НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

Ликстанов И. Малышок. Илл.- Н. А. Кустов. - 1949 г.

Иосиф Исаакович Ликстанов

Малышок

Иллюстрации - Н. А. Кустов

*** 1949 ***


DjVu



PEKЛAMA Заказать почтой 500 советских радиоспектаклей на 9-ти DVD. Подробности...

Выставлен на продажу домен mp3-kniga.ru
Обращаться: r01.ru (аукцион доменов)


 

Сделал и прислал Кайдалов Анатолий.
_____________________

Здесь представлен полный распознанный текст произведения. В последующих изданиях удалены все упоминания о т. И. В. Сталине.


      ЧЕТВЁРТОЕ И ЗДАНИЕ
      Ленинградское газетно-журнальное и книжное издательство.
      В книге И. Ликстанова «Малышок» рассказывается о молодых рабочих, подростках, ремесленниках, самоотверженно трудившихся в годы Великой Отечественной войны. Это повесть о юных героях труда, молодых новаторах производства, вложивших долю участия в общей борьбе за победу над врагом.
      Постановлением Совета Министров СССР И. Ликстанову за повесть «Малышок» присуждена Сталинская премия.
     
     

      ОГЛАВЛЕНИЕ
     
      Часть первая
      Глава первая
      Голубые автобусы... 5
      Ну и ворона!... 7
      Анкета Кости Малышева... 9
      Два в остатке... 11
      В боковушке... 13
      «Танк пришёл!»... 15
     
      Глава вторая
      Шагистый и его хозяйка... 17
      Нина Павловна... 19
      На железном листе... 22
      Победит... 25
      Уральская каша... 27
     
      Глава третья
      Да или нет? ... 30
      Ужасный резец... 34
      Суд и приговор... 37
      Дело «на Гималаях»... 40
      Цех за двенадцать дней ... 42
      Профессор и гвоздик... 43
      В термичке... 46
      Капризная «рюмка»... 47
     
      Глава четвёртая
      «Северный полюс»... 49
      Верхнее общежитие... 53
      На лыжах.... 55
      Зов тайги... 57
      Taмга... 59
     
      Глава пятая
      Наставник ... 63
      Катюши... 63
      Тревога... 67
      Конкурс молотков... 69
      Неожиданность... 73
     
      Глава шестая
      Где станки?...»78
      Хозяин станка... 82
      Клятва ..... 84
      Слабое звено ... 91
     
     
      Часть вторая
      Глава первая
     
      Вечер . 97
      Новый год...101
      Золотая минута...103
      Малышев — пять... 107
     
      Глава вторая
      Кто впереди, кто сзади?...Ill
      Семьдесят пять!...112
      Мысль пробуждается...114
      Стычка...118
      Таинственные дела...120
      Катина выдумка ... 121
     
      Глава третья
      Жребий...124
      С добрым утром!...126
      Станколом... 129
      Вражда...132
      Спор...134
      Сделай так!...139
      Важное решение . 141
      Тупой гвоздик...144
     
      Глава четвёртая
      Деспот...Г...147
      Искушение...150
      Серый пакет ...152
      Тишина... 155
     
      Глава пятая
      Крах конспирации...158
      Порванная газета...159
      Чудеса...164
      Поворот...169
      Мир...173
      Воскресник...175
      «175»...179
     
      Глава седьмая
      Перемены...183
      Миллион забот ...185
      Новый ветер...188
      Со стороны...190
      Одно сердце...195
     
     
      Часть третья
      Глава первая
     
      Кутерьма...201
      Неудачная съёмка...20-4
      Один за троих...206
      Признание...209
      Неслыханное лекарство...211
      «Я достану!» ...212
     
      Глава вторая
      Золотника .. 214
      Поперечная душа...217
      Вахта на 200%...220
     
      Глава третья
      Записка Василия...223
      Голос надежды . 225
      В семье...228
     
      Глава четвёртая
      «БРИЗ»...230
      Консультация . . 233
      Вызов ....235
      Согласие... . . 239
      «Ты был не лучше!».....242
      Почёт...244
      Перед праздником.....248
     
      Глава пятая
      Атака...253
      В своей бригаде.....256
      Большой подарок ... 259
      Буря... 261
      Партизаны...264
     
      Глава шестая
      Лесной пробег ... 267
      Радостная встреча ... 269
      Делу венец...273
      «Какой ужас!»...277
     
      Эпилог
      Сказ о синем тумане... 279
     
     
      ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
     
      Глава первая
      ГОЛУБЫЕ АВТОБУСЫ
     
      Положив узелок на колени, мальчик сидел под колоннами вокзала и смотрел… Подъезжали красивые автомобили, хлопали дверцами и уступали место другим машинам, ещё красивее. Вагоны трамвая уходили от вокзала переполненные. Громкий голос радио время от времени раздавался над головой мальчика. Такой же голос, но потише, он не раз слышал на руднике, в клубе старателей.
      В другое время всё это было бы очень занятно, но не сейчас. Холодный ветер срывал с туч капли дождя, короткий бушлатик и брюки из лёгкой серенькой материи защищали плохо, и мальчик съёжился, соединив рукава муфточкой, стараясь согреть озябшие руки. Едва ли он спрашивал себя, что делать: делать было нечего.
      Радио сообщило, что поезд отправился дальше. Как только привокзальная площадь успокоилась, к мальчику подошёл милиционер. Он уже знал, что случилось, и был недоволен поведением маленького путешественника.
      — Как же это ты так опростоволосился, коли не врёшь? — сказал он укоризненно. — Едешь к дяде на ура, деньги и документы по-глупому в чемодане держишь. Дядю не застал, чемодан пропал, и вот ты в пиковом положении, коли не врёшь… Ладно, посиди здесь, а потом сержант сведёт тебя куда надо. — И, сделав налево кругом, милиционер зашагал дальше по мокрому блестящему асфальту.
      Если бы маленький путешественник был смелее, он спросил бы, что означает туманное «куда надо», но в этот день он потерял смелость, и его лицо было ничуть не веселее сумрачного неба, с которого всё сыпалась и сыпалась мелкая холодная водяная пыль.
      Вдруг он встрепенулся. К вокзалу один за другим подкатили три автобуса, голубые, как чистое летнее небо. В ту же минуту из-за угла хлынула шумная волна ребят с чемоданами, баулами и рюкзаками. Многие были одеты в чёрные шинели, а были одетые совсем по-домашнему. Все они суетились, будто каждый хотел сразу сесть в два автобуса. Распоряжался посадкой полный высокий старик в чёрном бушлате и маленькой кепке.
      — Галчата, галчата, всем места хватит! Не толкайся, галчата! — весело покрикивал он.
      — Порядок, эй, порядок! — помогая ему, солидно повторял милиционер.
      Когда посадка благополучно кончилась, милиционер взял под козырёк, сказал старику несколько слов, кивнул в сторону нашего маленького знакомого, и старик подошёл к мальчику.
      — Сколько лет?… Грамотный?… Хочешь на завод, чем так болтаться? — быстро спросил он и, не дожидаясь ответа, схватил мальчика под руку и подсадил на ступеньку автобуса.
      Ребята в автобусе зашумели: «Этот не из нашей группы!» — но старик второпях ответил: «Ладно, подойдёт без группы», дверца сама собой закрылась, машина качнулась, и новый пассажир, потеряв равновесие, опустился на мягкое кожаное сиденье. Вокзал со своими колоннами плавно завернул за автобус и стал удаляться. За окнами, покачиваясь, плыли большие дома, навстречу катили трамвайные вагоны. Беспокойные пассажиры автобуса протирали рукавом запотевшие стёкла и смотрели.
      — Однако большой городишко! — одобрительно заметил паренёк в чёрной шинели.
      — Ничего подобного, — тотчас же возразила девочка, сидевшая впереди. — Наш Днепропетровск гораздо больше.
      — А ты чем его мерила — своей косичкой? Воображаю, сколько лет возилась! — усмехнулся паренёк и тут же спросил у своего неподвижного соседа: — А ты тоже эвакуированный или с неба свалился?
      — Уральские мы, из Румянцевки, — хрипло ответил мальчик, напряжённо глядя прямо перед собой.
      — «Мы» в единственном числе или во множественном? — поинтересовался подросток и не получил ответа, так как его попутчик не разобрался в этой премудрости. — Как тебя зовут?
      — Малышев Константин Григорьевич, — внятно проговорил мальчик, не изменив направления взгляда.
      — Какой ты Малышев! Ты Малышок, ростом с вершок, да и то по большим праздникам! — И весёлый сосед дружески толкнул Костю локтем.
      На Костю смотрели узкие смеющиеся глаза, освещавшие худощавое загорелое лицо с немного расщеплённым носом, и он в ответ невольно усмехнулся своему новому товарищу.
      — Однако мы, наверное, никогда не приедем! — спохватился подросток и крикнул: — Ребята, наш автобус заблудился!
      Ребята засмеялись, кто-то мяукнул лучше настоящей кошки, а девочка из Днепропетровска презрительно отметила:
      — Миша Полянчук продолжает глупо острить.
      — Кажется, она намекает на меня! — обрадованно догадался сосед Кости. — Миша — это я. Полянчук — определённо я.
      Так Костя Малышев узнал имя и фамилию своего соседа, который ему сразу понравился, потому что держался не гордо, хотя был года на три старше Кости.
     
      «НУ И ВОРОНА!»
     
      Автобусы остановились возле белого двухэтажного дома на окраине, и приезжие набились в большую натопленную комнату. Шум, смех, толкотня. Но в этой суматохе Миша чувствовал себя как рыба в воде. Он пробрался в угол, поставил на пол зелёный сундучок и оглянулся.
      Всем своим видом Костя показал, что он очутился возле Миши случайно, хотя это было вовсе не так — он не решился упустить из виду своего единственного знакомого. Миша без лишних слов оказал ему великодушное покровительство.
      — Сядь на сундучок и сиди как приклеенный, — сказал он. — А я посмотрю, что тут делается.
      В комнате было шумно. Время от времени из дальнего угла доносился женский голос:
      — Тише, тише, ребята! Вот навезли шуму-то!
      Костя продолжал смотреть прямо перед собой, будто всё это не имело к нему никакого отношения. Вдруг он сглотнул слюну. Рядом на фанерном бауле сидел мальчик ненамного старше Кости, с продолговатым бледным лицом и тёмными задумчивыми глазами. Он завтракал, откусывая от толстого ломтя хлеба и тонкой пластиночки сала. Только сейчас Костя почувствовал, как он голоден и как неопределённо его будущее. К счастью, из толпы вынырнул Миша.
      — Пошли оформляться, Малышок! — озабоченно проговорил он, достав клеёнчатый бумажник. — Дай-ка твои документы.
      — У меня нет, — с трудом ответил Костя.
      — Как это «нет»? Нужны документы, понимаешь, чтобы было написано, кто ты. А то, может быть, ты кто-нибудь другой.
      — Я не другой, — возразил обеспокоенный Костя. — У меня метрика была в чемодане… Я в вагоне заснул… а он пропал.
      — Поздравляю! Ну и ворона! Кто же документы в чемодане держит? Чудак! — Миша призадумался и решил: — Всё равно пойдём. Скажешь, что документы потерял в пути. Ты ведь хочешь устроиться на завод? Вот и скажи. Может быть, примут.
      За деревянным некрашеным барьером сидели две женщины. Та, что постарше, отыскивала в списке фамилии приезжих и говорила женщине помоложе: «Выдайте этому», и «этот», другой, третий получали всё, что полагалось.
      — Держи крепче, — повторяла женщина. — Хлебная карточка, продуктовая карточка, талоны на добавочный хлеб, пропуск в столовую. Распишись. После бани и обеда пойдёшь устраиваться в общежитие. Следующий! Держи крепче…
      — А этот все документы потерял, — сказал Миша, поставив своего подшефного возле барьера. — Он к нам в пути пристал и не отстал. Его к нам тот старый человек посадил, который эвакуированных ребят на вокзале встретил.
      — Бабин Герасим Иванович, — подсказала женщина. — Ну, тогда всё в порядке… Постой, постой, а почему этот мальчик такой маленький? — удивилась она, так как Костю почти не было видно за барьером. — Сколько ему лет?
      — Он не маленький, он только коротенький, — с самым серьёзным видом объяснил Миша. — Ему исполнилось неполных пятнадцать лет в прошлый вторник. Я точно знаю. — И он подмигнул ребятам, стоявшим в очереди.
      — Не дурачься, — сказала женщина, невольно улыбнувшись. — Здесь не цирк, а отдел кадров… Ты, мальчик, аккуратно заполни эту анкету и отдай мне.
     
      АНКЕТА КОСТИ МАЛЫШЕВА
     
      Личный листок по учёту кадров содержал очень много вопросов. Миша помог Косте устроиться на подоконнике и сунул в руку огрызок чернильного карандаша:
      — Пиши: «Малышев Константин…» Как там дальше?
      Прикусив нижнюю губу и покраснев, Костя принялся выводить фамилию.
      — Извиняюсь, гражданин, вы же неграмотный! — догадался Миша.
      Это было не совсем правильно. Костю можно было считать грамотным человеком, но в зависимости от времени года он писал то лучше, то хуже. К концу учебного года у него получалось неплохо, а к началу школьных занятий руки, огрубевшие за лето в работе, выводили каракульки.
      — Вижу, какой ты грамотей! Говори, а я буду писать. — Отобрав у Кости карандаш, Миша задал первый вопрос: — Ты мальчик или девочка?
      — Будто сам не видишь! — обиделся Костя.
      — Так и запишем: «Девочка, нос немного сапожком, глаза серые, на щеке ямка, на подбородке ещё одна», — забормотал Миша, но, конечно, написал правильно, что Костя мальчик. — Где родился?
      — Сначала родился в Ивделе, а потом с Митрием поехал жить в Румянцевку. Там близко…
      — Национальность твоя — русский?
      — Русские мы, ясно… А у нас и манси-вогулы есть.
      — При чём тут манси? Зачем ты меня путаешь?
      Конечно, манси были ни при чём, и Костя шмыгнул носом.
      — Чем родители занимались?
      — Батя когда-сь золото мыл.
      — Много намыл? Пуд или вагон?
      — Что ты — пуд! Ему фарта не было. Мне и то боле везло.
      — А там у вас золота много?
      Этот вопрос задал паренёк с бледным лицом, тот, который только что жевал хлеб. Его тёмные глаза, устремлённые на Костю, стали очень большими и светились любопытством.
      — Не мешай, золотоискатель! — сказал Миша. — Видишь, люди делом заняты.
      Они вернулись к анкете. Оказалось, что на некоторые вопросы отвечать совсем легко — нужно только ставить чёрточки. Партийный стаж — чёрточка. Это значит — нет стажа. Учёная степень, участие в выборных органах, служба в армиях — чёрточки.
      — Кто тебе родной? — спросил Миша.
      — Митрий на фронте. Брат он мне… А ещё дядя. Я к нему приехал, а он… тоже на фронте.
      — Почему же ты не написал ему, прежде чем ехать?
      — А почём я знал, что он на фронте!
      Услышав этот удивительный ответ, Миша убеждённо заявил:
      — Нет, ты определённая ворона!
      Новая «ворона» переполнила чашу. Глаза Кости налились слезами, губы задрожали. Написав: «Больше никого нет», Миша сказал в утешение:
      — Не кисни, Малышок. Поступишь на завод — не пропадёшь. Вот только лет тебе мало… Ну ничего. Может быть, не заметят. Подпишись, сдадим анкету — и обедать.
      Так на одном из военных заводов, который не имел имени, а имел только номер, появился рабочий Малышев.
      В те дни на Урал приезжали тысячи эвакуированных рабочих. Были среди них и воспитанники ремесленных училищ, и просто подростки, потерявшие родителей в военной грозе. Шли на заводы и молодые уральцы, чтобы помочь фронту своим трудом.
      — А я из города Харькова, с реки Лопань да Нетечь, которая хоть лопни — не течёт, — сказал Миша. — Не успел вот ремесленное училище кончить… — Он помолчал, лицо его затуманилось. — У меня отец, мать в Харькове остались. Боюсь за них… Фашисты там. А ты что думаешь… — И он отодвинул тарелку, не доев картофельное пюре.
      Это было, когда они с Костей обедали в столовой. Работница, сидевшая за их столом, вздохнула:
      — Сейчас у всех что-нибудь такое есть.
      И Косте тоже показалось, что пюре горькое.
     
      ДВА В ОСТАТКЕ
     
      По окраинной улице, растянувшись цепочкой, шли подростки с чемоданчиками, баулами, рюкзаками. Они громко делились наблюдениями:
      — А тут совсем как деревня.
      — И дома все деревянные.
      — Трамвай здесь не ходит…
      Шумную процессию вёл маленький озабоченный человек, размахивая портфелем. Он останавливался то у одного, то у другого дома и, заглянув в список, командовал: «Давай трёх мальчат!… Два мальчика!… Пятёрку!…» Отобрав сколько требовалось подростков, он уходил с ними в дом и через минуту появлялся снова. Когда процессия стала коротенькой, он крикнул: «Давай семерых!» — открыл очередную калитку и, пропуская ребят во двор, сосчитал:
      — Один мальчик, два мальчика… Семь мальчиков! Восьмого пока не нужно. Восьмой подожди!
      Седьмым был Миша Полянчук, а восьмым — Костя Малышев. Калитка захлопнулась перед его носом.
      — Этот со мной! Он со мной хочет устроиться! — зашумел Миша.
      — Не мешай, парень! — осадил его провожатый. — Ступай в дом!
      С беспомощным видом Костя посмотрел на мальчика, который прислонился к телеграфному столбу, засунув руки в карманы чёрного потрёпанного пальто. Продолговатое бледное лицо было спокойно, а глаза чуть-чуть улыбались Косте.
      — А нас куда? — спросил Костя растерянно. — Тут и улице конец.
      — Испугался? — усмехнулся мальчик. — На улице не бросят. Может быть, вместе устроимся, — предположил он, подумал и добавил: — Я против ничего не имею. Ты мне пригодишься.
      Что это означало? Но калитка открылась, и появился провожатый, весело размахивая портфелем.
      — Совершенно правильно, бухгалтерия сошлась, два в остатке, — отметил он. — В самый раз! Пошли, ребята, ножками-ножками!
      — Не кисни, Малышок, всё равно я перетащу тебя в наше общежитие! — крикнул Миша, выглянув из калитки.
      — Ладно, ладно! — усмехнулся провожатый. — Ишь командир объявился! Не на плохое пареньков веду…
      За большим пустырём и за холмиком было продолжение улицы. Здесь расположился новый выводок домишек, которые ещё не успели одеться: один без забора, у другого крыша не закрыта с торцов, третий нацепил ставни только на половину окон. Дом, к которому они подошли, имел и забор с карнизом, и ворота с козырьком, и лавочку на толстых брёвнышках.
      Спустя минуту в просторной, светлой кухне этого дома открылось совещание. Решающий, но приветливый, певучий голос принадлежал старушке с круглым, добродушным лицом.
      — Уж думала, раздумала да и снова надумала, — говорила она, улыбаясь гостям. — Пускай молодые люди у нас живут. Только смотри, Яков Семёнович, если ребятки балованные, так ты их сразу забери: Катюша на меня беда как рассердилась, зачем мальчишек пускаю. Мальчишки, мол, всегда озорные. — Она вздохнула и добавила: -А дровец скорее доставь, Яков Семёнович. Мой Вася заготовить на зиму не успел. Уж холодно стаёт, топить надо, а у меня дров — сам видел: раз обогрелся да и заговелся.
      — Не беспокойтесь, Антонина Антоновна, дрова на этой неделе лично заброшу, семью фронтовика не заморозим. А что касается ребят, так это не от меня зависит. Директор приказал всех девочек поближе к заводу расселить, а мальчиков на Нагорную улицу. Выбрал я для вас постояльцев, которые сзади плелись, в глаза не прыгали, да кто их знает — может, в каждом полтора беса сидит. Так вы с ними, в таком случае, построже…
      — Куда уж мне! — отмахнулась Антонина Антоновна. — С внучкой и то управиться не могу. Забрала в голову школу бросить, на завод поступить, фронту помочь, а сама только от гриппа встала. Тётка в лесничество её зовёт, молочка попить, так куда там — нипочём слушать не хочет…
      — Да, Екатерина Васильевна — барышня характерная, — подтвердил Яков Семёнович, расправил кепку, натянул её на лысую голову и заторопился: — Смотрите же, ребята! Попали вы в интеллигентный дом и ведите себя без скандала. По дому помогайте — воды там принести или дров, обратно, наколоть. Мужчин, кроме вас, в доме нет… Ну-с, до свидания, рассиживаться некогда. Народ со всей России прибывает. Наш коммунально-жилищный отдел с ног сбился — новых работников устраиваем… — Усмехнувшись, он легонько хлопнул Костю по спине: — Эх ты, работничек, богатырь труда! Интересно, чего наработаешь…
      Он ушёл. Косте стало тоскливо. Приуныл и другой мальчик, опустил глаза и нахохлился.
      Антонина Антоновна не торопилась стучаться в сердца маленьких жильцов — она только спросила, как их зовут. Костя едва слышно назвал себя, а его сосед, не поднимая глаз, пробормотал:
      — Всеволод Булкин…
      — Что же, Костя и Сева, посмотрите, где жить будете.
     
