные полосы! Сколько мы ни оттирали их потом, так и остались. К счастью, бахрома на флаге была только с трёх сторон.
      — Вы говорите, только с трёх сторон?..— с облегчением спросила вконец смутившаяся мама. На что учительница устало, хотя и миролюбиво, ответила:
      — С четвёртой она нарисовала древко, поэтому зазубрины остались только стрех сторон.
      «Всё-таки только с трёх сторон...» — приободрилась мама, но учительница медленно и отчётливо закончила:
      — Правда, для древка на бумаге тоже не хватило места, и на парте появилась ещё одна длинная царапина! — Она выпрямилась и ледяным тоном заключила: — Надеюсь, вы понимаете, что я при всём желании не могу справиться с вашим ребёнком? И не только я. Моя коллега из первого класса тоже недовольна ею.
      Мама посмотрела на неё и твёрдо решила найти для Тотто-тян такую школу, где понимают, что ребёнок есть ребёнок, и где живая девочка не будет никому в тягость.
      ..И вот, обегав весь город, она нашла такую школу. Вот туда-то они теперь и направлялись.
      Мама не рассказала Тотто-тян о том, что её исключили: всё равно не поймёт, за какую провинность, ещё и замкнётся в себе. Об этом она расскажет дочке потом, когда та вырастет, а пока только спросила:
      — Хочешь перейти в другую школу? Есть одна очень хорошая...
      — Ладно...— протянула Тотто-тян после некоторого раздумья.— Только...
      «Неужели догадалась?» — расстроилась мама. Но Тотто-тян бросилась к ней и весело спросила:
      — А как ты думаешь, уличные музыканты будут туда приходить? Новая школа
      Тотто-тян остановилась как вкопанная: вот это да! Во дворе прежней школы были ворота как ворота — здоровенные железобетонные столбы с вывеской, на которой крупными иероглифами выведено название, здесь же ничего подобного: два самые обыкновенные деревца, самые что ни на есть настоящие, с зелёными листочками.
      — Смотри-ка, ворота из земли растут! — удивилась Тотто-тян и потрогала шершавую кору.— Они будут расти и расти и перерастут телеграфный столб! — Чтобы разглядеть название школы, ей пришлось подойти поближе и наклонить голову набок, потому что ветер сорвал вывеску и теперь она висела криво.— Шко-ла То-мо-э,— прочитала она по складам и только хотела спросить, что такое «Томоэ», как вдруг увидела нечто невероятное.
      Она даже присела на корточки и, раздвинув кустарник, росший у ворот, заглянула во двор. И глазам своим не поверила...
      — Мама! Да это же взаправдашний поезд!
      И действительно, во дворе стоял самый настоящий поезд — из шести порядком облупившихся вагонов. Это уму непостижимо — школа в поезде!
      Окна вагонов ярко сверкали в лучах утреннего солнца. Но ещё ярче сияли глаза Тотто-тян, девочки с розовыми щёчками.
      Понравилось
      С воплем: «Давай скорее сядем в поезд!» — Тотто-тян бросилась к школе. Да так стремительно, что мама, когда-то игравшая в баскетбол и бегавшая побыстрее Тотто-тян, едва успела поймать дочку за юбку уже возле двери.
      — Нельзя,— строго сказала она.— В поезде классы, а тебя ещё не приняли в школу. Если тебе хочется сесть в этот поезд, надо сначала зайти к директору. Постарайся вести себя прилично. Если мы договоримся с ним, то ты будешь ходить в эту школу. Поняла?
      Тотто-тян, конечно, огорчилась, что нельзя сесть в поезд тотчас же, но всё-таки послушалась.
      — Пойдём! — решительно сказала она и добавила: — Мне очень понравилась эта школа!
      Маму так и подмывало заметить, что сейчас её куда больше волнует другое — понравится ли Тотто-тян директору,— но она промолчала, отпустила юбку, взяла дочь за руку, и они направились в директорский кабинет.
      В вагонах было тихо. Похоже, только что начался урок. Школьный двор был не очень велик, но утопал в зелени. Вместо обычного забора его окружала живая изгородь из кустарника и деревьев. Посреди двора была клумба, пестревшая красными и жёлтыми цветами.
      Кабинет директора помещался не в поезде, а напротив ворот, в одноэтажном строении, к дверям полукругом вела лестница из семи ступенек.
      Тотто-тян вырвала ладошку из маминой руки и взбежала по ступенькам. На самом верху она вдруг замерла и обернулась, так резко, что едва не столкнулась с мамой.
      — Что случилось? — обеспокоенно спросила та.
      Она даже испугалась: а вдруг дочка передумала. Но Тотто-тян серьёзно прошептала:
      — А этот дядя, к которому мы идём, он, что ли, директор станции?
      Мама была человеком терпеливым и к тому же с чувством юмора. Она наклонилась к Тотто-тян и спросила тоже шёпотом:
      — Почему ты так решила?
      — Ну, ты говоришь — это директор, а у него столько вагонов... Значит, он работает на станции.
      У Тотто-тян были веские основания для такого заявления. Школа в вагонах и в самом деле редкость. Но вступать в пререкания было некогда, и мама сказала:
      — Спроси об этом у самого директора. И вот что ещё я тебе скажу. Твой папа музыкант, у него несколько скрипок, но никому в голову не приходит называть его торговцем скрипками, верно?
      — Верно, мамочка! — согласилась Тотто-тян и снова взяла маму за руку. Директор школы
      Когда Тотто-тян с мамой вошли в кабинет директора, из-за стола поднялся невысокий человек. Несколько передних зубов у него отсутствовали, шевелюра сильно поредела, но лицо было здоровое, моложавое. Широкоплечий, с сильными, крепкими руками. Изрядно поношенная тройка ладно сидела на нём.
      Тотто-тян торопливо поклонилась и задорно спросила: — Вы кто? Директор или работаете на станции? Мама ужаснулась, но, прежде чем она успела вмешаться, хозяин кабинета, смеясь, ответил:
      — Я —директор школы! Тотто-тян восторженно проговорила:
      — Как здорово! Тогда у меня просьба: возьмите меня к себе учиться! Директор предложил Тотто-тян сесть, а маме сказал:
      — Вы можете возвращаться домой, а мы тут с Тотто-тян побеседуем.
      Тотто-тян слегка приуныла, но очень быстро к ней пришло ощущение, что с этим человеком не пропадёшь. Видимо, такое же чувство появилось и у мамы.
      — Вы уж позаботьтесь о ней... Пожалуйста! — проговорила она и закрыла за собой дверь. Директор придвинулся поближе, уселся напротив Тотто-тян и попросил:
      — Ну, а теперь расскажи о себе! Говори, что хочешь.
      — Всё, что захочется?
      Тотто-тян ужасно обрадовалась. Она опасалась, что ей придётся отвечать на разные вопросы, а тут — говори, что вздумается. Она затараторила без умолку. Рассказывала довольно сбивчиво и не всегда по порядку, но очень старалась ничего не упустить. Ведь надо было не забыть:
      О том, что поезд, на котором они сюда ехали, шёл очень быстро.
      О том, что она просила дяденьку контролёра оставить ей билетик, а он не разрешил.
      О том, что её учительница в школе, куда она до сих пор ходила, очень красивая.
      О том, что под крышей старой школы свили гнездо ласточки.
      О том, что у неё дома есть коричневая собачка по имени Рокки, которая умеет подавать лапу, просит разрешения войти в дом, благодарит после обеда.
      О том, что в детском саду она засовывала в рот ножницы и щёлкала ими, а воспитательница сердилась и говорила: «Язык отрежешь!» — но ведь не отрезала же!
      О том, что, когда у неё начинается насморк, она всегда шмыгает носом и мама за это её ужасно ругает, тогда она спешит высморкаться.
      О том, что папа замечательно плавает и даже умеет нырять.
      Она говорила и говорила, а директор хохотал и, одобрительно кивая, спрашивал: «А что дальше?» Тотто-тян было приятно, что её так внимательно слушают, и она болтала без остановки. Но наконец говорить стало не о чем. Она умолкла и задумалась: о чём бы ещё рассказать. Заметив это, директор спросил:
      — Может быть, ещё что-нибудь припомнишь? Тотто-тян подумала: очень жаль, если всё на этом закончится, когда ещё будет такой удобный случай поговорить с внимательным человеком. Она лихорадочно соображала, что бы ещё сказать, и тут её осенило: платье! Обычно мама шила для дочки сама, но сегодня одела в покупное. Как-то так получалось, что Тотто-тян едва ли не каждый вечер возвращалась домой в изодранной одежде. Почему так происходило, мама никак не могла понять, ведь иногда Тотто-тян умудрялась порвать даже трусики. Об этом она и поведала директору, прибавив, что обожает лазать в чужой двор через ограду или бегать на пустырь, огороженный колючей проволокой. Потому-то, сообщила она, сегодня утром ни одно из сшитых мамочкой красивых платьев не годилось, вот и пришлось надеть это, трикотажное, купленное в магазине. Оно тоже недурно, в мелкую клеточку, ярко-красное с серым. Только вот маме не нравятся вышитые на воротнике красные цветочки, «аляповаты», сказала она. Именно об этом вспомнила Тотто-тян. Вскочив со стула, она ухватилась за воротничок:
      — Вот, воротник не нравится маме! — И больше уже ничего не могла придумать. Тогда директор встал и, положив ей на головку большую тёплую ладонь, проговорил:
      — Ну, с сегодняшнего дня ты ученица нашей школы. Тотто-тян захлестнуло счастье. Она никогда в жизни не встречала такого чудесного человека. Ведь до сих пор никто не слушал её так долго. И ни разу он не зевнул от скуки, и видно было, что слушать ему так же интересно, как ей рассказывать.
      Тогда Тотто-тян ещё не умела считать время, но всё равно разговор показался ей долгим. А как бы она удивилась, если б знала, сколько они проговорили! И была бы ещё больше благодарна директору... Ведь мама привела Тотто-тян в школу к восьми утра, а когда та замолчала, директор вынул из кармана часы и сказал: «Пожалуй, пора обедать». Получается, что он слушал Тотто-тян целых четыре часа!
      Никогда — ни раньше, ни потом — никто из взрослых не уделял ей столько времени. Можно представить себе, как бы удивилась мама или учительница в старой школе, узнав, что она, первоклашка, могла без передышки о чём-то говорить четыре часа подряд.
      Конечно, Тотто-тян не представляла даже, что исключена из старой школы и её близкие не знают, что с ней делать дальше. Живая и немного рассеянная, она представлялась многим простодушным, наивным ребёнком, но в глубине души смутно ощущала свою отчуждённость, чувствовала, что взрослые относятся к ней иначе, чем к другим детям,— с каким-то холодком. Но вот с директором ей было спокойно и хорошо. «С таким человеком никогда не надоест»,— думала Тотто-тян о Сосаку Кобаяси в день их первой встречи. К счастью, такое же впечатление о новой ученице сложилось и у директора.
      Час обеда
      Директор решил показать Тотто-тян место, где обедают его ученики. — Мы обедаем не в вагонах, а в школьном зале,— пояснил он.
      Зал находился в здании, куда по каменным ступенькам сегодня утром поднялась Тотто-тян. Они вошли. Ученики шумно передвигали столы и стулья, выстраивая их в круг.
      Наблюдавшая за ними из уголка Тотто-тян подёргала директора за полу пиджака и спросила:
      — А где остальные?
      — Все здесь,— ответил тот.
      — Все?! — недоверчиво переспросила Тотто-тян, ведь ребят было не больше, чем в одном классе её прежней школы.— Во всей школе пятьдесят учеников?
      — Именно,— ответил директор.
      Тотто-тян подумала, что в этой школе всё не так, как в прежней. Когда все расселись, директор спросил, принесли ли они «дары моря» и «дары гор».
      — Да! — ответили дети хором и открыли коробочки с едой.
      — Ну-ка посмотрим! — И директор вошёл в круг, заглядывая в каждую коробочку, а ребятишки шумно веселились.
      «Как здорово! — подумала Тотто-тян.— Что же это такое — «дары моря» и «дары гор»? Какая необычная школа, здесь, наверно, интересно учиться». Она и не подозревала, что обед может быть таким весёлым и приятным. Мысль о том, что завтра и она будет сидеть за столом и показывать директору принесённые из дому «дары моря» и «дары гор», наполнила её такой радостью, что она едва не подпрыгнула от восторга.
      Ласковые лучи полуденного солнца легли на плечи директора, нагнувшегося над очередной коробочкой с обедом.
      Сегодня в школу
      Никогда ещё день не казался Тотто-тян таким длинным. После того как директор сказал ей: «С сегодняшнего дня ты будешь учиться в нашей школе», она с нетерпением ожидала следующего утра. Обычно её не добудишься, но в этот день она сама вскочила раньше всех и уже одетая —только без туфелек, ведь обувь в японском доме надевают в прихожей,— с ранцем за плечами, ждала, когда все проснутся.
      Самый дисциплинированный член семьи овчарка Рокки недоуменно наблюдала за Тотто-тян. Сладко потянувшись, она прильнула к девочке в ожидании чего-то необычного.
      У мамы, как всегда, была куча дел. Покормив Тотто-тян завтраком, она торопливо наполнила «дарами моря» и «дарами гор» коробочку с обедом. Кроме того, повесила Тотто-тян на шею купленный накануне целлулоидный проездной билет — на шнурке, чтобы не потеряла.
      — Будь умницей,— напутствовал её отец.
      — Хорошо, папочка.— Тотто-тян сунула ноги в туфли, выбежала на улицу и, порывисто повернувшись к дому, поклонилась: — До скорой встречи!
      На глазах у мамы, вышедшей проводить Тотто-тян, выступили слёзы. «Хоть бы в новой школе ей было хорошо»,— пожелала она от всей души.
      И тут случилось такое!.. Тотто-тян сняла с себя проездной билет и повесила его на шею Рокки. «О господи!» — растерялась мама, но решила промолчать и выждать, что будет дальше. Повесив билет, Тотто-тян наклонилась над Рокки и сказала:
      — Видишь, тебе он не годится.— И действительно, шнурок был длинен, и билет волочился по земле.— Поняла? Это мой билет, а не твой. Тебя с ним не пустят в поезд. Я поговорю с директором... И с железнодорожниками... Если они разрешат, я возьму тебя с собой.
      Сначала Рокки, навострив уши, внимательно слушала, но потом, лизнув Тотто-тян, принялась зевать. А та продолжала извиняться:
      — Понимаешь, у нас класс в вагоне, который стоит на месте, так что тебе, наверно, не понадобится проездной. Но сегодня всё равно оставайся дома и жди меня.
      Рокки каждый день провожала Тотто-тян до ворот прежней школы, а потом возвращалась домой. Естественно, и сегодня она собиралась последовать своей привычке.
      Тотто-тян сняла билет с собачьей шеи и аккуратно повесила на себя. Ещё раз попрощавшись с родителями, она, уже не оборачиваясь, побежала на остановку. Ранец болтался за плечами. Рокки весело трусила рядом.
      Станция была на пути в прежнюю школу, и не удивительно, что по дороге девочке то и дело встречались знакомые собаки и кошки, а то и ребята, с которыми она училась.
      Тотто-тян даже заколебалась: «А что, если показать им проездной билет, вот удивятся-то!» Но потом передумала — опоздаешь ещё, лучше в другой раз...
      Когда Тотто-тян, подойдя к станции, свернула не налево, как раньше, а направо, Рокки растерянно остановилась и стала беспокойно озираться. Тотто-тян направилась было к билетному контролю, но потом вернулась к Рокки, которая стояла, не зная, что ей делать.
      — Я больше не буду ходить в старую школу, понимаешь? Теперь я в новой! — Тотто-тян потёрлась щекой о морду Рокки и по привычке понюхала собачьи уши.— Пока! — Она махнула собаке, показала контролёру билет и побежала вверх по крутым станционным ступенькам.
      Рокки тихонько поскуливала, провожая её взглядом.
      Класс в вагоне
      Школьный двор был пуст, когда Тотто-тян подошла к вагону. Вчера директор сказал ей, что в нём она будет учиться. Вагон был старомодный: с ручкой на дверях, чтобы открывать снаружи. Тотто-тян ухватилась за неё обеими руками и потянула направо — дверь легко отворилась. С бьющимся от волнения сердцем она заглянула внутрь.
      Как здорово! Учиться здесь — всё равно что путешествовать. И окна, и сетки для багажа. Вот только впереди стоит классная доска, а вместо скамеек вдоль вагона — парты и стулья, да ещё сняты поручни. А в остальном вагон как вагон.
      Сбросив у входа туфли, Тотто-тян вошла и уселась за парту. Деревянный стул был такой же, как и в прежней школе, но он показался ей настолько удобным, что на нём можно было просидеть целый день не вставая. Тотто-тян была вне себя от радости. Школа до того ей понравилась, что она решила ходить сюда каждый день, даже в праздники.
      Она выглянула в окно. И хотя знала, что вагон стоит на месте, ей вдруг почудилось — может быть, оттого, что цветы и деревья на школьном дворе раскачивались на ветру,— что поезд мчится по рельсам.
      — Ой как хорошо! — воскликнула Тотто-тян.
      Она прижалась лицом к окну и принялась распевать песенку, которую пела каждый раз, когда чувствовала себя счастливой:
      Как хорошо, Замечательно! Отчего так хорошо? Просто потому...
      В этот момент кто-то вошёл в вагон. Это была девочка. Она достала из ранца тетрадку, пенал и положила их на парту. Потом поднялась на цыпочки и положила ранец на сетку. Туда лее отправилась и сумка с обувью. Тотто-тян сразу же оборвала песню и последовала её примеру. Затем вошёл мальчик. От самого входа он швырнул свой ранец в сетку, словно мяч в баскетбольную корзину. Ранец подпрыгнул и упал на пол.
      — Промазал! — воскликнул мальчик и снова бросил с того же места. На сей раз ранец очутился в сетке.— В точку! — закричал мальчишка, но тут же оговорился: — Нет, опять недолёт...
      Промах заключался в том, что он забыл вынуть из ранца тетрадку с пеналом. Ему пришлось залезть на парту, чтобы дотянуться до сетки и вынуть из ранца вещи.
      Всего в вагоне собралось девять человек. Именно столько учеников и было в первом классе школы «Томоэ».
      Им всем предстояло путешествовать с Тотто-тян.
      Уроки в школе «Томоэ»
      Школа в вагонах — явление уникальное. И на первых порах Тотто-тян многое поражало. Ну, например, как в классе рассаживались ученики. В прежней школе каждый сидел на отведённом ему месте, здесь же можно было усесться там, где кому захочется, и менять парту в зависимости от настроения.
      Хорошенько поразмыслив и оглядевшись, Тотто-тян решила сесть рядом с девочкой, которая сегодня утром пришла следом за ней. Ей приглянулся длинноухий заяц, вышитый на её сарафане.
      И всё же самым удивительным в школе «Томоэ» были уроки. В обычной школе есть расписание: например, если первым значится родной язык, то в этот час все учат японский, если второй — арифметика, то пишут цифры. Здесь же всё было иначе. В начале первого урока учительница писала на доске задания и вопросы по всем предметам на целый день и говорила: «Ну, а теперь приступайте. Начните кто с чего захочет».
      Красота! Хочешь — с японского, хочешь — с арифметики. Тот, кто любит писать сочинения, пишет, а кто увлекается химией — кипятит что-то в колбе над пламенем спиртовой горелки, и никто не удивляется, когда в каком-нибудь классе что-то опять взрывается. Такой метод обучения помогал учителям наблюдать за детьми, за их интересами, характером и образом мышления. Верный путь к душе ребёнка.
      И детям нравилось начинать занятия с любого предмета. По большей части они занимались самостоятельно, но если что-то не выходило, обращались к учителю. Ученик мог подозвать учителя к себе помочь разобраться в трудном задании. И все внимательно слушали объяснения, никто не зевал и не клевал носом.
      Правда, первоклассники, такие, как Тотто-тян, ещё не умели заниматься самостоятельно, но даже им разрешалось начинать с любого предмета.
      Одни писали азбуку, другие рисовали картинки или читали книжку, кто-то делал гимнастику. Соседка Тотто-тян, по-видимому, одолела азбуку и что-то писала в тетрадке. Всё было настолько странным, что Тотто-тян ужасно разволновалась и никак не могла решить, что делать.
      В это время мальчик, сидевший позади, встал из-за парты и с тетрадкой в руке направился к доске — наверно, для того, чтобы спросить о чём-то учительницу. Та, сидя за столом у классной доски, что-то объясняла другому ученику. Тотто-тян перестала вертеться и, подперев щёки обеими руками, стала наблюдать за мальчиком. У него была странная походка: он волочил ногу, и при этом все его тело раскачивалось. Сначала она даже подумала, что он балуется, но вскоре поняла, что ошиблась.
      Тотто-тян всё также продолжала наблюдать за ним, когда он возвращался на место. Их глаза встретились.
      Мальчик улыбнулся. Тотто-тян поспешила ответить ему улыбкой. Когда он наконец уселся — у него это заняло больше времени, чем у других,— она повернулась и спросила:
      — Почему ты так ходишь?
      — У меня полиомиелит,— сказал мальчик тихим и нежным голоском. С первого взгляда он показался ей очень умным.
      — Полно... миелит? — переспросила Тотто-тян, она слышала это слово впервые.
      — Да, полиомиелит,— прошептал мальчик.— У меня не только ноги, вот и рука тоже...— Он протянул левую кисть. Длинные пальцы на ней были скрючены и не разлеплялись.
      Рассматривая руку, Тотто-тян озабоченно спросила:
      — А вылечить нельзя?
      Мальчик промолчал, и Тотто-тян погрустнела: «Может быть, не надо было спрашивать?» Но он бодро сказал:
      — Меня зовут Ясуаки Ямамото. А тебя? Тотто-тян обрадовалась:
      — А меня — Тотто-тян!
      Так Ясуаки Ямамото и Тотто-тян подружились.
      Солнце заглянуло в вагон, и стало жарко. Кто-то открыл окно. Свежий весенний ветерок ворвался в класс, ероша волосы на детских головках.
      Так начался первый день в школе «Томоэ».
      «Дары моря» и «дары гор»
      И вот наступило долгожданное время «даров моря» и «даров гор». Такое название директор школы придумал для приправ к варёному рису, которые дети приносили с собой из дому. Обычно учителя твердят родителям, что дети не должны капризничать и должны есть всё подряд, а также, чтобы им давали в школу «достаточно питательные завтраки». Но директор школы «Томоэ» просил лишь об одном: чтобы в коробочки для завтрака было положено что-нибудь из «даров моря» и что-нибудь из «даров гор».
      Под «дарами моря» подразумевались кусочки рыбы или что-нибудь вроде цукудани3, а под «дарами гор» — овощи и мясо (конечно, мясо не растёт само по себе в горах, но ведь коровы, свиньи, куры живут на суше, а горы, из которых состоит вся Япония, это и есть суша). Так вот, от родителей требовалось, чтобы они давали детям в школу именно это.
      Маме пришлась по душе эта простая, но столь важная, по её мнению, затея. Подобная мысль могла прийти в голову только такому умному человеку, как директор школы «Томоэ». Именно так проще подобрать приправу к рису. Не надо ломать голову — морской продукт и что-нибудь из овощей. К тому же директор просил родителей «не тратиться чересчур» и не готовить «роскошные завтраки». Из «даров гор» вполне достаточно «кимпира гобо»4 или самого обыкновенного омлета, а из «даров моря» — кусочков сушёного тунца. А ещё проще «нори» — листочки прессованных сушёных водорослей — это будет «дар моря» — и маринованные сливы — «дары гор».
      Так же как и накануне, когда Тотто-тян с любопытством наблюдала в сторонке, директор обходил учеников и заглядывал в их коробочки.
      3 Цукудани — мелкая рыба, моллюски, проваренные в гуще из сои с сахаром.
      4 Кимпира гобо — корень съедобного лопуха, поджаренный на кунжутном масле с соевым соусом.
      — Положили ли вам что-нибудь из «даров моря» и «даров гор»? — спрашивал он каждого. Всем было приятно и к тому же ужасно интересно, что попало в коробочку от моря, а что — от земли.
      Однако случалось и так, что чья-нибудь мама в спешке забывала о просьбе директора и в коробочке оказывались только «дары моря» или одни «дары гор». Тогда происходило следующее. Вслед за директором шагала его супруга в белом фартуке, как у повара — в каждой руке по кастрюле. Если директор останавливался около какого-нибудь ученика и командовал: «Море!», она доставала из «морской» кастрюли парочку «тикува» — рыбных палочек— и клала на крышку коробочки с едой. Если же директор говорил: «Горы!», то из другой, «горной», кастрюли извлекалось несколько варёных картофелин.
      Никому и в голову не приходило сказать, что ему, например, не нравятся рыбные палочки, что у кого-то вкуснее приправа или, наоборот, что кто-то каждый раз приносит из дома невкусный завтрак. Лишь бы в коробочке лежали рядышком «дары моря» и «дары гор» — и все были счастливы, резвились и смеялись.
      В конце концов и Тотто-тян разобралась, что такое «дары моря» и «дары гор». Только забеспокоилась: а всё ли у неё в порядке, ведь мама так торопилась утром! Но когда она приоткрыла крышку, то едва сдержала восторженный возглас — так всё было замечательно. Только представьте: яичный желток, зелёный горошек, коричневые кусочки дэмбу, розовая тресковая икра. Ну не коробочка с едой, а просто крошечный садик!
      — Красиво получилось! — похвалил директор. Тотто-тян обрадовалась и сказала:
      — Моя мама хорошо готовит.
      А директор, указав на дэмбу, спросил:
      — А это откуда — из моря или с суши? Тотто-тян посмотрела на дэмбу и задумалась: «Такого же цвета, как и земля, может, росло где-нибудь в горах...» Но уверенности у неё не было.
      — Не знаю,— честно призналась она. Тогда директор повернулся ко всем ребятам:
      — Так откуда же дэмбу — из моря или с суши?
      Все призадумались, а потом поднялся шум: одни кричали «Горы!», другие — «Море!», но точно никто не знал. Дождавшись, когда все умолкнут, директор сказал:
      — Хорошо, я скажу. Дэмбу — морской продукт.
      — Почему? — спросил кто-то.
      Директор вышел на середину круга, образованного столами:
      — Дэмбу делают из варёной рыбы — отделяют мякоть от костей, слегка поджаривают, режут на маленькие кусочки, сушат и смешивают с разными соусами.
      Всем стало интересно:
      — А можно посмотреть?
      — Конечно,— ответил директор.
      Ребята окружили Тотто-тян и стали заглядывать в её коробочку. Многие и раньше ели дэмбу, но и им было интересно, кроме того, хотелось посмотреть, как приготовила дэмбу мама Тотто-тян. Некоторые так усердно нюхали его, что Тотто-тян даже испугалась, не попортят ли они красоту коробочки.
      Тотто-тян немного волновалась, как пройдёт её первый обед в новой школе, но всё обошлось как нельзя лучше. До чего же интересно! Хорошо, что мама не забыла положить в коробочку всё, что нужно. А уж как вкусно это оказалось! И Тотто-тян опять порадовалась.
      Хорошо прожёвывать
      Обычно японцы, приступая к еде, просто говорят: «Итадакимасу», что означает «С удовольствием отведаю», но в школе «Томоэ» всё было не так. Перед обедом здесь пели песенку. Директор школы был ещё и музыкантом и поэтому сочинил «предобеденную песенку». «Сочинил» — громко сказано, просто придумал стишок на мотив известной английской песенки «Греби, греби, греби вёслами».
      Вот какие слова придумал директор:
      Хорошо прожёвывай Всю еду. Жуй, жуй, жуй
      — А я подожду.
      И лишь закончив петь, дети говорили: «Итадакимасу», то есть «С удовольствием отведаю».
      Слова песенки настолько подходили под знакомую мелодию «Греби, греби, греби...», что некоторые даже много лет спустя, став уже взрослыми, были уверены, что её испокон веку пели перед обедом.
      Конечно, директор мог сочинить песенку и оттого, что у него самого не хватало пары зубов, но скорее всего у него были другие причины: в первую очередь он заботился о том, чтобы обед проходил весело и интересно. Именно об этом он часто говорил ученикам, и предобеденная песенка была своего рода напоминанием.
      Итак, спев песенку, дети хором сказали: «Итадакимасу» — и принялись за «дары моря» и «дары гор». Тотто-тян, разумеется, последовала их примеру. На некоторое время в зале воцарилась тишина.
      Прогулка
      После обеда Тотто-тян немного поиграла на школьном дворе, а потом вернулась в класс, где их ждала учительница.
      — Мы сегодня хорошо позанимались,— сказала та,— а теперь давайте решим, что будем делать после обеда.
      Не успела Тотто-тян даже подумать, чем бы ей хотелось заняться, как все в один голос воскликнули: .— Гулять!
      — Тогда пошли,— сказала учительница, и все бросились к выходу.
      Тотто-тян была приятно удивлена. Она иногда ходила на прогулки с папой и Рокки, но никогда не слышала, чтобы такое бывало в школе. Что-что, а погулять она любила и поэтому поспешила надеть туфли.
      Оказалось, что если до обеда ученики усердно занимались и выполнили всю программу, которую учитель выписывал на доске, то после обеда им разрешалось гулять. Такое правило существовало и для первоклассников, и для учеников последнего, шестого класса.
      Все девять первоклассников с учительницей вышли за школьные ворота и зашагали вдоль речушки. По берегам росли большие вишнёвые деревья, ещё совсем недавно покрытые пышными цветами. Насколько хватал глаз тянулись ярко-жёлтые поля сурепицы. Теперь той речушки уже нет — русло её засыпали землёй, а округу — Дзиюга-оку (Свободные холмы) — застроили.
      — Сегодня мы пойдём к храму Кухомбуцу,— сказала девочка с зайцем на сарафане. Звали её Сакко-тян.— Там возле пруда мы видели змею. А ещё там есть старый колодец, говорят, что в него упала звёздочка,— рассказывала она.
      По дороге дети весело болтали, небо было голубое, и в воздухе носились бабочки. Минут через десять учительница остановилась и показала на жёлтый цветок.
      — Смотрите, это сурепица. Знаете, отчего цветут цветы? — спросила она и стала рассказывать о тычинках и пестиках.
      Ученики присели на корточки у дороги и принялись разглядывать сурепицу. Учительница добавила, что опыляются цветы бабочками, которые перелетают от одного цветка к другому. Действительно, бабочки выглядели очень занятыми.
      Потом учительница снова пошла впереди, и ребята потянулись за ней. Кто-то сказал:
      — Пестики и перчики — это, наверно, не одно и то же. Тотто-тян подумала: «Вроде бы не одно и то же», хотя не была в этом уверена. Тем не менее, как и все остальные, твёрдо усвоила: пестики, как и тычинки, очень нужны растениям.
      Ещё минут десять ходьбы, и перед ними — густая роща, окружающая буддийский храм Кухомбуцу. Ребятишки с весёлыми криками разбежались в разные стороны.
      — Хочешь посмотреть колодец, куда упала звёздочка? — спросила Сакко-тян.
      Тотто-тян, понятно, сразу согласилась и побежала за ней. Колодец был каменный, с низкими стенками — девочкам по грудь. Сверху он был прикрыт деревянной крышкой. Приподняв её, подружки заглянули внутрь. Колодец пересох. Внизу было темно, виднелись только камни, сверкающей звёздочки не было. Тотто-тян долго вглядывалась в полумрак, а потом спросила:
      — Ты когда-нибудь видела эту звёздочку?
      Та покачала головой:
      — Нет, никогда.
      Тотто-тян задумалась: «Почему же она не светит?» И наконец придумала:
      — Звёздочка, наверно, сейчас спит!
      И без того большие глаза Сакко-тян расширились от удивления:
      — А разве звёзды спят?
      — Думаю, днём они спят, а ночью просыпаются и начинают сверкать,— затараторила Тотто-тян потому, что совсем не была уверена в этом.
      Когда все собрались, отправились гулять по храмовому парку. Хохотали до упаду, потешаясь над огромными животами «Стражей ворот» —двух статуй при входе в храм,— заглядывали, хоть и было
      немного жутковато, в полутьму храма на изваяние Будды, ставили ступни в громадный след на камне: по преданию, тут ступил когда-то тэнгу — длинноносый леший. Потом бегали вокруг пруда, громко приветствуя катавшихся на лодках людей. И ещё играли в «классики» гладкими чёрными камешками.
      Наигрались так, что едва держались на ногах. Всё для Тотто-тян было в диковинку, и каждое открытие она приветствовала восторженным воплем. Солнце склонилось к закату.
      — Пора возвращаться,— сказала учительница, и они пустились в обратный путь по дороге, вившейся между полями сурепицы и вишнёвой аллеей.
      Они даже не догадывались, какую пользу приносят им такие прогулки, как помогают понять природу, науки, историю,— им это казалось забавой и развлечением.
      На прогулке Тотто-тян быстро сдружилась с одноклассниками, и ей казалось, что она знает их всю свою жизнь. На обратном пути Тотто-тян крикнула:
      — Давайте и завтра пойдём на прогулку!
      — Обязательно пойдём! —дружно ответили ребята, прыгая от удовольствия.
      Бабочки деловито кружились, отовсюду неслось щебетание птиц, и сердечко Тотто-тян переполнялось счастьем.