      В БОКОВУШКЕ
     
      Это была просторная боковушка с бревенчатыми нештукатуренными стенами. Дверь в неё вела из сеней. Два деревянных топчана, покрытых серыми одеяльцами, столик и табуретка — вот и вся обстановка. Антонина Антоновна рассказала мальчикам, что боковушку пристроил к дому её сын Василий Фёдорович Галкин, чтобы в тишине писать диссертацию по своей специальности. Да вот не пришлось Васеньке стать кандидатом технических наук — ушёл воевать, и пристройка опустела.
      — А нательное бельецо у вас есть? — помолчав, спросила она. — Покажите-ка, сынки…
      В узелке, развёрнутом Костей, оказались длинноухая шапка из молодого оленьего меха, полотенце и алюминиевая кружка; Сева вынул из баула пару трикотажного белья, летние белые туфли, голубое кашне.
      — Голь перекатная! — вырвалось у старушки. — Дождём шито, ветром подбито…
      — Я не голь! — сердито блеснул глазами Сева. — Мы в Каменке жили не хуже, чем вы.
      — Папаша-то что делал?
      — Агроном эмтээс! — с гордостью ответил Сева и тихо добавил: — А теперь он красный партизан против фашистов.
      — А мамаша где? — нерешительно спросила Антонина Антоновна.
      — В Каменке, — отрывисто проговорил Сева, отвернулся и стал приводить в порядок баул, а когда старушка, вздохнув, ушла, он заочно продолжил спор: — Конечно, они хорошо живут, а всё-таки пускай не гордится. Подумаешь, голь! У них в гостиной мебель под чехлами, фикусы большие… Я из кухни видел. А у нас тоже так было, даже лучше… Только шкуры медвежьей на полу не было, потому что на Украине медведи не водятся. — Он посмотрел в оконце и нашёл крупный изъян в хозяйстве: — Сеновал у них без сена, коровы, наверное, совсем нет, а у нас две сразу было. Вот вам и «голь перекатная»…
      — И собаки нет, — добавил Костя. — У Митрия тоже две было.
      — Две коровы?
      — Не, собаки… Муська да Кусачка.
      После всех происшествий этого дня Костя размяк, острые блестящие песчинки закололи глаза. Он протёр их кулаком, зевнул, ощупал поясок брюк, убедился, что «свин-голова» и тамга — его богатство и гордость — не потерялись, разделся и лёг. Он лёг на жёсткий тюфячок, укрылся шершавым одеяльцем, и это ложе показалось ему таким тёплым, таким-мягким… Тотчас же сон прильнул к нему и погасил все думы. Костя заснул…
     
      «ТАНК ПРИШЁЛ!»
     
      …И, как ему показалось, сразу проснулся, разбуженный хриплым криком. С сильно бьющимся сердцем Костя сел на топчане. Было совсем темно, но он разглядел, что на другом топчане тоже кто-то сидит.
      — Танк… Танк пришёл! — захлёбываясь, быстро проговорил Сева.
      — Привиделось тебе, приснилось, — откликнулся напуганный Костя.
      Топчан заскрипел. Освобождаясь от кошмара, Сева прерывисто вздохнул, что-то пробормотал, улёгся, но чувствовалось, что он прислушивается к тишине.
      — Видел я танки, — сказал Костя, чтобы нарушить тревожное молчание. — В старательском клубе на картине парад показывали. Много танков!
      — То не такие… То наши, со звездой.
      — А какие ещё?
      — С крестом… фашистский. — И Сева объяснил: — Фашисты в Каменку на танках прорвались. — Помолчав, он продолжал нерешительно, точно проверяя себя: — Танк с улицы в наш дом пришёл. Всё как повалится, мама как закричит… Потом смотрю — белый крест, а в середине чёрный… Танк через наш дом прошёл…
      — Зачем же? — шёпотом спросил поражённый Костя.
      — Чтобы через наш двор на другую дорогу выйти… Фашисты хуже зверей. Они хотят, чтобы Советской власти не было, чтобы мы рабами были. Они хотят нашу землю забрать. — Он долго молчал, а потом спросил: — Ты золото добывать умеешь? Правда? Не врёшь?
      — Мылся, — солидно подтвердил Костя. — Старался, конечно. Чего мне врать…
      — А как это — моются, стараются? Ты мне расскажешь, да? Мне нужно… Мы на одной станции долго стояли — полдня. Там за вокзалом дом, и на стене большой плакат: «Старатели, дадим государству больше драгоценного металла! Больше золота — больше танков, пушек, самолётов для разгрома ненавистного врага!» Понимаешь? Фашисты у всех покорённых народов танки забрали. У них стало больше танков, чем у нас. Надо добыть на Урале много золота, купить тысячу танков и ещё всякое оружие. Понимаешь? Сразу все на фашистов пустить, всех до одного передавить… Гады проклятые!…
      Он говорил с увлечением и горячо.
      — Ну ладно! Спи, — закончил он. — Завтра поговорим о деле…
      Свернувшись клубочком, Костя, прежде чем заснуть, подумал, как хорошо было бы раздавить всех фашистов танками, чтобы ни одного не осталось на советской земле. Затем он принялся думать о Митрии. Лишь один по-настоящему родной человек был у Кости — весёлый, добрый Митрий, а отца и матери Костя совсем не помнил: они давно умерли. Где Митрий? Далеко на фронте. Костя остался один… Спасибо заводу — его накормили, в бане дали пару чистого белья, устроили на квартире. Что он будет делать на заводе? Ему пока только и приходилось мыться-стараться на золоте, да молотком на строительстве бараков стучать, да ещё немного белковать — белку бить. Но это уж совершенно лишнее в городе. А что, если ему завтра скажут: «Не годишься ты на завод, да и лет тебе мало. Ступай куда знаешь»? Поможет ли ему Миша Полянчук? Он хороший человек, этот Миша, и как жаль, что их разлучили!
      Долго не мог уснуть и Сева, долго не возвращался сон, вспугнутый танком. Вдруг пригрезился белый домик под черепичной крышей, в густом саду. На крылечке стояла мама и ласково звала: «Севушка, пора обедать!» Слёзы обильно потекли по его лицу. Он знал, что придёт фашистский танк с белым крестом, и всё повалится, и он, выбравшись из дома, побежит куда глаза глядят. Будет бежать долго-долго, пока не встретит красноармейцев. И уедет он на Урал и не вернётся в белую, зелёную, солнечную Каменку…
     
     
     
      Глава вторая
     
      ШАГИСТЫЙ И ЕГО ХОЗЯЙКА
     
      Утро было холодное, ясное. Стараясь не шуметь, Костя вышел на крыльцо и огляделся. Посреди двора был колодец с деревянным ведром, а на столбе сеновала висел заржавевший железный рукомойник.
      Костя направился к колодцу — достать воды, умыться — и вдруг услышал за спиной глухое рычание. Он сначала оцепенел, потом заставил себя неторопливо, спокойно обернуться и увидел громадную пепельно-серую сибирскую лайку в пышном воротнике, с оскаленной мордой. Неожиданная встреча не обещала ничего хорошего. «Медвежатник! — мелькнуло у него в голове. — Худо будет». Только неподвижность могла отсрочить начало военных действий — отсрочить, но не отменить. Собака приседала, готовясь к нападению. Нужно было что-то предпринять.
      Во дворе разыгралась немая сцена. Костя взлетел, как мячик. В воздухе мелькнула собака, щёлкнула зубами, мягко упала на лапы, быстро обернулась, будто обожглась о землю, и подняла морду. Сидя на жердях сеновала — поджав ноги и обхватив колени руками, — Костя внимательно, серьёзно разглядывал обманутого врага, не выдавая своего торжества.
      — Ну, чего ты? — медленно проговорил он. — Я тебя не трогал, а ты на меня… Чего нужно? Я свой, понимаешь? Свой, здесь живу… Совсем глупый пёс!
      Обескураженная неудачей, собака, склонив голову, недоверчиво прислушивалась к словам незнакомца.
      Стукнула рама окна. Послышался повелительный голосок:
      — Шагистый, тубо! Шагистый!
      У окна стояла худенькая девочка, вероятно одного возраста с Костей, и разглядывала его с улыбкой. Она причёсывалась, встряхивая головой, чтобы помочь гребню, который запутался в пушистых светлых волосах.
      — Подумаешь, испугался! — презрительно бросила она. — Шагистый только повалил бы тебя. Он маленьких не кусает… Ты у нас живёшь? Не понимаю — разве тебе в зоопарке было плохо? Ты, наверное, у мартышек научился так прыгать. Вот и сиди на сеновале, а я принесу тебе морковку. Шагистый, постереги нашу мартышку!
      Обиднее этих слов нельзя было бы ничего придумать. Костя покраснел и, не раздумывая, спрыгнул со своего насеста. Шагистый положил лапы ему на плечи и, рыча, обдал лицо горячим дыханием.
      — Шагистый, Шагистый, не смей! Тубо! Это свой! — крикнула девочка, перегнувшись через подоконник.
      — Чего испугалась? — пряча страх, усмехнулся Костя. — Ясно, Шагистый меня не тронет. — Глядя в глаза собаке, он твёрдо сказал: — Свой! Понимаешь, свой! Говорят тебе — тубо!
      Огоньки в зелёных глазах Шагистого потускнели. Теперь надо было вести себя смелее. Без церемонии стряхнув тяжёлые лапы с плеч, Костя направился к колодцу. Поведение мальчика смутило Шагистого. Его все боялись, а этот вовсе не боялся — как видно, действительно был свой. Он притворно зевнул, искоса взглянул на девочку, тотчас же отвёл глаза и опустил хвост.
      — А ты где бегал? — строго спросила девочка. — Думаешь, я не знаю? Кто тебе разрешил со двора уходить? Сколько раз говорила, чтобы к Пестряковым не смел! У-у, скверный, непослушный пёс! Вот я напишу папе на фронт, как ты себя ведёшь, он тебе задаст! (Уши Шагистого прилегли, вид стал виноватый, но девочка уже не обращала на него внимания.) Ты на заводе будешь работать? — спросила она у Кости.
      — А то где! — наливая воду в умывальник, ответил он, как отвечают на пустой вопрос.
      — Я тоже сегодня оформлюсь на завод… Ты токарь или слесарь? — Не получив ответа, она фыркнула: — Подумаешь, гога-магога! Я токарем буду, не задавайся! — и захлопнула окно.
      Возвращаясь в дом, Костя сказал: «Эх ты, кошкин брат» — и стряхнул на Шагистого капельки воды с пальцев. Приоткрыв пасть, Шагистый улыбнулся, и пушистый хвост едва заметно вздрогнул. Это означало: «Я понимаю, что тебя не нужно хватать за ноги». Он снова рыкнул, но уже неуверенно: на крылечке показался ещё один незнакомец, с полотенцем через плечо.
      — Тубо! — повелительно произнёс Костя. — Это тоже свой! — И он сказал Севе: — Не бойся, не укусит.
      — Очень нужно бояться! В доме ещё хуже собака есть, — произнёс Сева с обидой, — не позволяет в кухне умываться. Будто я не умею умываться, чтобы на пол не хлюпать… Дура!
      В сенях Костю встретила Антонина Антоновна.
      — Ранняя, ранняя пташка… — пропела она и, оглянувшись на кухонную дверь, шепнула: — Сева-то поцапался с моей принцессой. Вы уж под сеновалом умывайтесь, пока на ней колючки не обломаются.
      — Ладно, под сеновалом даже лучше, — сказал Костя, заглянул в кадку и решил: — Воды натаскаю… Да молоток и гвоздочки дай. Скоба на крыльце как только держится…
      — Похозяйничай, похозяйничай, сынок! — обрадовалась старушка. — Без хозяина дом — сирота… А я сбегаю к Ниночке Галкиной. Пускай вам на завод дорогу поближе покажет.
      Когда он приколачивал скобу для обтирания ног, подошёл Шагистый и на минутку уткнулся носом в его плечо. Костя почесал Шагистого между ушами и посмотрел, нет ли блох.
     
      НИНА ПАВЛОВНА
     
      Старушка накормила мальчиков варёной картошкой и налила чаю. Сева по-взрослому прихлёбывал из стакана, а Костя так не умел — он потихоньку пил из блюдечка. Ему стало жарко, лицо запотело, нос отсырел, и он громко втянул воздух.
      — Высморкайся! — не удержалась Антонина Антоновна. — Совсем дитё, а туда же, на заводе работать… Ох, и чего этот Гитлер наделал! Сколько народу с места сдвинулось!
      В дверь постучали, и вошла молодая женщина в синем вязаном берете и в сером стареньком пальто. Костя сразу догадался, что это Ниночка Галкина, которая поведёт их на завод ближней дорогой.
      — Здравствуйте! Где тут мои попутчики? — произнесла она мягким голосом. — Ух, какие большие кавалеры!
      В кухне, где было очень светло, стало ещё светлее — такой чистый смех был у этой женщины, такой радостью светилось её милое смуглое лицо.
      — Только-только вы ушли, как я письмо от Васи получила, — сказала она старушке. — Он здоров и велит вас поцеловать, вот так, и так, и ещё так! Как я счастлива! Десять дней ни строчки не было… — Она постучала в дверь гостиной: — Катюша, я только что письмо от Васи получила! — Она поспешно добавила: — Наверное, завтра и вам письмо будет. Хочешь прочитать страничку?
      За дверью послышался и затих шум шагов, но ответа не последовало. Старушка со стуком поставила чашку на блюдечко.
      — Вот какой поперечный характер! — сказала она. — Ну, и не набивайся, Ниночка…
      — Что ж, пойдёмте, мальчики, — вздохнула явно опечаленная Нина Павловна. Она взглянула на старушку, будто искала её поддержки, и, пересилив себя, постучала в дверь гостиной: — Катя! Слышишь, Катюша! Директор завода разрешил зачислить тебя младшей лаборанткой термического цеха. Приходи сегодня. Я закажу пропуск. Не забудь школьное удостоверение и метрику.
      Теперь из-за двери послышался холодный, уже знакомый Косте голосок:
      — Спасибо, Нина Павловна… Я раздумала поступать в термичку. Сегодня мы с Леночкой Туфик оформляемся учениками токаря в молодёжный механический цех.
      — Напрасно, совершенно напрасно! — забеспокоилась Нина Павловна. — Ты ещё не окрепла после болезни. Доктор говорит, что могут быть осложнения. В термическом цехе тебе будет нетрудно, и ты всё же принесёшь пользу фронту.
      — Спасибо за внимание, — насмешливо ответила Катя. — А может быть, я не хочу работать в одном цехе с… родственницей.
      — Глупенькая! — шепнула Нина Павловна и сдвинула брови, будто ей стало больно.
      — Вот какой характер! — повторила возмущённая Антонина Антоновна.
      Спустя минуту из дому вышли трое и направились вниз по улице. Мальчики следовали за Ниной Павловной. Костя всё старался понять, почему Катя относится к ней так нехорошо, но, конечно, не мог решить задачу.
      Замедлив шаги, Нина Павловна подождала мальчиков.
      — Лучше всего ходить на завод через Земляной холм, — сказала она. — Это самая короткая дорога. Смотрите, какой широкий вид открывается отсюда!
      Город начинался неподалёку от холма и уходил далеко-далеко, за край земли. Сначала по берегу узкой речушки были рассыпаны обыкновенные деревянные домишки. Потом дома начинали тесниться, складываться в широкие улицы. Дальше всё чаще встречались каменные постройки, а вдали сомкнулись высокие дома. Тут и там над фабричными трубами вились серые и ржавые дымки. По улицам рассыпались чёрные точки, которые издали казались почти неподвижными, — это были люди. А ещё были трамвайные вагоны и автомобили — они двигались заметно для глаза.
      — Однако большой городишко! — солидно повторил Костя слова, которые слышал накануне от Миши Полянчука.
      — Да, городишко! — усмехнулась Нина Павловна. — В нашем городе сейчас больше миллиона жителей. И все работают для фронта, чтобы скорее дать столько оружия, сколько нужно. Мой муж, Василий Фёдорович Галкин, пишет, что фронтовики крепко надеются на Урал, и мы оправдаем их надежду. — Она вздохнула. — Вот и Катя идёт в цех. Такая слабенькая… Она долго болела, после того как Василий ушёл на фронт…
      — Я хотел в кухне умыться, а она запрещает! — вдруг проговорил Сева, который всё утро хмуро, замкнуто переживал стычку с Катей и всё же не мог сдержать жалобу. — У нас дома мраморный умывальник, а не то что жестяной. Подумаешь, хозяйка! Жалко ей!
      Нина Павловна посмотрела на него серьёзно.
      — Значит, вы уже повздорили, — отметила она. — Этого нужно было ожидать. Катя — такая задира! Но знаешь что, Сева, не спеши составлять о ней мнение. Катя — не ангел. Она вспыльчивая, упрямая, как козлёнок, но я пристыжу её за умывальник, и она непременно раскается. А вообще она великодушная, щедрая. Когда наш уличный комитет собирал тёплые вещи для красноармейцев, она отнесла всё лишнее, что было… и не только лишнее… — Она хотела ещё что-то сказать, но оборвала себя: — А вот наш завод!
      Тропинка обогнула холм, и внизу открылся пригород — несколько кварталов между шоссе и полотном железной дороги. За высоким забором стояли бок о бок три корпуса с круглыми крышами, как у вагонов. Над ними возвышалась наполовину выведенная толстая труба, похожая на обломок красного карандаша. Ещё не было закончено и одноэтажное кирпичное здание, которое вытянулось вдоль больших корпусов. Приглядевшись, Костя увидел человечков, которые сновали между корпусами.
      Из лесу выскочил паровоз, забежал на заводской двор, схватил три вагона, загудел и потащил их в лес, будто мамка повела ребят на прогулку.
      — Завод маленький, — разочарованно пробормотал Сева. — В Каменке и то больше машиностроительный завод был… А что здесь делают?
      — Конечно, наш завод не гигант, — ответила Нина Павловна с ноткой ревности в голосе, — но, уверяю тебя, он делает такую вещь, от которой не поздоровится фашистам.
      Сева недоверчиво улыбнулся, а Костя подумал, что завод не чепуховый, и это было приятно.
     
      НА ЖЕЛЕЗНОМ ЛИСТЕ
     
      К заводским воротам шли мужчины, женщины, подростки. Некоторые здоровались с Ниной Павловной, говорили с ней о заводских новостях.
      — Заготовки из Первоуральска пришли…
      — Да, я видела, как паровоз забирал порожняк.
      — Нам ещё станков дали. Ничего станки, годящие…
      Это сказал высокий и полный старик, которого Костя сразу узнал и вспомнил его фамилию, имя и отчество — Бабин Герасим Иванович, — так как память у него была хорошая.
      Старик, конечно, был старый, но в то же время как будто и молодой. На круглой голове задорно сидела маленькая кепка, замасленная, как блин. Усы и брови были белые, а глаза — шарики из чёрного стекла — прятались в смеющихся морщинках.
      Он, кажется, тоже узнал Костю.
      — Возьмите этих мальчиков в молодёжный цех, Герасим Иванович, — сказала Нина Павловна. — У вас они быстро привыкнут к делу и не разбалуются. Они живут на квартире у матери моего Васи.
      — Я бы взял, да с галчатами просто беда: ломают инструмент почём зря, — шутливо ответил Бабин и уже серьёзно добавил: — Что будем делать, Нина, ума не приложу! Станков нам набросали — не пройдёшь, а инструмента нету. Ни тебе резцов, ни фрезов. Ключа пустякового и то не имеется. Пока новую инструменталку пустим, сиди, как без рук, а директор программу требует, спуску не даёт…
      — У каждого своя забота, — заметила Нина Павловна. — В термическом цехе монтаж затягивается, хоть плачь.
      — Чего там плакать! — успокоил её старик. — За месяц завод наладили. Не узнал бы твой Василий этого места. Была мастерская, а раз-два — стал завод… Ещё и не то будет.
      Вахтёр широко распахнул ворота. На улицу выкатил трактор-тягач. Он тащил большой грохочущий, скрежещущий по мостовой железный лист.
      На листе, как на подносе, держась друг за друга, стояли три паренька и радовались шумной поездке.
      — Куда? Куда подались, галчата? — крикнул Бабин.
      — Начальник цеха послал на заводской разъезд, — ответил паренёк постарше. — Эвакуированный инструмент собирать.
      — Стой! — завопил Бабин.
      И шофёр сразу остановил тягач.
      Старик схватил Костю и Севу за руки, перебежал с ними на железный лист и сказал Нине Павловне:
      — Будь добра, передай Тимошенко, что я на разъезд с ребятами подался, а то нахватают мамины дети пустяков… Шофёр, подкинь газку! Держись!
      Все, кто был на листе, уцепились за Бабина. Лист дёрнулся, загрохотал, заскрежетал. Бабин махнул кепкой смеющейся Нине Павловне, для задору надел кепку уже козырьком назад и — вот честное слово, если не верите! — быстро забил чечётку.
      — Уж если мастер Бабин за что зацепился, так не отпустит! — крикнул Герасим Иванович. — Правда, орёл? — И он встряхнул Костю.
      Сосновая роща осталась позади. Тягач выехал к полотну железной дороги и свернул на пустырь. Костя почувствовал, что рука Бабина, лежавшая у него на плече, отяжелела. Он поднял глаза и увидел, что от недавней весёлости не осталось и следа — мастер нахмурился.
      — Глянь, что творится, глянь! — пробормотал Бабин.
      Он велел шофёру остановить тягач и зашагал вдоль полотна железной дороги.
      Сначала Косте показалось, что под высокой насыпью разросся странный густой кустарник с толстыми стволами и короткими, причудливо изогнутыми ветками. Но нет, это был не кустарник. Это были сотни и сотни станков, выгруженных под откос. Если бы Костя знал заводскую технику, он понял бы, что под откосом нашло себе место оборудование для нескольких механических заводов, что здесь есть самые разнообразные станки — токарные, строгальные, шлифовальные, сверлильные. Но и не зная всего этого, он понял, что не дело, когда машины так брошены. Правда, некоторые станки были покрыты толстым слоем жёлтого сала, а каждый рычаг был обёрнут промасленной бумагой, но на других станках уже появилась красная ржавчина.
      — Что натворил фашист поганый, сколько техники с места сорвано! — бормотал старый мастер, качая головой.
      — Откуда это, дядя? — спросил Костя.
      — Откуда? Разве я знаю — откуда! Может, с юга а может, из Ленинграда. Наши увезли, чтобы техника фашистам не досталась.
      На одном из станков ребята увидели надпись, сделанную белой масляной краской: «На этом станке я 20 июня 41 года поставил рекорд — 750 проц. нормы. 25 июня пошёл бить фашиста. Прощай, станочек! Семён Кравец».
      — Молодчина Кравец! — одобрил мастер. — Боевой парень. Он, значит, воюет, а станок от хозяина отстал…
      — Герасим Иванович, надо все станки забрать! Чего они будут здесь! Скоро снег пойдёт, засыплет их, — наперебой заговорили ребята.
      — Куда их возьмёшь! — с грустью возразил Бабин и махнул рукой.
     