      Школьная песня
      Каждый школьный день приносил новые неожиданности. По-прежнему Тотто-тян не могла дождаться утра, чтобы бежать в школу. А возвратившись домой, рассказывала Рокки, папе и маме о том, что она делала сегодня и как было интересно. Маме даже приходилось прерывать её:
      — Может быть, ты помолчишь немножко? Поешь-ка лучше.
      И даже после того, как Тотто-тян привыкла, у неё всегда находилось о чём рассказать. Мама нарадоваться не могла.
      Однажды по пути в школу Тотто-тян вдруг подумала: «А как насчёт школьного гимна — есть ли он у «Томоэ»?» Ей захотелось побыстрей добраться до школы, чтобы выяснить этот вопрос. И хотя до станции Дзиюгаока было ещё две остановки, она встала у дверей, чтобы сразу же выскочить из вагона и помчаться к школе. На следующей станции в вагон вошла какая-то женщина. Она удивлённо посмотрела на девочку, застывшую в дверях, словно бегунья на старте: всё ли в порядке?
      Едва поезд затормозил, Тотто-тян молнией метнулась из вагона. Только молодой кондуктор, не дожидаясь полной остановки, картинно встал одной ногой на платформу и громко объявил: «Дзиюгаока! Просим пассажиров...», как Тотто-тян уже и след простыл.
      Домчавшись до своего вагона-класса, Тотто-тян затормошила Тайдзи Ямаути, пришедшего раньше неё:
      — Тай-тян, а у нашей школы есть своя песня? Тай-тян, увлекавшийся физикой, ответил после раздумья:
      — Пожалуй, что нет...
      — Что жтак? — слегка важничая, протянула Тотто-тян. — Надо придумать что-нибудь... В прежней школе у нас была знаешь какая! — И Тотто-тян громко запела:
      Как прекрасен пруд Сэндзоку — что за вид!
      Хоть и мелок, он прельщает и манит!
      Хотя Тотто-тян совсем недолго ходила в прежнюю школу, она хорошо запомнила первый куплет песенки, не совсем, правда, понятной ей. Это произвело впечатление на Тай-тяна. Слушая, он одобрительно покачивал головой. Тут подошли остальные и тоже пришли в восторг оттого, что Тотто-тян запомнила такие трудные слова.
      — Давайте попросим директора сочинить нам песню, — предложила Тотто-тян.
      Все согласились и гурьбой направились в кабинет директора. Выслушав песенку Тотто-тян, он тут же пообещал:
      — Завтра к утру будет готово.
      На следующее утро в каждом классе висело объявление: «Всем собраться на школьном дворе». С замирающим сердцем Тотто-тян полетела на сбор. Поставив классную доску посередине двора, директор сказал:
      — Смотрите, вот песня нашей школы «Томоэ».
      Он провёл на доске пять длинных линий и нарисовал на них ноты: точки и похожие на головастиков запятые.
      — Давайте споём все вместе! — Директор высоко, словно дирижёр, поднял руки. По его взмаху все пятьдесят учеников запели:
      — То-мо-э, То-мо-э, То-мо-э!
      — И это всё? — после короткой паузы спросила Тотто-тян.
      — Да,— с торжествующим видом ответил директор.
      — А нельзя ли что-нибудь поинтересней? — спросила Тотто-тян, явно разочарованная.— Что-нибудь вроде «как прекрасен пруд Сэндзоку»...
      — Тебе не нравится? — Директор покраснел, но продолжал улыбаться.— А мне кажется, неплохо.
      Песенка никому не понравилась: уж очень была она незатейливая, лучше уж вообще без гимна.
      Директор даже немного расстроился, но сердиться не стал и стёр ноты с доски. Тотто-тян даже пожалела, что они так невежливо обошлись с директором. Но что поделаешь, все мечтали о более торжественной песне. Вскоре все забыли о песне, и школа «Томоэ» до конца своего существования так и не обзавелась собственным гимном.
      Положить всё на место
      Никогда ещё Тотто-тян так не трудилась, как в тот день в школьном туалете. Она обронила любимый кошелёк! И хотя в нём не было ни одной монетки, можете представить, как он был дорог ей, если она брала его с собой даже в такое место. Это на самом деле была чудесная вещь: из тафты в красную, жёлтую и зелёную клетку, плоский, с треугольным клапаном и похожей на брошку застёжкой в виде серебристого терьера.
      В тот злополучный день кошелёк выскользнул из рук и шлёпнулся вниз. Тотто-тян вскрикнула от досады. Но поздно! Кошелёк исчез.
      Она не стала понапрасну лить слёзы. Тут же бросилась к дворнику, в кладовку, и попросила у него большой деревянный черпак на длинной ручке, из которого обычно поливали школьный садик. Ручка черпака была вдвое длиннее самой Тотто-тян, но это её не смутило. С черпаком в руках Тотто-тян отправилась на задний двор, чтобы отыскать выгребную яму. После долгих поисков она обнаружила круглую железобетонную плиту, прикрывавшую отверстие люка. С трудом сдвинула крышку и заглянула внутрь.
      — Вот это ямища — как пруд в Кухомбуцу! — поразилась она.
      И Тотто-тян приступила к делу. Она принялась вычерпывать яму. Каждый раз она заглядывала в черпак, чтобы посмотреть, нет ли там кошелька. Она рассчитывала мигом найти его, но не тут-то было. Тем временем прозвенел звонок — начинались уроки.
      «Как же мне быть?» — задумалась Тотто-тян. Нет, надо довести дело до конца, ведь уже потратила столько сил. И она с удвоенной энергией принялась за работу. Вокруг люка образовалась целая гора, когда показался директор.
      — Что ты тут делаешь? — спросил он.
      — Уронила кошелёк,— ответила Тотто-тян, продолжая орудовать черпаком: уж очень ей не хотелось терять драгоценное время.
      — Вот оно что...— протянул директор и удалился, заложив по своему обыкновению руки за спину. Прошло ещё время. Куча росла, а кошелька всё не было. Тут снова подошёл директор.
      — Ну как, нашла? — спросил он.
      — Нет,— стоя в центре «кратера», коротко ответила Тотто-тян. Лицо её покрылось испариной, щёки раскраснелись.
      Директор подошёл поближе и дружелюбно сказал:
      — Закончишь, верни все на место, договорились? — и снова удалился.
      — Ладно! — не прерывая работы, бодро ответила Тотто-тян.
      Яма почти опустела, но кошелька там не было. Однако Тотто-тян было уже всё равно — она сделала всё, что могла, и была ужасно довольна собой.
      Другой на месте директора, застав девочку за подобным занятием, выбранил бы её: «Что ты делаешь!», или «Прекрати сейчас же, это опасно!», или же стал бы навязывать помощь. А он только и сказал: «Закончишь, верни всё на место!» «Какой замечательный педагог!» — подумала мама, когда Тотто-тян рассказала ей о случившемся.
      Тотто-тян сдержала обещание: сбросила всю кучу в яму. Это было гораздо легче и быстрей, чем черпать оттуда. Она аккуратно закрыла люк и отнесла черпак в кладовку.
      Вечером, ложась спать, Тотто-тян лишь мельком вспомнила про великолепный кошелёк. Она, конечно, сожалела о потере, но, наработавшись, сразу уснула.
      Отчего её назвали Тотто-тян
      Настоящее имя Тотто-тян — Тэцуко. Родственники и друзья папы и мамы почему-то были уверены, что родится мальчик. Мама и папа поверили им, ведь это был их первый ребёнок, и заранее подобрали мужское имя — Тору. Когда родилась девочка, они были немного разочарованы, тем более что придумали такое хорошее имя. Но печалились они недолго. Им обоим очень нравился иероглиф «тору», который можно прочитать по-другому— «тэ-цу». Каждый иероглиф что-то означает, а у этого был замечательный смысл: «трогать сердце». Поэтому они выбрали второе чтение иероглифа — «тэцу», добавив суффикс «ко», подходящий для женского имени, и вышло «Тэцуко».
      Малышей всегда ласкательно зовут «тян» — вот так и получилось имя Тэцуко-тян. Правда, самой Тэцуко трудно давалось собственное имя, и когда кто-нибудь спрашивал, как её зовут, она отвечала: «Тотто-тян». Ведь маленькие почти всегда произносят слова совсем иначе, чем взрослые. К тому же она была просто уверена, что «тян» — это часть имени.
      И всё-таки папа иногда называл её Тотто-скэ, словно она была мальчишкой5: — А ну-ка, Тотто-скэ, иди помоги мне снимать долгоносиков с розового куста!
      Но, кроме отца и Рокки, остальные звали её Тотто-тян, и сама она, хоть и писала на обложке школьной тетради «Тэцуко», искренно полагала, что её зовут Тотто-тян и никак иначе.
      Комические рассказы
      Вчера Тотто-тян страшно расстроилась. Мама строго сказала ей: «Больше ты не будешь слушать юмористические рассказы по радио».
      Когда Тотто-тян была маленькой, радиоприёмники были большие и делали их из дерева. Выглядели они впечатляюще: прямоугольный корпус с круглой надстройкой. Вся передняя панель была отведена для большого репродуктора, затянутого розовым шёлком. Там же была прикреплена деревянная виньетка, а вот рычажков для настройки было только два.
      Ещё до того, как пойти в школу, Тотто-тян очень любила слушать по радио рассказы ракуго, с которыми выступали юмористы. Это было настолько увлекательно, что она буквально прилипала к розовому шёлку репродуктора. До вчерашнего дня мама не имела ничего против того, чтобы Тотто-тян слушала их рассказы.
      Вечером в гостиной их дома собрались друзья отца — оркестранты, чтобы репетировать струнный квартет.
      — Наш гость, господин Цунэсада Татибана, принёс тебе бананов,— сказала мама.
      Тотто-тян обрадовалась. Она вежливо поклонилась господину Татибане, благодаря его за бананы, и тут же, совершенно помимо своей воли, произнесла фразу, услышанную по радио:
      — Ну ты даёшь, мамаша! Обалдеть можно!
      После этого Тотто-тян слушала ракуго только тайком, когда родителей не было дома. Когда рассказчики были в ударе, Тотто-тян хохотала до упаду. Если б кто-либо из взрослых увидел её в этот момент, он бы здорово удивился: неужели замысловатые шутки и сложная игра слов понятны маленькой девочке?! На самом же деле детям, как бы малы они ни были, свойственно чувство юмора, и если что-нибудь действительно смешно, то смеются они от всей души.
      5 Окончание «скэ» часто встречается в японских мужских именах.
      Прибыл новый вагон
      На большой переменке Миё-тян сообщила такую новость:
      — Вечером привезут новый вагон!
      Миё-тян была младшей дочкой директора и училась с Тотто-тян в одном классе.
      В школьном дворе уже стояло шесть железнодорожных вагонов, а теперь, стало быть, должен прибыть ещё один. В новом вагоне, если верить Миё-тян, собирались открыть читальню. Все разволновались до крайности.
      — Интересно, как он сюда попадёт?
      На такой вопрос сразу и не ответишь. Наступила тишина. Кто-то предположил:
      — Наверно, сначала пойдёт своим ходом по рельсам, по линии Оимати, а от переезда уже потащат по дороге.
      — Значит, сойдёт с рельсов...— добавил другой.
      — Может, повезут на прицепе? — предположил третий.
      — Какой же прицеп выдержит такую тяжесть?..— усомнился четвёртый.
      — И точно...— На этом обмен мнениями зашёл в тупик.
      Всем стало ясно, что никакой прицеп или даже грузовик не выдержит железнодорожного вагона.
      — Рельсы! — воскликнула Тотто-тян после долгого раздумья.— Они, наверное, собираются проложить их прямо к школе.
      — Откуда же? — спросил кто-то.
      — Как откуда?.. Оттуда, где ходит электричка...— Тотто-тян и сама начала понимать, что её идея не из лучших. Кто станет ломать дома, чтобы проложить рельсы к школе?
      После долгих бесплодных споров все решили не возвращаться домой после уроков, а остаться в школе и дождаться вагона. Отрядили Миё-тян к своему папе-директору попросить разрешения остаться до вечера, когда привезут вагон. Миё-тян не заставила себя долго ждать.
      Ответ был таков: «Вагон придёт очень поздно, ночью, после того, как перестанут ходить поезда. Но если кто-то уж очень хочет посмотреть, пусть сначала вернётся домой, спросит разрешения, поужинает и придёт в школу, захватив с собой пижаму и одеяло».
      — Ура! — в восторге закричали дети.
      — Он сказал, что надо захватить пижаму?!
      — И одеяло?!
      И хотя после полудня занятия продолжались, никто уже не мог сосредоточиться. Как только уроки закончились, ребята из класса Тотто-тян ринулись домой. Каждый надеялся, что родители не станут возражать. А потом они соберутся в школе, с пижамами и одеялами.
      Едва перешагнув порог, Тотто-тян бросилась к маме:
      — Послушай, вагон придёт! Как придёт, никто не знает... Пижаму и одеяло... Можно, мама?
      Мама никак не могла понять, чего от неё хотят. Да и кто другой бы на её месте разобрался? Тем не менее по взволнованному лицу дочери было ясно, что случилось что-то из ряда вон выходящее.
      После долгих расспросов она наконец уразумела, в чём дело. «Пусть пойдёт посмотрит,— подумала она.— Когда же ещё представится такой случай...» По правде сказать, ей самой до смерти захотелось посмотреть, как привезут вагон.
      Мама приготовила для Тотто-тян пижаму, одеяло и после ужина поехала с ней в школу.
      Собралось человек десять, среди них несколько старшеклассников, также прослышавших о великом событии. Несколько мам, приехавших с детьми, судя по всему, сами были не прочь остаться, но всё же отправились домой, оставив детишек на попечение директора.
      — Я разбужу вас, когда вагон придёт,— пообещал он.
      Успокоенные, ребята, завернувшись в одеяла, улеглись на полу в актовом зале. Боясь прозевать вагон, они старались не заснуть, но волнение и усталость давали о себе знать, слипались глаза.
      — Не забудьте разбудить! — шептали они, погружаясь в сон.
      «Идёт, идёт!» — раздались крики.
      Разбуженная, Тотто-тян опрометью бросилась через школьный двор за ворота. И успела вовремя. В утренней дымке показалась громада железнодорожного вагона. Это было как сон: по обычной дороге, без всяких рельсов, без особого шума двигался железнодорожный вагон. Его везли с сортировочной станции Оимати на длиннющей платформе, которую тянул трактор. Тотто-тян и её друзья были восхищены — они никогда не видели такую огромную машину, да ещё с таким длинным прицепом.
      Сегодня утром этот трактор протащил по тихим безлюдным улицам целый железнодорожный вагон!
      Началась настоящая суматоха. Тогда ещё не было мощных кранов и всяких механизмов, поэтому сгрузить вагон с платформы и поставить на место — в углу школьного двора — оказалось делом нелёгким. Рабочие, которые привезли вагон, подложили под него толстые брёвна и медленно покатили его по двору.
      — Видите ребята,— объяснил директор,— это катки, с их помощью можно передвигать очень тяжёлые предметы.
      Дети затаив дыхание следили за работой.
      Из-за горизонта показалось солнышко. Казалось, его разбудили крики рабочих: «Раз-два, взяли, раз-два, взяли!»
      Как и у других вагонов, в которых разместились их классы, у новичка были сняты колёса. Кончилась его суетная жизнь, никогда больше ему не бегать по рельсам и не возить пассажиров. Теперь в нём будут звучать звонкие голоса и весёлый смех ребятишек.
      Мальчики и девочки, встретившие солнце в пижамах, были вне себя от радости. Они бросались на шею директору, тормошили и обнимали его. Тот растерянно улыбался, не зная, куда деваться. Видя, что директор очень доволен, дети радовались ещё больше. И на всю жизнь запомнили этот день.
      В плавательном бассейне
      Это был памятный для Тотто-тян день. Первый раз в жизни она плавала в бассейне, причём голышом. В тот день утром директор сказал ученикам:
      — Стало совсем жарко... Давайте наполним бассейн.
      — Ура! — запрыгали от восторга дети.
      И разумеется, больше всех радовались Тотто-тян и другие первоклашки. Даже бассейн в школе «Томоэ» был необычный: не квадратный, а треугольный, заострённый — как лодка. Наверно, иначе не позволял рельеф. Но всё равно бассейн был большой и просто замечательный. Находился он между вагонами и строением с актовым залом.
      Во время уроков Тотто-тян и её друзья то и дело украдкой бросали через окошко взгляд на бассейн. До сих пор он был сух, дно его усеивали опавшие листья, и оно больше походило на спортивную площадку. Но когда его расчистили и стали заполнять водой, стало ясно, что это самый что ни на есть настоящий плавательный бассейн.
      С трудом дождавшись большой перемены, все побежали к бассейну. Директор сказал:
      — Ну, сначала зарядка, а потом плавать!
      «А как же купальник?» — забеспокоилась Тотто-тян. Когда она ездила с папой и мамой к морю в Камакуру, то брала с собой купальник, надувной круг и всякие другие принадлежности. «Может, учительница говорила, что надо принести, а я забыла?» — подумала она.
      Тут директор, словно прочитав её мысли, сказал: — Костюмы не нужны, идите раздеваться в зал. Когда Тотто-тян и остальные первоклассники вбежали в зал, старшие ребята уже раздевались и с весёлыми возгласами, совсем голые, как в бане, один за другим выбегали во двор. Тотто-тян и её друзья последовали их примеру. Тёплый ветерок приятно обдувал кожу. Когда они вышли на лестницу, старшие ребята уже разминались. Первоклассники босиком сбежали вниз.
      Плавание преподавал старший брат Миё, сын директора, прекрасный гимнаст. Он не был учителем в школе «Томоэ», но, занимаясь плаванием в университете, решил помочь отцу. У него было такое же имя, что и у школы,— Томоэ.
      После зарядки он брызнул на ребят холодной водой. С визгом и воплями они попрыгали в бассейн. Тотто-тян вошла в воду позже всех, после того как убедилась, что в бассейне неглубоко. Вода в нём была гораздо холоднее, чем в ванне, но зато здесь было очень просторно и много воды.
      «Как здорово!» — подумала Тотто-тян. Ей стало жаль, что с ней нет Рокки. Конечно, если б Рокки знала, что можно купаться без трусиков, она обязательно пришла бы в бассейн.
      Вы можете спросить, почему директор позволил ученикам купаться нагишом? На этот счёт в школе не было строгих правил. У кого был с собой купальник, тот мог плавать в купальнике. А вот сегодня, когда неожиданно выдался хороший денёк, можно было обойтись без купальников и трусиков, ведь всё равно никто не захватил их с собой. И всё же почему директор был за купание без одежды? Во-первых, он считал-, что дети не должны чрезмерно обращать внимание на то, чем отличаются мальчики от девочек. А во-вторых, он считал неестественным то, что люди тратят столько усилий, чтобы прикрыть своё тело.
      «Каждый человек красив по-своему»,— хотел он внушить детям. Кроме того, в школе «Томоэ» училось несколько детей с физическими недостатками —такие, как Ясуаки-тян, когда-то перенёсший полиомиелит, или другие — маленького роста. Играя в бассейне голыми вместе с другими ребятами, думал директор, они, возможно, перестанут стыдиться своих недостатков и не будут считать себя неполноценными. И в самом деле, купаясь в бассейне, они постепенно забывали об этом.
      Естественно, нашлись родители, которым были не по вкусу такие взгляды. Они были против того, чтобы их дети купались раздетыми, и давали им с собой купальные принадлежности.
      Однако они и не подозревали, как редко дети пользовались ими. Одни, как Тотто-тян, купались голышом без всяких раздумий, другие просто «забывали» купальники дома. Видя, как их сверстники самозабвенно резвятся голышом, мальчишки и девчонки, которым родители строго-настрого наказывали плавать в трусах, следовали их примеру. Правда, перед уходом домой они опускали плавки в воду.
      Неудивительно, что через неделю почти все ученики школы «Томоэ» почернели от загара и мало у кого оставались белые полоски от трусов.
      Первый дневник
      С подпрыгивающим за спиной ранцем, не оглядываясь, Тотто-тян неслась со станции домой. Глядя на неё, можно было подумать, что-то случилось. Причём бежала она от самых школьных ворот.
      Дома Тотто-тян отодвинула переднюю дверь6, крикнула: «Я пришла!» — и побежала искать Рокки. Та растянулась на веранде, спасаясь от жары. Тотто-тян молча уселась на пол перед Рокки, скинула ранец и вытащила школьный дневник. Это был первый в её жизни дневник. Она положила его перед Рокки, раскрыв на странице с отметками.
      — А ну, взгляни-ка! — гордо потребовала она и показала ей отметки: «ко», «оцу» и ещё какие-то7. Тотто-тян и сама ещё не слишком разбиралась, что лучше — «ко» или «оцу», а Рокки и подавно. И всё же Тотто-тян была уверена, что Рокки должна обрадоваться.
      Рокки первым делом обнюхала дневник и внимательно уставилась на маленькую хозяйку.
      — Правда, неплохо? — спросила девочка.—Жаль только, что букв многовато, не всё сможешь прочесть. Рокки поводила носом по листочкам, словно тщательно изучая их, а потом лизнула Тотто-тян руку.
      — Ладно,— довольно сказала та, вставая.— Пойду покажу маме.
      После того как девочка удалилась, Рокки поплелась искать местечко попрохладнее. Потом присела и закрыла глаза. Любой, кто увидел бы её в эту минуту, не говоря уж о Тотто-тян, решил бы, что она предаётся раздумью по поводу успехов своей хозяйки.
      Каникулы начались
      «Завтра поставим палатки и разобьём лагерь. Вечером прийти в школу с пижамой и одеялом» —такую записку от директора принесла домой Тотто-тян. На другой день начинались летние каникулы.
      — Что значит «разбить лагерь»? — спросила у мамы Тотто-тян. Видно, и маме не всё было ясно, но тем не менее она предположила:
      — Наверно, раскинете палатки под открытым небом и заночуете там. В палатку будет заглядывать луна, звёзды. Вот только где вы их поставите? Пожалуй, неподалёку от школы, ведь в записке ни слова о деньгах на билет...
      6 В японских домах двери раздвигаются.
      7 В японских школах применяются различные системы оценки знаний. В прошлом широко использовались циклические знаки: первый знак «ко» означает «отлично», второй — «оцу» — «хорошо». Существует и стобалльная система. Сто баллов — самая отличная оценка, но она бывает очень редко.
      В постели Тотто-тян долго не могла уснуть. Предстоящая ночёвка под открытым небом рисовалась в её воображении страшноватым и в то же время заманчивым приключением, отчего замирало сердце.
      Наутро Тотто-тян приступила к сборам. Уложила в рюкзак пижаму и прочие вещи, поверх привязала одеяло. Когда вечером Тотто-тян, попрощавшись с родителями, с рюкзаком за спиной отправилась в путь, беспокойство не покидало её.
      Когда все собрались в школе, директор сказал:
      — А теперь в зал!
      Он поднялся на высокую сцену, где была разложена какая-то плотная, будто накрахмаленная, ткань защитного цвета. Это была палатка. Развернув её, директор пояснил:
      — Смотрите внимательно, я покажу вам, как надо ставить палатку.
      Пыхтя от натуги, он принялся натягивать какие-то верёвки, крепить их к колышкам, и, словно по мановению палочки, перед ребятишками появилась великолепная, похожая на пирамиду палатка.
      — Ну вот, готово. А теперь давайте поставим остальные палатки и устроим в зале лагерь.
      Мама думала, что палатки ставят под открытым небом, но директор придерживался иного мнения. Он считал, что в актовом зале детям не будет грозить ни дождь, ни холод.
      Ребята разбились на группы и с ликующими воплями: «У нас будет лагерь, у нас будет лагерь!» — с помощью учителей стали расставлять палатки. Вскоре весь зал был заставлен так, что едва хватило места. Разместились по трое в палатке. Тотто-тян быстренько переоделась в пижаму, а потом стала заползать то в одну, то в другую палатку, обмениваясь впечатлениями. Все устроились отлично. И другие ребята тоже принялись ходить друг к другу в гости.
      Когда все переоделись, директор уселся в центре палаточного «городка», чтобы все могли его видеть, и стал рассказывать о странах, в которых путешествовал.
      Ребята слушали его рассказы о далёких краях, где они, разумеется, никогда не были, а о некоторых даже и не слыхали. Одни слушали лёжа, высунув из палатки голову, другие — сидя, поджав под себя ноги, третьи — положив голову на колени ребят постарше. Было так увлекательно, что дети далёких стран казались давними знакомыми.
      Вроде бы что особенного — ночь в палатке в актовом зале. А сколько радости! Память на всю жизнь... Да, директор хорошо знал, как делать детей счастливыми!
      Когда директор кончил рассказывать и свет в зале погас, все устроились в своих палатках. Откуда-то доносился смех, откуда-то — шёпот, а вот из самой дальней палатки —даже шум потасовки... Но постепенно в зале воцарилась тишина. И хотя ночёвка обошлась без луны и звёзд, было радостно. Маленький актовый зал казался громадным лагерем под открытым небом, где ярко светила луна и сверкали звёзды.
      Большое приключение
      Спустя несколько дней после ночёвки в актовом зале наступил «день большого приключения». Они с Ясуаки-тяном договорились о встрече. Об этом никто не должен был знать: ни мама, ни папа, ни родители Ясуаки. Тотто-тян пригласила друга на своё дерево. У каждого ученика школы «Томоэ» было своё дерево. Дерево Тотто-тян росло в дальнем уголке школьного двора, у самого забора, где начиналась тропа, ведущая к храму Кухомбуцу. Оно было толстым, со скользкой корой, поэтому и взбираться на него было чрезвычайно трудно, но усилия вознаграждались с лихвой. Метрах в двух над землёй была развилка, где можно было преудобно качаться, как в гамаке. Тотто-тян любила посиживать здесь на большой перемене или после уроков. Она глазела по сторонам, разглядывая прохожих, или просто смотрела на небо.
      У каждого своё дерево, и если кому-нибудь хотелось забраться на чужое, то он должен был попросить разрешения.
      Однако, поскольку ноги и руки Ясуаки-тяна были изуродованы болезнью, он никогда не лазил на деревья и, естественно, не имел своего. Поэтому-то Тотто-тян и решила пригласить его «к себе». Они договорились держать это в тайне, иначе кто бы им позволил. Уходя из дому, Тотто-тян сказала, что едет к Ясуаки-тяну домой, в Дэнэн-Тёфу. Это была маленькая ложь, поэтому Тотто-тян старалась смотреть на шнурки туфелек, а не на маму. Но, прощаясь с Рокки, которая проводила её до станции, она всё-таки не удержалась и сказала правду:
      — Сегодня Ясуаки-тян будет гостить у меня на дереве.
      Когда Тотто-тян с болтающимся проездным билетом добралась до школы, у цветника на пустом дворе
      — уже начались каникулы — её поджидал Ясуаки-тян. Он был всего лишь на год старше Тотто-тян, но держался с большим достоинством.
      Завидя девочку, Ясуаки-тян поспешил навстречу, припадая на ногу и балансируя руками. Тотто-тян даже заулыбалась от радости, предвкушая удовольствие. Ясуаки-тян засмеялся в ответ. Потом Тотто-тян отвела его к своему дереву, а сама — так было решено ещё накануне вечером — побежала в кладовку, где дворник хранил инвентарь, и приволокла лесенку. Поставив её к стволу, она быстренько вскарабкалась на дерево и, придерживая лесенку рукой, позвала сверху Ясуаки-тяна:
      — Порядок, давай сюда!
      Но руки и ноги Ясуаки-тяна были настолько слабы, что ему оказалось не под силу подняться самому даже на первую ступеньку. Тогда Тотто-тян кубарем скатилась вниз и принялась тащить Ясуаки-тяна кверху. Но у хрупкой девочки сил хватило лишь на то, чтобы удержать Ясуаки-тяна на шаткой лестнице. Наконец он слез со ступеньки и, понурившись, прислонился к дереву. Тотто-тян поняла, что замыслили они нелёгкое дело. «Как же быть? Ведь нельзя же отказаться от затеи, да и Ясуаки-тян так мечтал побывать у неё «в гостях»!» Мальчик совсем приуныл, и она, надув щёки, чтобы растормошить его, лукаво проговорила:
      — Постой-ка, я кое-что придумала!
      Она снова побежала в кладовку и, перевернув там всё вверх дном, в конце концов обнаружила стремянку. «Вот она не будет шататься, и мне не придётся держать её»,— подумала Тотто-тян. Она потащила стремянку к дереву, удивляясь появившейся невесть откуда силе. Особенно её обрадовало то, что стремянка доставала почти до самой развилки.
      — Теперь не бойся, шататься не будет! — сказала она.
      Ясуаки-тян с опаской взглянул на стремянку. Потом перевёл взгляд на покрывшееся испариной личико Тотто-тян. Сам он тоже взмок от напряжения. Ещё раз посмотрев на дерево, Ясуаки-тян с отчаянной решимостью поставил ногу на первую ступеньку.
      Они не помнили, сколько прошло времени, прежде чем Ясуаки-тян забрался на дерево. Нещадно палило летнее солнце, но они думали лишь об одном — как бы достигнуть верхней ступеньки. Тотто-тян стояла внизу, руками подталкивая ноги Ясуаки-тяна, а головой упираясь ему в спину. Ясуаки-тян тоже старался изо всех сил и наконец добрался до верха стремянки.
      — Ура!! — закричали оба.
      Но дальше все усилия, казалось, пошли прахом. Тотто-тян легко вскочила на развилку, а вот Ясуаки-тян, как она его ни тащила, так и застрял на стремянке. Вцепившись в неё, Ясуаки-тян беспомощно смотрел на Тотто-тян. Она чуть не расплакалась — так ей хотелось, чтобы Ясуаки-тян побывал на её дереве, с которого так далеко видно...
      Но всё-таки сдержала слёзы: заплачь она, заплакал бы и Ясуаки-тян.
      Она взяла мальчика за руки. Его изуродованные полиомиелитом кисти были гораздо крупнее, а пальцы длиннее, чем у Тотто-тян.
      — Давай сделаем так: ты прислонись к стволу, а я попробую втащить тебя на дерево,— предложила она.
      Если б кто-нибудь из взрослых увидел эту сцену — мальчик висит на стремянке, а девочка, встав во весь рост на развилке, тащит его наверх,— он бы пришёл в ужас. Ещё мгновение — и они вот-вот рухнут вниз!
      Но Ясуаки-тян полностью доверился Тотто-тян, а та в свою очередь готова была отдать за него жизнь. Вцепившись в него маленькими ручонками, она изо всех сил тянула его к себе. Казалось, ей помогали облака-великаны, время от времени заслонявшие их от палящих лучей солнца.
      Наконец они очутились на дереве. Тотто-тян пригладила рукой взмокшие от пота волосы и, вежливо поклонившись, приветствовала гостя:
      — Добро пожаловать!
      Ясуаки-тян опёрся о ствол дерева и немного смущённо ответил:
      — Разрешите побеспокоить?
      Всё было внове для Ясуаки-тяна. Он был счастлив.
      — Вот что значит залезть на дерево! — проговорил он.
      Потом дети долго сидели на развилке и болтали о всякой всячине:
      — Моя сестра, которая живёт в Америке, рассказывала, что там придумали такое!.. Как это... телевидение. Вот если и у нас, в Японии, будет такое, то можно, сидя у себя дома, смотреть, ну, скажем, сумо8... Что-то вроде ящика...
      Тогда Тотто-тян даже и в голову не приходило, как пригодилось бы Ясуаки-тяну чудесное изобретение, сколько бы он смог увидеть, не выходя из дома. Ему ведь так трудно ходить далеко.
      Она только не поняла, каким образом великаны-борцы приходят к тебе домой, забираются в ящик, а потом исчезают. Во всяком случае, рассказ Ясуаки-тяна показался ей сказкой. Ведь тогда в Японии никто ещё и слыхом не слыхивал о телевидении. От Ясуаки-тяна она впервые узнала об изобретении, которое потом определило её судьбу.
      Стрекотали цикады. Дети были счастливы. Первый и последний раз Ясуаки-тян взобрался на дерево.
      Сумо — вид японской борьбы, существующий с древних времён.
      Испытание в храбрости
      В тот вечер, когда они ночевали «под открытым небом» в актовом зале, в палатках, директор объявил: «Скоро мы проведём состязание на смелость. Оно состоится ночью, у храма Кухомбуцу. Кто хочет быть привидением, пусть поднимет руку».
      Сразу же семеро мальчишек подняли руки. И вот наступил день состязания. Ребята, которые вызвались быть привидениями, принесли с собой самодельные костюмы и, нарядившись в них, с грозными воплями побежали прятаться на территории храма. Остальные — их было человек тридцать — должны были разбиться на небольшие группки, человек по пять, и выйти из школы друг за другом, чтобы обойти храм и кладбище и вернуться в школу.
      Каждый сможет таким образом испытать свою храбрость, объяснил директор, но если кому-нибудь станет страшно, он может вернуться с полдороги, никто упрекать его не станет.
      Тотто-тян принесла с собой карманный фонарик, который она выпросила у мамы. «Только не потеряй»,— предупредила та.
      Мальчишки захватили из дому сачки для бабочек и верёвки, чтобы связать пойманное привидение.
      Пока директор объяснял правила состязания, а ребята делились на группы, играя в дзянкэн9, стемнело, и первая группа могла уже выступать. С весёлым визгом дети ринулись за школьные ворота. Наступила очередь и группы Тотто-тян.
      Директор сказал, что по дороге до храма Кухомбуцу никаких привидений не будет, но они засомневались. Дрожа от страха, дети наконец добрались до храмовых ворот, за которыми виднелись огромные фигуры Стражей. И хотя ярко светила луна, казалось, что вокруг храма кромешная тьма. Как хорошо и привольно в парке днём, а сейчас от страха душа уходит в пятки. Все озирались в ожидании — вдруг откуда-нибудь выскочит привидение! Стоило ветру пошевелить веткой, как раздался чей-то испуганный вскрик. «Привидение!» — вопил другой, наступив на что-то мягкое. Дело дошло до того, что подружка, которую Тотто-тян держала за руку, начинала казаться привидением. Тогда она решила, что с неё довольно и на кладбище она не пойдёт: уж там-то привидение обязательно её подкараулит. К тому же она теперь прекрасно знает, как проверяется храбрость, следовательно, можно возвращаться. И все остальные в группе были «за». Значит, не одна она! Возвращаясь, бежали без оглядки.
      Когда вернулись, обнаружилось, что все ушедшие раньше уже в полном сборе. Они тоже побоялись идти на кладбище.
      В это время учитель привёл зарёванного мальчика с обёрнутой белой тряпкой головой. Выяснилось: мальчишка изображал привидение и всё это время, сидя на корточках, прятался за могилой. Но так как никто не появился, он страшно перепугался и выскочил на дорогу. Там его, в слезах, и нашёл «патрулировавший» учитель. Пока его утешали, вернулось очередное «привидение», а за ним и другое, оба рыдая в голос. Прячась в засаде, они налетели друг на друга и больно стукнулись лбами. Неудачники вернулись в школу, плача от страха и боли. Остальные потешались от души — было очень смешно,— и к тому же все почувствовали облегчение: бояться, оказывается, нечего. «Привидения» тоже смеялись, правда, сквозь слёзы. Тем временем появилось ещё одно «привидение», одноклассник Тотто-тян, по фамилии Мигита. Для пущей натуральности на голову он напялил склеенный из газеты капюшон.
      — Я прятался, прятался, а никто не пришёл... Разве так можно?! — возмущался Мигита, расчёсывая в кровь искусанные комарами руки и ноги.
      Стоило кому-то сказать: «Комары искусали «привидение»!» — как все расхохотались.
      — Пойду-ка я за оставшимися «привидениями»,— сказал Маруяма, классный руководитель пятого класса.
      Вскоре он вернулся в сопровождении «привидений», которые тряслись от страха под фонарём, ожидая помощи, и тех, кто так перепугался, что добежал чуть ли не до самого дома. Наконец все были в сборе.
      После этой ночи ученики школы «Томоэ» перестали бояться привидений. Ведь и сами привидения оказались не такими уж смелыми.
      Зал для репетиций
      Тотто-тян чинно, как и полагается воспитанной девочке, шагала по улице. Также чинно вышагивала рядом, время от времени поглядывая на свою хозяйку, Рокки. Столь благовоспитанно Тотто-тян вела себя лишь в тех случаях, когда ходила на репетиции к папе. Обычно же она всегда куда-то спешила:
      9 Дзянкэн — своего рода бросание жребия для того, чтобы определить, кому начать игру. Участники одновременно выбрасывают руки — открытая ладонь означает бумагу, сжатая рука — камень, два пальца — ножницы. «Бумага» завёртывает «камень», «камень» разбивает «ножницы», «ножницы» режут «бумагу».
      бежала во всю прыть, металась из стороны в сторону, то напрямик, то подлезая под ограду между дворами. Но сегодня они направлялись в репетиционный зал, что в пяти минутах ходьбы от их дома.
      Отец Тотто-тян был концертмейстером. Вообще-то сам он играл на скрипке. Однажды произошёл случай, который произвёл неизгладимое впечатление на Тотто-тян. После концерта утихли аплодисменты, и вспотевший дирижёр, круто повернувшись, сошёл вниз с возвышения и пожал руку папочке Тотто-тян, который играл на скрипке. Папа тоже поднялся, а вслед за ним весь оркестр.
      — Почему они жмут друг другу руки? — шёпотом спросила Тотто-тян.
      — Дирижёр хочет поблагодарить оркестрантов за то, что они хорошо играли. Он пожал руку концертмейстеру и так сказал «спасибо» всему оркестру,— объяснила мама.
      Тотто-тян любила ходить на репетиции. Здесь были одни взрослые, и играли они на разных инструментах. И потом, дирижёр Розеншток так забавно говорил по-японски!
      Тотто-тян была слишком мала, чтобы понять, что творилось в мире. Не знала она, разумеется, и того, что в то время в Германии начались гонения на евреев.
      Папа объяснил ей, что Иозеф Розеншток был известным в Европе музыкантом, но злодей по имени Гитлер творил там ужасные вещи, и дирижёру пришлось бежать в далёкую Японию. И ещё папа сказал, что очень уважает Розенштока.
      Благодаря Розенштоку, дирижёру с мировым именем, оркестр, созданный знаменитым японским композитором Косаку Ямадой, быстро стал первоклассным. Розеншток требовал, чтобы оркестранты играли на уровне лучших оркестров Европы. И нередко по окончании репетиции говорил с досадой: «Я из кожи вон лезу, а никакого толку».
      Скрипач Хидэо Сайто, который лучше других знал немецкий, отвечал ему от всего оркестра:
      — Мы стараемся, но нам не хватает техники. Мы ошибаемся не нарочно.
      Конечно, Тотто-тян не знала всего этого, ей только изредка доводилось слышать, как Розеншток, багровея от возмущения, гневно кричал что-то по-немецки. В таких случаях Тотто-тян отрывалась от окошка, через которое, подперев щёку рукой, следила за оркестром, опускалась на корточки рядом с Рокки и, затаив дыхание, ждала, когда снова заиграет музыка.
      Но чаще всего Розеншток был очень приветлив и мило коверкал японские слова. Когда оркестр играл прилично, он с забавным акцентом хвалил:
      — Ошень карашо, Куроянаги-сан! Великолепно!
      Тотто-тян ни разу не заходила в репетиционный зал, музыку она любила слушать тайком, подглядывая в окошко. Бывало, наступал перерыв, оркестранты выходили на свежий воздух, и тут её замечал её папочка.
      — Опять пришла, Тотто-скэ,— говорил он, нисколько не сердясь. А господин Розеншток, завидев её, приветствовал:
      — Доброе утро! Здравствуй!
      И хотя за время их знакомства Тотто-тян уже подросла, он подхватывал её и крепко прижимал к себе. Девочка смущалась, но не сердилась — ведь он был такой славный! Розеншток был маленького росточка, а на огромном носу сидели очки в тонкой серебряной оправе, но лицо его дышало истинным благородством великого артиста.
      Тотто-тян любила обветшавший репетиционный зал. Ветер, дувший со стороны пруда Сэндзоку, разносил звуки музыки по всей округе. Время от времени в них вплетался распевный призыв продавца золотых рыбок:
      — Кому рыбки, рыбки золотые...
      Поездка на горячие источники
      Летние каникулы близились к концу, и вот наступил долгожданный день — путешествие на горячие источники, главное событие года для учеников школы «Томоэ». Даже мама, уже переставшая чему-либо удивляться, была поражена, когда однажды, перед самыми каникулами, Тотто-тян, вернувшись из школы, спросила:
      — Можно, я поеду со всеми на горячие источники?
      Старики ездят лечиться на воды, мама это знала, но чтобы первоклашки... Правда, после того как она внимательно прочитала записку от директора, она одобрила затею. На полуострове Идзу, в префектуре Сидзуока, есть местечко Той, где на дне моря бьют горячие источники. Там дети пробудут дня три,
      купаясь и принимая горячие ванны. Все пятьдесят — от первого до шестого класса — будут жить в загородной вилле, принадлежащей родителям одного из учеников. Мама, конечно, согласилась.
      В назначенный день ученики «Томоэ» в полной экипировке собрались на школьном дворе.
      — Ну, все собрались? — спросил директор. — Поедем сначала на поезде, потом на пароходе, смотрите не потеряйтесь. А теперь в путь!
      Больше никаких наставлений не было, и тем не менее, когда на станции Дзиюгаока все уселись в поезд, дети вели себя на удивление тихо, без шума: не носились по вагонам, а спокойно беседовали друг с другом. И это несмотря на то, что в школе «Томоэ» никогда не говорили, как надо вести себя воспитанным ребятам, что надо ходить строем, скромно помалкивать и не сорить в вагоне и тому подобное. Просто сама атмосфера школы незаметно приучила их к тому, что не следует обижать маленьких и слабых, причинять беспокойство и неприятности старшим, оставлять за собой мусор.
      Удивительное дело: всего лишь несколько месяцев назад Тотто-тян мешала всей школе, переговаривалась на уроках с уличными музыкантами, а вот в «Томоэ» с первого же дня смирно сидела за партой и училась прилежно. Одним словом, если б кто-нибудь из прежних учителей увидел её сейчас, то вряд ли признал бы в ней Тотто-тян.
      В Нумадзу пересели на пароход, сбылась давняя мечта. Кораблик был невелик, и тем не менее ребятишки пришли в возбуждение: заглядывали во все уголки, щупали, трогали, висли. Наконец пароход отчалил, и все дружно стали махать толпившимся на пристани провожающим. Едва отошли, заморосило, поэтому пришлось спуститься с верхней палубы. В довершение всего началась качка. Тотто-тян стало мутить, укачало и остальных. Тут вышел на середину кто-то из старших мальчиков и, как бы стараясь остановить качку, раскинул руки. Его шатало из стороны в сторону, но он только посмеивался: — Ну-ну, погоди, постой!
      Зрелище было настолько забавным, что, несмотря на морскую болезнь, никто не смог удержаться от смеха. Так и смеялись до самого Той. И вот странная штука: стоило сойти на берег, как всем полегчало и только того мальчишку вдруг сморило. И грустно, и смешно...
      Курорт Той был в тихой, живописной деревушке, прижатой лесистыми холмами к морю. После короткого отдыха учителя повели детей на берег. Все переоделись в купальники — ведь здесь было настоящее море, а не школьный бассейн.
      Чудо эти горячие источники, бьющие со дна моря. Где кончается источник и начинается море и не поймёшь: никаких заборов, естественно, нет, не установишь же их прямо в море. Присядешь на мелководье в каком-нибудь месте — и сразу горячая струя поднимется со дна и появится ощущение, будто ты погрузился в ванну. Если же захочется перебраться из «ванны» в море, надо только отползти в сторону метров на пять, и вода постепенно становится холоднее и холоднее. Накупаешься, замёрзнешь и быстрее, словно в тёплый дом,— к источнику, отогреваться. И вот ещё что: в море все хранили серьёзный вид, но, окунувшись в горячий источник, преображались на глазах— весело болтали, резвились до изнеможения. Дети, ровно старики, получали какое-то особенное удовольствие от тёплой воды.
      Побережье было пустынным и казалось полностью отданным в пользование ученикам «Томоэ», которые наслаждались вовсю. Когда они возвращались в дом, кожа на кончиках пальцев даже сморщивалась от воды.
      А по вечерам, когда все заползали под стёганые одеяла, звучали рассказы о привидениях. Тотто-тян и другие первоклашки даже плакали от страха, но всё же спрашивали сквозь слёзы:
      — А что дальше?
      Каждый вечер они ходили покупать рыбу и овощи, а когда по дороге их спрашивали, из какой они школы или откуда приехали, вежливо и обстоятельно отвечали. Случались и неприятности: кто-то чуть не заблудился в лесу, кто-то заплыл далеко,— все очень волновались. Один мальчик на пляже порезал ногу стеклом. И в такие минуты каждый старался хоть чем-то помочь попавшему в беду товарищу.
      Но, конечно, радостей было больше. Был лес, наполненный стрекотом цикад, было маленькое кафе, где продавалось вкусное мороженое. На берегу они нашли человека, в одиночку вырубавшего из ствола дерева большую лодку. Лодка была уже почти готова, и каждое утро, едва проснувшись, ребятишки бежали смотреть как продвинулась работа. А Тотто-тян этот человек подарил длинную, завитую стружку.
      В день отъезда директор предложил:
      — Давайте сфотографируемся на память!
      Они никогда ещё не фотографировались вместе! Но стоило только фотографу сказать: «Внимание, снимаю!» — как кому-то срочно понадобилось в туалет, а у кого-то кеды оказались левый на правой ноге, а правый — на левой, так что пришлось переобуваться... Всё это время остальные стояли в напряжённых позах, и когда учительница спросила: «Ну как, готовы?», некоторые, не выдержав, легли от усталости. Так что фотографирование заняло уйму времени.
      Зато фотография стала настоящей драгоценностью. Стоило только взглянуть на неё, как перед глазами вставало и море, и горячие источники, вспоминались рассказы о привидениях и мальчик, кричавший «Ну, погоди!». Тотто-тян на всю жизнь запомнила свои первые летние каникулы.
      А было это в те времена, когда в пруду около их дома в Токио в изобилии водились раки, а буйволы тянули по улицам мусорные повозки.
      Ритмика
      После летних каникул началось второе полугодие: в Японии учебный год начинается в апреле. За время каникул Тотто-тян подружилась не только с ребятами из своего класса, но и с остальными учениками «Томоэ». И ещё больше полюбила свою школу.
      Помимо того что обучение в «Томоэ» вообще сильно отличалось от обычных начальных школ, очень много времени там отводилось музыкальным занятиям. А особое место среди них занимала ритмика, которой занимались ежедневно.
      Основателем системы ритмического воспитания был швейцарский композитор, учитель музыки Эмиль Жак Далькроз. Его труды, опубликованные в 1905 году, сразу же обратили на себя внимание в Европе и Америке. Повсюду, как грибы после дождя, стали возникать школы, студии ритмического воспитания и даже исследовательские институты. Как же появилась ритмика в японской школе «Томоэ»?
      Прежде чем открыть школу, будущий директор Сосаку Кобаяси отправился в Европу, чтобы ознакомиться с тем, как воспитывают детей в других странах. Он побывал во многих начальных школах, беседовал с известными педагогами. В Париже он и встретился с Далькрозом.
      Долгие годы думал Далькроз над тем, как научить детей воспринимать музыку не слухом, а сердцем, способным биться в такт её переменчивой, неуловимой сущности,— одним словом, как пробудить чувства.
      Наблюдая, как резвятся и скачут дети, Далькроз разработал оригинальную систему ритмической гимнастики, или ритмики. Учитель Кобаяси провёл в парижской школе Далькроза больше года, постигая новое искусство. Кстати, не только он, но и многие японцы испытали на себе влияние идей Далькроза. Среди них: композитор Косаку Ямада, основатель современного японского танца Баку Исии, актёр театра Кабуки Итикава Садандзи-Второй10, основоположник «Нового театра»11 Каору Осанаи, танцовщик Митио Ито, считавшие ритмическое движение основой многих искусств. Ну, а Сосаку Кобаяси был первым, кто решил включить ритмику в школьную программу.
      Когда Кобаяси спрашивали, что такое ритмика, он отвечал: «Ритмика — это игра, которая отлаживает механизм тела, игра, которая учит владеть им, игра, которая даёт возможность воспринимать ритм. Занятия ритмикой сообщают ритмичность самой натуре. А ритмичная натура — это красота и сила, соответствие законам природы».
      В классе Тотто-тян начали с развития чувства ритма. Директор садился за пианино на маленькой сцене в актовом зале. Под музыку ученики начинали движение с любой точки. Двигаться они могли как угодно, с одним лишь условием — не сталкиваться друг с другом, поэтому чаще всего они шли в одном направлении по кругу. Если в музыке слышались две доли, все взмахивали руками вверх и вниз, как это делает дирижёр. Ступать надо было легко, без топота, но и не так, как в балете. «Не напрягайтесь,— говорил директор,— шагайте свободно, покачиваясь, тяните носок». Главное заключалось в естественности движения, так чтобы каждый мог ходить по-своему. Когда же ритм становился трёхдольным, дети движением рук выполняли новую фигуру, их движение то ускорялось, то замедлялось — в зависимости от темпа. На четыре доли это было ещё не трудно: «Опустить! Кругом! В стороны! Поднять!» На пять долей уже сложней: «Опустить! Кругом! Вытянуть вперёд! В стороны! Вверх!» А вот как двигались руки на шесть долей: «Вниз! Кругом! Вытянуть вперёд! Снова кругом! В стороны! И... вверх!»
      Следить за быстрой сменой ритма было нелегко. Особенно трудно приходилось, когда директор громким голосом предупреждал:
      — Я буду менять ритм, а вы не спешите переходить на него, пока не скажу!
      Вот как это выглядело: ребята ходят на две доли, а пианист переходит на три, делать нечего — всё равно надо шагать по-прежнему. Удовольствие маленькое, но директор был убеждён, что так воспитывается собранность и закаляется воля.
      Наконец директор произносит:
      — Смена ритма!
      С облегчением дети собираются перейти на три доли, но не тут-то было: надо держать ухо востро — пианист может сразу перейти на пять. Тут многие сбивались с ритма, руки и ноги оказывались не там, где нужно, слышались умоляющие голоса: «Ну, постойте, постойте, сэнсэй12, не так быстро!» Но стоило немного попрактиковаться, и движения становились слаженными, гармоничными, а напряжённость сменялась раскованностью, дети начинали испытывать удовольствие от танца. Более того, они настолько увлекались игрой, что сами придумывали разные движения и позы. Вообще-то обычно все передвигались поодиночке, но некоторые, по желанию, могли сходиться парами. А когда музыка звучала на две доли, находились и такие — перемещались по залу зажмурившись. Единственное, чего нельзя было делать, так это разговаривать.
      10 Кабуки — японский классический театр, существующий с начала XVII века. Включает музыку, танцы,
      драму. В труппах Кабуки выступают только мужчины. Сложились актёрские династии — Итикава и ДР-
      11 «Новый театр» («Сингэки») — современный драматический театр, сложившийся в Японии в начале
      нынешнего века.
      12 Сэнсэй — по-японски «учитель».
      Иногда, особенно в те дни, когда проходило родительское собрание, мамы заглядывали в зал. Какое же это было трогательное зрелище! Как легки и свободны были движения детишек, как прекрасны их лица, как весело и ловко скользили они под музыку!
      Всё это нужно было для того, чтобы привить детям чувство ритма, создать гармонию тела и духа, в конечном счёте пробуждая воображение и развивая творческие способности.
      Когда Тотто-тян впервые пришла в школу и увидела надпись на воротах, она спросила маму: «А что означает томоэ?»
      Так вот, томоэ — это древний японский герб в виде двух полукружий, разделённых зигзагом; если же соединить две половины томоэ — белую (духовное начало) и чёрную (физическое совершенство), то они сольются в единое целое — вот такой круг:
      О
      Так учитель выразил своё стремление к гармоничному развитию детей — физическому и нравственному. Именно с этой целью он включил занятия ритмикой в школьную программу. Ведь развивать природные данные своих учеников, ограждая их при этом от чрезмерного вмешательства взрослых, было для него главной целью.
      Современное школьное образование, которое, как он считал, слишком полагалось на слово, записанное в тетрадку, приводило его в отчаяние. Такое воспитание, по его словам, атрофировало в детях восприятие природы, мешало им слушать её шёпот, лишало интуиции и вдохновения.
      Великий японский поэт Басе писал:
      Старый пруд. Прыгнула в воду лягушка. Всплеск в тишине13.
      13 Перевод В. Марковой.
      Но ведь очень многие видели лягушек, прыгающих в пруд... И не только Уатт, Ньютон наблюдали, как кипит чайник или падает с дерева яблоко.
      «Иметь глаза, но не видеть красоты; иметь уши, но не слышать музыки; обладать разумом, но не воспринимать истину; иметь сердце, но никогда не волноваться и не гореть огнём — вот чего надо больше всего опасаться!» — так часто говорил директор.
      Наверное, поэтому он и верил в ритмику. Сама же Тотто-тян была в восторге от неё. Она порхала по залу босиком, словно балерина Айседора Дункан, даже не подозревая, что ритмика — это часть школьной программы.
      Заветное желание
      Впервые в жизни Тотто-тян отправилась на праздничную ярмарку. Посреди пруда Сэндзоку, поблизости от школы, где она училась прежде, находился маленький островок с храмом, посвящённым богине Бэн-тэн — покровительнице музыки и красоты. Там и проходила ярмарка. Поздним вечером она отправилась туда с мамой и папой по тускло освещённой улице. Вдруг впереди засверкали разноцветные огни. Необыкновенное зрелище предстало перед Тотто-тян. Она бегала от одной лавочки к другой, заглядывала в них, раздвигая матерчатые шторки. Отовсюду раздавался писк, треск, шипение, неслись разнообразные запахи. Всё было удивительным. На красных, жёлтых и розовых шнурках висели игрушечные трубки, украшенные изображениями собак, кошек и миленькой девочки Бэтти. Стоило «закурить» их, и чувствовался запах мяты. Продавались леденцы на палочке и сахарная вата. И ещё продавались бамбуковые хлопушки: просунешь в трубку крашеный прутик — и раздаётся громкий хлопок.
      Прямо на улице какой-то дядька глотал мечи и жевал стекло, другой продавал особый порошок: потрёшь им фарфоровую миску — она начинает звенеть. Фокусник предлагал купить магические «золотые кольца», в которых исчезали монеты. В одной лавке торговали бумагой, на которой на свету проявляются картинки, бумажными цветами, распускающимися в воде...
      Глаза просто разбегались, когда они шли вдоль торговых рядов. Внезапно Тотто-тян остановилась.
      — Ой, мамочка! — закричала она, увидев коробку, полную жёлтеньких пушистых комочков, Это были цыплята, и все они пищали.
      — Какие хорошенькие! — Тотто-тян потянула за руку родителей.— Купите мне! Пожалуйста!
      Цыплята, как по команде, повернулись к девочке, задрали головки, чтобы получше разглядеть её, засуетились и запищали ещё громче.
      — Правда, хорошенькие? — спросила Тотто-тян, присев на корточки перед коробкой. Она никогда ещё не видела таких нежных и беспомощных созданий.
      — Пожалуйста!..— попросила она, умоляюще посмотрев на маму и папу. Но, к её великому разочарованию, родители не хотели останавливаться и потащили её дальше.
      — Но вы же обещали мне купить что-нибудь, так купите мне их!
      — Успокойся, дорогая,— тихо проговорила мама.— Эти бедняги всё равно скоро погибнут.
      — Почему? — спросила Тотто-тян плачущим голосом.
      Папа отвёл её в сторону, чтобы продавец не мог их слышать, и принялся отговаривать:
      — Ты пойми, Тотто-скэ, они, конечно, миленькие, но очень слабые и долго не протянут. Умрут, и ты будешь плакать. Мы вовсе не скупимся.
      Но Тотто-тян не хотела и слушать. Она решила, что не уйдёт без цыплят.
      — Я не дам им умереть! Буду беречь их!
      Папа и мама попытались оттащить девочку от коробки, но она не отрывала от цыплят взгляда, а они в свою очередь запищали ещё громче, как будто упрашивая взять с собой. Тотто-тян решила, что, кроме цыплят, ей на свете больше ничего не нужно. Она низко поклонилась родителям:
      — Умоляю, купите мне цыплят! Но папа и мама не сдавались:
      — Мы же тебе говорим — купим, а потом будешь плакать.
      Горько разрыдавшись, Тотто-тян повернулась, чтобы идти домой. Слёзы ручьями текли по её щекам. Когда они вышли на дорогу, ведущую домой, Тотто-тян, всхлипывая, снова принялась за своё:
      — Ну, пожалуйста... За всю свою жизнь я так не хотела... Больше никогда ни о чём не буду просить... Купите цыпляток...
      Тут уж родителям ничего не оставалось, как уступить.
      Слёзы мгновенно просохли на лице Тотто-тян. Она так и сияла, бережно неся в руках коробочку с двумя цыплятками.
      На следующий день мама попросила мастера сделать клетку и провести для обогрева цыплят электричество. Целыми днями Тотто-тян ухаживала за жёлтенькими пушистыми цыплятами. Но, увы, уже на четвёртый день один из цыплят упал без движения, а на следующий день та же участь постигла второго. Сколько ни тормошила она цыплят, сколько ни причитала над ними, они даже не пискнули и не раскрыли напоследок глазки. К сожалению, папа и мама оказались правы. Глотая слёзы, Тотто-тян вырыла в саду ямку и закопала цыплят. А сверху положила цветок. Ящик, где она их держала, выглядел теперь большим и пустым. В уголке лежало пёрышко, которое всё время напоминало ей, как цыплята запищали, увидев её тогда на ярмарке. Тотто-тян стиснула зубы, чтобы никто не услышал, как она плачет.
      Как быстро она утратила то, чего так страстно желала... Это была первая потеря в жизни Тотто-тян, первое расставание с живым существом.
      Одеваться похуже
      Директор советовал родителям, чтобы, отправляя детей в школу, они одевали их похуже. Он говорил, что носить надо простую, немаркую одежду, чтобы не было жалко, если дети испачкают или разорвут её. Директор считал, что это никуда не годится, когда ученики чувствуют себя скованными, боятся, как бы их не изругали за испачканное платье. По соседству с «Томоэ» находилось несколько начальных школ, куда ученики ходили в форме: девочки — в матросках, мальчики — в курточках со стоячим воротничком и коротких штанишках. Ученики же школы «Томоэ» приходили кто в чём и, с разрешения учителей, играли до самозабвения, не опасаясь ничего порвать. В те годы не было джинсов, и мальчишки ходили в заплатанных штанах, а девочки носили юбки из грубой, но прочной материи.
      Любимым занятием Тотто-тян было лазать в чужие дворы или на пустыри, проползая под оградой. Возможность делать это, не волнуясь за одежду, устраивала её как нельзя больше. В то время частенько использовали колючую проволоку, которую протягивали по самому низу, и, чтобы преодолеть такое препятствие, необходимо было приподнять её и по-собачьи прорыть под ней лаз. Но при этом, как девочка ни старалась уберечься, одежда рвалась, зацепившись за колючку, то по шву, то в клочья. А однажды, когда на ней было довольно поношенное муслиновое платье, она умудрилась порвать его сверху донизу. И хоть платье было действительно стареньким, мамочка его очень любила. Тотто-тян стала думать, каким способом ей оправдаться. Сказать правду — зацепилась за колючую проволоку — было бы слишком жестоко. Лучше придумать что-нибудь такое, пусть даже неправду, лишь бы мама не волновалась. Она думала, думала и наконец придумала. Придя домой, она сразу же сообщила маме:
      — Шла по улице, а какие-то ребята стали бросать мне в спину ножи, вот платье и порвалось...
      Она страшно беспокоилась: что же врать дальше, если мама начнёт расспрашивать? Но, к её радости, мама только воскликнула:
      — Какой ужас!
      Тотто-тян вздохнула с облегчением — всё-таки ей удалось убедить маму в том, что она не виновата.
      Разумеется, мама ни на минуту не поверила её выдумке с ножами. Явная чушь: на спине никаких ран, да и ни тени испуга. Поскольку Тотто-тян никогда до сих пор не придумывала таких оправданий, мама догадалась, что Тотто-тян сожалеет о содеянном. Этого было достаточно, чтобы простить дочку. Но была одна вещь, которую мама, воспользовавшись случаем, хотела тем не менее выяснить.
      — Я ещё могу понять, когда твои платья кромсают ножами и всякими другими штуками,— сказала она,— но как получается, что каждый раз ты приходишь в изодранных трусиках?
      Мама никак не могла взять в толк, как это белые кружевные трусики рвутся в клочья именно сзади. Можно, конечно, поскользнуться, плюхнуться на землю, измазать трусики в грязи или зацепить их, но не больше!
      Немного подумав, Тотто-тян ответила:
      — Но ведь, мамочка, когда лезешь туда, застревает юбка, а обратно пятишься спиной, юбка задирается кверху, и рвутся трусики. Я весь забор переползаю от одного конца до другого. Когда иду в гости, говорю: «Извините, позвольте войти!», а когда домой, то: «До скорого свидания!»
      Мама ничего не поняла, но эта история ужасно заинтриговала её.
      — И тебе это интересно?
      Теперь наступила очередь удивляться Тотто-тян.
      — Конечно, интересно! Ты бы сама попробовала, мама. Тогда и у тебя трусики порвутся... Обязательно...
      ...Вот как выглядела волнующая игра, доставляющая столько радости и страха Тотто-тян.
      Во-первых, вы находите обширный пустырь, огороженный колючей проволокой. Потом вы приподнимаете проволоку, прорываете под ней лаз и проникаете вовнутрь. Это называется «Извините, позвольте войти!» или «Хождение в гости». Итак, вы на пустыре. Теперь вы поднимаете колючки уже изнутри, роете новый ход по соседству со старым и вылезаете задом в новом месте, не забыв сказать «До скорого свидания!».
      Наконец-то до мамы дошло, каким образом рвутся трусики. Она представила, как, визжа от восторга, её дочь проделывает свой зигзагообразный путь вдоль забора, каждый раз поднимая проволоку, роя одну лазейку за другой, вползая, потом пятясь назад, каждый раз вежливо говоря «Позвольте войти!», «До скорого свидания!». Не удивительно, что её одежда превращается в клочья.
      «Подумать только, такая глупая забава, а она радуется до самозабвения!» Мама даже почувствовала некоторое подобие зависти, глядя на Тотто-тян, у которой земля застряла не только под ногтями, но и в волосах и даже в ушах. И в который раз она с восхищением подумала о предусмотрительном директоре, советовавшем одевать детей «так, чтобы не жалко было испачкать».
      Такахаси
      Однажды утром, когда дети играли на школьном дворе, директор сказал:
      — Теперь у вас новый товарищ. Его фамилия Такахаси. Он будет заниматься в вагоне первоклассников.
      Дети — и среди них, конечно, Тотто-тян — посмотрели на Такахаси. Тот снял шапку, поклонился и застенчиво проговорил:
      — Здравствуйте!
      Тотто-тян и её друзья-первоклашки сами были невелики ростом, но Такахаси оказался ещё ниже, с коротенькими ручками и ножками. Маленькими были и ладошки, в которых он зажимал шляпу. Зато Такахаси был коренаст, широкоплеч. Так и стоял он, маленький и совсем беспомощный.
      — Давайте поговорим с ним,— предложила Тотто-тян своим подружкам Миё-тян и Сакко-тян.
      Стоило им подойти к Такахаси, как тот приветливо заулыбался. Девочки сразу же ответили ему улыбкой. Мальчик широко раскрыл глаза, ему явно хотелось что-то сказать.
      — Хочешь посмотреть класс в поезде? — предложила Тотто-тян, чувствуя себя старожилом. Такахаси нахлобучил шапку на голову и сказал:
      — Конечно!
      Тотто-тян хотелось поскорее показать ему класс. Она побежала к поезду, стремительно забралась в вагон и уже из дверей крикнула мальчику:
      — Давай поскорей!
      Такахаси явно не мог угнаться за ней.
      — Иду, иду! — отвечал он, мелко семеня по школьному Двору.
      И хотя Такахаси не ковылял, как Ясуаки-тян, переболевший полиомиелитом, тем не менее дорога до класса заняла у него ничуть не меньше времени. Тотто-тян спокойно стояла в дверях, наблюдая за Такахаси, переваливающимся с боку на бок на коротких и к тому же кривых ногах. (Учителям и родителям было известно, что рост у него приостановился.) Тотто-тян не было нужды торопить мальчика, ведь он действительно спешил. Заметив, что Тотто-тян смотрит на него, мальчик, размахивая руками, побежал ещё быстрее. Добравшись до дверей, он пробормотал:
      — Ты здорово бегаешь. Мне за тобой не угнаться! — А потом вдруг сообщил: — Я приехал из Осаки.
      — Неужели из Осаки? — воскликнула Тотто-тян. Заветной мечтой Тотто-тян было побывать в Осаке.
      Когда дядя, брат матери, учившийся в университете, приходил к ним в дом, то частенько, обхватывая её голову и приподнимая Тотто-тян над полом, приговаривал: «Я покажу тебе Осаку! Видишь Осаку?» Несмотря на то, что взрослые играют подобным образом почти со всеми детьми, Тотто-тян воспринимала его слова всерьёз. Правда, кожа на висках неприятно стягивалась и ушам было немного больно, тем не менее она старательно вглядывалась в даль, тщетно пытаясь увидеть Осаку. И всё же она не теряла надежды когда-нибудь увидеть её и поэтому всякий раз, когда приходил дядя, просила его вновь: «Покажи мне Осаку!» Вот так Осака и стала для Тотто-тян городом её мечты.
      — Расскажи мне про Осаку! — попросила она Такахаси.
      — Про Осаку — пожалуйста! — обрадовался мальчик. Говорил он ясно и рассудительно, как взрослый. Но тут прозвенел звонок на урок.
      — Жаль! — вздохнула Тотто-тян.
      Покачиваясь из стороны в сторону, почти не видимый за ранцем, Такахаси с весёлым видом прошёл в класс и уселся за первой партой. Тотто-тян торопливо уселась рядом с ним — очень уж не хотелось расставаться с мальчиком. Она была рада, что в их школе можно было самой выбирать место.
      Так Такахаси стал одним из её друзей.
      Не спросясъ броду...