      «ПОБЕДИТ»
     
      К приехавшим подошёл сторож в короткой шинели, с винтовкой за плечами. Он был в туго навёрнутых обмотках и поэтому казался тонконогим.
      — С какого завода? — спросил он. — Что брать будете?
      И когда один из пареньков протянул ему бумажку, он перевесил винтовку с плеча на плечо, попросил закурить, сразу подружился с гостями и рассказал, что ночью пришёл ещё один эшелон с заводской техникой.
      Станки разгрузили аккуратненько, а инструмент просто высыпали вон за тем тополем.
      Пошли за тополь.
      — Тягач давай сюда! — закричал Бабин и стал копаться в том, что, на взгляд Кости, было только железными брусками, плашками, гайками с красивыми бороздками. — Батюшки, батюшки мои! — говорил Бабин, сдвигая кепку то на ухо, то на темя. — А фрезов, фрезов сколько! Собирай, галчата, собирай подряд, клади на лист!
      Сначала работа показалась лёгкой, и Костя рассматривал инструмент: что это за бруски с блестящими пластинками-коготками на конце? Для чего они? Но расспрашивать было некогда.
      — Ребята, здесь останьтесь! — распорядился старик, когда лист был завален инструментом. — А я на завод за подмогой. Живым духом вернусь!
      Тягач сердито запыхтел и едва утащил лист с грузом и сияющим Бабиным. Костя и Сева побрели вдоль полотна железной дороги.
      — Знаю я станки, — сказал Сева. — При нашей эмтээс была мастерская, а там были станки… Вот это токарный. Железо резать…
      — Ну да, железо резать! — поразился Костя. — Железо, поди, твёрдое.
      — Подумаешь, твёрдое! Даже сталь, поди, режут, а сталь в сто раз твёрже. — Сева поднял с земли брусок с острым коготком. — Это резец. Его вставляют в это. — И он показал на станок. — Это быстро крутится, а резец режет… Стружка получается железная, медная и стальная тоже. Красивая такая.
      — Ага! — кивнул головой Костя, будто всё понял. — Вот бы научиться железо и… сталь резать!
      Глаза Севы заблестели. Он ловко проскользнул между станками, туда, где лежало много ящиков. Из одного ящика высыпались красные, будто огненные, бруски.
      — Что это? — нетерпеливо спросил Сева, протянув Косте тяжёлый брусок. — Золото, да?
      — Станут тебе золото бросать! — усмехнулся Костя. — Медь это.
      — А говоришь, на Урале золота много…
      — Много, да взять трудно.
      — Трудно, подумаешь! — решительно проговорил Сева, снял кепку и взъерошил свои сильно отросшие пепельные мягкие волосы. — Я на заводе всё равно не останусь и тебе не советую. Много мы здесь наработаем! Можно больше пользы принести. Если бы я умел золото добывать, я бы… — И он многозначительно свистнул — мол, ищи ветра в поле.
      — Зима скоро. На заводе останусь, коли возьмут, — ответил Костя, поняв, к чему клонит товарищ, и не соглашаясь с ним.
      — Сказал бы лучше, что наврал про золото! Не умеешь золото добывать. Куда тебе!
      — Не врал я, — омрачился Костя. — Я на металл везучий. И сам найду, а коли что, от вогулов хоть сколько золота принесу. У меня на то тамга есть…
      Огорошив товарища этой таинственностью, Костя отправился дальше и увидел ящики, сложенные столбом. На них было написано чёрной краской одно слово: «Победит». Что это значило? Костя попробовал приподнять верхний ящик, но даже не смог сдвинуть его.
      Запустив пальцы в щель, Костя вытащил маленькую пластинку, завёрнутую, как конфетка, в парафиновую бумагу, взвесил её на ладони и удивился: тяжёлая. Пластинка была из тёмного металла с жёлтым отливом.
      Послышался грохот железа и пыхтение тягача.
      — Давай сюда, галчата! — весело крикнул Герасим Иванович. — Получай хлеб, сало. Вода в бачке…
      Прежде чем взять свой паёк, Костя протянул мастеру пластинку, но не успел спросить, что это такое.
      — Где взял? Покажи! — набросился на него старик, а увидев ящики, крепко обнял Костю. — За это я тебя расцелую! — и действительно громко чмокнул в щёку. — Везучий ты, а везучий человек всегда полезный… Это «победит» — такой состав металлический, прессованный. Понятно? Любую сталь режет. Для завода «победит» дороже золота!
      — Как же! — буркнул Сева, пожав плечами.
      Погрузка возобновилась. Было уже не так легко, как до завтрака.
      Руки стали чёрными, на бушлатах и пальто появились пятна от машинного масла и ржавчины; кто-то отдавил палец и сосал его, сидя в стороне. Неутомимый Бабин сделал с железным листом три рейса, потом привёл ещё две трёхтонки. Унялся он лишь тогда, когда солнце склонилось к сосновой роще.
      — Шабаш, ребята! — сказал он без сожаления. — Поработали славно. Подковали наш заводик. За это накормлю я вас на верхо-сытку. Директор дал талоны на усиленное питание.
      Мальчики бросились садиться в машину.
     
      «УРАЛЬСКАЯ КАША»
     
      Замазанные, усталые, весёлые, ребята заняли два столика в обеденном зале. Они получили суп-лапшу с жирным мясом, рыбные консервы с лапшой и сладкий пудинг из лапши.
      — Лапша на лапше, — пробормотал Сева недовольно.
      За спиной Костя услышал голос:
      — Малышок! Как живёшь, корешок?
      Миша! Это был Миша Полянчук, о котором Костя сегодня не раз вспоминал и которого очень хотел увидеть. Он широко улыбнулся другу из-за большой кружки с чаем. Миша присел рядом.
      — Как устроился на квартире? — прежде всего осведомился он. — Тепло, чисто! Уговорил я одного парня поменяться с тобой местами в общежитии, да вот не удалось вместе пожить: уезжаю на Северный Полюс. Правду говорю. Так сборочный филиал завода называется. Десять километров отсюда, и всё прямо, с поворотами. Буду работать бригадиром в молодёжном цехе.
      — А что на филиале собирают? — спросил Сева.
      — Привет, знаменитый золотоискатель! — узнал его Миша и шепнул так громко, что все услышали: — Поменьше о нашем заводе расспрашивай, а то арестуют как шпиона. Мы уральскую кашу для Гитлера стряпаем, чтоб он подавился.
      — Что болтаешь, хлопец! — строго остановил его Бабин. — Ты постарше ребят, вот и должен их правильному поведению учить, язык не распускать. Шуткой начнёшь, правду ляпнешь, а шпиону пожива. Наш завод делает ширпотреб для широкого потребления. А что именно — ша!
      — Гайки да балалайки, — вставил один из пареньков.
      — Прощай, Малышок! — сказал порядком смущённый Миша. — Сейчас автобус на Полюс отправляется. Спешу… Когда-нибудь увидимся. Ты в каком цехе будешь?
      — В механическом молодёжном, в первой бригаде, — ответил Бабин.
      — Значит, токарить научится?
      — Пока новички в подсобных рабочих походят, — решил Бабин. — Девчат на это дело не поставишь…
      По выражению Мишиного лица Костя понял, что его друг не очень обрадован таким решением. Подсобные? А что делают подсобные? Сева этого тоже не знал. Всё выяснилось, когда мальчики, прибежав домой, повстречались у ворот с Катей и ещё какой-то толстой девочкой в очках.
      — Нас учениками токаря на завод приняли! — с радостью сообщила Катя. — Завтра получим станки в бригаде товарища Бабина. А ты тоже токарь, да?
      — Подсобным буду, — пробормотал Костя.
      — Ой, подсобники стружку из цеха вывозят, заготовки подносят! — всплеснула руками толстая девочка.
      — Подсобники!… — протянула Катя. — Нечего было гогу-магогу разыгрывать! — И, вздёрнув голову, с обидным смехом ушла в дом.
      — Глупо, тупо, неразвито! — крикнул ей вслед Сева, но когда мальчики переступили порог боковушки, он хмыкнул: — Дожил! Золото мыть умеет, а будет мусор из цеха выносить. Тебя это устраивает?
      Да, Костю устроило это. Он был доволен, что его оставили на заводе.
     
     
     
      Глава третья
     
      «ДА ИЛИ НЕТ?»
     
      Дни бывают хорошие и обыкновенные, но бывают и совсем плохие. Правда, таких дней немного, хоть на том спасибо. Вот как прошёл один неблагополучный день в жизни подсобных рабочих первого цеха Константина Малышева и Всеволода Булкина.
      — Говорят тебе, не смей умываться из нашего рукомойника!
      — Малышку в кухне умываться можно, а мне непременно на морозе?
      — Малышок воду носит и, когда умывается, на пол не хлюпает.
      — И я по воскресеньям воду ношу.
      — Ну и умывайся по воскресеньям, а сегодня вторник! Убери эту грязную тряпку!
      — Подумаешь, только у тебя хорошее полотенце! Токарь знаменитый! Станок задним ходом запустила, а резец тупым концом зажала. Весь цех со смеху покатился…
      — Бабушка, не верь ему! Мой станок не имеет заднего хода. Он всё врёт!
      — Токарь нолевого разряда! — пустил Сева.
      — Лодырь, Булкин-Прогулкин! — не сдавалась Катя.
      В боковушку Сева вошёл оживлённый, как это бывало всегда после стычек с Катей. Он бросил полотенце на топчан, кусочек мыла — на подоконник, натянул шапку-ушанку, потом ватник, сел на пол, призадумался, снял ботинки, достал из баула белые туфли, надел их и зашнуровал.
      — Ты зачем это? — удивился Костя.
      — Не видел, что у моих ботинок подмётки отстали? — сердито ответил Сева и пообещал: — Лучше скажи своей Катьке, что, если она меня ещё раз Прогулкиным назовёт, худо ей будет!
      — Чего там она моя! — откликнулся, покраснев, Костя. — Дурак ты!
      — Зато ты умный… Недаром такие длинные уши выросли…
      Это был намёк на длинноухую шапку из оленьего меха, которую теперь носил Костя. Шапку ему купил Митрий у манси. Грела она замечательно, но товарищи всё подшучивали над Костей. Ладно, глупый смех не в обиду. Тем не менее обладатель удивительной шапки надулся.
      Зима нагнала серые тучи, насыпала снегу и урезала день. Когда Костя и Сева вышли из дому, было ещё темно, однако не настолько, чтобы белые туфли Севы остались незамеченными. В воротах на мальчиков налетела подруга Кати, Леночка Туфик.
      — Наверное, Катя уже ушла! — испугалась она, но тотчяс же, разглядев белые буфли Севы, засмеялась: — Ой, не могу! Подсобник по снегу на бал отправился!
      — Тебе дело, очкастая! -осадил её Сева.
      Мальчики шли молча. В последнее время отношения между ними совсем испортились. Сева добивался, чтобы Костя сказал «да», но Костя твердил «нет». Он не согласен, и делу конец! Он по глупости рассказал Севе о синем тумане и даже показал тамгу старого вогула Бахтиарова, но из этого вовсе не следует, что он хочет бросить завод и идти за золотом. Он надеялся, что Бабин всё же поставит его учеником токаря, и, кажется, надеялся не напрасно. Старый мастер относился к нему хорошо, так как Костя работал старательно и быстро привык к заводу. Он уже знал, какие есть станки и для чего они, он каждую свободную минуту проводил возле станков, наблюдая с завистью, как его товарищи режут сталь, и… разве можно было сравнить токарный станок с промывочным ковшом или даже вашгердом!…
      На углу в утренних сумерках замаячила фигурка в ватнике и большой тёплой шапке с торчащими ушами.
      — Здорово, деятели! — сказала фигурка тоненько.
      Сева ответил: «Здорово», а Костя промолчал. Он недолюбливал токаря из ремонтного цеха Кольку Глухих, с которым подружился Сева. Этот Колька был худенький, хорошенький, с румяным личиком и маленьким ртом бантиком. Суетливый, суматошливый, увлекающийся, он не нравился Косте. К заводской работе Колька, как и Сева, относился легко, считая, что это неинтересная чепуха и что настоящие дела можно свершить где угодно, только не в цехе. Пустой человек, хоть и токарь второго разряда… Но одного нельзя было отнять у Кольки — он интересно рассказывал, как живут дикие индейцы, как плавают по морям матросы и как охотятся за тиграми.
      О его жизни было известно немногое: он жил с матерью и сёстрами в собственном домике возле Земляного холма; его отец, гвардии капитан, воевал на фронте, и Колька им очень гордился.
      Из кармана Колька вытащил книгу и вручил Севе-
      — На. Это «Всадник без головы». Очень интересная. Первой страницы нет, но ты поймёшь.
      — Читал я «Всадника без головы». А где «Золотая лихорадка»?
      — «Золотая лихорадка» у Ваньки Белобородова. Послезавтра отдаст… Ага, ты надел белые туфли! Думаешь, так тебе и выпишет Бабин ботинки!
      — Выпишет! Цех должен спецобувь дать. А свои я починю и спрячу до похода в тайгу.
      — Дельно, деятель, — одобрил его Колька.
      Разговор возобновился, когда мальчики вышли на холм.
      — Ну как, он согласен? — обратился Колька к Севе.
      — Ну как, согласен? — спросил Сева у Кости.
      Уходя от вопроса, который будто прилип к его спине, Костя ускорил шаг.
      — Понравилось стружку таскать! — насмешливо проговорил Сева.
      — Меня за станок поставят, — возразил Костя. — С завода самоволом уходить нельзя, — привёл он ещё одно соображение.
      Нагнав его, Колька пошёл рядом, то и дело оступаясь с узкой тропинки в сугробы.
      — Ты пойми, ты как следует обдумай своё положение! — заговорил он горячо. — Какую пользу ты приносишь фронту? Таскаешь стружку на Гималаи. Ты чернорабочий, и только. Ну, поставят, предположим, тебя токарить. Когда ты ещё настоящим токарем станешь! Через год или через два. А когда мы из тайги вернёмся, о нас в газетах напишут, честное слово!
      Сердце Кости сжалось. Как надоело ему таскать стружку на свалку, которую ребята прозвали Гималаями! Как часто мечталось о тайге, где уже давно шёл зимний промысел! Хоть бы на минутку перенестись в Ивдель, в Румянцевку, увидеть друзей-товарищей, сбегать на лыжах в тайгу с берданкой Митрия, подышать родным воздухом…
      — Поведи нас за Ивдель, — продолжал убеждать его Колька. — Покажи дорогу к золоту. Пойми, что мы сразу принесём такую пользу!… А стружку пусть другие таскают.
      — По дороге нас поймают, — сказал Костя, чувствуя, что железный обруч всё сильнее сжимает сердце.
      — Наврал он! — вмешался Сева. — Выдумал про какую-то вогульскую тамгу, а теперь вертится.
      — Нет, всё это правда. Я тоже слышал, что вогулы знают хорошие золотые места… Но только нужно иметь друга-вогула… Так что же ты скажешь, Малышок? — просительно продолжал Колька, заглядывая в лицо Косте. — Соглашайся, деятель, ей-богу!
      Послышался заводской гудок. Сначала он был далёкий, хрипловатый, а потом окреп, нашёл Костю, и сердце сразу очистилось от смуты. Нужно было спешить на работу, вот и всё.
      — Да ну вас, чего привязались! — сказал он и в тот же миг слетел с тропинки в глубокий сугроб.
      — Шакал! — яростно крикнул Сева. — Фронту помочь не хочет! В другой раз я тебя ещё не так!
      В глазах у Кости потемнело. Он пытался выбраться на тропинку, но снег и сухая глина осыпались под дрожащими руками.
      — Держись, парень! -услышал он незнакомый голос, схватился за палку с толстым резиновым наконечником, протянутую ему сверху, выбрался на тропинку и очутился лицом к лицу с человеком в военной шинели и военной фуражке без звёздочки.
      Он был высокий, худощавый, и лицо у него было очень бледное, почти прозрачное, с небольшой золотистой бородкой; опершись левой рукой о палку, он с улыбкой смотрел на Костю, который, тяжело дыша, сбивал с одежды снег и глину.
      — Что ж это вы в тылу не ладите? — спросил он. — Воевать нужно на фронте, а вы в тылу баталии устраиваете. За что они тебя?
      — Я им тоже покажу! — рванулся вслед за обидчиками Костя.
      Но человек заступил ему дорогу.
      — Постой, не спеши в драку, — сказал он спокойно. — А где спасибо?
      — Спасибо, дядя, — смутившись, поблагодарил Костя и неожиданно для себя спросил: — А вы, дядя, с фронта?
      — Не сразу… В госпитале долго лежал. (И только тут Костя заметил, что человек держит правую руку подогнутой, будто деревянную.) А ты работаешь? На каком заводе?
      — На номерном.
      — Плохо дело, если у вас ребята не дружные, — укоризненно проговорил человек. — Не много наработаете…
      — Не, не все такие, — встал на защиту завода Костя. — У нас ребята со зла не дерутся. Драться мастер не велит. А эти… Дураки они…
      — Кажется, ты немного остыл, — сказал человек. — Беги на завод, а не то опоздаешь.
      Мячиком скатился Костя с холма. Человек в шинели проводил его улыбкой. Он, прихрамывая, шёл в том же направлении и внимательно рассматривал завод, будто изучал его.
     