      По пути домой, совсем неподалёку от школы, на дорожной обочине Тотто-тян обнаружила большую кучу песка. Девочка была в восторге. Подумать только, найти столько песка, да ещё на таком расстоянии от моря! Возможно ли это?!
      Для разминки Тотто-тян пару раз подпрыгнула, быстро разбежалась и приземлилась на самой верхушке кучи. Но в действительности песок оказался густо замешанным серым раствором, тем, что штукатурят стенки. Тотто-тян плюхнулась в вязкую массу и, погрузившись в неё по самую грудь вместе с ранцем и сумкой для сменной обуви, застыла в ней словно статуя. Она попыталась выбраться, но ноги, обутые в лёгкие туфельки, вязли в растворе. Тут Тотто-тян поняла, что если она будет шевелиться, то может вообще уйти туда с головой. Единственное, что ей оставалось,— это стоять не двигаясь с застрявшей в вязком месиве левой рукой, в которой она крепко держала сменную обувь. Мимо проходили какие-то женщины — одна, другая... Девочка робко окликала их: «Извините...», но те только улыбались ей, думая, что это какая-то особенная игра.
      Когда наступил вечер и стало темнеть, мама двинулась на поиски пропавшей дочки. Можно представить её удивление, когда она увидела торчащую из кучи голову Тотто-тян. Отыскав длинную палку, мама подала один конец Тотто-тян и вытащила её на дорогу. А до этого она едва не увязла сама, так как первым делом бросилась вытаскивать дочку руками. Когда перед мамой предстала Тотто-тян, серая, словно свежеоштукатуренная стенка, она не удержалась и напомнила:
      — Я ж тебя предупреждала однажды: смотри, куда прыгаешь. Говорят же: не спросясь броду, не суйся в воду!
      Так что же произошло однажды? Как-то во время большой перемены Тотто-тян прохаживалась позади актового зала и заметила газету, лежавшую посреди дороги. «Интересно! А что, если прыгнуть на неё?!»
      — подумала Тотто-тян. Она отошла на несколько шагов назад, разбежалась и прыгнула на газетный лист, метясь в его центр.
      К сожалению, под газетой оказался люк того самого туалета, в который когда-то Тотто-тян уронила кошелёк. Школьный дворник, собираясь/ очистить выгребную яму, снял бетонную крышку, а сам
      отлучился на минутку, закрыв отверстие газетой, «чтобы не пахло». Словом, Тотто-тян шлёпнулась прямо туда. К счастью, тогда Тотто-тян всё-таки удалось отмыть.
      Именно об этом печальном случае и напомнила ей мама.
      — Я больше никогда не буду прыгать,— тихонько проговорила Тотто-тян. На какое-то мгновение маме полегчало. Но успокаиваться было рано, ибо Тотто-тян почти сразу же добавила: — Никогда не прыгну на газету или на песочную кучу!
      Тут всё стало на свои места, и мама поняла, что Тотто-тян в любой момент готова прыгнуть куда-нибудь ещё.
      Дни становились всё короче, и, когда они пришли домой, уже почти стемнело.
      Что же было потом
      Обед в «Томоэ» всегда проходил весело, а с некоторых пор стал ещё интересней.
      По обыкновению, на большой перемене директор обходил своих учеников, заглядывая в коробочки с «дарами моря» и «дарами гор», а вслед за ним шагала его супруга с двумя кастрюлями -г- «горной» и «морской», добавляя приправу тем, у кого чего-нибудь не хватало. После этого все пели: «Хорошо прожёвывай всю еду...» — и, приступая к обеду, говорили: «Итадакимасу». Но теперь после «Итадакимасу» следовал чей-нибудь рассказ о всякой всячине.
      Однажды директор предложил:
      — Мне кажется, что нам следовало бы научиться красиво говорить. Давайте заведём такой порядок: пока все
      будут есть, один из нас выйдет на середину и о чём-нибудь расскажет. И так каждый день. Что вы думаете на этот счёт?
      Дети призадумались. Одни считали, что из них не получится хороший рассказчик, но они с удовольствием послушали бы товарищей. Другие обрадовались, что могут всласть выговориться. Тотто-тян ещё не знала, о чём бы ей рассказать, но готова была попробовать. Как бы то ни было, большинству идея директора понравилась, и со следующего дня начались рассказы.
      Вообще-то японских детей учат не разговаривать за едой. Однако побывавший во многих странах директор учил детей, что еда должна приносить радость и поэтому за обеденным столом не следует спешить. А приятная беседа только украшает его.
      Кроме того, директор считал необходимым научить детей общению с людьми, ясно и свободно, не смущаясь посторонних, излагать свои мысли. И вот он приступил к осуществлению своего плана.
      После того как дети одобрили предложение в общем, директор постарался разъяснить некоторые детали. Тотто-тян внимательно слушала.
      — Не пытайтесь показать себя умелыми рассказчиками. Говорите о чём угодно: что бы вы хотели сделать, например, или ещё о чём-нибудь. Словом, давайте попробуем.
      Желающие выступить установили очерёдность. Решили также, что рассказчик должен быстренько пообедать сразу же после песенки «Хорошо прожёвывай...».
      Довольно скоро дети поняли, что одно дело болтать на переменке с друзьями и совсем другое — выступать с рассказом перед всей школой. Тут требовалась смелость. Некоторые поначалу настолько терялись, что только смущённо хихикали, а один мальчик, старательно выучивший наизусть свою историю, выйдя на середину, начисто забыл её. Несколько раз повторив название «Отчего лягушка прыгает боком», он нерешительно начал: «Когда идёт дождь...» — и замолчал. В конце концов он сказал: «Я кончил!» — и, отвесив поклон, вернулся на место.
      Очередь Тотто-тян ещё не наступила, но она уже решила про себя, что выступит со своей любимой историей «Принц и принцесса».
      По правде говоря, все уже не раз слышали эту историю. Когда Тотто-тян на переменке пыталась начать её в очередной раз, её прерывали: «Хватит, надоело». Тем не менее именно на ней Тотто-тян остановила свой выбор.
      Мало-помалу обычай рассказывать истории во время обеда утвердился. Но однажды мальчик, чья очередь была выступать, наотрез отказался: «Мне не о чём рассказывать!» Тотто-тян была ужасно поражена тем, что нашёлся человек, которому не о чём говорить. Тогда директор подошёл к столику, за которым перед опустевшей коробочкой для еды сидел этот ученик.
      — Тебе действительно не о чём рассказывать? — спросил он.
      — Не о чем! — подтвердил мальчик.
      И вовсе он не упрямился, просто на самом деле ему не о чем было говорить.
      Директор громко рассмеялся, нисколько не смущаясь тем, что у него недоставало зубов, и предложил мальчику:
      — Тогда давай вместе найдём какую-нибудь тему!
      — А что там находить? — усомнился мальчик. Директор вывел его на середину круга, а сам сел на освободившееся за столом место.
      — Постарайся вспомнить, что ты делал утром с того момента, как встал, и до того, как пришёл в школу. С чего ты начал?
      Мальчик растерянно взъерошил волосы и сказал:
      — Так...
      — Ну вот, хорошо! — поддержал его директор.— Ты сказал «так». Значит, у тебя есть что сказать. Что же было после «так»?
      — Так... э... это... встал утром...— Мальчик ещё сильнее взъерошил себе волосы.
      Тотто-тян и другим детям этот рассказ показался немного странным, но они по-прежнему внимательно слушали. Мальчик продолжал свой «рассказ», почёсывая затылок:
      — А потом... вот...
      Директор с доброй улыбкой, положив руки на стол перед собой, внимательно слушал ученика, затем сказал:
      — Прекрасно! Достаточно... Итак, ты встал сегодня утром... Все это поняли... Ты молодец! Никто не требовал от тебя, чтобы ты рассказал что-нибудь занимательное или рассмешил всех. Главное, что ты сначала говорил, что тебе не о чем рассказывать, а всё-таки нашёл о чём.
      И тогда мальчик, вместо того чтобы возвратиться на своё место, очень громко сказал:
      — И потом... вот!
      Дети даже подались вперёд. Мальчик перевёл дыхание и продолжил:
      — И потом... вот... мама... это... сказала: «Почисть зубы!» — и я почистил. Директор зааплодировал. Остальные тоже. А мальчик сказал ещё громче:
      — И потом... это...
      Аплодисменты оборвались, все ещё больше подались вперёд, напряжённо внимая ему: что же дальше? С торжествующим видом мальчик наконец завершил свою историю словами:
      — И потом... это... я пришёл в школу!
      Какой-то старшеклассник настолько наклонился в его сторону, что потерял равновесие и ткнулся лицом в коробочку для завтрака. Однако это событие не смогло омрачить радости оттого, что мальчик всё-таки нашёл о чём рассказать.
      Директор хлопал вовсю. Тотто-тян и её друзья тоже последовали его примеру. Даже мальчик «И-потом-это...», продолжавший стоять посреди круга, тоже захлопал. Казалось, вот-вот рухнет от аплодисментов потолок.
      Можно поручиться, что, даже став взрослым, этот мальчик не забыл, как ему аплодировали.
      Игра в «волков»
      С Тотто-тян случилась ужасная беда. Всё началось с игры в «волков», в которую они играли с Рокки после школы в комнате Тотто-тян.
      Суть игры состояла в том, что они ложились на пол у противоположных стенок, после чего перекатывались навстречу друг другу, а столкнувшись, начинали понарошку бороться. После короткой схватки всё повторялось. На этот раз решили — вернее, решила Тотто-тян — немного усложнить игру: когда они покатятся навстречу друг другу и окажутся посреди комнаты, победителем станет тот, кто лучше изобразит свирепого волка. Для Рокки задача была не столь уж трудной — достаточно поднять уши и широко раскрыть пасть, обнажив при этом грозные клыки. К тому же ей ничего не стоило сделать страшные глаза. Тотто-тян изобразить волка было потруднее, но всё же девочка очень старалась. Она приставляла ладоши к голове, изображая волчьи уши, вовсю разевала рот, свирепо вращала глазами, выла по-волчьи и делала вид, что кусает Рокки. Поначалу Рокки исправно играла свою роль, но, в конце концов, она была ещё слишком молода и, подражая волку, настолько забылась, что и взаправду укусила Тотто-тян.
      И хотя Рокки была ещё, по сути дела, крупным щенком, она была вдвое больше девочки, с зубами настолько острыми, что, прежде чем Тотто-тян успела сообразить, что же произошло, из её разорванного уха вовсю полила кровь.
      Когда на крики Тотто-тян из кухни прибежала мама, девочка и собака забились в угол. Обеими руками Тотто-тян зажимала правое ухо. Платье и пол были забрызганы кровью. Вслед за мамой примчался отец, который, как обычно, упражнялся в гостиной на скрипке. Рокки, казалось, поняла, какую ужасную вещь она сотворила. Её хвост безвольно повис, глаза жалобно смотрели на Тотто-тян.
      В этот момент девочка думала только об одном: как быть, ведь родители, рассердившись на Рокки, могут выгнать её или отдать в чужие руки. Страшнее этого придумать ничего было нельзя. Она прижалась к Рокки и, зажимая рукой правое ухо, то и дело повторяла: «Не трогайте Рокки! Не ругайте Рокки!»
      Родителей же больше заботило ухо Тотто-тян, от которого они безуспешно пытались оторвать её руки. При этом Тотто-тян продолжала кричать: «Совсем не больно! Не сердитесь на Рокки! Не сердитесь!» И она действительно не ощущала боли, настолько её беспокоила судьба любимицы. А кровь всё сочилась и сочилась из уха.
      Наконец папа и мама поняли, что произошло: Рокки укусила их дочь. Однако они просто были вынуждены обещать ей, что не тронут собаку. Только после этого Тотто-тян отвела руку. При виде её уха мама издала душераздирающий вопль. Папа взял девочку на руки и понёс её к врачу. Впереди, указывая дорогу, бежала мама. К счастью, помощь была оказана вовремя, ухо удалось сшить. Одно лишь продолжало тревожить Тотто-тян: сдержат ли родители обещание не трогать Рокки?
      Домой Тотто-тян возвращалась с забинтованной от макушки до подбородка головой, немного похожая на белого кролика.
      Несмотря на данное обещание, папа всё же считал необходимым как-то наказать собаку. Однако мама сделала ему знак глазами — обещание, мол, надо держать,— и ему пришлось смириться.
      Тотто-тян буквально влетела в дом, чтобы побыстрее сообщить Рокки о том, что всё в порядке. Но сколько она ни искала её, собаки нигде не было. И только теперь Тотто-тян разревелась. Даже в кабинете врача, когда ей зашивали ухо, она не плакала, боясь, что родители ещё больше рассердятся на Рокки. Сквозь слёзы она звала собаку.
      — Рокки! Рокки! Куда ты пропала?
      Она ещё несколько раз повторила свой зов, и вдруг её лицо, залитое слезами, просветлело. Ничего удивительного — из-за дивана показалась знакомая коричневая спинка Рокки... Нерешительно подойдя к девочке, собака осторожно лизнула её торчащее из-под бинтов здоровое ухо. Тотто-тян обняла Рокки за шею и по обыкновению сунулась носом в её ухо. И хотя мама и папа утверждали, что запах там не самый ароматный, дочь придерживалась иного мнения.
      Рокки и Тотто-тян страшно устали, обоих клонило ко сну.
      Луна на исходе лета заглянула в комнату со стороны садика: маленькая забинтованная девочка обнимала собаку, «давшую себе слово никогда больше не изображать волка». С тех пор их дружба стала ещё крепче.
      Спортивный праздник
      Спортивный праздник в «Томоэ» каждый год проводился в один и тот же осенний день — третьего ноября. Несколько лет назад директор навёл справки и выяснил, что именно третьего ноября реже всего идут дожди. Просто удивительно: то ли оттого, что директор скрупулёзно изучил метеорологические данные, то ли потому, что облака и солнышко прониклись его страстным желанием провести спортивный праздник в ясную погоду, так чтобы ничто не омрачало хорошего настроения ребятишек, украсивших накануне соревнований школьный двор, но факт — в этот день не пролилось ни капли дождя.
      Недаром «Томоэ» считалась необычной школой — даже спортивный праздник в ней был удивительным. Почти все виды состязаний директор придумал самолично. Лишь перетягивание каната и «бег вдвоём на трёх ногах» встречались и в других начальных школах. Причём не нужно было каких-либо замысловатых спортивных снарядов, в дело шло то, что было под рукой.
      Вот, например, состязание «Золотой карп». Посреди школьного двора раскладывали несколько длинных «карпов» из ярко разукрашенной материи — таких, что в Праздник мальчиков14 колышутся, наполненные ветром, на древке над крышами тех домов, где живут мальчики.
      Праздник мальчиков — традиционный японский праздник. Празднуется ежегодно 5 мая. Комнаты украшают куклами воинов, мальчики состязаются в силе и храбрости. Карп олицетворяет у японцев упорство, поскольку плывёт против течения.
      По сигналу надо было забраться в пасть матерчатого карпа, проползти через все его туловище, выбраться на волю через хвост и вернуться обратно. Стартовали по трое, так как было всего лишь три карпа — два голубых и один красный. Казалось, состязание вовсе не трудное. Однако в длинном, как питон, карпе было темно, и блуждающие в его туловище легко теряли ориентировку. Некоторые — и среди них Тотто-тян — по нескольку раз возвращались туда, где они только что вошли: высунут голову из пасти, поймут свою ошибку и поспешно ретируются. Зрители ужасно веселились, наблюдая, как кто-то барахтается или ползает взад-вперёд по словно ожившему карпу.
      Или — «Поиски мамы». По сигналу соревнующиеся должны были броситься к поставленной боком деревянной лестнице, протиснуться между перекладинами, добежать до стоявшей невдалеке корзины и вытащить оттуда конверт с заданием примерно такого рода: найти в толпе зрителей, например, маму Сакко-тян, а затем, взяв её за руку, побежать к финишу. Тут уж возникали самые неожиданные осложнения. Во-первых, нужна была кошачья изворотливость, чтобы протиснуться между перекладинами, и менее ловкие застревали. Во-вторых, маму Сакко-тян знали многие и найти её не представляло труда. Значительно сложней было отыскать человека, с которым никогда не встречался: например, сестру учительницы Оку, или маму учителя Цуэ, или даже сына учителя Кунинори. Хоть игра называлась «Поиски мамы», иногда надо было искать ещё кого-нибудь. Приходилось набираться смелости, идти к гостям и громко звать: «Где вы, сестрица госпожи Оку?» Подчас кому-то везло, и он вытаскивал записку с именем собственной мамы. Восторгам в таком случае не было предела: «Мама, мамочка! Давай быстрее!» Понятно, что и зрители должны были быть постоянно начеку. Дети один за другим подбегали к ним и кого-нибудь вызывали. Вот уж когда нельзя было мешкать.
      Быстро вскакивали они со своей скамейки или расстеленной на земле циновки, протискивались с извинениями и поклонами через толпу сидящих мам и пап и, схватив за руку ожидающего ребёнка, во всю мочь бежали к цели. Поэтому, когда кто-то из детей подбегал и останавливался в ожидании перед гостем, даже отцы с трудом сдерживали волнение — кого же сейчас вызовут. Находясь в постоянном напряжении, они не могли даже поболтать друг с другом или пожевать что-нибудь. Казалось, дети и взрослые играли в одну, общую игру. Ну, а что касается перетягивания каната, то в нём принимали участие и директор, и остальные учителя. Присоединившись к своей команде, они вместе с учениками тянули на себя канат и кричали при этом: «Раз-два, взяли, раз-два, взяли!» На долю слабых и не совсем здоровых, как Ясуаки-тян, выпадала важная задача: они следили за тем, в какую сторону смещается платочек, завязанный посередине каната, чтобы знать, кто берёт верх.
      И наконец, гвоздь программы — эстафета с участием всех учеников, тоже необычная, как и всё в школе «Томоэ».
      Школьный двор был слишком тесен для большой эстафеты. Поэтому суть соревнования заключалась в том, чтобы как можно быстрее подняться и спуститься по бетонной лестнице, широким полукругом взбегавшей к актовому залу в самом центре школьного двора. Задание казалось нетрудным только на первый взгляд: ступеньки были необычайно низкими, а перескакивать через одну категорически запрещалось. Так что высоким детям приходилось нелегко.
      Сама же лестница, по которой они изо дня в день поднимались на обед, в день спортивного праздника приобретала необычайно красочный вид. Словно в калейдоскопе, сновали вверх и вниз по ней ярко одетые дети. Особенно красиво они смотрелись издалека, от школьных ворот.
      А ступенек в ней было восемь, если считать верхнюю площадку...
      Как и рассчитывал директор, первый в жизни Тотто-тян и остальных первоклашек спортивный праздник проходил под ясным небом. Кроме всего прочего, везде висели длинные цепочки, сделанные из цветной бумаги, с наклеенными золотыми звёздочками, которые они смастерили накануне, а патефон наигрывал лёгкий, весёлый марш — словом, обстановка была праздничной.
      В этот день Тотто-тян надела тёмно-синие штанишки и белую кофточку. Но, по правде говоря, с некоторых пор она предпочла бы «блумеры» — спортивные шаровары с резинками выше колен и отутюженными стрелками.
      Такую одежду она увидела однажды после уроков, когда директор занимался ритмикой с группой воспитательниц детских садов. Тотто-тян отметила, как ладно сидели на них широкие, как бы вздутые, шаровары. Когда девушки дружно притопывали ногами, было заметно, какие у них изящные и упругие бёдра. Тотто-тян это очень понравилось.
      «Какие у них красивые фигуры!» — подумала она, и ей захотелось быть похожей на взрослых. Прибежав домой, она вытащила из шкафа штанишки, надела их и тоже стукнула ногой об пол, но — ничего похожего! — ведь была она худенькой девчонкой из первого класса. После нескольких тщетных попыток Тотто-тян решила, что всё дело в шароварах; которые были на девушках: надень она их — и у неё тоже будут красивые ножки. От мамы она узнала, что это штаны — «блумеры». Тотто-тян решительно заявила ей, что хотела бы пойти на спортивный праздник именно в такой форме, однако маленького размера нигде не нашлось. Пришлось всё-таки идти в обычных штанишках, в которых, увы, всё равно не видно, какие красивые бывают ноги...
      На этом спортивном празднике произошло нечто необыкновенное. Трудно даже поверить, но коротышка Такахаси оказался первым во всех видах соревнований. Пока его соперники барахтались внутри матерчатых карпов, Такахаси мгновенно прошмыгнул сквозь своего. Только они успели просунуть свои головы между перекладинами лестницы, а он уж давно миновал её и оказался впереди всех. Точно так же обстояло дело и с эстафетным бегом по лестнице. В то время как остальные дети неуверенно перебирались с одной низенькой ступеньки на другую, короткие ноги Такахаси сновали подобно поршню в насосе. Мгновенно он поднимался на верхнюю площадку и также стремительно спускался вниз, при этом его фигура мелькала, как при ускоренной киносъёмке.
      И хотя ребята очень хотели победить Такахаси и старались изо всех сил, их усилия оказались тщетными — мальчик продолжал набирать баллы. Тотто-тян тоже пыталась одолеть Такахаси, но ни в одном виде состязаний ей это так и не удалось. Конечно, обогнать коротышку при беге по ровному месту было несложно, но он навёрстывал своё с лихвой там, где было потрудней.
      Такахаси завоёвывал одну награду за другой, светясь нескрываемой радостью, донельзя довольный собой. Он явно стал задирать нос. А поскольку он всюду был первым, то, естественно, и призы, которые ему доставались, были лучшими. Все с завистью наблюдали, как он получал их.
      «В следующем году я обязательно обгоню его...» — в глубине души думал каждый. Однако и во все последующие годы победа на школьных соревнованиях каждый раз доставалась Такахаси...
      Надо сказать, что и награды на соревнованиях, или, иначе говоря, призы соответствовали вкусам директора. Так, например, в качестве первого приза он мог выдать огромную редьку, за второе место — два корня лопуха, который, хорошенько отварив, употребляли в пищу. Третьим призом мог оказаться пучок шпината. Поэтому не удивительно, что Тотто-тян, пока не выросла, была искренне убеждена, что и в остальных школах на спортивных соревнованиях победителей награждают овощами.
      В других же школах наградой в то время обычно служили тетрадки, карандаши, ластики. Не зная об этом, ученики «Томоэ» тем не менее не испытывали особого восторга, когда их награждали овощами. Тотто-тян, например, получив в награду корни лопуха и немного лука, не представляла, как она повезёт их в электричке. А вообще дополнительные награды под разными предлогами выдавались даже тем, кто не занял призового места, поэтому к концу соревнований каждый ученик «Томоэ» получил свой овощ. Неизвестно почему, но большинство детей не рисковали возвращаться из школы с зеленью, стесняясь недоуменных взглядов взрослых. А ведь нисколько не стеснялись, когда их посылали в овощную лавку.
      Один толстяк-мальчишка, выигравший кочан капусты, долго вертел его в руках, не зная, что с ним делать.
      — Не хочу тащить её, люди смеяться будут. Лучше выброшу...— проворчал он.
      Директор, по всей видимости, понял, чем недовольны его ученики. Он подошёл к ребятам, которые стояли в нерешительности со своими морковками, редьками и капустой.
      — Что такое? Не нравится? — спросил он.— А что, если отнести это домой и попросить маму приготовить на ужин? Вы ведь заработали эти овощи. Хорошая добавка к рису — хватит на всех домашних. Ну, смелей! Бьюсь об заклад — будет вкусно!
      Что ж, директор, как всегда, был прав. Впервые в своей жизни Тотто-тян могла принести домой на ужин нечто добытое ею собственными силами.
      — Я попрошу маму поджарить корешки от лопуха! А вот что с луком делать, пока не знаю...— сказала Тотто-тян.
      Вслед за ней и остальные победители наперебой принялись рассказывать директору о том, что можно сделать из их призов.
      — Вот и замечательно! Значит, договорились! — обрадованно рассмеялся он.
      И наверно, директор представил себе, как весело будет сегодня за ужином, когда подадут овощи и детишки станут рассказывать домашним о спортивном празднике.
      Но, должно быть, больше всего он думал о Такахаси, чей обеденный стол будет буквально завален завоёванными им первыми призами. «Пусть в памяти мальчика, страдающего от сознания своего физического недостатка, навсегда останется чувство радости и гордости от одержанной победы»,— думал директор.
      И кто знает, может быть, и соревнования в школе «Томоэ» проводились таким «хитрым» образом, чтобы Такахаси оказался первым.
      Поэт Исса
      Своего директора дети прозвали «Кобаяси Исса». Свою любовь к нему они выразили в песенке:
      Кобаяси Исса! Дядюшка добрый И немного лысый!
      Дело в том, что, как вы знаете, директора звали Кобаяси, так же, как и замечательного поэта прошлого века Кобаяси Иссу15, которого директор, большой любитель японских трехстиший хайку, особенно почитал.
      15 Кобаяси Исса (1763—1827) — настоящее имя Ятаро. Кобаяси — фамилия, Исса — имя. Японцы часто называют своих писателей и поэтов (особенно прошлых веков) по имени, причём оно оказывается псевдонимом. Исса родился в крестьянской семье, почти всю жизнь провёл в бедности и скитаниях. Его хайку отличаются сочувствием к угнетённым, реалистичностью.
      Он так часто декламировал стихи своего однофамильца, что поэт Кобаяси Исса стал для них таким же близким, как и директор школы.
      Директор любил трехстишия Иссы за их задушевность, за то, что они были так близки к настоящей жизни. В те времена, когда сочинителей хайку считали на тысячи, одному Иссе удалось создать своеобразный, неповторимый мир поэзии. Директор восторгался поистине детской простотой трехстиший Иссы и, кажется, завидовал его мастерству. При каждом удобном случае он читал детям стихи Иссы, а те охотно заучивали их наизусть.
      Например, вот такие:
      Эй, не уступай, Тощая лягушка! Исса за тебя.
      Воробушек-дружок!
      Прочь с дороги! Прочь с дороги!
      Видишь — конь идёт.
      Ой, не бейте муху! Руки у неё дрожат... Ноги у неё дрожат...16
      А однажды директор экспромтом сочинил мелодию для одного трехстишия Иссы, и все запели её:
      Подойди ко мне, Поиграй,
      Сирота-воробушек.
      Довольно часто учитель давал детям уроки хайку, хотя программой они не были предусмотрены.
      Тотто-тян тоже сочинила своё первое трехстишие и посвятила его своему любимому персонажу — чёрному дворовому псу по кличке Норакуро. О его смешных приключениях рассказывалось в картинках на страницах юмора одного детского журнала. Норакуро поступил на службу в собачье войско, которым командовал бульдог, рядовым и постепенно стал расти в чинах, несмотря на то, что за ним водились разные грешки.
      Бравый чёрный пёс Бросил службу в армии, Переплыл на континент.17
      Директор советовал ученикам:
      — Сочините такое хайку, которое просто и искренне выражало бы ваши мысли.
      Трехстишие, которое сочинила Тотто-тян, трудно было назвать настоящим хайку. Но всё же по нему можно было судить о круге её интересов. И хотя в её хайку не было соблюдено обязательное число слогов, Тотто-тян считала, что это не ошибка, ведь у самого Иссы в трехстишии, посвящённом жёлтому воробушку, которого просили уступить дорогу благородному коню, был лишний слог.
      Во время прогулок к храму Кухомбуцу или в дождливый день, когда нельзя было гулять и непогоду пережидали в актовом зале, однофамилец и почитатель великого поэта пользовался любой возможностью, чтобы рассказать детям о японских трехстишиях. Таким образом он учил их познавать человека и природу.
      16 Перевод стихов В. Марковой.
      17 Речь идёт о серии юмористических рисунков писателя и художника Суйхо Тагава. Под названием «Норакуро» («Чёрная дворняга») они в течение ряда лет перед войной печатались с продолжением в детском журнале «Сёнэн курабу» («Юношеский клуб») и пользовались огромной популярностью. Норакуро служил в армии, в которой4 всё было как по-настоящему, только солдатами и офицерами в ней были собаки. После начала второй мировой войны власти запретили печатание серии рисунков, усмотрев в них сатиру на японскую армию. Континентом в те годы часто называли захваченные японскими милитаристами территории Китая (Маньчжурия) и Кореи, куда в поисках удачи устремились тысячи японцев.
      Казалось, что многие свои хайку Исса написал специально для школы «Томоэ»:
      Стаяли снега,— И полна вдруг вся деревня Шумной детворой!18
      Очень странно!
      Впервые в жизни Тотто-тян нашла деньги. Случилось это накануне, в поезде, когда она возвращалась из школы домой. Как обычно, она села на станции Дзиюгаока на поезд, идущий по линии Оимати. Около первой же остановки — Мидоригаока — дорога совершала крутой поворот, и каждый раз на этом месте вагон с громким скрипом накренялся. Зная это, Тотто-тян широко расставляла ноги, чтобы не шлёпнуться на пол. Садилась она обычно в последний вагон — поближе к выходу — и стояла у правой, по ходу поезда, двери: на её станции платформа была справа.
      И вот вчера, когда вагон резко накренился и, как всегда, громко заскрипел, Тотто-тян заметила около себя на полу нечто похожее на монету. Правда, в прошлый раз это «нечто» оказалось простой пуговицей, поэтому девочка решила получше разглядеть, что там такое. Когда вагон выпрямился, она нагнула голову и внимательно посмотрела вниз. Теперь не было никаких сомнений, что это деньги, а точнее, монета в пять сэн19. Сначала Тотто-тян подумала, что кто-то из стоящих поблизости уронил монету, а когда вагон накренился, она просто подкатилась к её ногам. Но поблизости никого не оказалось.
      «Что же делать?» — подумала Тотто-тян. И тут же припомнились чьи-то слова: «Если нашёл деньги, нужно сразу же отнести их в полицию». Но полицейских в вагоне не было.
      В этот момент дверь кондукторской, находившейся в конце вагона, отворилась и появился кондуктор. Сама не понимая почему, Тотто-тян наступила правой ногой на пятисэновую монетку. Заметив знакомую девочку, кондуктор приветливо улыбнулся ей. Смущённая Тотто-тян не смогла ответить ему тем же. А в это время поезд остановился на станции Оокаяма, предшествующей той станции, где Тотто-тян надо было выходить. С противоположной стороны открылась дверь, и в вагон ввалилась целая толпа пассажиров — почему-то больше обычного. Они толкали и теснили Тотто-тян, но та отчаянно оборонялась, ведь ей никак нельзя было оторвать от пола правую ногу. Стараясь удержаться на месте, Тотто-тян продолжала думать, как ей поступить с деньгами: «Сойду на станции и отнесу в полицейский участок!»
      Но тут ей в голову пришла другая мысль: «Если кто-нибудь из взрослых увидит, как я подбираю монету, он примет меня за воровку!» В те годы на пять сэн можно было купить коробочку карамелек или плитку шоколада. Для взрослых, может быть, сумма и небольшая, но маленькой девочке она казалась целым состоянием. Не удивительно, что Тотто-тян ужасно разволновалась.
      «Решено! — подумала она.— Я тихонечко скажу, что уронила денежку и что мне надо её подобрать. Тогда все подумают, что это мои деньги». Но сразу же возникло другое опасение: «Если я скажу так, то все обернутся ко мне и кто-нибудь скажет: «Это мои деньги!» Что тогда мне делать?..»
      Перебрав в голове разные способы, она наконец придумала выход из положения: когда поезд будет подходить к станции, она присядет, делая вид, что поправляет шнурок на ботинке, и незаметно поднимет монетку. Так и сделала.
      Когда вспотевшая от волнения Тотто-тян сошла на платформу, зажав в кулачке пятисэновую монету, она почувствовала неимоверную усталость. До полицейского участка далеко, и если она отправится туда, чтобы отдать деньги, то вернётся домой поздно и мама будет беспокоиться. Топая вниз по станционной лестнице, Тотто-тян серьёзно обдумывала положение и наконец решилась: «Сегодня я спрячу монетку в укромном местечке, а завтра по дороге в школу заберу её и посоветуюсь с ребятами. Потом, всё равно надо им показать монету, ведь до сих пор никто, кроме меня, не находил денег».
      Приняв наконец решение, Тотто-тян стала размышлять, куда бы спрятать монету: «Домой нельзя — увидит мама и начнёт расспрашивать, откуда она у меня». Тотто-тян забралась в кустарник, росший у станции. Место показалось ей вполне надёжным: со стороны не видно, никто не полезет. Вырыла палочкой небольшую ямку, положила в неё драгоценные пять сэн и как следует засыпала землёй. А для приметы положила сверху камешек необычной формы. Закончив работу, она поспешила домой.
      18 Перевод стихов В. Марковой.
      19 Сэна — одна сотая иены, японской денежной единицы. После войны изъята из обращения.
      Обычно по вечерам Тотто-тян трещала без умолку, рассказывая маме о школьных делах до тех пор, пока та не прерывала её: «Пора в постель!» Но сегодня девочка больше молчала и рано легла спать.
      На следующее утро Тотто-тян проснулась с ощущением, что ей предстоит сделать нечто очень важное. Вспомнила о спрятанном сокровище и оживилась.
      Выйдя из дому раньше обычного, Тотто-тян побежала наперегонки с Рокки к своему секретному местечку. Добравшись до него, она радостно воскликнула:
      — Ура! Нашла!
      Камешек, которым она вчера обозначила тайник, был на месте.