      УЖАСНЫЙ РЕЗЕЦ
     
      К проходной завода Костя поспел, когда затихал последний гудок.
      — В другой раз под гудок не пропущу, засоня! — пригрозил старенький вахтёр, бросив взгляд на пропуск.
      Проскользнув в цех, Костя сразу увидел Севу, который начинал неторопливый рейс с тележкой. Уже шумели станки, завивая первую стружку, вжикала шлифовалка, бросая снопы искр из-под корундового круга; по среднему проходу, позванивая, пробежал электрокар… Работа шла полным ходом, и никому не было дела до двух подсобных рабочих.
      — Мастер приказал стружку от колец убирать. Берись за тележку, — сказал Сева как ни в чём не бывало и, заложив руки в карманы ватника, зашагал впереди, спокойный, с сосредоточенным взглядом, с крепко сжатыми губами, и Костя невольно подчинился ему.
      Станки, резавшие кольца, находились в глубине цеха, возле боковых колонн.
      На предпоследнем работала Катя, а на последнем — Леночка Туфик, эвакуированная с Украины. Она жила неподалёку от Галкиных со своей матерью-медработницей, а её братья воевали на фронте.
      На заводе Леночку звали Ойкой, потому что она всегда ойкала, будто пугалась.
      — Ой, похоронная процессия тихим шагом в белых туфлях идёт! — ойкнула она, увидев Севу и Костю.
      Костя поставил тележку возле кучи мелкой стружки и вынул из коробка железный совок.
      — Наконец-то явился! Целый год ждать нужно! — сказала Катя. — Удивляюсь, — продолжала она, ловко зажимая заготовку-трубку в патроне станка, — почему ты работаешь за Булкина-Прогулкина?
      — Они друзья! — прыснула Леночка. — Один друг на другом катается.
      — Чего вяжетесь! — не стерпел Костя.
      — Совершенно правильно, нечего за него заступаться, если сам не понимает, что он раб-слуга Прогулкина, — сказала Катя. — Можешь даже его белые туфли зубным порошком чистить…
      — А зубы — гуталином, — прыснула Туфик.
      Это было глупо, но Костя почувствовал себя уничтоженным. Однако пытка его только начиналась.
      — Ужасный резец! — небрежно заметила Катя. — Опять села режущая кромка… Придётся заправить.
      Намерение Кати так поразило Леночку, что она сняла очки в широкой чёрной оправе и стала их протирать.
      — Ой, ты же не умеешь заправлять резец! А если мастер увидит?
      — Мастер на совещании у директора, — сказала Катя и направилась к крайней колонне, возле которой стоял наждак.
      Что-то очень острое вонзилось в сердце Кости. Они с Катей поступили на завод одновременно, но Катя уже самостоятельно заправляет резец, а он убирает стружку у её станка. Вот она включила рубильник. Наждачный круг быстро завертелся, отбрасывая капельки воды. Вот она, наморщив лоб, крепко прижала к чёрному блестящему наждаку резец, и вверх ударил фонтан белых искр. Казалось, что девочка схватила за голову длиннохвостую комету. Вот, остановив наждак, Катя тронула пальцем горячую кромку резца, удовлетворённо кивнула головой, вернулась на место, напевая, зажала резец и пустила станок.
      Настал торжественный момент. Сейчас резец коснётся вращающейся заготовки, покажется маленький серый дымок, завьётся стружка, а на трубе-заготовке блеснёт серебряная дорожка. С каждым оборотом заготовки дорожка будет становиться всё глубже, и резец пройдёт сквозь стенку заготовки.
      Вместо скрипа врезанного металла раздался противный визг, что-то хрустнуло. Головка резца — пластинка из стали-быстро-реза — исчезла, точно её не бывало.
      — Пережгла! — с ужасом выдохнула Леночка.
      Случилась беда. Катя беспомощно улыбнулась. Никогда ещё Костя не видел девочку-задаваку такой жалкой. Это почти испугало его, и тотчас же та пропасть, которая разделила их с первого дня знакомства, закрылась. Нужно было немедленно что-то сделать, чтобы Катя не улыбалась так жалко. Нужно было помочь, не рассуждая, как он помог бы тонущему человеку…
      Когда в пролёте появился мастер Герасим Иванович, станки работали, а Костя кончал уборку. Всё, по-видимому, обстояло благополучно, но по лицу мастера ребята поняли, что дело плохо. Заложив руки за спину, Бабин бросил взгляд на резец Леночки Туфик, подошёл к станку Кати, посмотрел и крякнул. Щёки Кати запылали, голова склонилась низко-низко.
      — Останови! — сказал старик.
      Нажав красную кнопку «стоп», Катя замерла.
      — Правду, значит, мастер второй бригады сказал, что здесь кто-то наждак гоняет. Ты куда свой резец девала? Где этот взяла? Сожгла резец? Кто позволил резец заправлять? Богатые мы стали — инструмент по глупости жечь! Чего молчишь? — прикрикнул Герасим Иванович.
      Синие, полные стыда глаза смотрели в сторону Кости. «Что делать? Что делать? Я, конечно, не выдам тебя, но я не знаю, что делать!» — отвечал он взглядом.
      — Инструмент портишь, да ещё и прячешь, — очень тихо сказал мастер. — Не скажешь — в уборщицы переведу! Не посмотрю, что отец на фронте.
      Костя разгрёб мелкую стружку в коробке, вытащил испорченный резец и протянул мастеру. Старик перевёл на него взгляд.
      — На пару, значит, мастера обманули? — с угрюмой насмешкой отметил он и повернулся к Леночке Туфик, которая притворилась, что поглощена работой: — А ты думаешь, твоё дело сторона? Останови!
      Выключила станок и Леночка.
      — Где Галкина новый резец добыла? — продолжал следствие Бабин, переводя взгляд с Кости на побледневшую Леночку и обратно. — Где стащили?
      — Мне токарь Стукачёв из второго цеха дал! — выпалил Костя.
      — Та-ак! Вся троица за мной ступай!
      Ребята отрывались от работы и, глядя им вслед, шушукались. Случилось что-то очень серьёзное. Мастер был мрачнее грозовой тучи, а его свита готова была провалиться сквозь землю.
     
      СУД И ПРИГОВОР
     
      Герасим Иванович присел на свой столик в конце цеха, сложил руки, посмотрел на Катю, Лену, Костю, и его взгляд оставался жёстким, на кого бы он ни глядел.
      — Не допущу я этого, Галкина! — отрезал он. — Если каждый начнёт инструмент портить, скажи, что будет? А то будет, что производство станет. А ты ещё и врёшь своему мастеру, пакость прячешь! — воскликнул старик, хлопнув ладонью по столу, и густо покраснел. — Хотел тебя с нарезки колец на расточку поставить, разряд досрочно дать, а теперь подождёшь, Галкина… Ступай к станку!
      Удар был сильный. Катя хотела что-то сказать, не нашла слов и, еле волоча ноги, понурившись, пошла на место.
      — Ты зачем за станок просился? — услышал Костя вопрос. — Зачем хочешь токарем стать? Фронту помогать?
      Костя кивнул головой.
      — Ты сегодня фронту пособил? Нет, ты ему сегодня определённо напортил. Помог ломщику: пакости, мол, и дальше, а цех пускай без резцов посидит, меньше боевой продукции даст. Придётся тебе, Малышев, в подсобных ходить, пока сознательным не станешь.
      За колоннами, чтобы никому не попасться на глаза, Костя прошёл к своей тележке. Катя стояла возле стены, закрыв лицо руками. Конечно, Косте было очень жаль себя, но ещё больше он жалел Катюшу, чувствовал, что должен ей что-то сказать, но не знал, что именно.
      В дверях термического цеха показалась Нина Павловна. Катя быстро подошла к станку.
      — Катя, — нерешительно окликнула её Нина Павловна, — мне только что сказал Сева, что ты вчера вынула из ящика письмо… Я уже третий день в цехе. Может быть, пришло письмо и для меня, ты не знаешь? Антонина Антоновна ничего не слыхала?… А что пишет папа? Почему ты расстроенная? С ним ничего не случилось?
      — С папой ничего не случилось, — ответила Катя и отвернулась от неё.
      Она пустила станок и, упрямая, будто ледяная, погрузилась в работу.
      Послышался мужской голос:
      — Товарищ Галкина!
      Пришлось Косте снова отступить за колонну. Он старался не попадаться на глаза директору завода, потому что директор был строгий и озабоченный. Казалось, что этот коренастый небольшой человек в мохнатом пальто всё что-то ищет в цехах, не может найти и сердится; его глаза так и постреливали острыми огоньками, а голос был отрывистый, требовательный.
      — Сколько сегодня? — спросил он коротко.
      — Четыре или пять из десяти, — ответила Нина Павловна виновато. — Опыт обходится слишком дорого, Лев Борисович. Признаться, меня это мучает, и я думаю…
      — Мы не имеем права отказаться от полной проверки вашего предложения, — остановил её директор. — Если ничего не даёт нагрев «рюмки» в соли, переходите на свинцовую электрованну, но не опускайте рук. Вы коммунистка. Вы должны дать образец борьбы за новую технику. Кстати, первое же заседание партбюро будет посвящено задачам технического прогресса. Обсудим вопрос о транспортёре Балакина для уборки стружки, о вашем способе закалки «рюмки»… Наш новый парторг обещает, что парторганизация завода возьмёт это дело под своё наблюдение. Приготовьтесь сделать сообщение на заседании бюро.
      — Даже страшно становится, — вздохнула Нина Павловна.
      — А вы не нагоняйте на себя страху, — вдруг усмехнулся директор. — Уверен, что эту задачу вы решите. Вы ученица лучшего термиста города, Василия Галкина, вы должны справиться… Да и парторганизация поможет. Новый парторг крепко берётся за дело — фронтовик, ничего не скажешь… А теперь отправляйтесь домой отдохнуть. Но сначала посмотрим, как идёт) монтаж электрованны.
      Старшие отправились в термический цех, Костя снова взялся за тележку, а Катя, занятая своими думами, даже не посмотрела на него. И хорошо! Только что он пожертвовал бы всем, чем угодно, чтобы успокоить, ободрить её, а теперь сердился на «принцессу».
      Почему? Вернее всего, Костя не хотел видеть Катю такой, какой она показала себя при разговоре с Ниной Павловной.
      Да, Нина Павловна была мачехой Кати. Бабушка, Антонина Антоновна, рассказала Косте, что Василий Галкин женился на Ниночке Пестряковой перед самой войной, спустя два года после того, как умерла его первая жена, мать Катюши. Все говорили, что Катя будет расти возле умной и доброй женщины, но она твердила, что отец не должен был забывать мамочку, и не хотела иметь ничего общего с Пестряковой, как она продолжала называть Нину Павловну.
      По мнению Кости, она поступала нехорошо, неправильно и зря обижала хорошего человека.
      Косте повстречалась Леночка Туфик, вконец расстроенная, с красными глазами.
      — Что Катя делает? — спросила Леночка, всхлипнув. — Ой, Малышок, зачем мы не помешали ей резец заправлять? Герасим Иванович говорит, что это был наш долг…
      — Да ну её, поперечную душу! Помешаешь ей, как же! — пробормотал Костя и сердито двинул тележку к цеховым воротам.
     
      ДЕЛО НА ГИМАЛАЯХ
     
      По двору тележка кое-как прошла, хотя дорога была неудобна, а на Гималаях, как называли ребята гору стружек на свалке, началось мучение. Мелкую стружку полагалось сбрасывать посередине свалки, за хребтом из клубков стружки-вьюна. На хребет были проложены мостики, но доски обледенели, тележка всё скатывалась, и пришлось обратиться за помощью к ребятам из второй бригады. Сначала Костя помог им выбить из коробки стружку-вьюн, а они помогли поднять тележку на хребет.
      — Куда стружку на людей сыплешь! Ворона!
      Это сказал Сева. Забравшись с Колькой Глухих в глубокую выемку Гималаев, он курил, как взрослый.
      — А ты… ты чего лодыря гоняешь? — проговорил Костя, ошеломлённый его наглостью.
      — Мало ещё я тебя гонял, а то умел бы стружку высыпать.
      Дальше всё стало неясно. Костя не помнит, как он очутился в выемке, почему пришлось драться не только с Севой, но и с Колькой.
      Когда наступило прояснение, оказалось, что он лежит на спине, на нём сидит Сева, а Колька давит на его плечи коленями.
      — Хочешь снегом закусить? Хочешь снегом закусить?… — спрашивал Сева.
      — Ты скажи, Малышок: поведёшь нас в тайгу? Покажешь дорогу к золоту? В последний раз спрашиваем! — сказал Колька.
      — Смелые вы — двое на одного! — ответил Костя, задыхаясь. — Больно мне нужно с вами путаться! Сам пойду, а вас нипочём не поведу.
      — Дай ему мороженого! — распорядился Колька.
      — Кушайте, Малышок! — нежно проговорил Сева, зажимая ему рот снежком…
      Послышался голос, тихий, но такой… такой, что все оцепенели:
      — Брось!
      Все трое вскочили. На них сверху, заложив руки в карманы бушлата и прищурившись, смотрел Бабин.
      — Вот чем молодцы занимаются, — отметил он. — Безобразие устраивают, а в цехе стружки — выше головы.
      — Он на нас первый бросился, — заявил Колька. — Он всё время задирается.
      — То резцы пережжённые прячет, то кулаками тычется! — с отвращением проговорил мастер. — Идите в цех!
      Несправедливость горька, даже если она неумышленна. Мальчики тащили пустую тележку, а за ними шёл мастер и читал нотацию, называя Булкина лодырем, а Костю драчуном и обманщиком. Костя молчал… Всё обернулось против него. Спрятал он Катин резец? Да, спрятал. Напал он на Кольку и Севу? Да, напал. Но разве мастер поверил бы, что Костю заставили броситься в драку?
      В общем, всё рухнуло: исчезла надежда стать токарем, и по-иному он смотрит на Катю, и…
      Старый мастер присел за свой столик.
      — Требуется вас разогнать по разным углам, — решил он. — Лодырничаете! Ты, Булкин, останешься на прежней работе.
      — Много наработаю в летних туфлях! — сказал Сева, выставил ногу и повертел ею: мол, гляди сам. — Мои ботинки каши просят, а цех до сих пор спецобуви не дал.
      — Нету покамест ордерков на ботинки, — вздохнул Бабин. — Скоро валенки распределять будем. Оно даже и лучше по зимнему времени. Морозы-то крепчают. — Он обратился к Косте: — А ты, Малышев, возьмёшь в инструменталке контргайки, найдёшь Зиночку Соловьёву и съездишь с нею на строительство завода. Покрутись возле нашей шефской строительной бригады. Больше пользы будет…
     
      ЦЕХ ЗА ДВЕНАДЦАТЬ ДНЕЙ
     
      Зиночка Соловьёва была секретарём комсомольской организации, и без неё, конечно, не обходилось ни одно молодёжное дело. Она была маленькая, темноглазая, звонкоголосая, носила шубку и шапку из беличьего меха, но даже самые завистливые девочки не позавидовали бы ей — такая шубка была старенькая и потёртая. Может быть, Зиночка была хорошенькая, а может быть, дурнушка — этого никто не знал, потому что её трудно было разглядеть — так она спешила. Случайно Костя слышал, что она дочь учителя, что в Белоруссии фашисты погубили всю её семью. Старую беличью шубку достал завод, потому что Зиночка эвакуировалась в одном летнем платье.
      В комнату комсомольского комитета, куда с увесистым мешком контргаек явился Костя, всё плотнее набивались ребята с лопатами и кайлами. Зиночка озабоченно говорила: «А вот Иван Петров пришёл, а вот Федя Кострицын явился, а вот Наташа Олесова» — и отмечала пришедших в списке, стараясь спрятать под шапочку то одну, то другую чёрную тугую кудряшку.
      — Ребята! — крикнула она и вскочила. — Запомните, кто в какой бригаде будет работать. Едем!
      Она бросилась в дверь, точно спасалась; все бросились за нею, а Костя вышел последним, но потом в суматохе его оттеснили к середине кузова пятитонной машины, и он ничего не видел, кроме спин. Как только машина тронулась, все запели, и громче всех Зиночка — её голосок был острый, как шильце, и всё высовывался из кучи других голосов. Машину трясло и качало, Костя за кого-то схватился, кто-то схватился за Костю, чья-то лопата больно упёрлась ему в бок, но всё-таки он сразу привык к этому шумному путешествию. Но вот машина стала раскачиваться с борта на борт, а потом сразу остановилась. Все повалились, засмеялись и начали прыгать на землю. Костя увидел строительство, над которым шефствовал весь город.
      Справа и слева стояли кирпичные старые корпуса, а между ними, на большом пустыре, всё кипело и снега совсем не осталось. Люди скребли землю лопатами, дробили кайлами, бросали в кузовы машин, а плотники стучали топорами, устанавливая толстые столбы. Все очень спешили, старались, но Костя сразу рассмотрел, что это не настоящие землекопы и плотники, — они были одеты не по-рабочему и не очень ловко обращались с лопатой, кайлом и топором.
      Через весь пустырь был протянут полотняный плакат: «Построим цех «Б» за двенадцать дней!» И Костя удивился: даже небольшие бараки в Румянцевке строились летом месяц-два, а тут построй-ка зимой меньше чем за две недели!
      Человек с красной повязкой на руке показал приехавшим их участок. Зиночка крикнула: «Ребята, время дорого!» — схватила чьё-то кайло и начала бить землю, и комсомольцы наперегонки взялись за работу.
      — А гайки куда? — спросил Костя у Зиночки, так как ему стало совестно бездельничать.
      — Ах, да! Совсем забыла. Пойдём скорее! Их ждут в цехе!
      Они пробежали между двумя кострами, возле которых грелись шофёры, потом между двумя кирпичными цехами и очутились перед новой деревянной постройкой, такой большой, что она всё загородила.
      На этой постройке тоже был плакат:
      «Принимай, фронт, подарок уральской общественности! Цех «А» построен за тринадцать дней».
      В громадном, ещё пустом цехе было тепло и немного дымно, пахло свежим деревом, горели яркие лампы и гудели, как живые, печки-»буржуйки», поставленные на железные листы.
     
      ПРОФЕССОР И ГВОЗДИК
     
      У Кости отобрали мешок, но он даже не заметил этого.
      Присев на корточки, люди зашивали рамы больших щитов тонкими шелёвками в ёлочку. Работа простая, но Костя невольно рассмеялся. Человек, насмешивший Костю, тоже не походил на плотника. На голове у него была высокая каракулевая шапка, на носу — очки в прозрачной оправе, а лицо такое серьёзное, будто он заколачивал золотые гвоздики. Но всё равно он не умел. Он стукнул раз, и гвоздик ушёл в дерево на треть; ещё стукнул — очки съехали на кончик носа, а гвоздик лёг набок. Тут Костя и засмеялся.
      Поправив очки, человек строго посмотрел на него.
      — Смеёшься? — спросил он.
      На всякий случай Костя сделал шаг назад, а женщина, которая пришивала шелёвки к этой же раме, назидательно заметила:
      — Профессор вообще не любит критики.
      — Нет, я не люблю глупого смеха… Он думает, что так легко забивать гвозди. Да?
      — А то трудно! — пробормотал Костя.
      — Ах, тебе не трудно! — воскликнул тот, кого женщина назвала профессором. — Покажи, как ты забиваешь гвозди, а мы посмеёмся! — И он протянул Косте молоток.
      — Попался, Малышев! — сказала Зиночка, которая вдруг очутилась возле Кости. — Проси извинения, и пойдём.
      Но Костя, взяв молоток, присел на корточки, лёгким ударом прищепил гвоздик, хлопнул молотком и задержал его на шелёвке.
      — Ага, гвоздик-то выскочил! — воскликнул профессор. — Критиковать легче, чем дело делать. Где гвоздик, молодой человек?
      Когда Костя медленно поднял молоток, оказалось, что шляпка ушла глубоко в дерево. Профессор недоверчиво поскрёб её ногтем.
      — Гм… Гм… Один случай решительно ничего не доказывает! — заявил он. — Ещё.
      Прищепив три гвоздика, Костя быстро стукнул три раза, и все гвозди спрятались.
      — Нет, вы посмотрите, что делает этот клоп! — восторженно закричал профессор. — Это абсолютно точный удар, это… это, вероятно, классик забивания гвоздей! — Приподняв над головой шапку, он протянул Косте руку: — Приношу искреннее извинение. Вы имеете полное право смеяться, когда я порчу гвозди. Где вы так научились?
      — Когда бараки в Румянцевке строили, — сказал смущённый Костя, нерешительно прикоснувшись к его руке.
      Люди, работавшие на обшивке щитов, столпились вокруг Кости. Он показывал им, как забивать гвозди, охотно стучал молотком и даже не заметил, что Зиночка куда-то исчезла.
      — Да ведь мы уже с ним встречались! — послышался знакомый голос. — Я думал, что этот паренёк умеет только драться, а, оказывается, он и полезное дело знает.
      Рядом с Зиночкой, опираясь левой рукой на палку, стоял человек в шинели, тот самый, который сегодня утром помог Косте выбраться на тропинку Земляного холма. Конечно, это Зиночка привела его посмотреть, как ловко стучит молотком Малышев.
      — Хорошо гвоздики заколачиваешь, — сказал он. — Мастерски делаешь. — Он обратился к Зиночке: — Нет, товарищ Соловьёва, я не согласен с твоим предложением. На подшефном строительстве работников хватает, а вот в тарном цехе Северного Полюса паренёк пригодится. — Он сказал Косте: — Завтра заводская комсомольская организация отправляет на Северный Полюс бригаду социалистической помощи. Хочешь поехать?
      — А на Северном Полюсе Миша Полянчук работает? — спросил Костя, ещё не веря своим ушам.
      — Да, да! Он комсорг тарного цеха и бригадир передового участка, — сказала Зиночка.
      — Значит, ты согласен? Включи, товарищ Соловьёва, его в бригаду. Как твоя фамилия, парень?… Ну, вот и познакомились, Малышев. Покажи себя на Северном Полюсе. — И, кивнув головой, он ушёл, прихрамывая и мягко постукивая палкой по деревянному полу.
      — Это новый парторг Цека на заводе, Сергей Степанович Тагильцев, — пояснила Зиночка. — Он с фронта и очень, очень деловой!
      Как только вернулись на завод, Зиночка пошла с Костей к Герасиму Ивановичу, и тот без спора отпустил своего рабочего:
      — Пускай съездит… Я на него сердит. Драчливый мальчонка растёт. Да ещё и врать научился.
      Старик отвернулся от него, но это была последняя тучка. Впереди зажглось солнце — Костя был рад, что увидит Мишу.
     