      — Я покажу тебе что-то очень интересное,— сказала она Рокки.
      Отбросила в сторону камешек и палочкой принялась осторожно разрывать ямку. Но странное дело — монетка в пять сэн исчезла! Удивлению девочки не было предела. Тотто-тян терялась в догадках: может быть, кто-то подглядел, как она её прятала, или камешек сам сдвинулся с места? Девочка перекопала всё кругом, но монетка исчезла. Тотто-тян была огорчена тем, что теперь уже не сможет показать находку в школе, но ещё больше досадовала на то, что не узнает тайну её исчезновения.
      И потом, проходя мимо, она не раз забиралась в кусты и рыла всё новые и новые ямки, но пять сэн так и не отыскались.
      «Уж не крот ли их утащил? Или мне приснилось? Или боженька подсмотрел, как я прятала?» — думала Тотто-тян. Как ни верти, за всем этим крылась какая-то тайна. Таинственное происшествие, о котором она никогда-никогда не забудет...
      Разговор на пальцах
      Однажды после полудня неподалёку от входа на перрон станции Дзиюгаока двое мальчиков и одна девочка — все немного постарше Тотто-тян — разговаривали между собой, усиленно жестикулируя, словно играли в «камень, бумагу и ножницы». Но, вглядевшись повнимательней, Тотто-тян заметила, что они делали пальцами гораздо больше знаков, чем при этой незамысловатой детской игре. Это уже было интересно! Она подошла поближе и стала наблюдать. Дети явно разговаривали между собой, но голосов не было слышно. Сначала кто-нибудь один выделывал пальцами разные замысловатые фигуры, после чего другой, внимательно следивший за его руками, начинал ещё более оживлённо двигать пальцами, и, наконец, третий собеседник добавлял несколько жестов, сообщая, видно, что-то очень смешное, и все от души смеялись, не издавая при этом почти никаких звуков. Наконец Тотто-тян поняла, что они разговаривают на пальцах.
      Тотто-тян позавидовала им: «Вот если б я могла разговаривать руками!» Ей даже захотелось присоединиться к беседующим, но она не знала, как это можно сделать. К тому же они были из другой школы, и было бы просто невежливо вмешиваться в чужой разговор. Поэтому Тотто-тян лишь наблюдала за их беседой до тех пор, пока они не поднялись на платформу направления Токио — Иокогама. «Когда-нибудь и я научусь разговаривать руками»,— подумала она.
      Тотто-тян не знала, что на свете существуют люди, которые плохо слышат или совсем не слышат. Не знала она и того, что дети, которых она встретила, были учениками префектуральной школы для глухонемых в городке Оимати — конечном пункте железнодорожной ветки, по которой она каждый день ездила в школу «Томоэ».
      Тем не менее в тот день Тотто-тян от души восторгалась удивительными лицами детей, особенно прекрасными в те моменты, когда они, сверкая глазами, следили за быстрыми движениями пальцев собеседника. Ей так хотелось подружиться с ними!
      Сорок семь ронинов
      Методы воспитания, используемые Кобаяси-сэнсэем в школе «Томоэ», в основном были разработаны им лично. Но сказалось и зарубежное влияние. Об этом можно было судить хотя бы по урокам ритмики, а также по тому, как в школе проходил час обеда или совершались прогулки на природу. Даже песенка «Хорошо прожёвывай...» исполнялась, как мы уже знаем, на мотив английской песни «Греби, греби, греби...». Конечно, существовали и другие сходные моменты.
      Но был в школе учитель Маруяма, правая рука директора (в обычной школе его именовали бы завучем), который во многом был полной противоположностью Кобаяси. В соответствии с фамилией, иероглифы которой означали «круглая гора», у Маруямы была идеально круглая голова, без единого волоска на макушке. Правда, хорошо приглядевшись, можно было обнаружить венчик седых волос на затылке.
      20 Ронин — бродячий самурай (воин) в феодальной Японии, оставшийся без сюзерена, то есть хозяина.
      Добавьте к этому совершенно круглые очки и красные щёки, и вы сразу поймёте, что он не похож на директора Кобаяси. Но ещё больше учитель Маруяма отличался от него своими наклонностями. Так, он любил читать ученикам старинные китайские стихи —торжественные и труднопонятные. Вроде этих:
      Бичей не счесть.
      И Рядами кони
      Реку переходят.
      Дети понимали стихи по-своему:
      Бэнкэй несчастен и Рыдает.
      На коне Реку переходит.
      При этом они страшно недоумевали: отчего неустрашимый монах-богатырь — славный Бэнкэй — рыдает, переправляясь на коне через реку? И каждый раз, встречая учителя Маруяму, дети вспоминали о «бедном» Бэнкэе.
      Было это утром четырнадцатого декабря. Когда все дети собрались в школе, учитель Маруяма объявил им:
      — Сегодня памятный день — более двух с половиной веков назад сорок семь верных ронинов отомстили за гибель своего хозяина. Мы отправимся пешком в храм Сэнгакудзи и почтим их могилы. Ваши родители в курсе дела.
      Директор Кобаяси, конечно, знал о предстоящей прогулке. Может быть, он и не был в особом восторге от затеи учителя Маруямы, но и не возражал. По крайней мере, ничего плохого в прогулке он не видел, поэтому не удивительно, что и родители легко согласились отпустить детей. Мама Тотто-тян даже усмотрела в ней нечто интересное, ведь любопытно, когда поход к усыпальнице воинов далёкой феодальной эпохи совершают дети такой передовой школы, как «Томоэ».
      Перед отправлением учитель Маруяма в общих чертах обрисовал историю сорока семи ронинов.
      Почти два года в глубокой тайне верные вассалы князя Асано готовились отомстить за его поруганную честь. 14 декабря 1702 года они пробрались во дворец обидчика — коварного вельможи Киры и отрубили ему голову. А год спустя тогдашний военный правитель — сегун жестоко и несправедливо покарал их, повелев сделать харакири, то есть вспороть себе мечом живот.
      При этом учитель Маруяма не раз возвращался к рассказу о мужестве торговца Рихэя Аманоя, снабдившего верных воинов оружием и всем необходимым. Сколько ни пытали его чиновники сегуна, в ответ на все вопросы он говорил только одно: «Я, Рихэй Аманоя, не кто-нибудь, а мужчина!»
      Ребята мало что поняли из рассказа учителя, но были страшно довольны — ведь предстоит дальняя прогулка, а уроков не будет. Захватив завтраки и попрощавшись с директором и учителями, пятьдесят учеников тронулись в путь под предводительством «Круглой Горы». То и дело из рядов раздавались громкие возгласы: «Я, Рихэй Аманоя, не кто-нибудь, а мужчина!» А поскольку эти гордые слова произносились не только мальчиками, но и девочками, то не удивительно, что встречавшиеся на пути прохожие оборачивались и от души смеялись. Храм Сэнгакудзи находился примерно в двенадцати километрах от школы. Тем не менее прогулка под голубым декабрьским небом вовсе не показалась утомительной детям, тянувшимся длинной вереницей по токийским улицам с возгласами: «Я, Рихэй Аманоя, не кто-нибудь, а мужчина!» Тем более что автомобилей тогда на улицах было мало и они не мешали прогулке.
      В Сэнгакудзи учитель Маруяма вручил каждому курительные палочки, чашки с водой и немного цветов. Храм оказался поменьше, чем Кухомбуцу, но зато возле него было больше могил, тянувшихся ровными рядами.
      При мысли о том, что здесь похоронены сорок семь славных воинов, Тотто-тян прониклась торжественным настроением. Последовав примеру учителя Маруямы, она положила цветы к надгробию, зажгла палочку и молча поклонилась.
      Все как-то разом затихли. Тонкие струйки ароматного дымка поднимались в голубое небо над могилами ронинов.
      С тех пор когда Тотто-тян вдыхала запах курительных палочек, она каждый раз вспоминала учителя Маруяму. И не только его, но и «рыдающего» Бэнкэя, и торговца Рихэя Аманоя, и затихших ребятишек.
      Дети так и не разобрались до конца в истории о сорока семи ронинах, в сказании о богатыре Бэнкэе, но зато они стали ещё больше любить и уважать — правда, несколько иначе, чем директора Кобаяси,— учителя Маруяму, который так красноречиво и увлечённо поведал об этих героях. Тотто-тян нравились его небольшие глазки, смотрящие сквозь очки с толстенными линзами, ласковый и необычайно высокий для его плотной фигуры голос. А на пороге стоял уже Новый год.
      Корейский мальчик
      По дороге на станцию и обратно, домой, Тотто-тян проходила мимо длинной одноэтажной лачуги, в которой жили корейцы. Разумеется, она не знала, что это корейцы. Из всех жильцов её интересовала полнотелая женщина с гладко причёсанными на прямой пробор волосами, завязанными на затылке узлом. Зимой и летом она ходила в одних и тех же остроносых туфлях-лодочках, длинной юбке с завышенной талией, украшенной огромным бантом блузке. Она то и дело разыскивала своего сына. «Масао-тян!» — вопила она истошным голосом. Причём делала странное ударение на слоге «са», да ещё тянула «тян» так пронзительно, что Тотто-тян охватывала невольная тоска.
      Барак стоял на невысоком пригорке у самой железной дороги, по которой Тотто-тян ездила в школу.
      Тотто-тян видела её сына. Он был чуть постарше её, примерно на год, но где он учился, Тотто-тян не знала. Вихры у него вечно торчали в разные стороны, а по пятам за ним следовала собачонка.
      Как-то, возвращаясь домой, Тотто-тян шла привычной тропинкой вдоль насыпи и вдруг заметила наверху мальчишку. Масао-тян стоял подбоченясь, широко расставив ноги, и презрительно глядел на неё сверху вниз.
      — Эй ты, Корея! — неожиданно заорал он.
      В голосе прозвучала такая ненависть, что девочка перепугалась. Было видно, что ему очень хотелось обидеть её.
      Странно, ведь Тотто-тян ничего плохого ему не сделала и даже не поговорила с ним ни разу. Дома Тотто-тян рассказала:
      — Масао-тян назвал меня «кореей»!
      От неожиданности мама невольно зажала рот ладонью. На её глаза навернулись слёзы. Тотто-тян даже испугалась. Вытирая глаза, мама прошептала:
      — Бедняжка!.. Люди так часто дразнят его «корейцем», что он воспринимает это как ругательство. Масао-тян слишком мал, чтобы понимать правду. Ведь когда люди хотят обидеть кого-то, они говорят «дурак». Вот он и решил назвать тебя «кореей», потому что уверен, что это скверное слово. Отчего люди так жестоки?!
      Успокоившись, мама не спеша принялась объяснять:
      — Ты, моя девочка, японка, а Масао-тян приехал из Кореи. Но ведь Масао-тян такой же ребёнок, как и ты. Поэтому никогда не относись к человеку плохо только потому, что он кореец или кто-то ещё. Будь добра с Масао-тяном. Как скверно, что у нас могут возненавидеть человека только за то, что он кореец!
      Конечно, Тотто-тян поняла далеко не все, но ей стало ясно: Масао-тян ни в чём не виноват и издеваются над ним безо всякой причины. Так вот почему его мама всё время волнуется за него! Поэтому, когда утром Тотто-тян опять проходила мимо насыпи и, как всегда, услышала пронзительный крик «Масао-тян!», она подумала: «Куда же он запропастился?» И ещё: «Я не кореянка, но если Масао-тян снова назовёт меня «кореей», я отвечу, что не вижу в этом плохого, и предложу подружиться».
      А голос матери Масао-тян, в котором раздражение сливалось с тревогой, ещё долго звенел в воздухе какой-то особой нотой, и только грохот проходящего состава прерывал его.
      «Масао-тя-ян!» Если б вы хоть раз услышали этот печальный, плачущий крик, он остался бы в памяти на всю жизнь...
      Косички
      Тотто-тян мечтала о двух вещах.
      Во-первых, ей хотелось носить «блумеры», а во-вторых, отрастить косы. Последнее желание появилось после того, как она встретила в поезде старшеклассницу с длинными косами.
      Поэтому, хотя все девчонки в её классе ходили коротко стриженные, с чёлками, Тотто-тян принялась отращивать волосы, зачёсывая их набок и завязывая бантом. Так придумала мама, одобрявшая идею Тотто-тян.
      И вот наступил день, когда мама заплела ей волосы в две короткие косички, скрепила резинкой и завязала- ленточками. Тотто-тян торжествовала, чувствуя себя взрослой. Но отражение в зеркале, когда она взглянула на себя, чтобы убедиться, как здорово получилось, несколько разочаровало её — косицы были тоненькими и коротенькими, ну, ровно поросячьи хвостики! Тем не менее она всё-таки побежала к Рокки и удовлетворённо потрясла ими перед её мордой. Собака лишь моргнула пару раз. Тотто-тян посоветовала ей:
      — Надо бы и тебе заплести косы!
      В поезде Тотто-тян старалась поменьше вертеть головой, чтобы косички не расплелись. Она так надеялась, что кто-нибудь похвалит: «Какие великолепные косы!» К сожалению, никто их не оценил. Зато уж когда она добралась до школы, все девчонки — Миё-тян, Сакко-тян, Аоки Кэйко-тян — в один голос воскликнули:
      — Вот здорово!
      Тотто-тян была страшно довольна и даже позволила им потрогать косички. А вот мальчишки особого восторга не выражали. Правда, когда прозвенел звонок с большой перемены, кто-то — кажется, Оэ — заметил-таки:
      — Ого, да у нашей Тотто-тян новая причёска! Тотто-тян возрадовалась: ну, наконец-то!
      — Да, это косы! — самодовольно похвасталась она.
      Оэ подошёл поближе и внезапно схватился за косички обеими руками.
      — Что-то приустал я сегодня, дай-ка повишу маленько. Вроде удобнее, чем поручни в трамвае!
      На этом неприятности не закончились. В классе Оэ был самым рослым и толстым, почти вдвое больше маленькой, худенькой Тотто-тян. Поэтому, когда он потянул её за косы, Тотто-тян потеряла равновесие и шлёпнулась на пол. Неприятно, конечно, когда тебя сравнивают с трамвайными поручнями, да ещё если к тому же ты грохнулась на пол, но по-настоящему стало обидно Тотто-тян тогда, когда Оэ потащил её с пола за косички, приговаривая: «Раз-два, взяли!», словно канат тянул на спортивном празднике.
      Для Тотто-тян косы означали, что она стала совсем взрослой, и, естественно, она ожидала, что теперь все будут её уважать... С плачем ринулась она к кабинету директора. Захлёбываясь от слёз, забарабанила в дверь. Директор впустил её, присел перед ней на корточки, чтобы лицо его было на уровне Тотто-тян.
      — Что такое? — спросил он.
      Тотто-тян потрогала косички: на месте, не расплелись.
      — Оэ тянул за них... Говорил: «Раз-два, взяли!»
      Директор посмотрел на косички. Они весело прыгали по спине. Директор сел на стул и усадил Тотто-тян напротив. Улыбнулся во весь рот, показав редкие зубы.
      — Не плачь! — сказал он.— У тебя замечательные косы.
      — Вам нравятся? — слегка смутилась девочка, приподняв заплаканное лицо.
      — Очень!
      Этого оказалось достаточно, чтобы Тотто-тян перестала лить слёзы. Слезая со стула, она пообещала:
      — Больше не буду плакать, даже если Оэ опять скажет «раз-два, взяли».
      Директор одобрительно кивнул и улыбнулся. Улыбнулась и Тотто-тян. Улыбка очень подходила косичкам. Она поклонилась и побежала играть на спортивную площадку.
      Тотто-тян уже почти забыла о том, что случилось, когда к ней подошёл Оэ. Стоя перед ней и смущённо почёсывая в затылке, он протянул:
      — Ну... извини! Ну, что я тогда, за косы... Директор ругал меня. Говорит, с девчонками так нельзя. И ещё сказал, что к вашему брату надо относиться внимательно, быть вежливым, заботиться...
      Для Тотто-тян это было неожиданностью. До сих пор она не слыхала, что к девчонкам следует хорошо относиться. Всегда больше любили мальчишек. Даже в семьях, где было много детей, сначала еду подавали сыновьям и только потом наступала очередь дочек. А за столом матери всегда обрывали: «Приличной девочке лучше помолчать!»
      И вот надо же!.. «Странно...» — удивилась Тотто-тян, но настроение у неё сразу же поднялось: кому ж не понравится, когда о тебе заботятся!
      Оэ же был просто потрясён. С девчонками, оказывается, надо быть вежливым и заботиться о них! Это был первый и последний раз, когда директор сделал ему замечание. Так что тот день навсегда врезался в его память.
      «Благодарю вас!»
      Приближались зимние каникулы. На сей раз детей не собирали в школе, и все дни они проводили дома, с родителями.
      «Я буду встречать Новый год на острове Кюсю, у дедушки!» —хвастался Мигита. Тай-тян, обожавший физические и химические опыты, радостно сообщил, что старший брат возьмёт его с собой в какую-то лабораторию. Каждый делился своими планами, потом все распрощались.
      Тотто-тян с папой и мамой отправилась кататься на лыжах. У отца в оркестре был друг — Хидэо Сайто, скрипач и дирижёр, владелец прекрасной дачи на плоскогорье Сига. Они ездили к нему каждый год, так что Тотто-тян научилась кататься на лыжах ещё в детском саду. От станции добирались на санях, запряжённых лошадьми. По сравнению с Токио, где снег выпадает редко и тут же тает, плоскогорье Сига было настоящим снежным царством. И никаких подъёмников, как теперь, вот только мешали пни на склонах. Мама рассказывала, что для приезжих тут есть только две гостиницы: одна в японском стиле, другая — в европейском. Причём иностранцев приезжает довольно много.
      Нынешний год для Тотто-тян существенно отличался от минувшего. Теперь она училась в школе и даже запомнила английское выражение «Thank you!»21, которое слышала от папы.
      Каждый раз, когда иностранцы проходили мимо стоящей на лыжах Тотто-тян, они говорили что-то такое приятное, ласковое, возможно: «Какая прелесть!» или что-нибудь в этом роде. Раньше она просто отмалчивалась, теперь же решила воспользоваться приобретёнными знаниями и, слегка склонив головку, говорила каждому: «Thank you!»
      Что тут начиналось! Иностранцы улыбались, оживлённо переговариваясь между собой. Случалось, какая-нибудь дама наклонялась к Тотто-тян, прижимаясь щекой к её щёчке, или какой-нибудь дяденька крепко обнимал её. Тотто-тян была просто поражена: достаточно сказать «Thank you» — и столько друзей!
      Как-то раз один симпатичный юноша подошёл к Тотто-тян и жестами показал ей: «Не хочешь скатиться вместе?» Папа не возражал, и Тотто-тян ответила: «Thank you!» Тогда он посадил девочку к себе на лыжи, и так, на корточках, они и спустились вниз по самому отлогому, а потому и очень длинному склону. Мчались, так что ветер свистел в ушах. Тотто-тян сжала руками колени, стараясь не наклоняться вперёд. Было немного жутковато, но очень-очень радостно. Когда они очутились внизу, все, кто был вокруг, дружно зааплодировали. Тотто-тян слегка наклонила головку и поблагодарила: «Thank you!» Все ещё громче захлопали.
      Позже Тотто-тян узнала: это всемирно известный лыжник Шнайдер, который катается с серебряными палками. Но в тот день самое большое впечатление на неё произвело то, как галантно он поклонился, взял её за руку и, почтительно глядя на Тотто-тян, будто на важную персону, поблагодарил: «Thank you!» Словно это был не ребёнок, а взрослая девушка. Тотто-тян сердечком почувствовала его доброту.
      А за Шнайдером серебрился бесконечный простор белых снегов.
      Читальный вагон
      После зимних каникул дети вернулись в школу и обнаружили, что за время их отсутствия произошло замечательное событие. Напротив классов-вагонов — рядом с цветником, у актового зала — появился ещё один вагон. Его привезли во время каникул и устроили там библиотеку. Видно, здорово пришлось потрудиться уважаемому школьному дворнику Рё, мастеру на все руки. Сколько полок прикрепил он в вагоне! И на всех рядами расставили великое множество книг. Не забыли и столы со стульями, так что читать можно было прямо в вагоне.
      — Это ваша библиотека,— сказал директор.— Каждый может брать любую книгу. Никаких возрастных ограничений — любая книга для любого класса. Приходите сюда, когда захочется. Книги можно брать домой. Зато когда прочтёте, не забудьте вернуть. Если у вас дома есть интересные книжки, приносите в школу, я буду очень рад. Главное — побольше читайте!
      — Давайте первый урок устроим в библиотеке! — наперебой кричали ученики.
      — Вы серьёзно? — рассмеялся директор. Он был доволен, что его идея библиотеки так понравилась.— Ну что ж, пусть будет по-вашему.
      И тогда все пятьдесят учеников «Томоэ» забрались в один вагон. Каждый бросился выбирать нужную книгу, чтобы поскорее усесться за чтение. Правда, мест хватило далеко не всем, многие читали стоя. Зрелище было любопытное: библиотека сильно походила на переполненный вагон электрички, где пассажиры, даже те, что стояли, читали книги. Но все были наверху блаженства.
      Сама Тотто-тян читала ещё плоховато, поэтому выбрала книжку с картинками.
      Пока книги перелистывали молча, в библиотеке была относительная тишина. Но так продолжалось недолго. Кто-то начал читать вслух, кто-то спрашивал у соседа непонятные иероглифы, кто-то предлагал поменяться.
      21 «Благодарю вас, спасибо!» (англ.)
      Вагон зазвенел весёлыми голосами. Одному мальчишке досталась книга под названием «Поем и рисуем». И он принялся громко распевать:
      Кружок и точка. Кружок и точка. Палочка вверх, палочка вбок. Точку поставим и кружок.
      Три, три, три волоска. Ахнуть не успеешь — И вот она — толстая тётя, Бельё полоскает.
      На слова про кружок на бумаге появлялось лицо, на «ахнуть не успеешь» надо было успеть нарисовать три полукруга. И, наконец, три раза по три волоска довершали картинку— перед вами представала «толстая тётя» со старинной причёской замужней женщины «марумагэ», которая хлопочет по хозяйству. И всё это под песенку!
      Тем не менее никто не роптал, что ему мешают. Более того, некоторые даже подпевали, а остальные продолжали заниматься своим делом.
      Как вы, наверно, помните, в школе «Томоэ» каждый начинал со своего любимого предмета, тем самым детей учили сосредоточиваться и не отвлекаться по пустякам.
      А в книге с картинками, которую выбрала Тотто-тян, оказались народные сказки, весёлые и забавные, особенно та, что про некрасивую и глупую девицу, которой богатые родители всё подбирали, но никак не могли подобрать жениха. Потом эта книжка была нарасхват.
      Понятно, и директору было приятно наблюдать за детьми, увлечённо, не замечая шума и тесноты, читавшими в залитом ярким светом утреннего солнца вагоне.
      Так они провели там весь день.
      И потом дети частенько собирались в библиотеке, особенно когда лил дождь и на улицу нельзя было даже высунуть носа.
      Есть ли хвост у человека?
      Однажды после окончания занятий, когда Тотто-тян уже собиралась домой, к ней подбежал Оэ и полушёпотом сообщил:
      — Директор ругается!
      — Да? — удивлённо спросила Тотто-тян.
      Она никогда не видела, как директор сердится, и потому страшно удивилась. Запыхавшийся Оэ был тоже поражён, его добрые глаза даже округлились от удивления, а ноздри раздувались от бега.
      — Дома, на кухне!
      — Пошли!
      Тотто-тян схватила Оэ за руку, и они побежали к директорской квартирке, помещавшейся в пристройке к актовому залу; кухня была у заднего входа в школьный двор. Добавим, что за кухней находилась ванная
      — именно там отмывали Тотто-тян после того, как она провалилась в выгребную яму,— а на самой кухне готовили знаменитые добавки к рису— «дары моря» и «дары гор».
      Они на цыпочках подкрались к кухне. Из-за плотно закрытых дверей доносился возмущённый голос распекавшего кого-то директора:
      — Зачем вы сказали Такахаси про хвост?!
      В ответ послышался смущённый голосок их учительницы:
      — Да это я в шутку... Просто взгляд остановился на нём, он такой симпатичный...
      — Неужели вы не отдаёте себе отчёта в том, насколько это серьёзно? Когда же до вас дойдёт, почему я столько сил вкладываю в этого мальчика?
      Лишь теперь Тотто-тян вспомнила, что произошло сегодня утром в классе. На уроке учительница рассказала, что когда-то у людей были хвосты. Рассказ был интересным и всем очень понравился. Взрослые назвали бы его, пожалуй, «введением в теорию Дарвина». Такие удивительные вещи — все просто заслушались! А когда учительница сказала, что у каждого человека есть остаток хвоста — маленькая косточка, которую называют копчиком,— то в классе поднялся такой гам и шум: все принялись щупать эту самую косточку. Тут-то учительница и допустила роковой промах.
      — Может, у кого-нибудь остался весь хвост? Никак у тебя, Такахаси? — пошутила она. Такахаси вскочил с места, замахал ручками и сердито ответил:
      — Ещё чего, нет у меня никакого хвоста!
      Наконец Тотто-тян догадалась, по какому поводу сердится директор. Скорбным голосом он продолжал выговаривать:
      — Попробуйте поставить себя на его место. Что должен был почувствовать мальчик, когда вы прошлись насчёт его хвоста?
      Ответа учительницы не было слышно. Тотто-тян никак не могла взять в толк, отчего директор так досадует из-за какого-то несчастного хвоста. «Вот если б меня спросили про хвост, я бы только довольна была»,— подумала она.
      Тотто-тян росла здоровым ребёнком, поэтому вопрос о хвосте нисколько не обидел бы её. Иное дело карлик Такахаси, знавший о своём недостатке. Директор старался, чтобы такие дети, как Такахаси или Ясуаки-тян, не замыкались в себе, не чувствовали себя обделёнными жизнью — словом, не считали себя хуже других. Потому-то и на спортивном празднике директор придумывал такие игры, которые приносили Такахаси успех. Да и в бассейне купались голышом, чтобы такие, как он, не стеснялись себя. И надо сказать, что, это удавалось.
      Как ни оправдывалась учительница, утверждавшая, что пошутила, что спросила у Такахаси о хвосте потому, что он особенно нравился ей, директор не унимался:
      — Как можно задавать такие вопросы, да ещё мальчику с физическим недостатком!
      (Кстати, узнал директор об этой злополучной истории совершенно случайно — в тот роковой момент он открыл дверь в класс.)
      До Тотто-тян донёсся плачущий голос учительницы:
      — Я поступила очень нехорошо. Что же мне делать, как загладить свою вину перед Такахаси?.. Директор ничего не ответил ей.
      Тотто-тян стояла возле двери и думала: «Вот кто наш настоящий друг!» И Оэ разделял её чувства.
      Теперь-то Тотто-тян, возможно, и заметила бы, что директор не стал выговаривать учительнице при всех, в классной комнате. Да, Кобаяси был опытным педагогом.
      Но всё же до конца понять причину директорского гнева девочка не могла. Тем не менее его возмущённый голос запомнился ей навсегда.
      Близилась весна, вторая для Тотто-тян весна в «Томоэ», и вместе с ней — начало нового учебного года.
      Вторая весна
      На деревьях в школьном дворе проклюнулись нежные зелёные листочки, а на клумбе распускались друг за другом крокусы, нарциссы, анютины глазки. При этом они изящно качали своими головками, словно приветствуя учеников «Томоэ»: «Рады познакомиться!» После зимней спячки пробуждались, тянулись к свету тюльпаны. Покрылись бутонами и вишни, раскачивались под лёгким ветерком, готовые в любой момент расплескаться половодьем розовых цветов.
      Даже обитатели маленького бассейна для мытья ног, рядом с плавательным,— сонные чёрные рыбки-телескопы, а затем и золотые рыбки — радостно засуетились в воде.
      Всем было ясно, что пришла весна — всё сверкало, дышало свежестью и задором. Каждый понимал — весна!
      Прошёл ровно год с тех пор, когда мама привела Тотто-тян в школу «Томоэ». Тотто-тян и её одноклассники перешли во второй класс и страшно этим гордились, а на их место пришли в школу новые первоклашки, которые, как некогда Тотто-тян, с любопытством озирались вокруг.
      Для Тотто-тян прошедший год был полон значительных событий, и каждый вечер она с нетерпением ожидала наступления утра.
      Она по-прежнему любила уличных музыкантов, но круг её увлечений серьёзно расширился.
      Маленькая девочка, исключённая из обычной школы за то, что она была всем там в тягость, теперь выросла и стала достойной ученицей школы «Томоэ».
      Правда, некоторые родители испытывали определённые сомнения по поводу обучения в школе «Томоэ». Даже папа и мама Тотто-тян, во всех отношениях доверявшие директору Кобаяси, иногда призадумывались, правильно ли они поступили, отдав ему на попечение свою дочь. Что ж говорить о тех, кто сомневался с самого начала, кто с предубеждением относился к происходящему в школе, судил по дню сегодняшнему, не думая о завтрашнем! Находились и такие, что забирали детей из «Томоэ» в другие школы. Но дети плакали при этом, не желая расставаться с любимой школой. К счастью, в классе Тотто-тян такого не случалось, но она видела, как мальчик постарше плакал навзрыд, колотя маленькими кулачками по спине директора. По его лицу катились крупные слезы, а содранные колени тряслись. Глаза директора тоже были красными от слёз. В конце концов родители увели мальчика. Он то и дело оглядывался и махал на прощание рукой.
      Но таких печальных событий было немного.
      Школьный ранец теперь уже крепко сидел на спине Тотто-тян.
      «Лебединое озеро»
      Тотто-тян повели в концертный зал «Хибия» на балет «Лебединое озеро».
      Её папа исполнял на скрипке соло. Кроме того, приехала хорошая труппа, говорил он. Тотто-тян была на балете впервые. Королева лебедей с маленькой сверкающей короной на голове парила в воздухе, как настоящая птица — по крайней мере, так казалось Тотто-тян. Принц полюбил белую лебедь и отвергал всех остальных. А в конце спектакля они так нежно танцевали друг с другом!
      Музыка потрясла Тотто-тян. Даже когда она вернулась домой, музыка ещё долго звучала в ушах. На следующее утро, едва проснувшись, она прибежала на кухню к матери и решительно заявила:
      — Я больше не хочу быть ни разведчицей, ни уличным музыкантом, ни продавцом билетов. Стану балериной и буду танцевать в «Лебедином озере»!
      — Вот как?..— нисколько не удивилась мама. Тотто-тян побывала на балете впервые, но частенько слышала рассказы директора о замечательной американской танцовщице Айседоре Дункан. Подобно директору Кобаяси, Айседора Дункан поклонялась Далькрозу. А раз любимый учитель восхищался танцовщицей, то и сама Тотто-тян, понятно, уважала Дункан и даже зачислила её в свои друзья, хотя никогда даже её не видела. Таким образом, не было ничего необычного в том, что девочка решила стать балериной.
      Между тем друг директора, преподававший в «Томоэ» ритмику, открыл поблизости от школы студию современного танца. Мама договорилась с преподавателем, и Тотто-тян после занятий стала брать уроки танца. Мама никогда не советовала Тотто-тян, что ей следует делать и чего не следует, но, когда девочке хотелось чем-то заниматься, мама сразу же соглашалась и, не пускаясь в долгие расспросы, начинала ей помогать.
      Тотто-тян ходила в студию, с нетерпением ожидая того дня, когда же она будет танцевать в «Лебедином озере». Но у учителя был свой, особый метод преподавания. Помимо обычной ритмики, как и в «Томоэ», преподаватель заставлял своих учеников ходить мелкими шажками под звуки пианино или граммофона, напевая нечто вроде «Голубого неба над великой горой»22. Внезапно преподаватель восклицал: «А теперь позу!» — и дети должны были сделать какую-нибудь фигуру и застыть в ней. Учитель тоже принимал разные позы. Например, он кричал: «А-ха-ха!» — и становился в позу «смотрю на небо» или же изображал «страдающего человека» — хватался обеими руками за голову и корчился «в муках».
      Но Тотто-тян мечтала о белой лебеди со сверкающей короной на голове, лёгкой балетной пачке, а вовсе не о «Голубом небе над великой горой» и не об «А-ха-ха!».
      Однажды, собравшись с духом, она подошла к учителю. У него были большие глаза, нос с горбинкой и подстриженные, с чёлочкой, как у девушки, волосы. Тотто-тян распростёрла руки и замахала ими, словно лебедиными крыльями.
      — А когда мы будет так танцевать? — спросила она. Учитель ответил:
      — Этим танцам я не учу.
      С тех пор Тотто-тян всё реже и реже появлялась в студии. Конечно, ей нравилось танцевать босиком, без балетных туфелек, принимать придуманные позы, но мечта о маленькой сверкающей короне не покидала её.
      На прощание учитель сказал:
      — «Лебединое озеро» — это, конечно, замечательно, но я хотел, чтобы ты полюбила фантазию и научилась придумывать свои собственные танцы.
      Лишь повзрослев, Тотто-тян узнала, у кого она занималась. Баку Исии был основателем школы свободного танца в Японии. Кстати, именно он назвал Дзиюгаокой — Свободными холмами — небольшую железнодорожную станцию по линии Токио — Иокогама, где находилась школа «Томоэ».