      В ТЕРМИЧКЕ
     
      Когда ждёшь что-нибудь хорошее, то кажется, что часы стали длинными-длинными, но это только так кажется. По приказу мастера Костя до конца смены помогал кладовщикам разбирать инструмент, а когда прогудел гудок, решил, что нет смысла бежать домой, что не надо встречаться с Севой и Катей: к тому же он боялся утром опоздать на автобус. «За печи пойду», — подумал он, отправился в термичку, как называли на заводе термический цех, и в дверях столкнулся с Ниной Павловной, которая только что вернулась из дому.
      Узнав, зачем явился Костя, она предложила:
      — В лаборатории есть тёплый уголок, и ты хорошо переночуешь. Пойдём…
      Термический цех работал днём и ночью. Он был такой закопчённый, что казалось, вместо стен и потолка у него глубокая темнота. Здесь всегда было много металла. Блестящие или ржавые детали, сложенные штабелями, ждали закалки, а в других штабелях детали были чёрные и жирно лоснились — эти уже получили закалку.
      — Сколько годных «рюмок» в последней партии? — спросила Нина Павловна у пожилой женщины, работавшей за контрольным столом.
      — Одиннадцать из двадцати, — ответила та недовольно. — Сколько ты, Нина, с Дикерманом «рюмок» перепортила… Уж теперь, если своего не добьётесь, всем калильщикам позор.
      — Добиться надо, — задумчиво проговорила Нина Павловна. — Дело не только в позоре, а в том, что это важно для фронта…
      Вниманием Кости завладели главные нагревательные печи, которые назывались туннельными. Две печи стояли рядом — длинные, гораздо длиннее автобуса. В одном конце печи светилось широкое садочное окно, в которое работницы подавали деталь за деталью, а в другом конце, как узкий огненный зрачок, багровело окно для выдачи нагретых деталей.
      Он заглянул в садочное окно, и печь показалась огненным туннелем. Там всё было раскалено добела — и стены и свод. По туннелю медленно ползли к выдаче заготовки, уложенные рядами.
      Ползли они, конечно, не сами — их передвигала цепь, которая через прорезы в полу крючьями цепляла заготовки. Пока заготовка проходила через печь, она нагревалась: была чёрной, а становилась белой, раскалённой. Оставалось окунуть её в чёрное масло и закалить: сделать крепкой, твёрдой…
      — Ты засмотрелся, Малышок. Пойдём! — позвала его Нина Павловна, которая успела о чём-то переговорить с калильщиками.
      В лаборатории было светло, чисто. Удивительно, почему для чёрного калильного дела нужно так много книг, что они едва помещаются в шкафу, так много непонятной посуды из тонкого стекла и ещё весы и микроскопы!
      — Вымой руки, — сказала Нина Павловна. — Теперь закуси. Вот бутерброды с сыром. Ешь, не стесняйся… А я — за работу.
     
      КАПРИЗНАЯ «РЮМКА»
     
      Раньше Костя думал, что работать можно промывочным ковшом, молотком, с ружьём в лесу, за станком или с тележкой, а оказывается, что можно и так: Нина Павловна вынула из портфеля толстые тетради, книги, сложила руки и задумалась, глядя на грубую заготовку для детали «рюмки» и на готовую блестящую деталь.
      — Ты, конечно, знаешь, что мы делаем для фронта? — вдруг спросила она.
      — «Катюши» делаем, — ответил он тихо, соблюдая военную тайну.
      — Да, делаем некоторые детали для снаряда «катюши»… Это сильное оружие. Фронт требует всё больше «катюш», и мы могли бы дать больше, если бы не «рюмка». Сейчас токари точат «рюмки» из закалённых заготовок. Горят, ломаются резцы, работа идёт медленно. Можно было бы точить «рюмки» из сырой, незакаленной стали, а уж потом калить готовые, но закалка готовой «рюмки» не удаётся: у неё слишком тонкие стенки. В закалке «рюмка» деформируется, корежится, получается брак… Сегодня мы успешно закалили только пятьдесят пять процентов «рюмок». Позорно мало!… — Нина Павловна прошлась по лаборатории и твёрдо проговорила: — Жива не буду, а научусь калить «рюмки»-тонкостенки. Нагрев деталей в соли ничего не дал. Посмотрим, что даст работа со свинцовой нагревательной ванной. Не пойдёт дело так — пойдёт как-нибудь иначе. Вася учил меня, что в нашем деле важнее всего упорство… впрочем, как и во всяком другом. Всех учёных-металлургов на ноги подниму, сто режимов закалки перепробую, но своего добьюсь! Кто знает, сколько жизней спасёт каждая лишняя «катюша» и чья это будет жизнь! — Она села за стол и начала перелистывать книгу. — Ложись спать, Малышок, завтра я рано подниму тебя…
      За шкафом стоял диванчик. Костя лёг, укрылся ватником и немного подумал о сегодняшнем дне, который начался плохо, а кончился совсем хорошо. Вот он уедет на Полюс…
      Где-то за холмом останется дом, где живут девочка-задавака с синими глазами и обидчик Булкин… Плохие они люди, лучше обойтись без них. Где-то останется цех со старым мастером… Не хочет Бабин сделать Костю токарем по металлу, не даёт ему резать сталь — не надо.
      — Спишь? — вполголоса спросила Нина Павловна.
      — Не…
      — А о чём ты вздыхаешь?
      Он промолчал, застигнутый врасплох.
      — Тебе жаль оставлять завод и товарищей?
      — Больно они мне надобны, поперечные души! — ответил он с досадой.
      — Правда, ведь вы не дружите… И это плохо, что вы не дружите… Всё-таки спи, Малышок…
      Да, Малышок уедет к Мише на Северный Полюс, до которого «десять километров, и всё прямо, с поворотами», и сделает это с радостью; а то, что он глубоко вздохнул, так это просто непонятно почему.
     
     
     
      Глава четвёртая
     
      СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС
     
      Утром, ещё в потёмках, заводской автобус уехал на «Северный полюс». Пассажирами были ребята из молодёжного механического цеха.
      — А долго мы полярников, моржей-тюленей, будем на буксире тащить-вытаскивать? — спросил кто-то.
      — Ребята, ребята! — вмешалась Зиночка Соловьёва. — Я вас предупреждаю — не ставьте на «Полюсе» вопрос так, что мы приехали брать их на буксир. Это обидное слово. «Полярники» работают самоотверженно, но получен приказ товарища Сталина о том, что нужно ускорить отправку продукции на фронт. Вот мы и едем помогать филиальским.
      Пассажиры автобуса притихли. Костя почувствовал себя важным человеком: он едет выполнять приказ товарища Сталина.
      Сначала за окном мелькали дома, потом фары освещали только стволы сосен, и, наконец, автобус стал. Приехавшие вышли. Перед ними был высокий забор с колючей проволокой. Сбоку падал луч яркого света. Зашелестел шопот:
      — Гляди, прожектор светит…
      — А зачем?
      — Чудак, не понимаешь! Чтобы сразу было видно, кто идёт.
      — На Полюсе строго…
      — А ты думал!…
      — Гляди, на вышке часовой в шубе…
      В заборе открылась дверца, и послышался голос:
      — Давайте по одному!
      Когда пришла очередь Кости, он увидел в сторожке двух военных.
      — Имя, отчество, фамилия? — спросил один из них, глядя в список.
      В эту минуту Костя смотрел на овчарку, которая, свесив язык, сидела возле другого военного.
      — Малышок, — ответил он, но тотчас же поправился: — Малышев Константин Григорьевич…
      — В другой раз не путайте, Константин Григорьевич! — сказал военный, взяв под козырёк. — И без того видно, что вы малышок.
      Переступив порог, Костя очутился на широком дворе. Ребята уже разделились на группы, и возле каждой группы стоял взрослый. Тотчас же кто-то обнял Костю:
      — Вот сюрприз! Если не ошибаюсь, это Малышок-корешок! Этого я заберу вместе с его шапкой в тарный цех!
      — Да, да, Миша! — поспешила Зиночка. — Он ловко забивает гвоздики. Вчера на заводе он всех удивил. Парторг Цека приказал включить его в бригаду.
      — Не знал, что у моего Малышка такой талант, а то уже давно перетащил бы его на Полюс. У нас для хорошего молотка много работы.
      Зиночка крикнула: «Тихо» — и обратилась к ребятам:
      — Ещё раз напоминаю, как нужно себя вести на Полюсе. Соблюдайте все правила филиала. По цехам без толку не бегать, вахтёров и взрослых рабочих слушаться. Ничего не зарисовывать, не записывать. Вернувшись домой, никому ни слова — ни отцу, ни матери, ни знакомым. Всё понятно?
      Голоса прошумели: ребята пообещали молчать.
      — Больше всего я уверен в Малышке, — шепнул Миша. — Он даже мне ни словечка не сказал. Наверное, язык откусил, когда кашу ел. Говори, не рад меня видеть?
      — Рад, — ответил Костя, и больше у него не нашлось слов.
      Группа Миши Полянчука направилась к большому сараю из толстых брёвен. Возле сарая лежали штабеля длинных и коротких дощечек. Широкие ворота открылись. Из сарая хлынула волна шума и белого пара. Показалось, что этот шум вытолкнул по рельсам вагонетку, высоко нагруженную плоскими, аккуратными ящиками. Потом ребята увидели цех, освещённый электрическими лампами. За верстаками работали подростки — сколачивали из дощечек щитки. Ближе к выходу взрослые рабочие мастерили из щитков ящики, навешивали петли и запоры.
      Бригадиры разобрали новичков и поставили их за верстаки.
      — Будешь сколачивать донце, — сказал Миша, протянув Косте молоток. — На две поперечины клади три доски — вот так, одну к другой. Каждую доску пришивай к поперечинам четырьмя гвоздиками. Покажи, как ты можешь, корешок.
      Чуть-чуть призадумавшись, Костя лёгкими пристуками молотка поставил все двенадцать гвоздиков на место, потом, как из пулемёта, хлопнул двенадцать раз. Гвозди, спасаясь от его молотка, спрятались в дерево.
      — Ух ты! -удивился Миша. — А ещё раз!
      Стараясь не улыбаться, Костя забил шесть гвоздей, держа молоток в правой руке, а потом перебросил его в левую руку и заколотил остальные гвозди.
      — А я могу и с пальца забивать, глянь!
      Не отнимая пальцев от гвоздя, Костя быстро опустил молоток. Мише показалось, что на свете стало двумя пальцами меньше, но Костя успел убрать их в тот самый миг, когда гвоздь погружался в дерево.
      — Так ты не балуй. Придётся новые пальцы пришивать — где я иголку и нитку возьму? А вообще нужно признать, что ты виртуоз.
      — Чего? — спросил удивлённый Костя.
      — Виртуоз — это значит такой ловкий, что просто ах. И знаешь, — проговорил Миша задумчиво, — мне пришла в голову мысль. — Он хлопнул себя по лбу. — Думай, голова, — шапку куплю!
      — Ай! — послышалось рядом.
      Рыжая девушка, которую Костя знал — она работала на заводе в инструментальном складе второго цеха и её называли «мировым пожаром» за цвет волос, — положила палец в рот, как конфетку.
      — Я не умею молотком, — прошепелявила она. — Все пальцы поотбивала.
      — Вынь палец, маникюр испортишь. Ты складывай дощечки, а Малышок будет сколачивать! — приказал Миша.
      Работа пошла весёлая. Костя с увлечением хлопал молотком. Рукоятка точно приросла к ладони, и было приятно, что подростки бегают смотреть на работу новичка, было приятно, что Зиночка хвалит его.
      — Стоп, доночный участок! — крикнул Миша, вскочив на верстак, и, когда затихли молотки, объявил: — Костя Малышев со своей подручной Клавой Еремеевой уже выполнили по полторы нормы, чего и вам желают!
      Ребята зашумели.
      — С подручной и дурак сумеет, — заявил кто-то. Но было ясно, что это зависть, и больше ничего.
      — Товарищ Полянчук, прикажи продолжать работу, — сказал полный мужчина в чёрном ватнике и высоких фетровых валенках, приведённый в цех Зиночкой Соловьёвой. Он внимательно пригляделся к работе Кости и обратился к Мише: — Действительно, если тарники научатся так работать и если разделить операции, как предлагаете вы с Соловьёвой, то дело пойдёт лучше. А ты, Костя, помнишь, как тебя учили работать молотком?
      — Дед Вак Иванович Крюков, как бараки строили, дал вот столечко гвоздиков, — Костя взял из ящика горсть гвоздей, — да ещё доску-дюймовку дал. Показал, как робить, а потом велел забивать да клещиками вытаскивать и…
      — И что?
      — И кажет: «Покуль не научишься забивать с одного стука, обедать не позову», — закончил Костя.
      — Когда же тебе удалось пообедать? — удивилась Зиночка.
      — Два дня хлебец жевал, а в третий и пообедал…
      — Школу он прошёл строгую, — засмеялся высокий человек. — Мы так учить не будем. Тебя, товарищ Полянчук, завтра заменит на участке Круглое, а ты займись Малышевым, научи его культурно передавать свой метод. Пускай он подготовит в своей стахановской школе несколько таких же инструкторов.
      — Красота, Малышок! — сказал Миша, когда этот человек ушёл. — Завтра мы с тобой проведём весь день в Верхнем общежитии. Это был начальник филиала Шестаков, понимаешь? Дело пойдёт, Малышок!…
      — Всё-таки какое чутьё у нового парторга, — радовалась Зиночка, — он сразу понял, что Малышок пригодится в тарном цехе. Я просто готова влюбиться в нашего парторга! Говорю совершенно откровенно…
      Ещё веселее Костя застучал молотком. Клава раскраснелась, огненная чёлка прилипла ко лбу и потемнела, но, когда работа спорится, человек не замечает усталости.
     
      ВЕРХНЕЕ ОБЩЕЖИТИЕ
     
      Тропинка взбежала между скалами на площадку, поросшую старыми елями. В серебристом лунном свете Костя увидел Верхнее общежитие — резной красивый дом, где жили бригадиры филиала. До войны здесь помещалась лыжная база спортивного общества. Костя обернулся. Под горой расстилалось бескрайное лесное море, спокойное и молчаливое.
      — У нас словно как на курорте, — сказал Миша.
      Они вошли в дом, поздоровались со старушкой уборщицей и по узкой лестнице поднялись на второй этаж, в комнатку-клетушку. Миша зажёг коптилку, и Костя прежде всего увидел в углу несколько пар лыж. Правда, это были не такие лыжи, какие подарил ему Митрий, — те были широкие, подбитые оленьим мехом, а эти очень узкие, длинные, щеголеватые.
      — Чьи это? — спросил он осторожно.
      — А хоть чьи… Их забыли в столярке. Я пробовал кататься, только у меня пока не получается. Ровного места нет, одни горы. Трудно устоять на лыжах.
      — Чего там трудно! — усмехнулся Костя. — Завтрась побежим?
      — Решено! Заодно давай условимся, что ты забудешь слово «завтрась» и будешь говорить «завтра».
      В круглой железной печурке загудел огонь. Миша вскипятил чай и на стол выставил хлеб, сахар и немного масла в стеклянной баночке. Счастливый Костя пил чай; Миша радушно угощал его хлебом с маслом.
      — Ты немного похудел — должно быть, потому, что решил подрасти, — сказал он, улыбаясь, своему другу. — Правильно задумано. Расти тебе надо целый метр с половиной, не считая двух четвертушек… Ну, чего молчишь? Язык у тебя очень коротенький. А как тебе живётся?
      Теперь всё обстояло замечательно, потому что возле Кости был Миша, тоже немного похудевший и ставший взрослее, но по-прежнему весёлый, ласковый.
      Номерной военный завод, дом за холмом — всё это показалось очень далёким, и было неясно, существовало ли это на свете или только приснилось.
      — За станок ещё не поставили? В подсобных ходишь? Не хмурься. У меня есть совершенно блестящий план.
      Только-только Костя собрался спросить, что это за план, как в дверь постучали.
      — Товарищ Собинов, вас ждут! — И густой голос пропел: — До-ре-ми-фа-соль-ля!
      Какой Собинов? Но Миша ответил, точно и впрямь был не Полянчук:
      — Сейчас, товарищ Шаляпин! — И он объяснил Косте: — Здесь почти все украинцы живут. Мы перед сном концерты устраиваем, как знаменитые певцы. Хочешь послушать?
      — Хочу…
      — А глаза слипаются… Ложись-ка спать. Я с товарищами посижу часок. Только займи не больше пятидесяти процентов койки. Я тоже иногда ночью сплю. — И с этой шуткой Миша ушёл.
      Раздевшись, Костя повесил носки возле печурки и нырнул под одеяло. Как спокойно было в комнатушке над заснеженным лесом! Внизу что-то мягко зазвенело, голоса слились в незнакомую красивую песню, и Косте стало грустно, потому что его счастье было неполным. Где Митрий? На фронте… Фронт — это, наверное, вроде той поляны, где Митрий принял на длинный вогульский нож большого медведя и где они с Митрием потом свежевали жирную тушу. Только на фронте вместо медведя — фашист. Убил Митрий фашиста? Непременно убил, и не одного фашиста, а много, не счесть… Голоса внизу зазвучали веселее, и грусть стала нежной.
      Если разобраться, Костя прожил с братом очень мало. Митрий всё уходил да уходил в тайгу, оставляя Костю в Румянцевке, у старушки Павлины Леонтьевны Колобурдиной. Он был уверен, что братишка не пропадёт. Ведь Костя и золото мыть и на строительстве работать — всё умеет. Вот только учиться было некогда… А Митрий бродил с товарищами по берегам золотоносных речушек, ловил соболей капканами; прошлой зимой подался к вогулам, весной принёс шесть собольих шкурок да заветную тамгу Володьки Бахтиарова, забрал Костю со строительства бараков, сдал шкурки в «Заготпушнину» и пировал два месяца. Потом вдруг война, и вот Митрий, обнимая Костю, щекоча его своими усиками, говорит…
      На этом Костя заснул…
      Из лесу вышла большая осторожная тень на высоких ногах. Её выслала в разведку тайга, узнав, что в резном доме появился Малышок. Тень остановилась на опушке, чуть слышно втянула воздух, почуяла запах дыма и качнула рогами — большими, как старые еловые лапы. Долго смотрела она на освещённые окна — три внизу, одно под самой крышей. До круглых насторожённых ушей доносились людские голоса — люди пели, как иногда поют охотники у костра. Тень забеспокоилась, медленно повернулась и ушла в лес, широко переставляя ноги по глубокому лунному снегу.
     
      НА ЛЫЖАХ
     
      Солнце светило в окошечко, когда Костя открыл глаза. Как он заспался после вчерашнего длинного дня! На печурке чайник хлопотливо стучал крышкой.
      — Вставай, Малышок! — весело окликнул Миша. — Зимний день коротенький. Нужно провернуть тысячу дел на большой скорости.
      За завтраком Костя поделился с другом мыслями о брате.
      — А ты напиши в Румянцевку старушке, у которой вы жили, и спроси, нет ли писем от брата, — сразу посоветовал Миша. — Если есть письма, пускай пришлёт их на твой нынешний адрес. Давай спланируем день так: сейчас возьмёмся за дело, потом пройдёмся на лыжах, а вечером напишем письмо.
      Убрав со стола, Миша принёс снизу отрезок доски, достал молоток и гвозди.
      — Покажи, как ты держишь молоток. Правильно я держу?
      — Не!… Неправильно, — определил Костя. — Ты ручку-то не жми, не силься. Держи легонько, играючи, — хоть сколько стучи, не уморишься.
      — Теперь покажи, как ты опускаешь молоток. — Хорошенько приглядевшись, Миша всё понял. — Вернее сказать, что ты его не опускаешь, а бросаешь всей тяжестью на шляпку гвоздя. Так я говорю?
      — Выходит, так… А надо всех ребят научить? Тогда я долго здесь буду?
      — Ты обучишь человек десять, и они тогда станут инструкторами передового метода. А хочешь на филиале остаться?
      — А то нет! — откровенно признался Костя. — Чего я буду в подсобных ходить!
      — Всё учтено! — скрепил Миша. — У меня такой же план. Продолжаем! Теперь покажи, как молоток должен касаться шляпки гвоздя, чтобы он без разговоров входил в дерево.
      Долго ещё со смехом и шутками трудился Миша, пока будущий руководитель стахановской школы не усвоил, как нужно передавать ребятам искусство заколачивания гвоздя с одного удара.
      Заодно Костя учился правильно произносить слова. Потом Миша вздумал забивать гвозди по-стахановски и так разохотился, что обо всём забыл.
      — На лыжах-то пойдём? — напомнил Костя.
      Они вышли на крылечко, пощурились, привыкли к солнцу, и началась возня. Костю удивило то, что ловкий, подвижной Миша выглядит увальнем на лыжах. Спортивные лыжи были не такие удобные, как охотничьи лыжи, но Костя сразу привык к ним, сделал несколько петель вокруг Миши, который кое-как ковылял через полянку, бросил палки под елью: «А ну их!» — и побежал, расставив руки, немного согнутые в локтях, по-вогульски.
      — Давай под гору скатимся, — предложил он Мише. Тяжело дыша, тот посмотрел вниз и покачал головой:
      — На сосну налечу. Тут их много торчит.
      — А ты от сосны в сторону…
      — Вот тогда я уж непременно другую сосну сломаю, самую толстую.
      — Какой ты! — огорчился Костя и вдруг закричал: — Глянь, глянь, зверь! — и показал на широкий след под сосной.
      — При чём тут зверь! — удивился Миша. — Корова, наверное, была…
      — Какая корова! Кажу, зверь! — И пояснил: — Сохатый тут был… ну, лось по-городскому. Понимаешь?
      — Что же, может быть, — согласился Миша. — Я слышал, что несколько лет назад в здешний парк культуры забежали два лося. За ними нельзя охотиться возле города, вот они и бродят где попало. Знаешь, что я придумал, корешок? Воспользуйся случаем и покатайся в полную волю. Беги за своим зверем, а я заберусь домой и почитаю…
     
      ЗОВ ТАЙГИ
     
      Улыбнувшись другу, Костя бросился под гору — не за сохатым, а просто так. Маленькая фигурка мчалась между соснами, оставляя за собой облако лёгкой, блестящей снежной пыли. Вот на пути встретилось какое-то препятствие — пень или камень, прикрытый снегом. Костя сжался, подтянул лыжи, подпрыгнул и снова замелькал среди толстых стволов.
      «Чертёнок!» — подумал Миша с невольной завистью.
      Костя летел всё дальше. Воздух наполнил грудь, свистел в ушах, горячил лицо. Он забыл обо всём, что было за этими соснами. Тайга, родная тайга, неожиданно найденная возле города, приняла его — не гостя, а хозяина.
      Он скатился в долинку между горушками и побежал, оглядываясь по сторонам. Ладный, рослый лес, только больно уж чистый. Какие завалы валежника начинались почти сразу за Румянцевкой, как много было палых лесин, как часто путь преграждали речушки! Но и здесь хорошо! Каждая сосна отдаёт ему часть своего чистого дыхания, каждая что-нибудь шепнёт. Между ветвями светится нежное зеленоватое небо, на тёмной хвое лежит бледное солнечное золото, а вокруг много следов — и заячьих, и лисьих, и горностайчик пробежал…
      Это дом, это его дом, и приветливые сосны передают его друг дружке. Вот эта — сколь велика, кряжиста! Под такими соснами девушки манси разбивают становья, когда приходится заночевать в тайге. Повесят на дерево оленью шкуру — значит, они дома, поднимут костерок и сидят, поджав ноги, перебирают косички, судачат о лесных новостях, высмеивают парней и хвастаются ниткой зеркальных бус или удачным выстрелом.
      За той гущей, где никогда не бывало ветерка, впору разбить большое становье для оленьего обоза, когда манси везут грузы на далёкий прииск. Разожги долгопламенные костры-нодьи и отдыхай в верном тепле. Развернёт молодая черноглазая женщина мягкие оленьи шкуры, достанет голенького младенчика, полненького, как кедровое ядрышко, и подбрасывает, и ловит его на ласковые руки, и целует на лету, а ребёнок тянется ручонками ко всему, что блестит, — к пламени костра и солнечному лучу.
      Скоро, скоро он увидит Митрия. Они условились, что Костя выбежит навстречу брату к Чёрному камню, который одиноко торчит в тайге. Митрий, наверное, уже вышел на условленное место и чутко прислушивается. Длинные уши меховой шапки завязаны сзади свободным узлом, лицо загоревшее, а зубы такие белые, что издали видать его улыбку. Митрий крикнет: «Где пропадаешь?»-а Муська с весёлым лаем покатится под ноги Косте. С одного взгляда он увидит, сколько беличьих шкурок на поясе у Митрия и что ещё попалось ему на пути, но скажет домашнее: «А бабка Павлина нынче баньку для тебя топит… А дядька Колыш завтрась на пельмени зазывает», и они пойдут на квартиру по Костиной лыжне. Он поравнялся с чёрной скалой и не сразу понял, что человек, стоявший возле скалы, опершись на лыжную палку, — не Митрий. Человек был статный, с приветливым лицом, в тёплой шапке, с винтовкой за плечами.
      — Здравствуйте, — солидно сказал Костя.
      — Здоров будь! Каким стилем бегаешь? Где учился?
      — Сам учился да Митрий учил, братан мой… На фронте он.
      — Значит, встречусь с ним…
     
      — А я ему брат родной, Константин Григорьевич Малышев, — поспешно добавил Костя.
      — Ишь как ловко выходит! — усмехнулся военный человек. — Я думал, что только он тебе брат, а оказывается, и ты ему брат. Запомним… — Он достал из-под полы полушубка фляжку, предложил: — Испей чайку! — и налил в алюминиевый стаканчик крепкого подслащённого чая. — Прощай, я пошёл! — сказал человек и двинулся широким, красивым шагом, будто лыжи сами плыли по снегу, а их хозяин тем временем мерил дорогу палками.
      Костя подумал, что это, должно быть, самый отличный стиль. Вдруг он увидел: солнце, рассечённое берёзкой, вот-вот заденет горушку… Домой надо… А зачем домой? Если бы ружьишко да краюшка хлебца — разве не здесь его дом? Вишь как вывернулась, пала сосна, козырьком подняв сохлые корни. Расчистить глинку под корнями, натаскать еловых лап, завалить на три четверти щель, изнутри закрыть лаз — и как будет сухо, тепло в лесном жилье! Без огня переспишь, живой встанешь…
      Солнце стало большим, красным, опустилось на горушку, обломало краешек. Сосновая хвоя занялась густой розовой подкраской.
      Шёпот пробежал по лесу: «Уходишь? Зачем?» Сердце ответило: «Может, скоро вернусь». Костя бежал домой, складывая в уме важное решение. Когда он вновь увидел резной домик, решение поспело.
     
     
      ТАМГА
     
      Миша заклеил конверт.
      — Я уверен, — сказал он, — что твой брат уже шлёт письма с фронта, а Колобурдина просто не знает, куда их переправить. Теперь всё в порядке. Бросим письмо в почтовый ящик и будем ждать ответа.
      Они сварили картошки и поели. Костя был немного обеспокоен, как человек, выбирающий удобную минуту для серьёзного разговора.
      — Взгрустнул о Дмитрии? — спросил Миша.
      — Дело есть, — с важным видом ответил Костя.
      — Большое? Международного масштаба? Поделись...
      Взяв складной Мищин нодсик, Костя отвернулся, распорол шов на поясе брюк, достал кусочек бересты, свёрнутой в тугую трубку, развернул её и протянул заинтересованному Мише.
      — Что это?
      — Тамга. Не видишь, что ли?
      — Действительно, тамга, как живая! — шутливо обрадовался Миша, разглядывая нехитрый рисунок, сделанный на бересте голубой краской. — Вот только жаль — я не понимаю, что значит тамга Смешной человечек держит лук и три стрелы... А на что эта тамга?
      — Ты её какому хоть маньси-вогулу покажи, а он тебя к самому старому Володьке Бахтиарову сведёт. Ты ему тамгу дашь, а он тебя в синий туман возьмёт.
      — Что за синий туман?
      Когда Костя кончил повесть о Святом озере с поющими рыбами и золотым дном, путь к которому знает старый Бахтиаров, Миша спросил:
      — Извиняюсь, гражданин, зачем вы мае рассказываете детские сказки? Неужели ты веришь глупостям?
      Особенно обидело Костю то, что его друг так и вы- ' разился: «Извиняюсь, гражданин». Лицо его потемнело, глаза сердито блеснули.
      — Я дело сказываю, — проговорил он наконец.
      — Значит, ты предлагаешь мне пойти в синий туман?
      — Предлагаю вот, — проронил Костя. — Как знаешь, так бери.
      — Хорошо, рассмотрим вопрос технически, — серьёзно сказал Миша. — Пускай даже всё обстоит, как ты говоришь. Кто нас отпустит с завода?
      — Ну, не отпустят... — многозначительно произнёс Костя.
      — Значит, ты предлагаешь сбежать?
      Не слова товарища обеспокоили Костю, а та подозрительность, которая в них прозвучала. Действительно, Миша смотрел на своего маленького товарища с таким выражением, будто увидел чужого, нехорошего человека.
      — Металла-то сколько принесём! — поспешил укрепить свою позицию Костя. — По десять килограммов верных возьмём!. Правду говорю...
      — Допустим, принесём мы золого. Что дальше? Богачами станем? — допытывался Миша.
      Началось самое трудное. В словах Миши звучало насмешливое Презрение: это касалось не только всей затеи, но и Кости, к которому ещё мину гу назад Миша относился так доверчиво. Он понял, что погибает во мнении своего друга.
      — Мы себе только на лапотину, ну, на обзаведение малость оставим, а всё остальное сдадим, — объяснил Костя. — Танки, оружие всякое купить. Севолод сказывает, золота нужно много.
      — Вот, оказывается, в чём дело! — с облегчением заметил Миша. — А я думал, что ты о своём кармане заботишься. Три четверти вины прочь! Теперь слушай, корешок. Если даже всё это, что ты мне рассказывал, чистая правда, я в этом деле тебе не товарищ. На заводе никто поющим' рыбам не поверит, никто нас не отпустит, а бежать я, понйтное дело, не хочу. Это будет предательством, понимаешь? Я комсомолец, Костя, а комсомольская честь всего дороже. Как я могу обмануть комсомол, как могу бросить дело, за которым еле дит сам товарищ Сталин? Теперь скажи, кто такой Всеволод, какое отношение он имеет... к синему туману.
      Когда Костя объяснил, что Сева Булкин — это тот самый «золотоискатель», которого Миша видел в день приезда на завод, когда Миша узнал, что Сева с Колькой Глухих добиваются, чтобы Костя повёл их за золотом, он снова встревожился.
      — «Золотоискатель» зебя на побег подбивает, очень просто! Непременно попрошу Зиночку, чтобы она взялась за вашу компанию. Вы сдуру такое натворите, что всю жизнь не расхлебаете.
      Дело обернулось неладно. Костя испугался, что вмешается шумная Зиночка Соловьёва, а Сева и Колька увидят, что он их выдал, хотя сам же завёл речь о синем тумане.
      — Ты Зииочке-то не сказывай, — пробормотал он.
      — А глупости бросишь? Нет, непременно добьюсь, чтобы ты на филиале остался. У меня жить будешь. Тебе учиться надо, я об этом позабочусь. А «золотоискателю» передай, что он думает глупо. Ишь герой нашёлся! Будто без него государство не может добыть столько золота, сколько нужно. Ошибается! И сейчас золота добывают много — в газетах об этом пишут. Но сейчас для нас дороже другое золото.
      — Какое это? — недоверчиво спросил Костя.
      — Вот какое. — Миша взял его жёсткие руки, положил на стол, а рядом с его руками положил свои, сжатые в кулаки. — Вот самое дорогое золото — наши руки. Они должны дать фронту оружие — столько, сколько нужно. Вот наш завод делает «катюши», вот Большой завод, что басом! гудит, уже печёт танки, как пироги. И не он один. Нужно только, чтобы руки делали то, что прикажет Сталин. Сам подумай, что будет, если рабочий с завода уйдёт. Это всё равно, что с фронта. Рабочие руки, если они работают честно, дороже всякого золота.
      Впервые в жизни Костя посмотрел на свои жёсткие, крепкие руки с большим уважением.
      — Всё понял? — спросил Миша.
      — Ясно, понял, — ответил Костя. — Нельзя с завода уходить.
      — Точка! — скрепил Миша.
      В ту ночь сохатый не пришёл на полянку, где стоял резной дом под высокой крышей. Тайга, вероятно, догадалась, что мальчик из Румянцевки совсем хорошо понял, что его настоящее место на заводе, что он не имеет права бросать производство, пока его руки не сделают для победы всё, что им прикажет Сталин.
     
     
      Глава пятая
     
      НАСТАВНИК
     
      В тарном цехе было немало отличных работников. Бригадиры дали пятёрку лучших ударников в школу Кости Малышева. Все они были старше своего наставника и поэтому отнеслись к нему немного насмешливо. Миша побаивался, что Малышок смутится, растеряется, покажет себя маленьким, но он ошибся. В суровом северном крае, где вырос Костя, люди борются с природой артельно: они сообща моют золото, валят лес, ходят на охоту.
      В артелях слово старшего — закон, но старшим становится тот, кто имеет больше опыта.
      Окинув спокойным взглядом своих учеников, Костя молча установил три гвоздика и забил их тремя ударами.
      — Кто так может? — спросил он.
      — Подумаешь, удивил! — заговорили ребята. Из пятерых человек трое решили эту задачу.
      «Фокус не удался», — подумал встревоженный Миша, но Костя как ни в чём не бывало установил двенадцать гвоздиков и забил их.
      — А теперь кто? — спросил он.
      Четыре гвоздя с одного раза утопил маленький серьёзный Валя Вихряков, другие и того не сделали.
      — Что ж вы! — серьёзно сказал Костя. — Мне хоть сто гвоздей выставь, всё заколочу. Уметь надо! — Он говорил твёрдо, без хвастовства, и Миша успокоился. — Вот ты, Вихряков… Ты работаешь ладно, а молоток неправильно держишь, гвоздь тебя не боится. Чуть что — он набок. Дай руку!
      Валя недоверчиво протянул руку. Костя повернул её так, чтобы можно было поставить на ноготь большого пальца гвоздик шляпкой вниз, но гвоздик не держался.
      — Видишь, сработал мало, а рука трясётся. Ты молоток держи легонько, на воздусях. Ты молотком играй…
      «Честное слово, он молодец! — обрадовался Миша. — Этот пример он сам придумал. И где он такие слова взял? Вот чудак!»
      А Костя говорил слова дедушки Вака, которые дедушка Вак слышал когда-то от своего деда, построившего чуть ли не весь Ивдель из кедрового леса.
      Мишу отозвали по спешному делу. Когда он вернулся к учебному верстаку, будущие инструкторы хлопали молотками, а Костя внимательно наблюдал за ними.
      — Идут дела, ребята? — спросил Миша.
      — Ничего особенного, — сказал коренастый, самостоятельный подросток, Петя Гусаков. — Надо только гвоздики прищепывать пер-пен-ди-ку-ляр-но, а молоток опускать па-рал-лель-но. — И он с одного стука вогнал гвоздь в дерево.
      — Вот молодец работник! — одобрил Костя. И ученик обрадовался похвале.
      Раздался обеденный гудок. Миша позвал Костю к выходу так, чтобы его друг прошёл мимо верстака, за которым работал третьего дня. Над верстаком висел плакат из пёстрой обойной бумаги, а на нём было написано: «Привет Косте Малышеву и Клаве Еремеевой! Вчера они выработали по 225 процентов нормы».
      Было очень приятно, что о Косте написали такими большими буквами.
      — Клава-то где? — спросил он.
      — Её забрали в моечный цех — с молотком ей всё-таки трудно.
      …В тарном цехе снова началась работа. Стукнул один молоток и прислушался — имеются ли охотники пошуметь. Тотчас же ответил другой молоток. Некоторое время они перекликались: «Тук или не тук?»-»Конечно, тук-тук». — «Ну, так тук-тук-тук!» К зачинщикам присоединились другие молотки, и вскоре зашумело. Особенно быстро стучали молотки там, где будущие инструкторы учились правильно забивать гвозди.
     
      «КАТЮШИ»
     
      Смена кончилась. Цех опустел, только взрослые рабочие продолжали собирать ящики.
      — Малышок, пошли! — позвал его Миша, вернувшийся от начальника филиала; он был в отличном настроении и, тормоша Костю, поделился большой новостью: — Уверен, что твоё дело получится. Начальник попросит заводской отдел кадров закрепить тебя за филиалом. Доволен?
      Костя ответил широкой улыбкой.
      Они пересекли двор филиала. За центральным корпусом Костя увидел штабеля металлических деталей, накрытые досками; деталей было много — тысячи и тысячи.
      — А таких на нашем заводе не делают, — отметил он, рассматривая штабель.
      — Да, их с другого завода присылают.
      У входа в центральное здание Миша показал красноармейцу красный пропуск, и они очутились в просторном и низком цехе. Всё было затянуто тёплым туманом, так что электрические лампочки плавали в радужных кольцах. Заиндевевшие ворота открылись. По мокрым рельсам в клубах пара вкатилась вагонетка, гружённая деталями.
      — Эти детали к нам издалека пришли. Видишь, как их засалили, чтобы они не ржавели, — сказал Миша.
      Женщины, надев брезентовые рукавицы, опускали детали в котёл с кипятком, потом выкладывали их на столы и снимали оттаявшее густое сало сначала деревянными скребками, а потом тряпками.
      Приходилось сменять несколько тряпок, пока сталь не становилась блестящей, как зеркало.
      В дальнем конце цеха зазвенел голос, потом ещё один, и затем все запели. Костя увидел Клаву Еремееву. Она пела громче других и улыбалась. Прислушавшись, Костя разобрал слова новой песни.
      — Вот почему наш снаряд называют «катюшей»: он хорошо поёт, — сказал Миша. — Когда «катюша» летит, так будто небо на куски лопается и хвост огненный получается. Потом ударит — всё сожжёт. Фронтовики нашу продукцию очень любят…
      — Надо сделать больше «катюш», чтобы всех фашистов пожечь и на куски разорвать! — решил Костя.
      В сборочном переделе рабочие внимательно осматривали детали, взвешивали, чтобы все снаряды были одного веса. В стороне, за железными ширмами, блестела электросварка. Сварщик закрыл лицо железной маской со стеклянными глазами, а из-под маски виднелась пышная борода, и Косте это показалось смешно.
      Возле дверей упаковочного передела Костя увидел всю «катюшу». Она показалась ему не страшной, но Миша сказал, что когда её начинят «уральской кашей», тогда не подступись.
      Они вошли в помещение, длинное и узкое, как коридор. Вдоль стен до самого потолка лежали блестящие «катюши», точно дрова в поленнице.
      Косте стало неспокойно: зачем они здесь лежат, когда приказано отправить «катюши» на фронт, и чем скорее, тем лучше?
      — Да, всё нужно отправить, — подтвердил Миша. — Надо-то надо, а тары не хватает…
      В конце коридора несколько ребят развинчивали «катюши», укладывали их в ящики, а ящики грузили на вагонетки.
      — Эй, Миша, где упаковка? — крикнул смуглый скуластый паренёк — как видно, главный в бригаде. — Это видишь? — И он подбородком показал на штабель готовых «катюш». — Совсем слепой стал? Да?
      Сначала он говорил шутливо, но потом рассердился.
      — Ты, Мингарей, не шуми, — обиженно остановил его Миша. — У нас в цехе рабочих некомплект, а всё-таки мы вчера и сегодня цеховую норму дали…
      — «Норма, норма»! — вмешался такой же скуластый и сердитый подросток — должно быть, брат Мингарея. — А долг когда отдадите? Куда «катюшу» паковать? В твою норму?
      — Да, между прочим, граждане, где тара? — спросил высокий, худощавый рабочий, ловко поднимавший ящики на вагонетку. — Последнюю десятку пакуем, а потом что? Ты «катюшу» на фронт в кармане понесёшь? Буксир вам нужно послать, чтобы поняли!…
      — Помощнички фронту! Лодыри! — послышался из-за штабеля «катюш» звонкий и насмешливый голос. — Весь филиал тарники проваливают, совести у них нет!
      Миша бросил спорить и двинулся к выходу. Мингарей пошёл впереди, заложив руки в карманы и выпятив живот.
      — Норма есть — тары нет, — приговарил он, передразнивая Мишу. — Ходит руки в брюки, ничего не делает… Ай работник!
      Костя уже хотел поддать Мингарея плечом так, чтобы тот отлетел, но Миша взял его под руку, и они ушли из цеха. Сначала Миша сердито молчал, а потом проговорил:
      — Видишь, как ящики нужны! Простая штука — доски да гвозди, а не хватает тары — и «катюши» лежат. Заводы дают всё больше деталей, а мы паримся, график отгрузки «катюш» не каждый день выполняем… Думаешь, не стыдно? Ещё как стыдно! Я бы сейчас сквозь землю провалился… Начальник филиала говорит, что мы будем расширять цех и на заводе ещё одну сборку построим. А ты поскорее учи ребят владеть молотком. Это большая помощь фронту!
     
     
      ТРЕВОГА
     
      Теперь Костя хорошо понял, что без тары, без ящиков нет «катюши», что он занят большим делом, и старательно учил ребят. Он совсем забыл о заводе, о Севе... О Кате Галкиной он тоже забыл так крепко, что нарочно совсем не вспоминал о ней. Зачем ему было думать о заводе, где его считали последней спицей в колесе, и где девочка-задавака однажды отказалась обедать с ним за одним столом, — да, да, был такой случай в столовой! Обидных воспоминаний набралось немало, и он забывал завод всё крепче, но сам завод стал припоминать, куда запропастился Малышев, который хотел резать сталь.
      — Малышок, ты крепко окопался на филиале, — сказала Зиночка Соловьёва, встретив Костю. — Мне говорbл Миша, что ты хочешь остаться в тарном цехе. Конечно, ты здесь очень выдвинулся. А всё-таки скажи, что ты предпочёл бы: стать «полярником» или пойти за станок?
      — А что? — спросил Костя, у которого сразу пересохло в горле.
      — Вопросом на вопрос не отвечают, — заметила Зиночка, но не стала ждать ответа.
      Ничего, решительно ничего определённого не услышал Костя, но выяснилось, что он вовсе не расстался с мечтой о станке. Станок? Почему она спросила о станке? А вдруг...
      Обедать в тот день Костя пошёл один, так как Миша задержался на приёмке заготовок. Он сел за столик, за которым обедала Клава Еремеева.
      — Слыхал? Нас скоро заберут отсюда обратно на завод, — сказала Клава. — Ох, как я рада, ты представить не можешь! Надоело в мойке мокнуть... Зиночка сегодня ездила из завод и говорит, что там всё вверх дном. Главк прислал телеграмму, чтобы срочно расширяли производство. Нам ещё много станков дали.
      — Куда их возьмёшь? — недоверчиво и в то же время с надеждой спросил Костя. — Где столько цехов найдёшь и где рабочих наберёшь? .. — Он повторил слова, когда-то слышанные от Бабина, так как любил повторять солидные слова.
      — Ну, не знаю! — беспечно ответила Клава, — А только всё это правда. И рабочих, конечно, найдут. Я за станок пойду с удовольствием. А ты останешься здесь инструктором?
      — Как скажут, — хмуро ответил Костя.
      Станки! Новые станки в цехе! Мечта, которая вместе с ним переступила заводской порог, снова поманила его. Вот тут-то и нужно было, чтобы Миша укрепил его желание остаться на филиале, но, как нарочно, Миша всё время был занят и только в конце смены немного поговорил с Костей.
      — Завтра примем от тебя инструкторов. Сделаем это торжественно, а потом составим новую стахановскую Школу... Ступай домой, покушай плотнее и ложись спать, меня не жди. Надо всё приготовить к завтрашнему торжеству. Будут большие дела...
      Всё это почти не заинтересовало Костю. Медленномедленно шёл он домой, к картошке не притронулся, заснул и проснулся в тревоге. То ему казалось, что надо вернуться иа завод, а то становилось жаль филиала, жаль Миши, и он не знал, что делать.
     