      Этот замечательный человек — тогда ему было пятьдесят лет — старался привить Тотто-тян любовь к свободному, раскованному танцу.
      «Огородный учитель»
      — Познакомьтесь — это ваш учитель, сегодня его урок. Он научит вас многим полезным вещам,— так директор представил ученикам нового преподавателя.
      Тотто-тян принялась внимательно разглядывать его. Одет совсем не как учитель. Вместо пиджака — короткая хлопчатобумажная рабочая куртка в полоску, из-под неё торчит трикотажная рубашка; вокруг шеи короткое полотенце — вместо галстука, что ли? Длинные и узкие тёмно-синие штаны, тоже из
      22 Песня паломников, совершающих восхождение на священную гору Фудзи.
      хлопка, а вместо ботинок — дзика-таби23. И наконец, на голове изрядно поношенная соломенная шляпа. Так на берегу пруда Кухомбуцу и состоялось знакомство с новым преподавателем. Разглядывая его, Тотто-тян никак не могла вспомнить: «Где же это я его видела?»
      Чёрное от загара, доброе лицо, покрытое сеточкой морщинок. На чёрном шнурке, вместо пояса, длинная курительная трубка — и её она видела не впервые...
      Вспомнила.
      — Ой, а я вас, кажется, видела! На огороде, у речки. Вы ведь крестьянин, правда? — спросила она, почти не сомневаясь.
      23 Дзика-таби —толстые носки на резиновой подошве, раздвоенные у большого пальца наподобие варежек.
      «Учитель» в рабочей обуви весело рассмеялся, обнажив белые зубы:
      — Ну, конечно, миленькая! Вы ж каждый раз проходите мимо нашего дома... Когда гуляете в Кухомбуцу... Видели поле, там ещё сурепица, жёлтая такая, цветёт? Ну вот, там я и живу.
      — Ой, как здорово! Так вы теперь наш учитель? — обрадовались дети.
      — Что вы! — замахал руками добродушный крестьянин.— Какой из меня учитель... В земле ковыряюсь... Вот, господин директор попросил, уважить надо.
      Тут запротестовал директор:
      — Нет, нет! Вы самый настоящий учитель, только огородный. Будете учить их, как выращивать овощи. Ведь кто, например, учит выпекать хлеб? Не кто-нибудь, а пекарь! Ведите их на огород и приступайте к занятиям.
      Будь то обычная школа, от крестьянина потребовали бы учительский диплом, но директор Кобаяси презирал всякие бумажки. Он желал одного — чтобы ученики знали, как трудятся люди.
      — Ну что ж, за работу! — сказал «огородный учитель». Они пришли в один из тихих и живописных уголков на берегу пруда Кухомбуцу, под сень деревьев. Директор заранее позаботился о том, чтобы сюда привезли вагончик со всем необходимым для работы в поле — лопатами, мотыгами и прочим инвентарём. Маленький вагончик мирно стоял посреди небольшого поля, которое предстояло обработать.
      «Огородный учитель» велел достать из вагончика лопаты и мотыги, и они приступили к прополке. Во время работы он рассказывал им о сорняках: о том, что они очень живучие и растут куда быстрее хороших растений, заслоняя им солнце. В сорняках, по его словам, находят пристанище всякие вредные насекомые. Сорняки могут высосать из почвы питательные вещества, и тогда пропадёт урожай. Сведения сыпались как из рога изобилия. А крестьянские руки не останавливались ни на минуту, продолжая выдёргивать сорную траву. Затем учитель показал, как надо мотыжить, насыпать грядки, сажать редьку, сеять семена, удобрять почву — словом, делать все необходимое, чтобы был урожай. При этом каждый свой шаг он объяснял.
      Внезапно дети заметили змейку, высунувшуюся из травы. Она чуть было не укусила за руку старшеклассника Та-тяна, но «огородный учитель» успокоил:
      — Здешние змеи не ядовиты. Не тронь их, и они никогда не укусят.
      И ещё «огородный учитель» рассказал о насекомых и птицах, о бабочках, о погоде. Руки у него были жилистые, мускулистые — ясно, что то, о чём рассказывал, он познал сам. Под конец дети все выдохлись, но, обливаясь потом, работу всё-таки закончили, правда, не без помощи учителя. Огород получился просто замечательным, если не считать, конечно, нескольких кривых грядок...
      С этого дня, едва завидев крестьянина, даже издалека, дети радостно кричали: «Смотрите, наш огородный учитель!» В свою очередь тот, когда у него оставались удобрения, привозил их на школьный огород. Дела шли хорошо. Каждый день кто-нибудь отправлялся на разведку, чтобы доложить директору и товарищам о том, как растут всходы. Какое же это чудесное, удивительное, радостное чувство — видеть, что посеянные тобой семена дают добрые всходы! Стоило собраться нескольким ученикам, как тут же заходил разговор об огороде.
      Страшный пожар войны разгорался в разных уголках планеты. Но когда ребятишки увлечённо обсуждали маленький огород, казалось, что они всё ещё живут под мирным небом.
      «Варка-в-котелках»
      Однажды после уроков Тотто-тян ушла из школы, не задерживаясь и даже не попрощавшись. Быстрым шагом она пошла на станцию Дзиюгаока, бормоча по дороге какие-то странные и непонятные слова: «Гром-ущелье-варка-в-котелках». Это была довольно сложная для маленькой девочки фраза, но не длиннее имени одного героя комического рассказа, который, падая в колодец, так долго называл себя, что его не успели вытащить оттуда. Ни в коем случае не забыть нужную фразу! Главное — не перебить мысль. А то пройдёт кто-нибудь мимо, и тогда пиши пропало — всё вылетит из головы. Или попадётся на пути лужа, которую нужно ловко перескочить,— отвлечёшься и начисто забудешь. Так что лучше всего без конца повторять про себя эти непонятные слова. К счастью, в поезде никто с ней не заговаривал. Сама же она старалась не впутаться в приключение, поэтому ничего примечательного не произошло и она благополучно доехала до своей станции, ни разу не задав вопроса: «А это что такое?» Только когда она выходила с перрона, знакомый железнодорожник чуть всё не испортил, окликнув её: «Домой, девочка?» Тотто-тян едва не ответила ему, но вовремя удержалась. Она приветливо махнула ему правой рукой, а левой зажала себе рот и побежала домой.
      У самых дверей она громко крикнула:
      — Гром-ущелье-варка-в-котелках!
      Мама долго ломала голову, кого это изображает дочурка: то ли сразу всех сорок семь ронинов, ворвавшихся в усадьбу обидчика, то ли дзюдоиста, торжествующего победу. Но потом разобралась, в чём дело: «Ущелье Тодороки, пищу будем готовить на свежем воздухе, в котелках!»
      Около станции Тодороки, остановки через три после Дзиюгаоки, находится один из живописных пригородов столицы — Тодороки, то есть «Громовое ущелье», с водопадом и рощей. Туда-то дети и пойдут в поход, а на привале приготовят пищу на костре.
      Мама покачала головой: «Удивительно! Такая длинная фраза! Уж если что-то заинтересовало ребёнка, то он только об этом и думает!»
      А Тотто-тян вздохнула с облегчением: наконец она избавилась от длинной фразы. Она тут же принялась в подробностях рассказывать маме о предстоящей экскурсии. В пятницу утром они соберутся в школе. С собой надо захватить чашку для супа, пиалу для риса, палочки для еды и стакан риса. Не забыла она сообщить и о том, что, как сказали им в школе, рис разваривается и из одного стакана получаются два. А ещё они будут варить похлёбку из свинины, так что неплохо было бы принести немного мяса и овощей. По желанию, можно захватить с собой и что-нибудь на полдник.
      Все следующие дни Тотто-тян вертелась на кухне, не отходя от мамы. Она наблюдала, как та ловко орудует кухонным ножом, как держит кастрюлю, как раскладывает по чашкам варёный рис. Ей было приятно видеть, как всё спорится у родной мамочки в руках. Но особенно восхищало Тотто-тян то, как мама каждый раз, когда снимала со сковороды крышку, вскрикивала «ой-ой-ой!» и быстренько хваталась двумя пальцами за мочку уха.
      — Сковорода горячая, а уши холодные,— объясняла она Тотто-тян.
      «За ухо хватаются люди взрослые, умеющие хорошо готовить» —такой вывод сделала девочка.
      «Когда начнётся «гром-ущелье-варка-в-котелках», я тоже так сделаю»,— решила она.
      Наконец наступила долгожданная пятница. Сначала ехали на электричке, а со станции до ущелья добирались уже пешком. Директор с удовольствием наблюдал за детьми. Их личики сияли от радости под лучами солнца, пробивавшимися сквозь кроны высоких деревьев. Стоя с огромными рюкзаками за плечами, они ждали распоряжений директора. А позади с высокого уступа мощным потоком низвергался знаменитый водопад.
      — Ну а теперь,— обратился к детям директор,— давайте разобьёмся на группы и огородим кирпичами места для костров. Их принесли с собой ваши учителя. Потом кто-нибудь из каждой группы промоет рис в реке и поставит его вариться. Затем приготовим суп со свининой. А теперь за дело!
      Сыграли в «камень, бумагу, ножницы», чтобы разбиться на группы. Времени много не потребовалось — получилось шесть групп. Вырыли ямки и обложили их кирпичами. Сверху положили железные прутья, чтобы ставить кастрюли. Пока одни устраивали очаги, другие таскали из леса валежник или промывали рис. Затем распределили остальные обязанности. Тотто-тян вызвалась резать овощи и взяла на себя приготовление супа. В помощь ей выделили мальчика постарше, но он только мешался: куски у него получались либо слишком крупными, либо совсем крохотными. Правда, старался он изо всех сил — на кончике носа повисла капелька пота. Зато Тотто-тян ловко резала баклажаны, картофель, лук, корни лопуха и другие овощи, которые принесли с собой ребята. Причём делала это красиво, аккуратно, как мама, чтобы есть было приятно. Вдобавок она решила угостить ребят чем-нибудь солёненьким: нарезала огурцы и баклажаны тонкими ломтиками и натёрла их солью. Время от времени она бросала взгляд на помощника, у которого не всё ладилось, и давала ему советы. В такие минуты она чувствовала себя на мамином месте. А её соленья вызвали у всех восторг.
      — Ну что вы, я просто решила попробовать...— скромно потупилась Тотто-тян в ответ на восторги.
      Вопрос о том, чем заправить суп, был вынесен на всеобщее обсуждение. Поднялся гам, каждый спешил высказать мнение. В лесу на разные голоса щебетали птицы, казалось, и они судачат о супе. И вот из котелков потянуло аппетитным духом.
      До сих пор мало кто видел, как готовится обед дома. Теперь же открытие шло за открытием: как нелегко и в то же время приятно заниматься стряпнёй, как на глазах меняются продукты и многое другое.
      Наконец всё было готово. Директор рассадил детей на траве вокруг очагов. Каждой группе досталось по кастрюле с супом и котелку с рисом. Но перед едой Тотто-тян осуществила свой замысел: приподняв крышку с кастрюли, она вскрикнула: «Ой-ой-ой!», будто сильно обожглась, схватилась за мочки ушей и лишь после этого сказала: «Ну, можно нести!» Не понимая, к чему всё это, все терпеливо ждали. Манипуляции Тотто-тян с крышкой и ушами не произвели ожидаемого впечатления, но по крайней мере сама она была довольна. Ребята не сводили глаз со стоящих перед ними пиал с рисом и чашек с дымящимся супом. Ещё бы, проголодались, но, конечно, самое главное заключалось в том, что они сами приготовили всё это!
      После того как спели песенку «Хорошо прожёвывай...» и сказали обычное «С удовольствием отведаю», в лесу воцарилась тишина. Не умолкал лишь водопад.
      «Ты хорошая девочка!»
      Стоило директору завидеть Тотто-тян, как он говорил: «Ты на самом деле хорошая девочка!» Каждый раз при этом Тотто-тян улыбалась, подпрыгивала от удовольствия и отвечала: «Да, я хорошая девочка!» Ведь она действительно так считала.
      Тотто-тян и правда была почти всегда хорошей девочкой. Доброжелательная, особенно внимательная к друзьям с физическими недостатками, она всегда была готова защитить слабого. Случалось, ученики из других школ дразнили её приятелей, тогда Тотто-тян яростно набрасывалась на обидчиков, хотя ей самой крепко доставалось. Не менее самоотверженно она ухаживала за больными животными.
      В то же время учителей поражало её странное поведение, особенно когда она обнаруживала что-нибудь интересное, удивительное. И это бывало уже не раз.
      На утренней линейке, к примеру, Тотто-тян маршировала, зажав косички под мышками, так что они торчали сзади маленькими хвостиками. Во время уборки класса, в день дежурства, Тотто-тян обнаружила на полу люк, через который проверяли мотор, когда вагон ещё бегал по рельсам. Подняв крышку, Тотто-тян смела в люк весь мусор, но закрыть его уже не смогла. Поднялась суматоха... Однажды, услыхав, что в мясных лавках туши подвешивают на крючьях, Тотто-тян ещё с утра забралась на самый высокий турник и повисла на перекладине. Так и болталась на одной руке, пока проходившая мимо учительница не спросила её, в чём дело. Тотто-тян закричала: «Сегодня я туша!» — рука разжалась, и она грохнулась на пол, да так, что потом целый день словечка вымолвить не могла. Ну и, конечно, печальный случай с выгребной ямой...
      Тотто-тян частенько вытворяла подобное, но директор никогда не вызывал в школу её родителей. Точно так же он относился и к другим детям. Все вопросы решались в школе. И когда выяснялось, что ребёнок виноват и искренне раскаивается, директор советовал: «А теперь пойди извинись» — или что-нибудь в этом роде.
      Что же касается Тотто-тян, то можно себе представить, как часто жаловались на неё учителя и родители других учеников. Но всё-таки директор при каждом удобном случае говорил: «Ты на самом деле хорошая девочка!»
      Если бы взрослые услышали его, то наверняка обратили бы внимание на ударение, которое директор делал, произнося: «на самом деле».
      Тем самым он пытался внушить Тотто-тян: «Может быть, кто-то и считает тебя плохой девчонкой, но на самом деле в твоём характере есть немало достоинств, которые мне прекрасно известны».
      К сожалению, прошло много-много лет, прежде чем Тотто-тян осознала истинный смысл его слов. Но и тогда это не прошло даром: Тотто-тян обрела уверенность в том, что она, несмотря ни на что, всё-таки «хорошая девочка». Часто, собираясь напроказничать, она передумывала, вспомнив похвалу. Но, к сожалению, порой вспоминала она о ней с запозданием, когда дело было сделано.
      Как бы то ни было, директор Кобаяси не уставал повторять: «Тотто-тян, ты на самом деле хорошая девочка!»
      Его невеста
      Тотто-тян была опечалена.
      Она уже училась в третьем классе, и ей очень нравился её одноклассник Тай-тян. Он был такой умный и так хорошо разбирался в химии! К тому же Тай-тян изучал английский, и именно от него она узнала, как англичане называют лисицу.
      — Тотто-тян! — сказал он.— Ты знаешь, как будет по-английски «лисица»? Фокс.
      «Фокс». Это слово целый день звучало в её ушах. С тех пор каждое утро, войдя в класс, Тотто-тян доставала свой перочинный ножик и остро-остро затачивала им карандаши, лежащие в пенале Тай-тяна. Свои она так никогда не точила, просто обгрызала, и всё.
      Но сегодня Тай-тян был груб с ней. В обеденную переменку Тотто-тян прогуливалась в своём излюбленном месте позади актового зала.
      — Тотто-тян! — окликнул её Тай-тян. Его голос прозвучал необычайно сердито, и она с удивлением остановилась. Переведя дыхание, Тай-тян выпалил: — Вырасту, ни за что не возьму тебя замуж, сколько ни проси!
      И пошёл прочь, низко опустив голову. Тотто-тян изумлённо проводила его взглядом. В эту минуту она почему-то думала о том, какой он умный, Тай-тян. Череп у него, наверно, до отказа набит мозгами, недаром в школе его прозвали «неправильной дробью» — за то, что голова была крупной, несоразмерной туловищу.
      Тотто-тян засунула руки в карманы и задумалась: чем она могла его обидеть? Вроде бы ничем. Тогда она решила посоветоваться с подружкой, Миё-тян. Выслушав Тотто-тян, Миё-тян рассудительно проговорила:
      — Ничего удивительного! Вспомни, Что произошло сегодня на сумо. Ты так бросила Тай-тяна, что он вылетел с ринга! Голова-то у него тяжёлая... Как тут не рассердиться!
      Тотто-тян искренне пожалела о том, что случилось. И как её угораздило обидеть такую умницу! Ведь он так нравился ей, что она каждое утро затачивала ему карандаши... Увлеклась, забылась... Что делать, слишком поздно, теперь она уже никогда не станет его невестой...
      «Всё равно я по-прежнему буду затачивать ему карандаши! — решила она.— Ведь я люблю его...»
      Захудалая школа
      В те годы, как и теперь, школьники любили весёлые частушки и дразнилки. Даже в той школе, откуда исключили Тотто-тян. После уроков, едва выйдя за ворота, ребята оборачивались к школе и скандировали:
      Школа Акамацу старая, захудалая! А зато какая — удалая!
      Но если мимо проходили ребята из другой школы, то они обязательно показывали пальцем на школу Акамацу и во всю глотку принимались поносить её:
      Школа Акамацу какая удалая!
      А внутри совсем захудалая! Ой-ой-ой!
      Крепкое здание или ветхое — определить нетрудно, но учиться в старой школе не считалось зазорным. Смысл дразнилки заключался в её второй строчке: главное не само здание школы, а чему в ней учат. И это ребята прекрасно понимали. Следует добавить, что песенки эти нельзя было распевать в одиночку, надо было, чтобы собралось по меньшей мере человек пять-шесть.
      И вот что произошло однажды. Дети отдыхали после уроков. В школе они могли оставаться до «выгоняя», как говорили дети, то есть до последнего звонка, а поскольку директор справедливо полагал, что детям необходимо иметь свободное время, которое они могли бы посвятить любимому делу или игре, то в «Томоэ» «свободное время» после уроков было продолжительней, чем в обычных начальных школах. В тот день, как обычно, играли в мяч, подтягивались на перекладине, копались в песочнице, вылезая оттуда совсем чумазыми, лазали на деревья, поливали цветы. Несколько старшеклассниц, усевшись на крылечке, оживлённо болтали друг с другом. Лишь немногие — и среди них, конечно, Тай-тян — задержались в классе. Они занимались химическими опытами: что-то кипятили в колбах, возились с пробирками. Несколько ребят сидели в библиотеке, а большой любитель животных Амадэра изучал бродячего кота, подобранного только что на улице,— перевернув на спину, заглядывал ему в ухо. Короче говоря, каждый выбрал себе занятие по вкусу. Вдруг с улицы донеслась громкая дразнилка:
      Школа «Томоэ» старая, обветшалая!
      А внутри такая же — совсем захудалая!
      «Безобразие!» — возмутилась Тотто-тян. Она как раз играла у самых ворот, у тех, что росли из земли и были покрыты листвой, поэтому песенка прозвучала здесь особенно громко. «Как они посмели — «снаружи и внутри — захудалая, обветшалая»!» — негодовала она. Сбежались и остальные ученики, тоже возмущённые. Ребята из чужой школы ещё раз торопливо пропели дразнилку и, довольные, бросились наутёк. Тотто-тян была так разгневана, что бросилась на противника в одиночку. Однако те в мгновение ока скрылись в переулке, и разочарованная Тотто-тян поплелась в школу. По дороге она стала напевать, и слова как-то сами по себе превратились в песенку:
      Школа «Томоэ» — школа замечательная!
      Через пару шагов родилось продолжение:
      А внутри такая же — замечательная!
      Тотто-тян осталась довольна песенкой и в приподнятом настроении вернулась к школе. Там она залезла в кусты, служившие живой изгородью, и нарочно громким голосом, словно это была не она, а те мальчишки, запела. Так, чтобы все слышали.
      Школа «Томоэ» — школа замечательная!
      А внутри такая же — замечательная!
      Сначала дети, игравшие во дворе, никак не могли понять, кто бы это мог быть. Обнаружив наконец, что это не кто иной, как Тотто-тян, ребята выскочили на улицу и подхватили её песенку. А закончилась история тем, что дети взялись за руки и, вытянувшись цепочкой, дружно зашагали вокруг школы. И хотя песенка звучала ещё не совсем стройно, они не замечали этого, ведь распевали они с удовольствием, а на душе было светло и радостно. Вот почему в тот день они сделали не один и не два круга вокруг школы с незатейливым припевом:
      Школа «Томоэ» — школа замечательная!
      А внутри такая же — замечательная!
      Не знали, конечно, дети, как счастлив был учитель, прислушиваясь к их пению из своего кабинета.
      Любой педагог, а особенно тот, который денно и нощно печётся о своих питомцах, знает по опыту, что каждый день, проведённый в школе, наполнен душевными переживаниями. Относилось это и к директору школы «Томоэ», на которого постоянно нападали те, кто придерживался рутинных методов воспитания. Потому-то и обрадовала эта песенка учителя.
      А ребятишки никак не могли угомониться, без конца повторяя слова. И последний звонок прозвучал в этот день позже обычного.
      Бант
      Закончился обед, и началась большая перемена. Тотто-тян прыгала в актовом зале, намереваясь пересечь его из угла в угол, когда повстречала директора. Правда, говорить об особом «свидании» не приходится, поскольку только что они отобедали все вместе в том же зале. Просто директор шёл ей навстречу. Заметив Тотто-тян, он сказал ей:
      — Вот хорошо! А я давно хотел спросить тебя...
      — Правда? О чём? — Тотто-тян была польщена тем, что может быть хоть чем-нибудь полезной директору.
      — Где ты взяла эту ленту? — спросил он, показав глазами на бант, украшавший её голову.
      Лицо Тотто-тян осветилось радостью — более приятного вопроса нельзя было придумать. Она носила этот бант со вчерашнего дня. Девочка подошла поближе к директору, чтобы он мог получше разглядеть его, и похвасталась:
      — Это моей тётушки! С её старой школьной формы. Она прятала вещи в комод, а я увидела. И тётушка мне подарила. Сказала, что я глазастая!
      — Понимаю...— задумчиво протянул директор.
      Тотто-тян очень гордилась своим бантом. И с огромным удовольствием во всех подробностях рассказала директору, как он ей достался. Недавно они ходили в гости к папиной сестрице, а та, на её, Тотто-тян, счастье, в тот день проветривала вещи. Среди них оказалась длинная-предлинная юбка фиолетового цвета, какие носили в старину. Неожиданно что-то мелькнуло перед Тотто-тян.
      — Ой! А что это такое?
      Тётушка невольно замерла. «Что-то» оказалось миленькой лентой, которая была пришита на юбке сзади, у самого пояса.
      — Так было модно в моё время,— сказала тётушка.— Старались, чтобы и со спины было красиво. Пришивали всякие украшения: кружева ручной работы или широкую ленту, завязанную пышным бантом.
      Заметив, с каким вожделением поглядывает Тотто-тян на ленту — глаз не сводит, то погладит, то пощупает,— тётушка сказала:
      — Возьми, пожалуйста. Всё равно она мне больше не нужна.
      Она взяла ножницы, отпорола ленту от юбки и вручила её Тотто-тян. Такова была история этой великолепной — широкой, из дорогого набивного шёлка с розочками и прочими узорами — ленты. Когда её завязали в бант, он оказался чуть ли не с голову Тотто-тян. А ещё тётушка сказала, что лента заграничная.
      Рассказывая, Тотто-тян время от времени встряхивала головой, чтобы директор мог слышать, как шелестит лента. Выслушав, директор несколько приуныл.
      — Видишь ли, какое дело... Вчера Миё-тян попросила меня купить такую же. Обыскал все галантерейные лавки на Дзиюгаоке и нигде не нашёл. Такты говоришь, она заграничная...
      В эту минуту он был похож скорее на отца, расстроенного капризами дочери, чем на солидного директора школы.
      Потом директор попросил:
      — Тотто-тян, я был бы тебе очень благодарен, если бы ты не ходила с этим бантом в школу. Уж очень он нравится Миё. Мне так неудобно...
      Тотто-тян на минуту задумалась, а потом твёрдо ответила:
      — Ладно, больше не стану надевать его в школу!
      — Спасибо тебе! — поблагодарил директор. Тотто-тян, конечно, немного расстроилась, но иначе
      поступить не могла. Так уж повелось в их школе, что каждый, независимо от возраста, сочувствовал товарищу, Взаимовыручка была законом «Томоэ». И ещё одна веская причина, по которой она согласилась: одна только мысль о том, что любимый учитель обегал из-за неё все магазины в поисках ленты, была для девочки просто невыносимой.
      На следующее утро, когда Тотто-тян ушла в школу, мама зашла в её комнату, чтобы прибраться, и увидела эту самую ленту, повязанную на шее большого плюшевого медведя, дочкиного любимца. «Отчего это Тотто-тян вдруг перестала носить бант, который ей так нравился?» — удивилась она.
      В госпитале
      Впервые в своей жизни Тотто-тян посетила военный госпиталь, где лежали раненные на фронте солдаты. Она пошла туда вместе с группой учеников начальных школ. С недавнего времени вышло такое указание властей. Обычная школа посылала двух-трёх учеников, а такие маленькие, как «Томоэ»,— по одному. Каждую группу возглавлял учитель. А Тотто-тян, получается, представляла школу «Томоэ». Никого из тридцати школьников в её группе она не знала.
      В госпиталь их повела худенькая близорукая учительница. Они зашли в палату, где было пятнадцать раненых в белых ночных халатах. Тотто-тян очень боялась, что ей будет страшно, ведь она никогда не видела раненых, но, войдя в палату, успокоилась: все улыбались, махали детям руками и выглядели довольно бодро. Правда, у некоторых были забинтованы головы.
      Учительница собрала детей в центре палаты и повернулась к солдатам:
      — Мы пришли навестить вас!
      При этом дети разом поклонились, а учительница продолжила:
      — Сегодня пятое мая, Праздник мальчиков, поэтому мы споём вам «Карп на ветру».— Высоко подняв руки, как это делают дирижёры, она обратилась к детям: — Ну как, готовы? Три-четыре! — и энергично замахала руками.
      Хоть дети были незнакомы друг с другом, они запели громко и дружно:
      Над морем крыш черепичных, Над морем облаков...
      К сожалению, Тотто-тян не знала этой песни: в «Томоэ» их учили другим. Она прижалась к кровати, на которой, поджав под себя ноги, сидел раненый с простым и добрым лицом. Чувствовала она себя далеко не лучшим образом, поскольку ей ничего не оставалось, как слушать пение других.
      Когда закончилась песня про бумажного карпа, развевающегося над морем черепичных крыш, учительница объявила следующую песню:
      — А теперь мы споём «Праздник кукол»!
      Все пели красиво, кроме Тотто-тян, которая не знала и этой песни:
      Зажжём яркие фонарики...
      Тотто-тян по-прежнему молчала...
      Песня кончилась, и солдаты зааплодировали. Учительница довольно улыбнулась и сказала:
      — Ну, а теперь... Теперь давайте дружно про лошадь и жеребёночка! Три-четыре! — и снова замахала руками.
      Тотто-тян, как вы догадываетесь, не знала и этого. Когда кончили петь «Лошадь с жеребёнком», солдат, сидевший с ней рядом, погладил её по головке и сказал:
      — А ты ведь не пела...
      Тотто-тян смутилась: действительно, пришла проведать раненых, а сама не спела ни одной песенки. Она вскочила на ноги, встала рядышком с койкой, на которую было села, и, собравшись с духом, объявила:
      — Ну ладно, теперь я спою вам то, что знаю!
      Никакими планами её выступление не предусматривалось, поэтому учительница забеспокоилась:
      — А что ты собираешься петь? — но опоздала: Тотто-тян уже набрала воздух в лёгкие.
      Раз она представляет «Томоэ», решила Тотто-тян, то лучше всего спеть самую известную в школе песню. И она запела:
      Хорошо прожёвывай Всю еду...
      Кто-то из детей засмеялся. Другие стали расспрашивать своих соседей: «Это какая песня? Какая?» Учительница приготовилась было дирижировать, но так и застыла с поднятыми кверху руками, не зная, что делать. А Тотто-тян, преодолевая смущение, пела что есть мочи:
      Жуй, жуй, жуй,
      А я подожду.
      Закончив петь, Тотто-тян низко поклонилась. А когда подняла голову, испугалась, заметив слёзы на глазах у солдата: «Неужели я сделала что-нибудь не то?» Но тут солдат, который был чуть постарше её папы, снова погладил её по голове и сказал:
      — Спасибо! Спасибо!
      Он всё гладил и гладил её, а слёзы не переставая катились по его щекам. Тогда учительница, явно чтобы разрядить обстановку, предложила:
      — А теперь давайте прочитаем сочинения, которые мы написали вам в подарок.
      Дети по очереди стали читать вслух свои сочинения. Тотто-тян поглядела на своего солдата. Глаза и нос у него покраснели, но он уже улыбался. Тотто-тян улыбнулась ему в ответ. И подумала: «Как хорошо, что мой солдат улыбается!»
      Почему солдат плакал, знал только он один. Может быть, оттого, что дома у него осталась маленькая девочка, похожая на Тотто-тян. А может быть, его растрогал один вид старательно певшей малышки. Но скорее всего, ему было просто горько оттого, что фронтовой опыт говорил ему — скоро вообще нечего будет есть. А эта милая девочка так серьёзно поёт о том, что надо «хорошо прожёвывать», не подозревая, какие грозные события надвигаются на неё и других славных ребятишек.
      Война на Тихом океане разгоралась, но дети, читавшие свои сочинения и распевавшие песни, не осознавали этого.
      Кора здоровья
      Показав знакомому перронному контролёру проездной билет, висевший на шее, Тотто-тян вышла на пристанционную площадь в Дзиюгаоке.
      Сегодня там происходило нечто любопытное. На циновке, скрестив ноги, сидел молодой человек, а перед ним лежало что-то, напоминающее содранную с дерева кору. Вокруг собралось несколько зевак.
      Тотто-тян тоже захотелось посмотреть — её привлёк громкий голос торговца:
      — А теперь смотрите, будьте внимательны! Будьте внимательны! Заметив остановившуюся возле него Тотто-тян, молодой человек заговорил:
      — Известно, что для человека нет ничего дороже здоровья. Вы встаёте утром и хотите знать, здоровы вы или нет. Ответ вам подскажет эта замечательная кора. Надо утром пожевать её, и если будет горько, значит, вы больны. Если же не горько, значит, ваш организм в порядке и вы здоровы. Двадцать сэн — за кору, которая подскажет вам, больны вы или нет! Прошу вас, господин хороший, попробуйте!
      Худощавый мужчина осторожно пожевал кору передними зубами и, недоуменно наклонив голову набок, пробормотал:
      — Кажется... чуть-чуть... горьковато...
      Торговец корой вскочил со своего места и заорал во всю глотку:
      — Господин! Вы заболели! Берегите своё здоровье! Но ничего страшного... Вы же сами сказали — кажется, чуть-чуть... А вот вы, госпожа! Ну-ка, укусим разочек!
      Женщина с корзиной для покупок взяла кусок побольше и принялась с ожесточением раздирать его зубами. Пожевав немного, радостно объяснила:
      — Ничуточки не горько!
      — Мои поздравления, госпожа! Здоровье отменное, сомнений никаких! — воскликнул торговец и ещё громче принялся расхваливать свой товар: — Двадцать сэн! Двадцать сэн, и не больше! Каждое утро будете знать, здоровы вы или нет! Уступаю за бесценок!
      Тотто-тян очень хотелось попробовать серой коры, но просить было неудобно. Вместо этого она поинтересовалась:
      — А вы будете здесь до конца уроков?
      — Буду, буду,— ответил торговец, бросив быстрый взгляд на девочку.
      Тотто-тян с ранцем, подпрыгивающим за спиной, побежала з школу. Времени до начала уроков оставалось мало, а надо было ещё найти деньги. Может быть, попросить у ребят?
      — Не одолжит ли мне кто-нибудь двадцать сэн?
      В ответ — молчание. Деньги не бог весть какие — больше двух коробочек с карамельками на них не купишь, но и таких денег ни у кого не оказалось. После некоторой заминки Миё-тян предложила:
      — Хочешь, я попрошу у родителей?
      Миё-тян была дочкой директора. Иногда, вот как сей час, это было удобно. Их домик был пристроен к актовому залу, так что они жили как бы в самой школе.
      — Папа одолжит деньги, но он хочет знать, зачем они тебе,— вернувшись, сообщила Миё-тян. Тотто-тян отправилась в кабинет директора. Едва завидев её, он снял очки и спросил:
      — Так тебе нужны двадцать сэн? А на что ты их потратишь?
      — Хочу купить кусочек коры. Разжуёшь её и сразу узнаешь, здоров ты или болен! — поспешно ответила девочка.
      — А где её продают? — полюбопытствовал директор.
      — Перед станцией,— без промедления ответила Тотто-тян.
      — Ладно! — согласился директор.— Покупай, раз тебе хочется. Только и мне потом дай попробовать. Директор достал из кармана пиджака кошелёк и положил в ладошку Тотто-тян монетку в двадцать сэн.
      — Ой, большое спасибо! Обязательно верну — вот только возьму у мамы. На книжки она сама мне даёт. А если я что-нибудь захочу, то надо сначала попросить. Но будьте уверены: она не откажет, ведь кора здоровья — нужная вещь.