     
      КОНКУРС МОЛОТКОВ
     
      Когда Костя утром вошёл в цех, он увидел большой плакат. На нём было три огненно-красных слова и столько же ярко-зелёных восклицательных знаков:
      «Будь снайпером молотка!!!»
      Это ему понравилось. Забивая гвозди, Костя и не думал, что он снайпер, а теперь сразу понял — так и есть! Снайпер — это такой стрелок, который бьёт без промаха. А разве его молоток ошибается? Это бывает так редко, что даже говорить не стоит.
      Посередине цеха верстаки были плотно сдвинуты, и получился помост, а на помосте стояли два верстака. Над ними висел такой плакат:
      «Забьёшь гвоздь, как снайпер, — угодишь в сердце фашисту!»
      Возле помоста толпились, шумели ребята. Ученики Кости стояли отдельной кучкой. Они были встревожены и обрадовались, увидев своего наставника.
      — Как тебе нравится, Малышок? — спросил Миша. — Здорово мы с Зиночкой придумали насчёт снайперов молотка! Как на фронте, правда? Сегодня проводим конкурс молотков. Не подкачай!
      Явился начальник филиала Шестаков и сказал маленькую речь:
      — По почину комсомольской организации мы проводим конкурс молотков… — Он немного помолчал и заговорил совсем просто: — Ребята, заводы дают нам на сборку всё больше деталей. Вы видите, какие штабеля лежат во дворе. Можно усилить сборку «катюш» для братьев-фронтовиков, а тары не хватает. Без ящика «катюшу» на фронт не отправишь, она любит хорошую деревянную шубу. (Послышался смех: ребятам понравилось, что ящики — это деревянная шуба.) Так вот, надо делать больше ящиков, а для этого нужно владеть молотком, как снайпер на фронте владеет винтовкой.
      На помост вскочил Миша.
      — Порядок конкурса следующий, — объявил он. — В каждой смене соревнуются две пары. В первой смене — инструктор стахановских методов труда Константин Малышев и укладчица донцев Люся Полисюк. С ними соревнуются Пётр Зозуля, ещё не овладевший снайперским молотком, но выполняющий полторы-две нормы в день. Для него донца будет складывать Женя Костина. Каждой смене даётся двадцать минут. Посмотрим, ребята, у кого как пойдёт работа!
      Ребята теснее сдвинулись у помоста и затихли. Миша взял у Зиночки её часики-браслетку.
      — Укладчицы, приготовьте первые заготовки! — скомандовал он. — Внимание!
      Глотнув от волнения воздух, Костя опустил взгляд на заготовку, чтобы не видеть блестящих глаз, следивших за каждым его движением.
      Послышался сипловатый утренний гудок.
      — Начали!
      И Миша махнул рукой сверху вниз, будто отрубил кусок времени.
      Сначала Костины пальцы не хотели слушаться. Они, наверное, испугались всего этого торжества — каждый палец спешил впереди другого, и ничего хорошего не получалось: то гвоздик уронят, то прищепят неправильно, то молоток пойдёт вкось. Он рассердился и перестал думать, что на него смотрят. Зрители зашумели: «Петька, не отставай!», «Малышок гвоздь положил, честное слово, положил!», «Зозуля, не позорься!».
      — Молчание! — с важным видом приказал Миша. — Прошу не нервировать соревнующихся!
      Теперь Костя хорошо владел каждым пальцем и не чувствовал никаких нервов. Он хотел снять сколоченный щиток, но его осенило: он положил следующий щиток на уже готовый, сколотил его, положил сверху ещё один щиток, сколотил и снял три щитка сразу.
      — Правильно, — одобрил Миша. — Время экономишь!
      Петя по выкрикам ребят знал, что он отстаёт, но он был настойчивый паренёк: он сделал так, как его соперник, — тоже стал экономить время.
      — Вот молодец! На лету хороший пример перехватил! — громко сказал начальник филиала.
      — Кончили! — крикнул Миша.
      Только теперь Костя бросил взгляд на своего противника. Петя так крепко сжал губы, что они побелели, и на лбу у него блестели капельки пота. Посмотрев на стопку донцев, сколоченных Костей, он спрыгнул с помоста и, опустив голову, расталкивая зрителей, пошёл к своему верстаку.
      — Стой, Петрусь, это не дело! — остановил его Миша. — Надо друг другу руку пожать, как футболисты. Чего обиделся? Всё было по-честному, для фронтовой пользы. Правда, ребята?
      Ребятам было немного жаль Петю.
      — Чего ты, на самом деле! — закричали они. — Чего надулся? Ты тоже так сумеешь!
      Вернувшись, Петя быстро пожал руку Косте и остался смотреть с другими ребятами.
      — Ребята, результат у вас перед глазами! — объявил Миша. — Снайпер молотка Константин Малышев со своей помощницей Люсей Полисюк выдал щитков почти в два раза больше, чем Пётр Зозуля со своей помощницей Женей Костиной. Вот что значит владеть молотком по-снайперски!
      Все аплодировали, а Костя не знал, куда деваться. Впрочем, он никуда не девался: всё-таки приятно, когда хвалят за хорошую работу. Потом снова начались минуты волнения. На помост поднимались ученики Кости, соревновались с лучшими ударниками производства и побеждали их. Теперь уж всем ребятам было ясно, что снайперский молоток — не шутка, и они говорили друг другу, что стать снайпером можно быстро, только нужно тренироваться несколько дней до пота.
      — Учитесь, боевые ребята тарного цеха, это нужно для фронта! — подзадоривал их начальник филиала, когда конкурс кончился. — Ученики Малышева сделают вас снайперами молотка, было бы только у вас желание. Каждому, кто овладеет молотком, мы дадим помощника-укладчика из новичков. За подготовку первой группы инструкторов передовых методов труда Малышеву объявляется благодарность в приказе по филиалу и выдаётся полная премия — ватный костюм, валенки и две пары белья…
      Кажется, всё было хорошо, почему же на душе было так смутно? Вот вопрос, ждавший ответа от победителя.
      — Можно Зозулю взять в стахановскую школу? — спросил он у Миши.
      — Одобряю! Поговори с ним, а то парень заскучал.
      Когда Костя подошёл к Пете, тот притворился, что не заметил его, не поднял глаз и продолжал работать.
      — Дай-ка молоток! — сказал Костя. Он внимательно осмотрел его и качнул головой. — Совсем плохой! Я таким и не стал бы работать. Запарился бы враз… Ты зачем ручку подрезал? Ты сделай длиннее, да не круглую, а вот такую. — И он показал Пете свой молоток. — У тебя стук правильный, ты только молоток подгони по руке… Да гвоздь в два стука не забивай, а в один.
      — А я привык в два стука.
      — Хочешь в стахановскую школу пойти? Научишься как надо…
      — Добре, — отметил Петя будто равнодушно, а на самом деле обрадованный.
      Теперь, кажется, всё стало совсем хорошо — почему же на душе было так тяжело? В этот день Миша дал Косте отдых, но лучше бы Костя не имел свободной минуты. Он смотрел, как его ученики учат подшефных, а за спиной стояла навязчивая тревога. Он всё собирался поговорить с Зиночкой и не решался. Миша снова не мог провести с ним вечер — он задержался у начальника филиала на совещании.
     
      НЕОЖИДАННОСТЬ
     
      Стараясь не шуметь, Миша вошёл в комнату, окликнул: «Спишь, Малышок?» — зажёг коптилку и развернул большой пакет. В пакете были чёрный ватный костюм, темно-серые, крепко скатанные валенки и две пары бязевого белья. Миша положил всё это богатство на табуретку, чтобы Костя, проснувшись, сразу увидел премию, присел к столу и задумался. Во сне Костя выглядел озабоченным — можно было бы сказать, что знаменитый снайпер молотка спит, сжав кулаки.
      Миша вздохнул… Он привык к этому неразговорчивому парнишке, который улыбался редко, но так широко, что одна его улыбка заменяла не меньше пяти обыкновенных.
      — Что же, — со вздохом проговорил Миша, — может быть, всё-таки получится по-нашему… Ещё похлопочем…
      Ему на глаза попалась записка, оставленная Костей: «Еш картошку на печьке». Он вынул карандаш, вернул слову «ешь» мягкий знак, сбежавший в слово «печка», поставил отметку «2» и снял котелок с печурки.
      На другой день Миша не сразу сообщил Косте неприятную новость. Он дал своему другу налюбоваться валенками, помог обладить ватный костюм, и они вышли из дому. Казалось, что рядом с худощавым Мишей катится чёрный мяч — таким круглым и плотным стал в своей великолепной обновке Костя. Небо перед зарёй переливалось тихим звёздным мерцанием, мороз обжигал щёки, но не мог пробрать крепко упакованного снайпера молотка.
      — Кстати, Малышок, — сказал Миша, — не так-то легко тебя отвоевать. Вчера начальник филиала полчаса ругался по телефону с заведующей отделом кадров и с начальником первого цеха. Они требуют, чтобы ты вернулся на завод.
      Затаив дыхание Костя ждал продолжения.
      — Все ваши ребята под Новый год возвращаются на завод. Тебя это, конечно, не привлекает?
      — Больно мне нужно в подсобных ходить…
      — А если тебе дадут другую работу? Если тебя поставят за станок?
      Косте сразу стало жарко, в ушах зашумело.
      — Что ж ты молчишь? — обеспокоенно спросил Миша. — Что тебя больше привлекает — работа на филиале или учёба за станком?
      Мысли заметались и перепутались. Филиал — это Миша, это слава в тарном цехе… Но станок!…
      — Станок — это не молоток, — проговорил Миша, будто прочитал мысли своего друга. — Станок интереснее? А мне кажется, что быть мастером интересно в любом деле… Впрочем, выбирай сам!
      А что было выбирать, какой тут был выбор! Станок, заветный, желанный станок, позвал его, и он должен был ответить: «Иду! Иду резать сталь!» Кроме того, если бы Миша мог до конца прочитать все мысли своего друга, он, к своему удивлению, увидел бы тонкую фигурку девочки, склонившейся к станку, он понял бы, что Костя должен непременно сравняться с этой девочкой, до которой сейчас ему было очень далеко, как он думал…
      — Во всяком случае, ты подготовишь ещё одну группу инструкторов, — сказал Миша, будто только это его и занимало.
      — Ясно, — ответил Костя тихо.
      Медленно и в то же время незаметно прошли последние дни пребывания Кости на Северном Полюсе. Он учил ребят забивать гвозди и искал оправдание тому решению, которое уже было принято им. Далеко ходить не приходилось — оправдание было под рукой. Дела тарного цеха быстро поправлялись — снайперские молотки стучали всё увереннее, и некоторые ребята уже забивали гвозди с пальца, хотя Костя их этому не учил. Но дело не только в молотках. Теперь все видели, что работать бригадами в два человека гораздо сподручнее. В цехе появились новые слова: «укладчик» и «сбойщик».
      — Ай да мы! — воскликнул Миша, когда Костя сказал, что может сдать вторую группу инструкторов. — Шутки шутками, а мы уже так даём тару, что упаковщики помалкивают, не жалуются. Пойдём, сам увидишь!
      В упаковочном цехе залежи готовых «катюш» сильно уменьшились. Тара, только что поданная на вагонетках, ждала загрузки.
      Упаковщики работали без остановки: снимали ящики с вагонеток, развинчивали «катюши», приготовляли их к снаряжению и упаковывали. Всё это они делали молча, понимая друг друга без слов.
      — Эй, Мингарей, долго ещё будете вагонетки держать? — спросил Миша. — Не справляетесь, так людей попросите… Соображать надо!
      Бросив на него быстрый взгляд, Мингарей усмехнулся.
      — Командовать пришёл? — сказал он. — Не туда попал, Миша, имей в виду…
      — Если сейчас заваливаетесь, что будет через неделю? — продолжал Миша. — Вот что меня интересует.
      — А что будет через неделю? — сердито осведомился высокий и тонкий рабочий. — Чего пугаешь?
      — Прижмут вас наши снайперы по-настоящему, — пообещал Миша. — Правда, Малышок? Вот кто тебе горячо сделает, Мингарей! Будете плакать от нашего Малышка…
      — Мы плакать не будем, — сказал Мингарей и прищурился. — Мы, башка, вторую смену робим, чтобы больше «катюш» отправить, а нужно будет — и на третью смену останемся. Мы не плачем. Ты, Миша, нас твоим знаменитым Малышком не пугай. Мы тоже комсомольцы, мы не боимся.
      Он деловито вывел гостей во двор, будто хотел что-то показать, закрыл цеховые ворота и припёр их спиной.
      — Ты не ходи к нам, — сказал он решительно; его лицо в дневном свете было очень сурово. — Давай тару и нас не трогай. Не бойся, мы справимся!
      — Всё равно пришлём буксир, — пообещал Миша. Мингарей ступил к нему и сжал кулаки.
      — Ты пришлёшь? — спросил он.
      — Пришлём, не беспокойся. Не проси — сами догадаемся. Мингарей схватил горсть снега и съел его:
      — Видел?
      — Ну?
      — Не справимся — пускай меня… пускай меня Гитлер всю жизнь снегом кормит!
      — Ненормальный ты! Завалите филиал, вот я что говорю.
      — Мы заваливали?! Заваливали мы?! — повторил Мингарей и задрожал. — Не ходи к нам с Малышком! Давай тару, давай много тары, а сам не ходи разговоры разговаривать. Зря время тратишь и мою бригаду дёргаешь. Голова!
      Когда за ним закрылись ворота, Миша сказал:
      — Мы их потащили, а они сборку потащат… Конечно, упаковщикам трудно. У них сейчас комсомольское знамя филиала, они боятся его потерять. Мингарей гордый, и бригада у него хорошая. Но знамя мы отберём непременно. Вот какие дела пошли… А ты уезжать хочешь, чудак! Говори: уедешь?
      Невыносимо тяжело стало Косте: неужели он оставит филиал, неужели он оставит Мишу, к которому так привык?
      — Говори: да или нет? — настаивал Миша. — Может быть, передумаешь?
      — Уеду… — почти сквозь слёзы проговорил Костя. — А коли за станок не поставят… обратно приеду…
      Он отвернулся, чтобы Миша не видел его лица.
     
     
     
      Глава шестая
     
      ГДЕ СТАНКИ?
     
      Ещё не проснувшись по-настоящему, посапывая и хмурясь, Костя одевался, а Миша делал последние наставления:
      — Ботинки в белье положи; не растеряй. Ботинки отдай в ремонт. Вот кожа на подмётки, возьми — она мне ни к чему. Как ты зарплату тратишь? На конфетки, наверное… Проси хозяйку молоко для тебя покупать, слышишь? Ножичек мой дарю тебе на память. И лыжи захвати. А теперь слушай: вот письмо. — И он протянул небольшой пакет, на котором было написано: «Тов. директору». — Это письмо от начальника филиала. Если всё же решишь к нам перебраться, отдай письмо директору. Вчера я по телефону говорил о тебе с парторгом Цека Сергеем Степановичем Тагильцевым. Он обещал поддержать просьбу филиала… Всё!…
      Они позавтракали, вышли из дому и двинулись по узкой, извилистой тропинке среди молчаливых сосен. Много, очень много мог бы сказать Миша на прощание Косте — что привык к нему, что он заменил бы Косте старшего брата, — но он промолчал, так как чувствовал, что его друг и без того тяжело переживает грустную минуту.
      У железнодорожной площадки филиала стояло несколько вагонов и шумно дышал паровоз, окутанный облаком плотного пара. Из одного вагона доносились голоса.
      — Этот порожняк пойдёт на завод за деталями. Ваши уже в вагоне, — сказал Миша, повернул Костю лицом к свету и обнял. — Прощай, друг! Если надумаешь к нам, я буду рад. А решишь остаться на заводе, работай, как на филиале работал! Всего!
      Наклонившись, Миша быстро поцеловал его в щёку и заглянул в приоткрытую дверь вагона.
      — Заводские, принимайте своего Малышка! — крикнул он. — Жаль отдавать, да ничего не поделаешь!
      — Малышок, Малышок явился! — откликнулась Зиночка. В вагоне, тускло освещённом фонарём «летучая мышь», на
      пустых ящиках сидели ребята и хлопали рука об руку, так как было холодно.
      — А теперь споём «Катюшу», как её на филиале поют, — предложила Зиночка. — Ребята, научим всех заводских комсомольцев петь «Катюшу» по-новому!
      Тотчас же зазвенели голоса девчат. Все запели. Их поддержал паровозный гудок. Вагон вздрогнул, состав тронулся, и колёса на прощание торопливо сказали стрелкам: «Малышок, ток-ток, Малышок уехал».
      — Ребята, помогли мы филиалу, не осрамились? — спросила Зиночка, когда песня кончилась. — Не стыдно возвращаться?
      — Чего там стыдно! Конечно, помогли моржам-тюленям! — раздались голоса.
      Паровоз затормозил, и вагоны, раскатившиеся под уклон, громко заскрипели колёсами. Кто-то забарабанил в дверь и распорядился:
      — Ребята, вылазьте! Состав на заводскую ветку идёт, вас дальше не повезём!
      Ребята горошком высыпались из вагона на промёрзшие, звонкие доски железнодорожной площадки и, набирая снегу в валенки, побежали к заводу, огни которого блестели за сосновой рощей. Костя сразу узнал это место: здесь они собирали инструмент, здесь нашли «победит», вон там чернеет старый тополь. А где станки? Где станки-пришельцы? Где станки, которые, по словам старого мастера, не могли надеяться на пристанище? «Железный кустарник» бесследно исчез, будто лишь пригрезился Косте. Значит, город всё же вывез эвакуированное оборудование.
      До начала дневной смены оставалось не меньше часа, но в молодёжном цехе, который работал в одну смену, уже горели все огни, и Костя сразу увидел, что цеховые проходы сузились, появилась новая, четвёртая линия станков. Она ещё не вся вступила в строй. Несколько станков только что попали с мороза в тепло и обросли пушистым инеем, но иней уже таял, тут и там обнажился чёрный влажный металл.
      Кто-то прикоснулся к плечу Кости. Это был Герасим Иванович Бабин.
      — Вернулся, Малышок? — сказал старик. — Вот и славно…
      Не было ничего странного в том, что мастер уже в цехе. Он обычно приходил на работу пораньше, но Костю удивило то, что Герасим Иванович как будто стал меньше, похудел, сгорбился.
      — А я, Герасим Иванович, на филиале премию получил: две пары белья, пимы да ватный костюм, — похвастался Костя.
      — Слышал, что хорошо работал, — ответил мастер, будто что-то припоминая. — А я вот в цехе…
      — У нас станки новые?
      — Не ходил домой, — продолжал мастер задумчиво, медленно. — Назначили меня старшим по оснащению новых станков — и правильно… Коли старику не спится, пускай всё ж таки польза от этого будет. — Его рука, лежавшая на плече Кости, стала тяжёлой; он объяснил, почему сон ушёл от него: — Сына Виктора на фронте фашисты убили… Виктор у меня четвёртый, меньшой… Старший на «Металлисте» механиком, двое средних на фронте сражаются. Все трое — коммунисты. А меньшой погиб, комсомолец мой… — Он помолчал и добавил: — Жаль парня… Бойкий был. Только-только десятилетку кончил… Вот и не спится.
      — Фашистов надо всех «катюшами» поджечь, на куски разорвать! — сказал Костя, которому стало жаль мастера и Виктора.
      — Дождутся они! — ответил старик, и тут его глаза резко блеснули, а рука крепко сжала плечо Кости. — Дождутся, проклятые!
      Они медленно пошли вдоль новой линии станков. Получилось так, что Герасим Иванович провёл Костю в самый конец цеха, за колонны.
      Раньше это помещение пустовало, а теперь здесь горела яркая лампа, и Косте бросились в глаза четыре станка, поставленные в ряд, — небольшие, с тяжёлыми станинами, с контрприводами вместо коробок скоростей, — словом, старые машины.
      Один станок работал, медленно обтачивая деталь, которую на заводе называли просто трубой или карманом. Возле станка беседовали трое: пожилой рабочий в комбинезоне, директор в своём мохнатом пальто и ещё человек, как будто знакомый, в аккуратном чёрном полушубке; этот человек стоял спиной к Косте, опираясь левой рукой на палку.
      — Старинные станки, Лев Борисович, — сказал рабочий. — Много ли с них возьмёшь…
      — Надо, чтобы производительно работала вся техника, — возразил человек в полушубке, и по звуку голоса Костя окончательно узнал парторга. — Мы должны заставить и старую технику работать по-новому.
     