      После уроков Тотто-тян, зажав в руке монету, поспешила к станции. Продавец коры был ещё там и все также громко, на всю площадь, расхваливал свой товар. Когда Тотто-тян протянула ему двадцать сэн, парень осклабился:
      — Какая добрая девочка! Вот-то обрадуются папа с мамой!
      — И Рокки тоже! —добавила Тотто-тян.
      — Рокки? Кто это? — недоуменно переспросил продавец, выбирая кусок побольше.
      — Наша собака! Немецкая овчарка!
      Продавец перестал рыться в куче коры и, немного подумав, сказал:
      — Ну и что ж, что собака... И ей сгодится. Будет горько, выплюнет. Значит, нездорова... Наконец парень вытащил кусок коры сантиметров пятнадцати в длину.
      — Ну как, подойдёт? Запомни, будешь жевать по утрам. Если будет горько, значит, больна. А нет — значит, в добром здравии.
      Тотто-тян вернулась домой, бережно неся в руке завёрнутую в газету кору. Первым делом она попробовала сама: кора была сухой и жёсткой, но без всякой горечи.
      — Ура! Я здорова!!!
      — Ещё бы! Конечно, здорова. С чего это ты вдруг? — заулыбалась мама. Тотто-тян все объяснила. Мама тоже пожевала:
      — Совсем не горько.
      — Значит, и ты здорова!
      Потом Тотто-тян отправилась к Рокки и показала ей кусочек. Рокки обнюхала и лизнула кору. Девочка объяснила ей:
      — А теперь откуси немного. Тогда узнаем, здорова ты или болеешь.
      Однако, вместо того чтобы пожевать кору, Рокки почесала лапой у себя за ухом. Тогда Тотто-тян поднесла кусок поближе к пасти.
      — Ты всё-таки попробуй! Надо проверить, не больна ли ты.
      Рокки нехотя куснула с краешку, ещё раз понюхала и равнодушно зевнула. По крайней мере, её поведение не говорило о том, что кора ей противна.
      — Ура! Рокки тоже здорова!
      На следующее утро мама дала ей двадцать сэн. Тотто-тян немедленно направилась к директору и протянула ему кусок коры.
      Директор недоуменно посмотрел на невзрачную щепку, но, увидев монетку в протянутой руке, сразу вспомнил.
      — Попробуйте,— предложила Тотто-тян.— Если будет горчить, значит, вы заболели. Директор пожевал немного. Потом перевернул кору, принялся внимательно её рассматривать.
      — Ну как? Горько? — с тревогой в голосе спросила Тотто-тян, заглядывая ему в лицо.
      — Вообще никакого вкуса...— задумчиво ответил директор и, возвращая кору, добавил: — Я вполне здоров. Спасибо тебе!
      — Ура! Наш директор тоже здоров!
      В тот день в школе каждому пришлось отведать коры. И никому она не показалась горькой, следовательно, все были здоровы. Все в «Томоэ» в полном здравии! Тотто-тян была вне себя от радости. То один, то другой ученик приходил к директору, чтобы доложить о своём здоровье, и каждому тот отвечал:
      — Ну вот и прекрасно!
      Можно не сомневаться, что учителю, который родился и вырос в префектуре Гумма, на берегах реки, с которой открывался чудесный вид на покрытую лесом гору Харуну, было прекрасно известно, что безвкусная кора, которую он отведал, не могла показаться горькой. Однако он с удовольствием наблюдал, как радовалась Тотто-тян, убедившись, что у них все здоровы. «Значит,— подумал он,— я правильно воспитывал девочку. Ведь стоило кому-нибудь, пожевав кору, сказать, что ему горько, она бы наверняка встревожилась и постаралась помочь».
      Несмотря на определённый риск, Тотто-тян попыталась сунуть кору и какой-то пробегавшей мимо дворняжке.
      — Ты сразу узнаешь про своё здоровье! — уговаривала она собаку.— Ну что тебе стоит попробовать? Если здорова, значит, всё в порядке!
      Тотто-тян всё-таки удалось всунуть кору в собачью пасть. Прыгая вокруг дворняжки, она восторженно кричала:
      — Ура! Ты тоже здорова!
      Собака наклонила морду, словно благодаря девочку за заботу, и тут же удрала. Как и предполагал директор, продавец коры больше не появлялся у станции.
      Что же касается Тотто-тян, то каждое утро перед уходом в школу она бережно вынимала из ящика стола вконец изглоданный, словно над ним трудился бобёр, кусок коры и, слегка пожевав, выходила из дома со словами: «Я здо-ро-ва!»
      К счастью, она действительно росла здоровой.
      Знаток английского
      В «Томоэ» появился новый ученик. Высокий, широкоплечий, слишком рослый для начальной школы. «Под стать семикласснику...— подумала Тотто-тян.— И одевается совсем как взрослый».
      Утром на школьном дворе директор представил его ученикам:
      — Познакомьтесь, Миядзаки. Родился и вырос в Америке, поэтому по-японски говорит не особенно хорошо. Вот и решили послать его в нашу школу: у нас он быстрей, чем где-либо, найдёт друзей и сможет спокойно заниматься. Итак, с сегодняшнего дня он будет учиться вместе с вами. Вот только в какой класс мы его определим?.. Может быть, в пятый, к Та-тяну?
      — Я согласен,— солидным баском проговорил Та-тян, большой любитель живописи. Директор с улыбкой предложил:
      — Я уже сказал, что в японском он слаб, а вот по-английски говорит здорово и вас может научить. Но и вы ему помогите, ведь он не привык к нашей жизни. И ещё: порасспрашивайте его о том, как живут в Америке, он расскажет вам массу интересных вещей. Так что оставляю его с вами.
      Миядзаки поклонился ребятам, которые были гораздо ниже его ростом. В ответ все, а не только из класса Та-тяна, тоже поклонились ему и приветственно замахали руками.
      В обеденный перерыв Миядзаки направился к дому директора, вслед за ним потянулись и его одноклассники. И что вы думаете?! Он едва не ввалился в комнату прямо в ботинках! «Обувь надо
      снимать!» — объяснили ему. Вконец смущённый, Миядзаки снял ботинки и извинился: «Прошу прощения!» А ребята наперебой принялись учить его японским обычаям: «Когда входишь в дом, где живут, надо снимать обувь, а вот в класс или библиотеку можно входить в ботинках» или «Во дворе храма Кухомбуцу можно не снимать, а вот внутри храма — обязательно».
      А вообще детям было интересно сравнивать обычаи, которым следовали в Японии и за границей. Всюду они разные.
      На следующий день Миядзаки принёс в школу большую книжку на английском языке. На переменке его окружили и стали разглядывать картинки. Все были просто поражены, так как никогда ещё не видели такой замечательной книжки. В тех, которыми они до сих пор пользовались, краски были самые обычные
      — красные, зелёные, жёлтые,— а тут такое богатство оттенков — розоватый, светло-синий с белой и серой примесью. Да и карандашей таких цветов ни у кого не было — ни в стандартном наборе из двадцати четырёх карандашей, ни даже у Та-тяна, у которого их было сорок восемь штук. И наконец, вообще ребята никогда не видели такой большой детской книжки, как эта, напечатанная на плотной, гладкой и блестящей бумаге. Все были просто восхищены. Из картинок особенно понравилась та, где собака тащила младенца, ухватившись зубами за пелёнку. Причём малыш с его бледно-розовым тельцем был точно живой. Тотто-тян, как всегда, находилась в гуще событий — рядом с удивительной книжкой и её счастливым обладателем.
      Сначала Миядзаки ознакомил всех с английским текстом, читая так гладко и выразительно, что все просто заслушались. А потом началось его сражение с родным языком. Короче говоря, Миядзаки внёс в жизнь новую струю.
      — Ака-тян значит бейби24,— начал он.
      — Ака-тян — это бейби,— повторили все хором.
      — Уцукуси значит бьютифул25,— продолжал Миядзаки.
      — Уцукусии значит бьютифул,— поправили его. Мальчик, почувствовав свою ошибку — не хватало одного «и» и интонация была не та, переспросил:
      — Кажется, я ошибся? — И поправился: — Уцукусии — так ведь?
      Все очень быстро подружились с новичком. А тот приносил в школу всё новые и новые книжки и на большой перемене читал их, обучая товарищей английскому. И сам он с каждым днём всё лучше и лучше говорил по-японски. И больше уже не садился на ступенечку в токонома26.
      Тотто-тян и её друзья многое узнали об Америке. Но совсем иначе обстояли дела за стенами «Томоэ»: с Америкой шла война, и английский был исключён из всех школьных программ как язык неприятеля.
      «Все американцы —дьяволы!» —твердила официальная пропаганда. Но в школе «Томоэ» дети продолжали повторять: «Красивый значит бьютифул!»
      Ветры, дувшие над «Томоэ», были лёгкими и тёплыми, и дети росли в ней с красивой душой.
      Школьный спектакль
      «Мы будем ставить пьесу!» — эта новость мгновенно облетела всю школу. Ничего подобного ещё не случалось в «Томоэ». Выступления в час обеда по-прежнему продолжались — каждый день по очереди один из учеников выходил на середину и рассказывал свою историю. Тут же речь шла о совершенно ином — выступать перед гостями на небольшой сцене с роялем, на котором обычно играл директор во время уроков ритмики. Кстати сказать, в школе не было ни одного ученика, который мог похвастаться тем, что побывал в театре. Даже Тотто-тян, дочь музыканта, кроме «Лебединого озера», ничего не видела. И всё же решили поставить пьесу к концу учебного года, а что именно — это решалось в каждом классе.
      Класс, где училась Тотто-тян, выбрал «Кандзинтё» («Лист пожертвований») — старинную пьесу из репертуара Кабуки. Она не совсем соответствовала новаторскому духу «Томоэ», но о ней писали в учебниках и, кроме того, её очень хотел поставить учитель Маруяма, большой поклонник классики.
      Было решено, что на роль силача Бэнкэя лучше всего подходит высокая и крепкая Айко Сайсё, а роль начальника заставы Тогаси отдали Амадэре, мальчику с громким голосом, умевшему принимать очень важный вид. И, наконец, посоветовавшись, решили, что роль благородного полководца Ёсицунэ,
      24 Ака-тян (япон.), бейби (англ.) — малыш.
      25 Уцукусии (япон.), бьютифул (англ.) — красивый.
      26 Токонома — ниша в японском доме, предназначенная для висячих картин и ваз с цветами.
      который по ходу пьесы притворяется носильщиком, будет играть Тотто-тян. Все же остальные станут странствующими монахами.
      Перед началом репетиций каждый должен был затвердить свою роль. Тотто-тян и «монахам» повезло в том смысле, что им не надо было произносить никаких реплик. Единственное, что требовалось от «монахов», это стоять и молчать, а Тотто-тян, изображавшая Ёсицунэ, должна была сидеть на корточках и прятать голову под большой соломенной шляпой. Бэнкэй для маскировки выдаёт себя за главного в группе монахов, а на самом деле он слуга Ёсицунэ, за которым идёт погоня. Чтобы благополучно провести его через заставу Атака, которую охраняет Тогаси, Бэнкэй бьёт, погоняет «носильщика» — своего хозяина, а слуг его выдаёт за странствующих монахов, которые собирают пожертвования. Самая трудная задача стояла перед Сайсё, которая играла Бэнкэя. По ходу пьесы Бэнкэй вступает в перебранку с преградившим им дорогу Тогаси, начальником заставы, а когда тот, чтобы проверить Бэнкэя, приказывает ему читать «Лист пожертвований», то хитроумный богатырь делает вид, что читает по свитку (хотя это просто лист чистой бумаги, где ничего не написано). Он фантазирует, придумывает слова, призывающие жертвовать деньги: «Прежде всего для реставрации храма, именуемого Тодайдзи...» Импровизирует настолько удачно, что даже бдительный начальник заставы начинает верить ему. Поэтому, чтобы запомнить свою роль, Сайсё целыми днями твердила: «Прежде всего...»
      Не менее сложная задача выпала на долю Амадэры — Тогаси, который решил во что бы то ни стало переспорить Бэнкэя, и ему стоило немалых усилий запомнить длиннющие монологи.
      И вот наконец началась репетиция. Тогаси и Бэнкэй стояли друг против друга, а за Бэнкэем выстроились в ряд странствующие монахи. Впереди них расположилась Тотто-тян. Но вся беда в том, что маленькая девочка никак не могла смириться с тем, что происходило с её героем на сцене. Поэтому, когда Бэнкэй свалил Ёсицунэ наземь и принялся «избивать» его палкой, Тотто-тян оказала ему самое яростное сопротивление. Она брыкалась и царапала Сайсё. Поэтому неудивительно, что Сайсё плакала, а «монахи» хихикали.
      В пьесе Ёсицунэ, чтобы усыпить бдительность начальника заставы, смиренно выдерживает все побои и издевательства, которым подвергает его Бэнкэй. Тогаси уже понял, что здесь что-то нечисто, но, видя самоотверженность Бэнкэя, который с болью в сердце вынужден дурно обращаться со своим благородным хозяином, пропускает их через заставу Атака. Вот почему сопротивление Ёсицунэ — Тотто-тян сводило на нет весь замысел. Это-то и пытался учитель Маруяма разъяснить Тотто-тян. Но та упорствовала: «Пусть только Сайсё-сан попробует меня тронуть, сразу получит сдачи!» Так что они никак не могли сдвинуться с этой точки.
      Сколько ни повторяли сцену, Тотто-тян каждый раз ожесточённо отбивалась, хоть и сидела в неудобной позе — на корточках. Наконец учитель Маруяма не выдержал:
      — Мне очень жаль, но придётся отдать роль Ёсицунэ Тай-тяну.
      Такое решение вполне устраивало Тотто-тян: получать безответные удары оказалось ей не по нраву.
      — Сыграй странствующего монаха,— предложил учитель Маруяма.
      И вот уже Тотто-тян стоит в шеренге «монахов», правда, позади всех.
      Учитель Маруяма и ученики решили, что теперь уже все будет в порядке, но не тут-то было. Давать Тотто-тян длинный посох, с которым странствующие монахи ходили по горным тропам, явно не следовало. Вскоре ей наскучило стоять на одном месте, и она стала «развлекаться»: то ткнёт посохом в ногу стоящего рядом «монаха», то пощекочет другого, стоящего впереди, под мышкой. А ещё хуже — она попыталась дирижировать им, это было не только опасно для окружающих, но и вообще лишало всякого смысла сцену спора Бэнкэя с Тогаси.
      Таким образом, Тотто-тян осталась и без этой роли.
      Зато Тай-тян в роли Ёсицунэ вёл себя мужественно. Стиснув зубы, он стойко выдерживал любые оплеухи, поэтому тому, кто наблюдал со стороны, становилось искренне жаль его. Между тем без Тотто-тян репетиция пошла без сучка без задоринки.
      Оказавшись не удел, та вышла на школьный двор. Она сняла туфельки и принялась исполнять свой оригинальный танец в «духе Тотто-тян». До чего же приятно танцевать, давая волю безудержной фантазии! То ты белая лебедь, то ветер, то какое-нибудь странное создание или даже дерево. Одна на опустевшем дворе, она танцевала и танцевала.
      И все же где-то в глубине души таилась мысль: «Хорошо всё-таки было бы сыграть Ёсицунэ...» Но если бы ей вернули роль, она всё равно не дала бы спуску Айко Сайсё.
      Вот так, к сожалению, и получилось, что Тотто-тян не смогла принять участие в первом и последнем любительском спектакле в «Томоэ».
      Ученики «Томоэ» никогда не рисовали на заборах и на тротуарах. Всё это можно было делать в самой школе.
      На музыкальных занятиях в актовом зале директор вручал каждому по мелку. Затем дети усаживались, а некоторые даже ложились на пол, где им понравится, и директор начинал играть на рояле. Слушая музыку, дети изображали на полу её ритм нотными знаками, обозначающими протяжённость звука.
      Писать белым мелом на гладком светло-коричневом полу было огромным удовольствием. В классе Тотто-тян всего лишь десять учеников, а места в просторном зале сколько угодно, поэтому рисовали ноты размашисто, не рискуя залезть на чужой участок. Не было нужды и в нотных линейках, пбскольку обозначался только ритм. Причём в «Томоэ» ноты имели свои, особенные названия. Посовещавшись с директором, ученики придумали их сами. Вот такие:
      — прыжок (под этот ритм хорошо получаются лёгкие подскоки то на одной, то на другой ноге, с последующим переходом на высокий прыжок);
      — флажок (знак, похожий на флаг);
      — флаг-флаг;
      — двойной флаг;
      — чёрный;
      — белый;
      — белый с точкой;
      о — кружок (целая нота).
      Легко и просто запоминались такие ноты, поэтому все очень любили эти уроки.
      Идея писать мелом на полу принадлежала директору. Он считал, что раз для нот маловато места на бумаге и чёрных досках, то лучше превратить пол в актовом зале в огромную классную доску. Тогда, говорил он, «дети получат свободу движений» и «смогут записывать ритм, даже самый быстрый, знаками любой величины».
      Но главное, конечно, заключалось в том, что дети без помех слушали музыку. Если же от урока оставалось время, они просто рисовали: самолёты, куклы — словом, всё, что вздумается, подчас так крупно, что залезали на территорию соседа и соединяли свои рисунки — и тогда на полу в актовом зале возникала огромная картина.
      В паузах на уроке музыки директор спускался со сцены и проверял, как кто записал ритм. Он говорил: «У тебя всё правильно». Или делал замечание: «Здесь я играл «прыжки», а вовсе не «флаг-флаг».
      После того как дети исправляли свои ошибки, директор возвращался на сцену и снова проигрывал ту же мелодию, чтобы каждый мог проверить себя. И как бы ни был он занят, он никогда не доверял другим учителям уроки музыки. И ученики тоже любили уроки директора, с ним так интересно!
      Но вот убирать в зале после уроков музыки было делом нелёгким. Сначала каждый стирал свои ноты, потом все вместе тщательно протирали пол с помощью швабры и мокрой тряпки. Словом, трудиться приходилось до седьмого пота. Зато каждый в «Томоэ» знал, как хлопотно избавляться от всяких надписей, поэтому ребята не мазали стен и не писали на них карандашом или мелом. Им было вполне достаточно двух весёлых уроков музыки в неделю.
      Ученики «Томоэ» были большими знатоками мела: какой мелок лучше, как его держать в руке, как лучше им рисовать, как сделать так, чтобы он не ломался.
      Смерть Ясуаки-тяна
      В первое утро после весенних каникул дети собрались на школьном дворе. Директор Кобаяси стоял перед ними в своей обычной позе — заложив руки в карманы. Какое-то время он молчал, а потом вынул руки и оглядел ребят. Лицо его было грустным, казалось, он вот-вот заплачет.
      — Ясуаки-тян умер...— медленно проговорил учитель.— Сегодня мы все пойдём на похороны. Я знаю, вы все любили Ясуаки-тяна. Такое горе... Мне так жалко его...— Учителю было трудно продолжать, на глазах выступили слёзы.
      Дети стояли потрясённые, никто не произнёс ни слова. Каждый вспоминал Ясуаки-тяна. Скорбная тишина воцарилась на школьном дворе: такой глубокой печали он ещё не знал.
      «Отчего он умер так быстро? — подумала Тотто-тян.— Ведь я даже не дочитала до конца «Хижину дяди Тома», которую он дал мне почитать перед каникулами. Сам предложил...»
      Тотто-тян вспомнила его изуродованную полиомиелитом руку, в которой он держал книгу,— это была их последняя встреча перед каникулами. Вспомнила его застенчивую улыбку, его добрый, мягкий голос, свой нелепый вопрос: «Почему ты так ходишь?» Он не рассердился и просто ответил: «У меня полиомиелит». А их общий секрет — приключение прошлого лета, когда они сидели на дереве!.. Хоть и тяжёл он был, но всё-таки она втащила его... Ясуаки-тян был старше Тотто-тян, но доверился ей. Наконец, именно он, Ясуаки-тян, рассказал ей, что в Америке появилась такая штука, которую называют телевидением.
      Тотто-тян любила Ясуаки-тяна. Они всегда были вместе — и на переменках, и на обеде, и на станцию после школы шли вместе. Ей так будет недоставать его...
      Но Тотто-тян знала: раз Ясуаки-тян умер, он никогда больше не придёт в школу. Вот и цыплята: сколько она их ни просила, они так и не ожили.
      Прощание с Ясуаки-тяном должно было состояться в церкви. От Дзиюгаоки шли молча, вытянувшись длинной цепочкой. Тотто-тян, которая не могла обычно ходить спокойно, не озираясь по сторонам, на этот раз всю дорогу шла понурив голову. Теперь она испытывала иные чувства, чем в первый момент, когда директор сообщил печальную весть. «Не могу поверить! Бедный Ясуаки-тян!» — думала она тогда. Ей отчаянно хотелось ещё разочек встретиться с живым Ясуаки-тяном и перемолвиться с ним в последний раз.
      У входа в церковь, убранную белыми лилиями, стояли одетые в чёрное близкие Ясуаки-тяна: его мама, красавица старшая сестра, родственники. Завидев Тотто-тян и её одноклассников, они заплакали ещё горше, утирая слёзы платочками. Впервые в жизни Тотто-тян присутствовала на похоронах и сразу же осознала, какое это грустное событие. Тихо и печально звучал орган, в скорбном молчании стояли люди. Внутри церковь была залита лучами солнца, но это лишь обостряло чувство печали. Человек с траурной повязкой на руке вручил каждому ученику «Томоэ» по белому цветку и объяснил, что входить в церковь надо поодиночке, а подойдя к гробу, где лежит Ясуаки-тян, следует положить цветы рядом с ним.
      Ясуаки-тян лежал, усыпанный цветами. Хоть и мёртвый, он казался таким же добрым и серьёзным, как при жизни. Тотто-тян опустилась на колени и положила цветок к руке Ясуаки-тяна. Потом тихонько коснулась её, той самой дорогой ей руки, за которую она столько раз держала мальчика. По сравнению с чумазыми ручонками Тотто-тян, его иссиня-белые руки с длинными пальцами, казалось, принадлежали взрослому человеку.
      — Прощай! — прошептала она.— Возможно, ещё встретимся, когда станем большими. Было б хорошо, если б к тому времени ты вылечил свой полио...
      Тотто-тян встала и взглянула последний раз на Ясуаки-тяна.
      — Как же я забыла! — сказала она.— Я же не могу отдать тебе «Хижину дяди Тома». Но ты не беспокойся, я буду хранить её у себя до нашей встречи.
      Когда она направилась к выходу, ей почудилось, что Ясуаки-тян шепчет ей вдогонку: «Тотто-тян! Нам было так хорошо вдвоём. Я никогда не забуду тебя, никогда!»
      Уже у самого выхода Тотто-тян обернулась и ответила ему:
      — Я тоже никогда не забуду тебя, Ясуаки-тян!
      ...Весеннее солнце светило столь же ласково, как в тот день, когда она впервые встретилась с Ясуаки-тяном в вагоне-классе. Но сегодня, в отличие от того светлого дня, её лицо было мокро от слёз.
      Разведчица
      В «Томоэ» ещё долго с грустью вспоминали Ясуаки-тяна, особенно по утрам, когда начинался первый урок. Потребовалось немало времени, чтобы дети свыклись с мыслью, что Ясуаки-тян не опаздывает, а больше никогда не придёт. Может, и хорошо, когда в классе мало учеников — всего лишь десяток, но отсутствие одного из них ощущается особенно остро. А отсутствие Ясуаки-тяна сразу бросалось в глаза. Спасало, пожалуй, только то, что места в классе, как мы знаем, не были закреплены за учениками. Трудно представить, как горько было бы изо дня в день видеть пустой стул Ясуаки-тяна...
      В последнее время Тотто-тян стала задумываться над тем, кем она станет, когда вырастет. Кем она только не мечтала стать, когда была поменьше: и уличным музыкантом, и балериной, а в тот день, когда впервые поехала в «Томоэ», ей захотелось быть контролёром на станции. Но теперь её одолевали куда более честолюбивые мечты: она решила заняться каким-нибудь более интересным, но всё-таки подходящим для женщины делом. «Почему бы мне не стать медицинской сестрой?!» Но тут же вспоминала сестричку из военного госпиталя и то, как она делала раненым уколы. «Я, пожалуй, так не смогу...» Кем же ещё можно стать? И тут вспомнила: «Вот глупая! Я же давно решила!»
      Тотто-тян тут же направилась к Тай-тяну. Тот только что зажёг спиртовку.
      — Я решила стать разведчицей! —торжествующе сообщила она.
      Тай-тян оторвался от спиртовки и испытующе посмотрел на Тотто-тян. Потом поглядел в окно, словно обдумывая услышанное, повернулся к девочке и размеренно, чётко, так чтобы у Тотто-тян не оставалось никаких сомнений, сказал:
      — У разведчика должна быть голова на плечах. И ещё он должен уметь говорить на разных языках.— Тай-тян перевёл дыхание и, глядя Тотто-тян прямо в глаза, добавил: — А самое главное, шпионки бывают только красивые!
      Тотто-тян медленно отвела глаза и понурила голову. После минутной паузы Тай-тян тоже отвернулся и тихо, задумчиво заметил:
      — К тому же, мне кажется, с таким длинным языком нельзя быть разведчицей...
      Тотто-тян была ошеломлена. И вовсе не потому, что Тай-тян не согласился с её идеей. Он просто попал в точку: всё верно, она и сама могла бы сообразить. Тотто-тян вдруг осознала, что начисто лишена необходимых качеств. Ясно было и то, что Тай-тян сказал ей это вовсе не назло. Ничего не остаётся, как отказаться от затеи.
      «Поразительно! — подумала она.— Тай-тяну столько же, сколько и мне, а он всё знает...»
      Ну а если бы Тай-тян сказал, что собирается стать химиком, как бы она ответила? Скорее всего, сказала бы, что, по её мнению, человек, который так здорово зажигает огонь в спиртовке, вполне может им стать.
      Хотя это, пожалуй, чересчур по-детски. Может, сказать, что раз уж он знает несколько английских слов, то быть ему химиком?
      Но и это, пожалуй, не лучше. Как бы там ни было, она была уверена, что «большому кораблю» предстоит «большое плавание».
      Потому-то она так незлобиво и сказала молча наблюдавшему за кипящей колбой Тай-тяну:
      — Спасибо тебе. Разведчицей я не буду. А ты, Тай-тян, обязательно станешь важным человеком.
      Тай-тян что-то пробормотал и, смущённо почесав затылок, уткнулся в лежащую перед ним раскрытую книгу.
      «Если не разведчицей, то кем же?» — Тотто-тян, стоя рядышком с Тай-тяном и вглядываясь в пламя, горевшее под колбой, погрузилась в раздумья.
      Папина скрипка
      Война со всеми её невзгодами как-то исподволь вошла в жизнь семьи Тотто-тян. Каждый день где-нибудь по соседству, размахивая флагами с красным кругом на белом фоне и с криками «Банзай!»27, провожали на фронт то одного, то другого, подчас совсем безусого, юнца. С магазинных полок исчезли продукты. Всё труднее становилось наполнять, как это было принято в школе «Томоэ», «дарами моря» и «дарами гор» коробочки с завтраком. Первое время обходились сушёными водорослями и маринованными сливами, но и их было всё труднее и труднее купить. Всё выдавали только по карточкам, о сластях и говорить не приходилось — дело безнадёжное.
      Тотто-тян помнила, что на станции Оокаяма, не доезжая одной остановки до дома, под лестницей был автомат. На нём была изображена очень соблазнительная на вид конфета. Стоило, раньше бросить в щель монетку, как выскакивал пакетик с карамельками. За пять сэн можно было получить маленькую коробочку, и побольше — за десять. Но уже давным-давно автомат стоял пустой. Сколько ни суй денежек, сколько ни стучи — ничего не выскочит. Но Тотто-тян превзошла всех в своём упорстве.
      «Может, хоть одна коробочка осталась? Вдруг да выскочит? — думала она. — Что, если застряла где-нибудь?» Поэтому изо дня в день, возвращаясь домой, она выходила на одну остановку раньше и бросала монетку в отверстие автомата. Но, увы, каждый раз со звоном монетка возвращалась обратно.
      27 Банзай! (япон.) — Ура! Да здравствует!
      Пока Тотто-тян тщетно охотилась за карамельками, папа получил заманчивое по тем временам предложение: съездить на военный завод, где, говорили, делают оружие и ещё что-то в этом роде для войны, и сыграть военные марши. За выступление ему выдадут сахар или фасолевую пастилу. Приятель, который предложил ему это, не преминул добавить, что папа вправе рассчитывать на щедрый паёк, ведь он известный скрипач, недаром ему недавно выдали диплом Отличного Музыканта. Мама спросила:
      — Ну как, поедешь?
      Надо сказать, концерты организовывались всё реже и реже, да и сам оркестр поредел: музыкантов одного за другим отправляли на фронт.
      По радио передавали одни военные сводки, для музыки оставалось совсем мало места, так что работы у папы и других оркестрантов было маловато. Предложение сыграть на военном заводе пришлось, стало быть, весьма кстати.
      Тем не менее после некоторой паузы папа решительно ответил:
      — Я не стану играть военную музыку на своей скрипке.
      — Что ж, пожалуй, ты прав. Как-нибудь перебьёмся с продуктами,— согласилась мама.
      Папа, конечно, знал, как ей приходится изворачиваться, чтобы накормить дочку. Знал он и о том, что Тотто-тян каждый день бегает к пустому автомату. Как повеселело бы в их доме, сыграй он пару-другую военных маршей и добыв паёк! Как радовалась бы дочка, поев досыта!
      Но ещё больше папа уважал музыку, а мама отлично понимала его и потому уговаривать не стала.
      — Прости меня, Тотто-скэ! — грустно сказал он дочери.
      Тотто-тян была слишком мала, чтобы разбираться в каких-то «принципах», не знала она и того, как плохо быть без работы. Но она видела, как любит папа скрипку; ей тоже было известно, что именно за музыку его изгнали из родительского дома и многие родственники порвали с ним отношения. Что только он не испытал, но так и не расстался со скрипкой. Поэтому и Тотто-тян согласилась с тем, что папа не должен играть то, что ему вовсе не нравится. Весело прыгая вокруг отца, она бодро приговаривала:
      — Ты, папочка, не беспокойся. Ведь я тоже люблю твою скрипку!
      Правда, на следующий день Тотто-тян снова сошла на станции Оокаяма и заглянула в отверстие, откуда должны были выскакивать конфеты.
      Должны были, но не выскакивали. И всё же надежда не покидала её.
      Обещание
      После обеда, когда дети убирали столы и стулья, расставленные в кружок, актовый зал становился гораздо просторнее.
      «Сегодня я буду первой!» — решила Тотто-тян.
      Она уже не раз пыталась сделать это, но каждый раз чуть-чуть опаздывала и кто-то другой опережал её. А директор сидел посреди актового зала в своей излюбленной позе — скрестив ноги, в то время как дети, отталкивая друг друга, забирались ему на спину. Каждому хотелось поговорить с ним.
      — А ну-ка слезайте, слезайте! — отбивался директор, побагровев от хохота.
      Однако дети ни за что не хотели слезать. Так что если ты не успевал вовремя подобраться, то свободного местечка для тебя не находилось, тем более что директор не отличался высоким ростом.
      Но сегодня Тотто-тян решила во что бы то ни стало быть первой, поэтому она поджидала директора в самом центре актового зала. Как только он подошёл, Тотто-тян закричала:
      — Нам надо поговорить, сэнсэй!
      Директор уселся поудобнее и весело спросил:
      — Ну что там? Выкладывай...
      Тотто-тян уже несколько дней подряд обдумывала то, что она скажет сейчас директору. Когда тот скрестил ноги, она вдруг решила, что не станет карабкаться на него. Предстоящий разговор настолько важен, что лучше, если они будут видеть друг друга в лицо. Поэтому Тотто-тян опустилась рядом с директором, но не скрестила ноги, как он, а села на пятки. Хотя от этого немеют ноги, только так приличествует сидеть девочке. После этого Тотто-тян наклонила головку и слегка улыбнулась. «Сделай милое лицо»,— говорила ей мама, ещё когда она была маленькой. Именно таким должно было быть её «праздничное» выражение лица. Да и сама она ощущала себя хорошей девочкой, когда улыбалась, слегка приоткрыв ротик.
      Подавшись вперёд, учитель посмотрел на неё с любопытством:
      — Что у тебя такое?
      Нежным голоском Тотто-тян медленно проговорила:
      — Когда я вырасту, я обязательно стану учительницей в нашей школе! И директор не рассмеялся, а спросил вполне серьёзно:
      — Ты мне обещаешь?
      По выражению его лица было ясно, что он действительно хочет, чтобы Тотто-тян преподавала в его школе.
      Низко кивнув в знак полного согласия, Тотто-тян сказала:
      — Обещаю! — И тут же поклялась перед собой: «Я непременно стану учительницей!»
      В эти минуты она вспомнила то утро, когда впервые пришла в «Томоэ» и встретилась с директором в его кабинете. Это было так давно! Но она отлично помнила, как внимательно слушал её директор в течение нескольких часов. Ни раньше, ни потом ни один взрослый не слушал так Тотто-тян. А каким ласковым был его голос, когда он объявил ей: «Ну вот, теперь ты ученица нашей школы».
      С полным основанием она могла сказать теперь: «Как я люблю Кобаяси-сэнсэя! Я буду работать для учителя и, если потребуется, сделаю для него всё, что в моих силах».
      Директор радостно улыбнулся. Как всегда, от души, нисколько не смущаясь тем, что во рту не хватает зубов.
      Тотто-тян протянула учителю мизинец: «Обещаю!» Учитель подал ей свой, большой и сильный — на директора можно положиться! Так Тотто-тян и учитель по старинному японскому обычаю — сцепив мизинцы — скрепили свою клятву.
      Директор улыбнулся. Видя его довольное лицо, улыбнулась и Тотто-тян: она будет учителем в «Томоэ»! Разве может быть что-нибудь прекраснее?!
      «Когда я буду учительницей, то...» — дала волю фантазии Тотто-тян. И вот что она решила: поменьше уроков, побольше спортивных праздников, «варки-в-котелках», «ночёвок под открытым небом» и вообще побольше всяких прогулок!
      Учитель Кобаяси был доволен. Конечно, ему было трудно представить Тотто-тян взрослой, но он был уверен в том, что девочка сможет преподавать в «Томоэ». И ещё он знал, что любой выпускник его школы способен стать учителем, коль скоро никогда не забудет проведённого в ней детства.
      В небе Японии вот-вот могли появиться американские самолёты со смертоносным грузом на борту. И в эту грозную пору в школе «Томоэ» директор и его ученица давали друг другу обещание, которое можно было выполнить лишь спустя многие годы.
      Исчезновение Рокки
      Тысячи солдат гибли на фронте, люди жили в постоянном страхе за жизнь свою и близких, все труднее становилось с продовольствием, но всё это не могло помешать приходу лета. Солнце светило одинаково и для побеждавших в войне, и для тех, кто терпел поражение.
      В этом году в школе «Томоэ» уже не устраивали ни «ночёвок под открытым небом», ни весёлых поездок на горячие источники Той. Стало ясно, что беззаботные дни, которые ученики «Томоэ» провели вместе, никогда больше не повторятся.
      Тотто-тян только что вернулась домой из Камакуры, где она провела летние каникулы в семье дяди вместе с двоюродными сёстрами. Но и там всё было теперь по-иному. Призвали в армию одного из родственников. Он умел рассказывать такие жуткие истории о призраках, что до слёз пронимало. Так что пришлось обойтись без этого развлечения. На фронт ушёл и сам глава семьи, Сюдзи Тагути, известный кинорежиссёр. В прошлом он побывал в Америке и любил поговорить о ней, хотя никто не мог с уверенностью отличить в его историях правду от вымысла.
      После того как он был в Нью-Йорке заведующим отделением студии документальных фильмов «Японские новости» и представителем кинокомпании «Америка Метро-ньюс» на Дальнем Востоке, дядю стали на американский манер называть покороче — Сю Тагути. Он приходился старшим братом папе Тотто-тян, а фамилии у них были разными, потому что папа когда-то взял фамилию матери, чтобы по японскому обычаю продолжить её род. А так и папу прежде именовали Тагути-сан.
      В кинотеатрах показывали «Битву за Рабаул» и другие хроникальные фильмы, снятые дядей, но от этого тётушке и кузинам не становилось легче. Кроме фильмов, от дяди не было никаких весточек, и они очень
      беспокоились за него. Военные корреспонденты, говорили они, всегда находятся на самых опасных участках, ведь они должны опережать войска, чтобы снимать их в наступлении.
      Пляжи в Камакуре выглядели этим летом совсем заброшенными. И только Ят-тян, старший сын дяди, который был примерно на год младше Тотто-тян, смешил её. Наслушавшись новостей с фронта, он вёл себя очень странно. Перед тем как лечь спать вместе с остальными детьми под сетчатым пологом от москитов, Ят-тян устраивал целый спектакль: с криком «Банзай его императорскому величеству!» он падал на пол, как солдат, сражённый наповал вражеской пулей. Проделывал он это довольно впечатляюще, но каждый раз после такой сцены храбрый вояка вскакивал среди ночи с постели, словно лунатик брёл на веранду, окружавшую дом с трёх сторон, и скатывался с неё вниз на землю, вызывая в доме всеобщий переполох.
      Мама Тотто-тян в Камакуру не ездила, она оставалась в Токио с папой.
      Сегодня, в последний день летних каникул, Тотто-тян вернулась в Токио в сопровождении сестры того самого родственника, который так здорово рассказывал страшные истории.
      Как всегда по возвращении домой, Тотто-тян в первую очередь бросилась искать Рокки. Но собаки не было видно. Ни в доме, ни во дворе. Не оказалось её и в теплице, где папа выращивал орхидеи. Тревога охватила девочку, ведь обычно стоило ей только подойти к дому, как собака радостно выбегала навстречу. Тотто-тян выскочила из дома и пошла по улице, призывая к себе Рокки. Девочка внимательно смотрела по сторонам — может быть, сверкнут где-нибудь знакомые добрые глаза или высунутся уши и мелькнёт хвост,— но Рокки не показывалась. Тотто-тян побежала домой: а вдруг, пока она ходила по улицам, Рокки уже вернулась? Но, увы, её там не было...
      — Ты не знаешь, где Рокки? — спросила она маму.
      Мама, конечно, видела, что дочка ищет собаку, но не проронила ни слова.
      — Где Рокки? — снова спросила Тотто-тян, дёргая её за юбку. Наконец, с трудом выдавливая слова, мама пробормотала:
      — Она... пропала...
      Тотто-тян не могла поверить своим ушам. Как это так— пропала?!
      — Когда? — спросила она, глядя маме прямо в глаза. Мама не знала, что ей сказать.
      — Вскоре после твоего отъезда в Камакуру...— печально начала она. А потом поспешно добавила: — Мы так искали её! Всё кругом обшарили. Опросили стольких людей. Но так и не нашли её. Я всё думала, как бы тебе сказать... Нам тоже очень жаль...
      И тут Тотто-тян поняла: Рокки умерла.
      «Мама не хочет сделать мне больно,— подумала девочка.— Но всё равно я знаю: Рокки больше нет на этом свете».
      Всё ясно: до сих пор, как бы долго ни отсутствовала Тотто-тян, Рокки никогда не уходила далеко от дома. Она словно чувствовала, что её хозяйка обязательно вернётся.
      Рокки никогда не позволила бы себе уйти из дома, не предупредив её,— за это Тотто-тян ручалась. Тотто-тян не стала говорить маме о своей догадке. Она прекрасно понимала, как ей тяжело.
      — Куда же она могла деться?..— только и проронила Тотто-тян, опустив глаза.
      Сказать ещё что-нибудь она была не в состоянии. Тотто-тян поднялась в свою комнатку на втором этаже. Без Рокки дом показался ей совсем пустым. Уже наверху Тотто-тян, с трудом сдерживая слёзы, решила ещё разочек обдумать ситуацию: не сказала ли она Рокки чего-нибудь такого, что заставило бы её убежать из дому?
      «Животных нельзя обманывать! — говорил своим ученикам директор «Томоэ».— Это предательство. Бывает, скажут собачке: «Дай лапу!» — и пообещают ей за это конфету, а потом ничего не дадут. Так нельзя поступать: собака перестанет тебе доверять, да и характер у неё испортится».
      Тотто-тян всегда следовала этому правилу. Она никогда не обманывала Рокки и не обижала её. Нет, ничего плохого она ей не сделала...
      Неожиданно взгляд девочки упал на плюшевого медведя, валявшегося на полу,— к его лапе что-то пристало. И если до этих пор Тотто-тян ещё сдерживала слёзы, то тут она горько зарыдала.
      Это был светло-коричневый клочок собачьей шерсти, прилипший в тот самый момент, когда они с Рокки, как обычно, весело играли в её комнате перед отъездом Тотто-тян в Камакуру. Зажав в кулачке волоски, девочка ещё долго-долго плакала.
      Вслед за Ясуаки-тяном Тотто-тян потеряла ещё одного верного друга.
      «Беседа за чашкой чая»
      В конце концов наступил черёд идти на фронт и Рё-тяну — школьному дворнику, которого очень любили все ребята. Хоть он и был взрослым, ученики называли его не иначе как ласково-уменьшительным «Рё-тян». Рё-тян всё умел. Он много улыбался, ещё больше молчал и, главное, всегда знал, как и чем помочь. Одним словом, он был для всех своего рода ангелом-хранителем.
      Кстати, Рё-тян был первым, кто прибежал на помощь Тотто-тян, когда она провалилась в яму, он же и отмывал её, причём без всякого ворчания.
      «Давайте устроим беседу за чашкой чая для Рё-тяна»,— предложил директор Кобаяси.
      «Беседа за чашкой чая? Разве так провожают людей?» — недоумевали ученики, но приняли без колебаний предложение директора, так как были уверены в том, что это только предлог для чего-то очень интересного. Им, конечно, было невдомёк, отчего директор решил устроить не прощальный вечер, а беседу за чашкой чая. А сделал он это умышленно. «Прощальный вечер», по его мнению, звучало слишком грустно, и ребята постарше могли понять, что они, возможно, навсегда прощаются с Рё-тяном, которому грозит гибель. Что же касается «беседы за чашкой чая», то никто из них ещё не знал, что это такое, и поэтому, естественно, любопытство отвлекало детей от грустных мыслей.
      После уроков Кобаяси велел сдвинуть столы в круг, как это делалось обычно в час обеда. Когда наконец все уселись, директор положил перед каждым по тоненькой полоске поджаренной сушёной каракатицы
      — к зелёному чаю. Угощение не бог весть какое, но по тем временам — роскошь. Сам директор уселся рядом с Рё-тяном и поставил перед ним стакан, в котором было налито немного сакэ28. Его выдавали тогда только по специальным карточкам людям, уходившим на фронт.
      — Это первая беседа за чашкой чая в «Томоэ»,— обратился директор к присутствующим.— Пусть же будет весело. Говорите Рё-тяну всё, что вам хочется. И не только ему, но и друг другу. Выходите по одному на середину и высказывайтесь. Итак, начали!
      И на этот раз всё было впервые: впервые ели в школе сушёную каракатицу, впервые Рё-тян сидел с ними за одним столом и, наконец, впервые они видели его потягивающим сакэ.
      Один за другим ребята выходили в круг, становились лицом к Рё-тяну и говорили ему напутственные слова.
      Поначалу ограничивались обычными пожеланиями: беречь себя, не болеть. Но тут Мигита, одноклассник Тотто-тян, рассмешил всех, заявив:
      — В следующий раз, когда поеду в деревню, обязательно привезу вам «погребальные» пирожки!
      Ребята от души рассмеялись, и вот почему: уже год, как Мигита съездил в деревню и отведал там на похоронах пирожков, которые пришлись ему по вкусу. С тех пор он всё обещает угостить ребят «погребальными» пирожками, но так и не выполнил своего обещания. Поначалу от слов Мигиты о «погребальных» пирожках директора даже передёрнуло: провожаем солдата, а говорим о похоронах, но потом он спохватился и захохотал вместе со всеми над простодушным пареньком. Громко смеялся и Рё-тян, ведь и ему Мигита не раз обещал привезти пирожков.
      Потом поднялся Оэ и пообещал Рё-тяну:
      — А я стану садоводом, лучшим в Японии! (У отца Оэ в Тодороки был большой сад-питомник.)
      Затем на середину вышла Кэйко Аоки. Вышла и молчит. Стеснительно захихикала, не сказав ни слова, молча поклонилась Рё-тяну и вернулась на своё место. Тотто-тян выскочила ей навстречу и высказалась вместо неё:
      — А у Кэйко-тян во дворе куры летают! Я сама видела недавно! Потом выступил Амадэра:
      — Если найдёте раненую кошку или собаку, приносите ко мне, я вылечу! Коротышка Такахаси пролез под столом и сразу же оказался в центре.
      — Спасибо, Рё-тян! Спасибо за всё! За разное...— сказал он звонким голосом. Потом наступил черёд Айко Сайсё:
      — Благодарю вас, Рё-тян! Помните, однажды я упала, а вы меня забинтовали... Никогда не забуду.
      28 Сакэ — рисовое вино, которое обычно пьют подогретым.
      Сайсё происходила из знатной семьи. Известный по русско-японской войне адмирал Того приходился ей двоюродным дедушкой, а её родственница Ацуко Сайсё была знаменитой поэтессой при дворе императора Мэйдзи29. Правда, сама Айко ни разу не упомянула о своей именитой родне.
      Но больше всех дружила с Рё-тяном Миё-тян, дочь директора Кобаяси. Глаза её были полны слез:
      — Берегите себя, Рё-тян! Пишите нам!
      Тотто-тян так много надо было сказать, что она не знала, с чего начать. Наконец она заявила:
      — Даже когда вы уедете, Рё-тян, мы всё равно каждый день будем устраивать чаепитие!
      Директор рассмеялся, Рё-тян тоже. Вслед за ними засмеялись дети, и даже сама Тотто-тян не выдержала и захохотала.
      Тем не менее случилось так, что слова Тотто-тян оказались правдой. В свободное время дети стали собираться в небольшие группы и играть в «беседу за чашкой чая». Вместо сушёной каракатицы жевали что-нибудь вроде древесной коры, чай заменялся стаканом холодной воды. Иногда её пили мелкими глоточками, как Рё-тян — рисовое вино. Раздавались возгласы вроде: «В следующий раз угощу вас «погребальными» пирожками!» А потом, как на проводах Рё-тяна, выходили поочерёдно в круг и делились друг с другом своими мыслями. Хоть и голодно было, но «чаепитие» всегда проходило весело.
      Словом, «беседы за чашкой чая» оказались маленьким подарком, который оставил после себя ученикам «Томоэ» скромный школьный дворник Рё-тян. И никто не мог подумать, что эти «чаепития» станут последней весёлой игрой, ещё больше сдружившей учеников «Томоэ», перед тем как расстанутся они друг с другом навсегда и разъедутся в разные стороны.
      А Рё-тян уехал на поезде в портовый город Иокогаму. Его отъезд совпал с началом американских налётов. Вражеские бомбардировщики каждый день появлялись над Токио и сбрасывали на столицу свой смертоносный груз.
      До свиданья, до свиданья
      Школа «Томоэ» сгорела.
      Произошло это ночью. Миё-тян, её сестричка Миса-тян и их мама, жившие в пристройке, спаслись: они успели укрыться на школьном огороде, что находился на берегу пруда Кухомбуцу.
      Зажигательные бомбы, сброшенные с «летающих крепостей» Б-29, упали на «Томоэ».
      Школа, на которую возлагал столько надежд директор, горела. Вместо весёлых детских голосов и песен, которые так любил учитель, раздавались иные, страшные звуки — с шумом и грохотом рушились строения. Огонь, с которым невозможно было совладать, быстро пожирал школу. Пожарами был охвачен весь район Дзиюгаоки.
      Директор стоял на улице, посреди пылающих домов, в своей обычной позе — засунув руки в карманы пиджака — и не отрывая глаз смотрел, как огонь уничтожает его детище. Как всегда, на нём была его «тройка» — порядком поношенный, но всё же парадный костюм.
      — Так какую же мы теперь построим школу? — обратился он к стоявшему рядом Томоэ — своему сыну, студенту университета, несказанно удивившемуся такому вопросу.
      Любовь Кобаяси-сэнсэя к детям была сильнее отчаяния, сильнее неистовства пожара. Вид у него был по-прежнему бодрый.
      А в эти минуты поезд, переполненный эвакуированными, увозил Тотто-тян на северо-восток острова Хонсю. Она лежала на полке между взрослыми. Когда ей удавалось заглянуть в густую темень за окном, она почему-то вспоминала прощальные слова директора: «Мы ещё увидимся!» — а также его слова, что он не раз говорил ей: «Ты на самом деле хорошая девочка!» Она никогда не забудет их. Убаюканная мыслью о том, что когда-нибудь, возможно, очень скоро, она снова увидится с учителем Кобаяси, Тотто-тян заснула.
      Громыхая на стыках, поезд мчался в ночной мгле, увозя в неизвестность объятых тревогой пассажиров.
      Император Мэйдзи правил страной в 1867—1912 гг.
      Послесловие
      Написать о школе «Томоэ» было для меня давнишней, самой большой мечтой. Большое спасибо за то, что вы прочли мою книгу. В ней нет ничего придуманного, так всё и было на самом деле. К счастью, многие события из жизни школы хорошо сохранились в моей памяти. О них я и решила поведать. Вы помните, в главе «Обещание» я дала слово учителю Кобаяси, что, когда вырасту, стану преподавателем в его школе? Это обещание я не выполнила. Вместо этого я решила как можно подробнее рассказать людям об учителе Кобаяси, о его огромной любви к детям и о том, как считал он нужным воспитывать их.
      Кобаяси-сэнсэй умер в 1963 году. Если бы он был жив, сколько полезных вещей он мог бы поведать мне...
      И только сейчас, когда я рассказала о разных эпизодах из жизни «Томоэ», до сих пор остававшихся в памяти лишь сладостными воспоминаниями детства, я с удивлением, волнением и благодарностью начала понимать, как всё было непросто, как тщательно продумано и хорошо подготовлено было учителем каждое радостное событие. «Вот, оказывается, что имел в виду Кобаяси-сэнсэй!», «Неужели он и об этом позаботился?!» — то и дело осеняло меня.
      Если же говорить обо мне лично, то переоценить огромное значение в моей жизни так часто повторявшихся слов «Ты на самом деле хорошая девочка!» просто невозможно. Если б я не поступила в школу «Томоэ» и не встретилась с Кобаяси-сэнсэем, то, пожалуй, навсегда осталась с ярлыком «испорченной девчонки», выросла бы в издёрганного человека, неспособного найти своё место в жизни.
      «Томоэ» сгорела от пожара в 1945 году во время массированного налёта американской авиации на Токио. Школа была построена исключительно на личные средства Кобаяси. Не удивительно, что на её восстановление требовалось много времени. После войны учитель построил на пожарище детский сад и участвовал в организации отделения детского воспитания при музыкальном институте «Кунитати». Он также преподавал там ритмику, помогал в создании начальной школы при институте. Учитель Кобаяси умер в возрасте шестидесяти девяти лет, так и не успев осуществить свою заветную мечту — построить заново свою собственную начальную школу, соответствующую его прекрасным идеалам.
      Школа «Томоэ» находилась в трёх минутах ходьбы от станции Дзиюгаока по линии Токио — Иокогама. Теперь на её месте построены огромный магазин фирмы «Пикок» и стоянка для автомобилей. Недавно я решила съездить туда на машине и посмотреть дорогие мне места, хотя заранее знала, что от прошлого там мало что осталось. Сбавив скорость, я подъехала к автомобильной стоянке, разместившейся там, где когда-то находились вагоны-классы и спортивная площадка. Едва завидев мою машину, охранник закричал мне: «Проезжайте дальше, у нас всё забито!»
      Я хотела успокоить его, сказать, что не собираюсь парковаться, просто вспомнила свою школу, но подумала: «Он всё равно не поймёт... Какое кому до этого дело...» — и поспешила поскорее уехать. Мне было очень грустно, и слёзы текли по щекам, когда я рванула прочь с этого места.
      Я знаю, что в мире, в Японии очень много замечательных педагогов с благородными идеалами, каждый из которых любит детей и мечтает создать свою школу. Понимаю, как трудно претворить эти мечты в действительность. Учителю Кобаяси, например, потребовались годы и годы научной работы, прежде чем в 1937 году он основал «Томоэ». Сгорела школа в 1945 году, следовательно, просуществовала она совсем короткое время.
      И всё же, думается, годы моего учения в «Томоэ» пришлись именно на тот период в жизни учителя Кобаяси, когда он находился в расцвете сил и был, казалось, близок к осуществлению своих прекрасных замыслов. В этом смысле мне повезло. Но в то же время я с горечью думаю о том, скольким ученикам он мог бы открыть дорогу в жизнь, если б не эта война!
      Я попыталась рассказать в книге о тех методах воспитания, которыми пользовался учитель Кобаяси.
      Он часто говорил: «Каждый ребёнок появляется на свет с хорошим характером, но окружающая его среда, дурное влияние взрослых подчас портят его. Важно поэтому побыстрее распознать в ребёнке добро, развить в нём лучшие черты, заложенные природой, с тем чтобы из него выросла настоящая личность».
      И ещё учитель любил всё натуральное, естественное. Он стремился к тому, чтобы и дети развивались, по возможности, естественно. Любил он и живую природу. По рассказам его младшей дочери, Миё-тян, когда она была маленькой, отец водил её с собой на прогулки, приговаривая: «Пойдём, поищем ритмы в природе».
      Учитель подводил Миё-тян к высокому дереву и показывал, как колышутся на ветру листья и ветки. Он объяснял ей, какая связь существует между листьями, ветками и стволом, как шевелятся ветки в зависимости от силы ветра...
      Так они тихонечко стояли вдвоём и внимательно смотрели, а если ветра не было, то, задрав голову, терпеливо дожидались, когда он подует. Они наблюдали не только за деревьями, но и за рекой; выходили на берег протекавшей поблизости реки Тамагавы и вглядывались в её течение. По словам Миё-тян, это никогда им не надоедало.
      У читателей может возникнуть сомнение: как в военные годы японское министерство просвещения и правительство могли вообще допустить существование школы, занятия в которой проводились в столь свободной атмосфере? Не всё мне известно, но могу предположить, что свою роль сыграло отвращение учителя Кобаяси к саморекламе. Он всячески избегал общения с газетчиками и даже до начала войны ни разу не разрешил корреспондентам сфотографировать школу или опубликовать статью о том, какая она необычная. Отчасти, может быть, поэтому скромная начальная школа, где и учеников-то было менее пяти десятков, никому не колола глаза и смогла просуществовать какое-то время.
      Каждый год третьего ноября — в памятный день нашего замечательного спортивного праздника — мы, бывшие ученики «Томоэ», независимо от выпуска, собираемся в одном из помещений храма Кухомбуцу. Хотя нам всем за сорок, а некоторым под пятьдесят и многие приходят со своими детьми, мы по-прежнему, как в старые времена, называем друг друга по именам и прозвищам: Оэ-кун30, Сакко-тян. Это дружеское общение тоже продолжение традиций, заложенных нашим учителем.
      Как вы уже знаете, из моей первой школы меня выгнали. Я мало что помнила о ней, но мама мне рассказала — и об уличных музыкантах, и о крышке парты. Тем не менее я не особенно верила в то, что была исключена из школы. «Неужели я была такой скверной девчонкой?» — сомневалась я. Но вот лет пять назад я принимала участие в утренней передаче телевидения «Асахи», в рубрике «Неожиданные встречи», и меня представили женщине, которая знала меня ещё по той самой школе. Она оказалась учительницей, которая вела параллельный класс. Её рассказ буквально ошеломил меня.
      «Во время уроков мне иногда приходилось выходить по делам в учительскую, давая своим ученикам самостоятельную работу. И почти каждый день я видела вас стоящей в коридоре. Когда я проходила мимо, вы останавливали меня и спрашивали: «Почему меня выставили в коридор?» или «Что я сделала плохого?». А однажды вы просто поставили меня в тупик своим вопросом: «А вам нравятся уличные музыканты?» В конце концов, прежде чем выйти в учительскую, я выглядывала в слегка приоткрытую дверь и, если видела вас в коридоре, оставалась в классе. Ваша классная руководительница часто рассказывала мне о вас и каждый раз недоуменно спрашивала: «Отчего она такая?» Вот почему, когда через много лет мы встретились на телевидении, я узнала вас, как только назвали ваше имя. Прошло столько времени, но я очень ясно помню вас первоклассницей...»
      Мне стало смешно, когда вдруг я представила нас обеих в молодости — седовласую учительницу с добрым лицом, которая не сочла за труд встать так рано, чтобы успеть на утреннюю передачу телевидения, и себя, «любознательную Тэцуко-тян», которая задавала вопросы даже после того, как её выставили из класса. И ещё эта встреча в телевизионной студии окончательно убедила меня в том, что меня действительно в своё время выгнали из школы.
      Тут я должна выразить сердечную благодарность маме, которая ни словом не обмолвилась тогда о моём исключении.
      «Ты знаешь, почему перешла учиться в «Томоэ»?» — спросила она много лет спустя. Когда я ответила, что не знаю, мама беззаботно сказала: «Ты была исключена из школы».
      А ведь она вполне могла сказать мне, первокласснице: «Ну что мне с тобой делать? Из одной школы тебя уже выгнали, теперь пойдёшь в другую, а какой толк? Если снова исключат, кто тебя возьмёт?!»
      Какой несчастной после такого разговора вошла бы я в тот первый день в школу «Томоэ»! И конечно, эти ворота, росшие из земли, и железнодорожные вагоны, превращённые в классы, не вызвали бы у меня никакого восторга. Как я счастлива, что у меня такая мама!
      Мы учились в военные годы, когда фотографии были редкостью. Из немногих запечатлевших школу «Томоэ» снимков, пожалуй, самая дорогая фотография выпускного вечера. Окончившие школу фотографировались на лестнице, ведущей в актовый зал. Когда они выстраивались под крики: «Ребята, сниматься!», к ним присоединялись и младшие — им тоже хотелось попасть в кадр,— так что потом трудно было определить, какой именно класс выпускной. Позднее на наших регулярных встречах мы горячо спорили по этому поводу.
      Что же касается учителя Кобаяси, то такая путаница нисколько не заботила его. Очевидно, он предпочитал формальной фотографии выпускного класса живой снимок всех желающих. Когда рассматриваешь эти фотографии, думаешь, что они наилучшим образом отражают вольный дух «Томоэ».
      Я бы могла написать ещё много о нашей школе. Но для меня будет достаточно, если прочитавший эту книжку поймёт, что при правильном подходе со стороны взрослых из любого ребёнка, даже из такой девчонки, как Тотто-тян, можно воспитать человека, способного найти своё место в обществе.
      Я уверена, что если бы сейчас существовали школы, подобные «Томоэ», то мы бы не столкнулись с такой проблемой, как разгул насилия в наших учебных заведениях, меньше детей бросало бы школу. Ведь в «Томоэ» после уроков никому не хотелось уходить домой. А утром мы спешили быстрей попасть в школу... Вот такой была школа «Томоэ»!
      30 Кун — суффикс к именам и фамилиям при обращении к сверстнику.
      Сосаку Кобаяси, создавший эту замечательную школу, родился 18 июня 1893 года в деревне на северо-западе от Токио. С детских лет он полюбил музыку. Бывало, играя на берегу реки, неподалёку от своего дома, откуда открывался прекрасный вид на гору Харуну, он размахивал руками — воображал себя дирижёром, управляющим оркестром текущих вод.
      Он был младшим из шести детей в довольно бедной крестьянской семье. Поэтому, закончив начальную школу, он сразу начал работать помощником учителя. Для этого ему пришлось сдать аттестационный экзамен, что в таком возрасте было явлением необычным и свидетельствовало о его незаурядных способностях. Вскоре он получил место учителя в одной из начальных школ Токио. Одновременно Кобаяси брал уроки музыки, что позволило ему осуществить давнишнюю мечту — продолжить музыкальное образование на педагогическом отделении Токийской консерватории (ныне Университет изящных искусств и музыки). После окончания консерватории стал преподавателем музыки в начальной школе «Сэйкэй», основанной Сюндзи Накамурой, замечательным педагогом, придававшим первостепенное значение именно начальному школьному образованию. Накамура считал, что классы должны быть малочисленными, иметь ни в коем случае не больше тридцати учеников, и был приверженцем достаточно гибких методов обучения, которые были бы направлены на развитие личности и пронизаны уважением к достоинству маленького человека. Так, занятия в его школе заканчивались к полудню, а остальное время отводилось для прогулок, сбора гербариев, чтения и бесед, которые проводил сам директор. Кобаяси испытал сильное влияние своего учителя Накамуры и позднее применял его методы преподавания в школе «Томоэ».
      В те годы Кобаяси написал оперетту для детей, которую исполнили ученики школы «Сэйкэй». Оперетта произвела большое впечатление на крупного промышленника барона Ивасаки из семьи, основавшей гигантский концерн «Мицубиси». Барон Ивасаки помогал деньгами многим музыкантам, прежде всего крупнейшему японскому композитору Косаку Ямаде, финансировал школу «Сэйкэй».
      Этот меценат оплатил поездку Кобаяси в Европу для ознакомления с делом образования.
      Кобаяси провёл в Европе два года — с 1922 по 1924 год. Он посетил разные школы, стажировался у Далькроза для изучения ритмики. После возвращения в Японию он вместе со своим единомышленником — педагогом Куниёси Обарой основал детский сад «Сэйдзё», подобного которому не было в стране.
      Кобаяси предостерегал коллег: «Не пытайтесь подчинять воспитание детей своим планам». «Предоставьте их самим себе! — говорил он воспитателям.— Не мешайте их развитию. Детские мечты грандиознее любых ваших замыслов».
      В 1930 году Кобаяси снова поехал в Европу. В течение года он стажировался у Далькроза, побывал в других странах, где посещал учебные заведения, и утвердился в намерении создать собственную школу.
      Основав наконец в 1937 году школу «Томоэ», Кобаяси одновременно организовал Японскую ассоциацию ритмики.
      Сосаку Кобаяси известен многим как деятель культуры, познакомивший японцев с ритмикой, многие знают его по педагогической работе в Музыкальном институте «Кунитати» в послевоенные годы, но вот тех, кто учился у него в школе, кто на себе — подобно мне и моим друзьям — познал его методы обучения, осталось совсем мало.
      От тех, кто учился у Кобаяси в послевоенные годы, мне не раз приходилось слышать, что он был молчаливым человеком. Как жаль, ведь в годы нашего учения в «Томоэ» мы знали его разговорчивым, красноречивым, любившим подолгу с нами беседовать. Очевидно, после войны на долю учителя выпало много тяжких испытаний. Я уже писала, что, после того как «Томоэ» была уничтожена зажигательными бомбами, Кобаяси заведовал детским садом «Кунитати», преподавал в одноимённом музыкальном институте, но так и не дожил до осуществления своей заветной мечты о воссоздании начальной школы.
      Даже когда «Томоэ» была объята пламенем пожара, Кобаяси уже думал о новой, ещё лучшей школе. «Так какую же мы теперь построим школу?» — с воодушевлением спросил он сына, не обращая внимания на то, что творилось вокруг.
      Я затянула своё послесловие, но всё же хочется рассказать об одной истории, которая позволит узнать учителя ещё с одной стороны. Когда я начала писать эту книгу, я с удивлением узнала, что Кадзухико Сано, продюсер программы телевидения «Асахи» «Уголок Тэцуко», которую я веду ежедневно, человек, с которым я работаю бок о бок долгие годы, уже десять лет изучает жизнь и педагогическую деятельность Кобаяси. Мой коллега никогда не встречался с ним, интерес к этому замечательному педагогу пробудился у него после встречи с пианисткой, когда-то аккомпанировавшей на уроке ритмики, который проводил с детьми учитель, «Послушайте! Дети никогда так не ходят!» — поправил он пианистку, как только та взяла первые такты. Учитель знал не только как ходят, но и как и чем дышат дети! Я надеюсь, что Кадзухико Сано, тонко чувствующий исследователь, напишет хорошую книгу о выдающемся педагоге Кобаяси.
      Ещё я хотела бы сообщить, что школьный дворник Рё-тян вернулся с фронта живым и здоровым. До сих пор он не пропускает наших регулярных встреч третьего ноября каждого года.
      Двадцать лет назад молодой редактор издательства «Коданся» Кацухико Като заметил в женском журнале «Фудзин корон» моё эссе о школе «Томоэ». Он явился ко мне с большой пачкой бумаги и предложил мне дополнить мои короткие заметки, написать целую книгу. К сожалению, бумага так и осталась нетронутой — я была слишком молода и, кроме школьных сочинений, ничего не писала, но я благодарна Като-сану за уверенность, которую он внушил мне, за поданную им идею — написать книгу о «Томоэ».
      Несколько слов о названии книги. Когда я начала её писать, в моду вошло выражение «мадогива-дзоку» — «безучастно сидящие у окна». Так говорили о людях, оказавшихся не у дел, страдающих от отчуждённости. И хотя в своей первой школе я стояла у окна просто потому, что поджидала уличных музыкантов, я в какой-то мере испытывала там чувство собственной ненужности, ощущала холод и равнодушие окружающих. Правда, в названии книги есть ещё и другой, светлый оттенок — окно в счастье, которое открылось мне в школе «Томоэ».
      Наконец «Тотто-тян, маленькая девочка у окна» вышла в свет. Самой школы «Томоэ» уже давно не существует, но я была бы счастлива, если б она хоть на какое-то время возникла в вашем, читатель, воображении!
      1981 год. В день, когда я услышала ошеломляющую новость: на выпускные церемонии в средние школы направлены наряды полиции, чтобы не допустить нападений школьников на учителей...

 

 

ТРУДИМСЯ ДЛЯ ВАС, НЕ ПОКЛАДАЯ РУК!
ПОМОЖИТЕ ПРОЕКТУ МАЛОЙ ДЕНЕЖКОЙ >>>>

 

На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Настрои Сытина Радиоспектакли Детская библиотека

 

Яндекс.Метрика


Творческая студия БК-МТГК 2001-3001 гг. karlov@bk.ru