      — Правильно, — поддержал его директор. — Четыре таких «Буша» взял ремонтный цех, четыре — здесь. Они делают немного, но делают уверенно. За эти станки мы поставим галчат Герасима Ивановича, пускай привыкают… Кстати, нужно наложить пломбу на ручку для переброски ремня. Обточку «труб» будем производить при постоянном режиме. Режим сделаем по работникам. — Он усмехнулся, взглянув на Костю. — С этими станками, Герасим Иванович, ваши галчата справятся?
      — Подучим, так справятся, — ответил Бабин. — И четвёрка галчат на примете есть. — Тут старик тихонько встряхнул Костю. — Вместе живут, вместе балуют. Нужно их к серьёзному делу приставить, в рост пустить…
      Вдруг послышался высокий звук, прозрачный и чистый, как струя ледяной воды, и такой тонкий, что в ушах зазвенело. Это дрожала под резцом сталь, это проснулась душа металла.
      — Запел, — ласково сказал рабочий. — Перекалённая заготовка попалась, а «Буш» обрадовался. — И, отведя резец, он нажал на красную кнопку «стоп» на колодочке управления.
      Директор ушёл, а парторг остался. Он улыбнулся Косте, как видно узнав его. Теперь лицо у Сергея Степановича было не такое бледное, как раньше, бородку он сбрил, в глазах у него светилась живая усмешка, и всем этим он напомнил Косте его брата.
      — Здравствуй, снайпер молотка! — сказал парторг. — Недаром ты съездил на филиал. Помог полярникам, спасибо! Мне звонил оттуда комсомолец Полянчук. Просил, чтобы я помог тебе закрепиться за филиалом. Ты привёз письмо от начальника филиала? Где оно?
      Рука Кости коснулась пакета, лежавшего в кармане ватника, и тотчас же отдёрнулась, будто обожглась.
      — А что мне на филиале делать! — сказал он, испуганный и несчастный. — Там уж снайперов полно… Обойдутся…
      — Он давно за станок просится, — вмешался Герасим Иванович. — Вы уж, Сергей Степанович, у меня кадры не отбирайте. Каждый человек на счету.
      — За станок хочешь? — сказал парторг, внимательно вглядываясь в лицо Кости. — Из учителей в ученики идёшь? Мешать не буду. Не каждый так может… Если ты можешь, значит, расти будешь. Расти, парень! — И он ушёл прихрамывая.
      — Герасим Иванович, вы меня на этот станок поставьте! — умоляюще проговорил Костя, указав на станок, который только что так звонко с ним поздоровался.
      — Все они на один манер, — ответил мастер.
      Костя понял это как согласие.
     
     
      ХОЗЯИН СТАНКА
     
      Так вот как сложилась судьба станков. Когда фронт приблизился к заводам, люди спешно погрузили оборудование в вагоны и увезли его в уральские и сибирские города. Незнакомые люди выгрузили станки, и вдоль полотна железной дороги вырос «железный кустарник».
      Потом началась осень, и дождь поливал станки, потом пришла зима, и снег засыпал их. Но советские люди, не глядя на мороз и пургу, строили новые цехи и заводы. Они отогрели станки, отремонтировали их, смазали, укрепили на фундаментах и подключили к энергии. Сначала станки были некрасивые, ржавые, с облупившейся масляной краской, но люди сняли ржавчину наждачной шкуркой, покрасили станины, и вот мальчику в длинноухой шапке кажется, что «Буш» — это очень красивый,
      даже необыкновенный станок Он, Костя Малышев. — хозяин этого замечательного станка, хозяин сгеллажз для готовых деталей, хозяин инструментального шкафчика! Чудеса!
      Оборудования прибавилось и во втором и в третьем цехах. Взрослые рабочие ремонтировали и налаживали станки. Несколько раз Костя встретил директора — озабоченного, с глазами, красными от бессонницы. Всюду поспевал начальник первого цеха Тимошенко — маленький, чёрный, мешавший русскую и украинскую речь.
      Костя обрадовался, когда увидел Нину Павловну, только что пришедшую на работу, и Нина Павловна обрадовалась ему. Оказалось, что она всё знает: и то, как он отличился на филиале — об этом она прочитала в многотиражке, и что его ставят за станок — это она слышала от Герасима Ивановича.
      — Поздравляю, медвежонок, твои дела идут хорошо, — сказала она, когда они с Костей сидели в лаборатории. — А мои оставляют желать лучшего... Пей чай... Закалка «рюмки» в свинце пока идёт неважно, и... писем с фронта нет... Ты ещё не видел Катю? Не узнаешь её, так она изменилась, похудела. Сева говорит, что она получила письмо-треугольничек, вероятно с фронта... Я спросила её, что за письмо, — она ничего не сказала... А бабушка слышала, что Катя ночью плакала, как ребёнок. Что всё это значит? Она мучается, потому что знает что-то тяжёлое... и одна несёт тяжесть. А я мучаюсь, потому что не знаю ничего и придумываю всякие ужасы... — Она отвернулась от Кости, быстро вытерла глаза и встрепенулась: — Надо итти в цех, готовиться к митингу. Сегодня такой большой день — мы все на заводе подпишем новогоднее письмо товарищу Сталину...
      Этого Костя не знал.
      — Ия подпишу?
      — Как же иначе! Ведь ты тоже хочешь победы над фашистами. Вот и докажи это за станком.
      Провожая Нину Павловну в цех, он опасливо задал вопрос, который очень занимал и тревожил его:
      — А кто будет стружку убирать, коли подсобников за станок ставят?
      — Стружка? Ну, это решённая задача, — успокоила
      его Нина Павловна. — Наш инженер-конструктор Навед Петрович Балакин предложил замечательный транспортёр-вибратор, вроде транспортёров для погрузки песка и зерна. Такой вибратор будет установлен в каждом цехе и выведен в окно. Стружка пойдёт в бункера, а из бункеров — в вагоны для отправки на переработку.
      С души скатился тяжёлый камень. Вот спасибо Павлу Петровичу Балакину! Теперь Костя мог спокойно браться за станок, не оглядываясь на стружку.
     
     
      КЛЯТВА
     
      В тот день, в последний день 1941 года, на Урале прошли митинги. Они состоялись везде, где люди трудились для фронта, — на заводах, рудниках, шахтах, лесных промыслах, на железной дороге, в колхозах. На митинги пришла вся армия труда — те, кто добывал руду, плавил металл, занимался наукой, валил лес, растил хлеб, делал всё, что нужно для танков, самолётов, военных кораблей, пушек и «катюш».
      В цехах номерного военного завода люди собирались у трибун, где красные знамёна окружали портрет великого человека. На него с надеждой и любовью смотрели взрослые и молодые. В первом цехе участниками митинга были подростки, а младшим среди них был Константин Малышев.
      -Председатель цехкома — мастер третьей бригады — ¦ взошёл на трибуну и махнул шапкой.
      — Товарищи! Внимание, товарищи! — крикнул он. — Разрешите считать новогодний митинг открытым!
      Шум и говор оборвались. Ребята плотнее сдвинулись у трибуны. Кто-то сказал: «Давай ближе!», и стал толкаться, но на него зашикали, чтобы знал, когда можно дурить, а когда нельзя, и наконец наступил полный порядок.
      — Товарищи! — продолжал председатель митинга. — В новом году мы должны делать «катюш» гораздо больше, чем делали до сих пор, чтобы скорее разбить немцев. Весь Урал обсуждает новогоднее письмо товарищу Сталину, весь Урал даёт нашему вождю священную клятву — самоотверженно трудиться для фронта. Обсудим письмо и мы! Проект письма прочитает товарищ
      Соловьёва. Может быть, у вас будут поправки или дополнения, а может быть, кто-нибудь вообще напишет лучше.
      Ребята засмеялись. Кто же возьмётся составить такое письмо! Его нужно написать складно, а разве эго легко?
      Положив перед собой большой лист, Зиночка подняла руку. Ребята увидели, что у неё бледное, светящееся лицо, а глаза — как тёмные жаркие огоньки. Она стала читать, но сначала получалось едва слышно, и кто-то сказал: «Громче!» Зиночка стала еше бледнее, голос поднялся и зазвенел. Тут Косте стало понятно каждое слово, будто все слова были взяты из его взволнованной души.
      — «Мы, трудящиеся, обязуемся, товарищ Сталин, отдать все силы, работать дни и ночи, чтобы в новом, 1942 году удвоить, утроить выпуск всех видов вооружения и боеприпасов, ещё лучше снабжать всем необходимым нашу доблестную Красную Армию, которая под вашим руководством сотрёт с лица земли гитлеровскую банду», — читала Зиночка.
      Ребята захлопали в ладоши.
      — Кто хочет высказаться? — спросил председатель митинга. — Возьмите слово, Герасим Иванович!
      Снова все стали аплодировать, потому что уважали старого мастера самой лучшей бригады. Он медленно взошёл на трибуну, снял кепку, и ребята удивились, точно в первый раз увидели, какие у него белые волосы — как снег. Он призадумался, глядя на молодёжь.
      — Тут дело понятное, — сказал он. — Каждый должен сознавать, что такое немец... — Он чуть-чуть грустно улыбнулся и продолжал: — Хочу я свой понятный пример привести... Слушай меня! Сколько тут вас есть — подними руку, чтобы мне видно было.
      Конечно, участники митинга не поняли, зачем нужно голосовать, но подняли руки, а паренёк, стоявший рядом с Костей, поднял обе руки и, подмигнув, шепнул:
      — А мне не жаль для хорошего человека.
      Этого паренька Костя знал — он был эвакуированный и работал в третьей бригаде на шлифовке.
      Старик тоже поднял руку.
      — Вот.. . Жили мы тихо-мирно, никого не обижали,
      войны не хотели, а немец-фашист сделал войну, — сказал он — Теперь слушай меня: кого собака Гитлер отца-матери лишил, без домашней жизни оставил, опусти руку!
      Этого никто не ждал. Тут и там руки стали нерешительно опускаться. Паренёк, который из озорства поднял обе руки, продолжал улыбаться, но улыбка у него стала бледная.
      Он быстро, коротко вздохнул и опустил руки.
      Опустилось много рук, и стало так тихо, так тихо, что по коже пробежал мороз.
      — Так... Видишь, что поганый фашист натворил, сколько нашего молодого народа осиротил! — с горечью в голосе сказал Бабин. — А теперь опусти руки, у кого отцы, братья на фронте, кто писем ждёт... Кто письма получает, а может... не получает.
      Снова опустилось много рук. Опустил руку и сам мастер, опустил руку и Костя. Он впервые по-настоящему подум'ал: «Жив ли Митрий?» — и ему стало трудно дышать.
      — Ишь, как мало рук поднятых, — покачал головой Герасим Иванович. — А теперь убери руки, кто хотел в институтах, в университетах учиться, да фашист помешал.
      Будто ветер скосил руки — все до одной. Серьёзный, задумчивый, Герасим Иванович смотрел на ребят, а ребята тоже стали задумчивыми; они молча, сосредоточенно смотрели на старого мастера.
      — Поняли меня? — спросил он. — Столько от фашистов горя, что перенести невозможно. — Он выпрямился, стал высоким, хлопнул кепкой по краю трибуны и крикнул: — Вы — как знаете, не маленькие, а я письмо подписываю и даю слово товарищу Сталину работать так, как в этом дорогом письме написано! Даю моё слово товарищу Сталину! — Он подумал и тихо добавил: — Дорогому Иосифу Виссарионовичу!..
      Герасим Иванович уже сошёл с трибуны, но что-то вспомнил, быстро вернулся и отрывисто проговорил:
      — Новые станки у нас поставлены... Есть, конечно, и последнее слово техники, однако, есть и старьё. Станки «Буш», например. Куда им до наших, советских! Но работать вполне можно. Пускай и старьё послужит
      фронту. Станки есть, а где мастера? Станки сами крутиться не будут. Значит, ребята, учись, инструкторов слушай, а кто на прежнем станке останется, тем более за высокий процент бейся. Наши «катюши» — фашисту смерть. Ты здесь процент добавишь, а на фронте немецкая душа к чорту вылетит, туда ей и дорога! Ты здесь пролодырничаешь, а фашист жив останется. А может, он в твоего отца, брата целится, убить его или искалечить хочет. Понимать надо!
      Послышался чей-то голос:
      — Подписывать письмо! Чего там говорить! Всё ясно!
      Это было сигнал к буре. Все закричали:
      — Подписывать, подписывать письмо!
      Ребята кричали эти слова, глядя на своего вождя, на своего Сталина горящими глазами.
      Имя вождя было первым, которое они знали с детства, которое они научились говорить вместе с именем отца и матери. Он был всегда возле них — заботливый и неутомимый, как их отцы и матери, могучий и добрый, как никто в мире. Он строил школы, дворцы пионеров, пионерские лагери и технические станции, собирал ребят у пионерского костра, вёл их в краеведческие походы, и, возвратившись домой из Артека, из экскурсии, из лагеря, они видели, что он сделал родительский дом ещё светлее, ещё богаче. А теперь, когда враг хотел раздавить родную страну танками, когда враг хотел отнять их счастье, их светлое будущее, Сталин, бесстрашный, могучий, мудрый богатырь, бился за победу дни и ночи.
      И все знали, что с родным Сталиным победа будет завоёвана. И ещё они знали, что для победы нужно, чтобы рабочие руки трудились. безустали, а сердца не ведали страха.
      — Подписывать, подписывать письмо! — кричали ребята. — Чего там говорить! Подписывать письмо!
      — Нет, товарищи, ещё надо говорить, — остановил их председатель митинга. — Неизвестно, что каждый ио вас обещает товарищу Сталину. Кто возьмёт слово? Ты, Галкина?
      Вытянув шею, Костя поднялся на цыпочки, ч'юбы лучше видеть.
      Катя взошла на трибуну, красная, будто долго бежала, и застыла, опустив голову. Никогда ещё Гатя не казалась Косте такой маленькой и худенькой. Катя подняла глаза.
      — Я клянусь товарищу Сталину... Я клянусь работать по-стахановски, — проговорила она. — Всегда вырабатывать полторы нормы... Систематически...
      — Это дело! — откликнулся Герасим Иванович. — А я тебя, Галкина, на другой станок ставлю. Тогда что?
      — Всё равно... Я быстро освою станок... Потому что фашисты... такие проклятые... — Она не закончила, сорвала берет с головы, так что волосы сразу распушились облачком, спрятала лицо в берет и медленно сошла с трибуны.
      Выступали и другие ребята. Они обещали товарищу Сталину хорошо работать, беречь инструмент, ухаживать за станком. Наконец, все проголосовали — скорее послать письмо без поправок. Ребята столпились вокруг стола, покрытого красной скатертью, передавали друг другу ручку и старательно писали под письмом фамилию. Зиночка беспокоилась:
      — Ребята, ребята, прошу вас, подписывайтесь в столбец, а то не поместитесь.
      Колька Глухих похвастался:
      — А у меня росчерк красивый, как у директора. Я последний распишусь.
      К столу подошла Катя, взяла ручку, написала «Галкина Е. В.», призадумалась, тряхнула головой, решительно провела чёрточку-тире и поставила: «150%».
      — Что ты делаешь! — растерялась Зиночка.
      — Обязательство своё на новый год написала. А что? — сказала Катя. — Чтобы сразу видно было...
      — Ничего, это дела не портит, — успокоил Зиночку старый мастер. — Так даже лучше...
      — Ия напишу! — вызвалась толстенькая Леночка Туфик, торопливо протирая очки.
      Взяв у неё ручку, Костя вывел первые три буквы фамилии «Мал», поскорее приделал коротенький росчерк, поставил «150», передал ручку следующему и отошёл от стола, смущённый своей смелостью.
      — Его ещё к станку не поставили, а он уже в стахановцы метит, — улыбнулся мастер. — Не уходи. Малышок, и вы, девочки. А Булкин ещё болеет?
      Булкин-Прогулкин говорит, что ещё болеет, —
      с многозначительной гримаской ответила Катя, оправившаяся от своего волнения. Потом она небрежно сказала Косте: — Ах, гы уже приехал с «Северного полюса»! — будто и без того не было видно, что он приехал. — Ты знаешь, что тебя ставят за станок? Ты рад?
      — А го нет...
      — С чем и поздравляю, — бросила Катя и, обняв Леночку, пошла с нею прогуляться по цеху и послушать, как ребята, приехавшие с «Северного полюса», покм «Катюшу» по-новому.
      Подписей становилось всё больше. Теперь даже трудно было увидеть в этой массе подписей фамилию Кости. Возле каждой подписи стояло обязательство: и 120, и 150, и даже 200 процентов. Костя подумал — как же это товарищ Сталин узнает, кто на сколько обязался? Он поднял глаза — Сталин смотрел на него с улыбкой, точно говорил:
      «Не беспокойся, я знаю, что ты обязался на полторы нормы. Молодец! Только нелегко тебе будет, Константин Григорьевич. За станком гы ещё не работал».
      «Ничего. — поспешно ответил смущённый Костя. — Я видел, как деталь зажимают, как резей подводят, как...»
      «А сталь резать?»
      Вот это был больной вопрос — никогда Косте не приходилось снять хоть маленькую стружку, — но Сталин улыбнулся ему дружелюбно:
      «А ты не бойся! Думаешь, я не знаю, почему фронт стал получать больше «катюш»? Это потому, что ты научил ребят в тарном цехе быстрее заколачивать гвоздики. Ты самоотверженно работаешь, значит и со станком справишься, я в этом уверен!»
      «Ясно, справлюсь! — подумал Костя, и на душе стало легче. — Чего там не справиться!..»
      В тот день много таких бесед вели люди с товарищем Сталиным и становились смелее в труде. Старики и молодые на заводах и в колхозах подписали письмо. Подписей набралось больше миллиона. Газеты напечатали письмо, и всё государство, все фронты узнали, что уральцы поклялись дать в 1942 году в два-три раза больше оружия, чем в 1941 году. А ведь наступал тот
      великий год, который кончился Сталинградской битвой.
      Казалось, что все фронты кричат Уралу:
      «Больше оружия!»
      С Уральских гор донёсся спокойный ответ:
      «Клянусь великому Сталину — оружия дам, сколько нужно!»
      Этот могучий голос сложился из миллионов голосов, и был среди них слабый голос, принадлежавший Константину Малышеву. Но этот голос шёл от самого сердца, и поэтому великий вождь услышал его и улыбнулся в ответ.
     
     
     
      «СЛАБОЕ ЗВЕНО»
     
      Дальше всё было так просто, даже удивительно. Старый мастер окинул взглядом тройку ребят, собравшихся возле его столика, и сказал:
      — Шагай, гвардия, за мной!
      И «гвардия» отправилась в конец цеха, за колонны.
      Здесь, заложив руки в карманы, их ждал Иван Стукачёв, молодой токарь, воспитанник ремесленного училища, весёлый и добродушный парень лет восемнадцати. Он старался во всём походить на старых рабочих и уже умел с помощью кепки прекрасно выражать свои чувства: надвинет кепку на глаза — озабочен; осадит на затылок — начались горячие дела; хлопнет кепкой по ладони — сердится.
      Увидев «гвардию» Бабина, он чуть слышно свистнул и сдвинул кепку на ухо — в знак того, что весьма озадачен.
      — Вот так кадры! — сказал он.
      — Брось, Стукачёв! Эти кадры, какие ни есть, всю мелкую деталь для «катюш» делают, а теперь будут и «трубы» для второго цеха давать, — пристыдил его старик.
      — Мне, положим, всё равно, Герасим Иванович, — решил Стукачёв. — Обещает директор в танковое училище меня зачислить, если я взвод токарей подготовлю… Ладно! — Он крикнул: — Смирно! По порядку номеров рассчитайсь!… А почему здесь трое! Где четвёртый?
      — Здесь, — послышался спокойный голос.
      Все обернулись. Прислонившись к колонне, стоял Сева Булкин.
      Косте показалось, что за то время, что они не виделись, Сева стал выше и тоньше; глаза казались ещё темнее на побледневшем лице.
      — Выздоровел? — спросил мастер.
      — Нет… Бюллетень ещё не кончился… Пришёл посмотреть, как кто будет технику осваивать.
      — Ну, если болеешь легонько, так посмотри, а потом домой ступай…
      Мастера позвали в цех, он ушёл, а Стукачёв тотчас же приступил к обучению новичков.
      — Ставлю вопрос прямо, — сказал он с важным видом. — Доверили вам станок — значит, учись серьёзно, чтобы сразу польза фронту была. — Он ткнул пальцем в один из станков, потом показал на заготовки — короткие отрезки труб, лежавшие на полу, — и начал лекцию: — Это что? Токарный станок «Буш», музейная редкость. Дурак испугается, а умный спросит, что за станок «Буш» и как его крутят.
      — Знаем мы станок, — хвастливо сказала Катя. — Только Малышев да Булкин не знают. Они подсобники.
      — Кто тебе слово разрешил? — прикрикнул Стукачёв.
      Покраснев, Катюша оттопырила нижнюю губу и отвернулась.
      — Подбери губу, телега переедет, — мирно посоветовал Стукачёв и продолжал лекцию: — Что же мы имеем в станке? Это — патрон. В нём деталь зажимают. Это — задняя бабка. Она деталь с другого конца придерживает. Это — суппорт. Он резец держит и передвигает его справа налево…
      Так он объяснил, для чего служит каждая часть станка и как с нею обходиться. Например, как закреплять деталь? Берёшь торцовый ключ, вроде того ключа, которым кондуктор открывает двери вагонов, вставляешь в отверстие патрона и повёртываешь. В патроне расходятся три железных кулачка. Вставляешь между ними конец заготовки и повёртываешь ключ в другую сторону. Кулачки сдвинулись и зажали заготовку.
      — Ставь «трубу»! — приказал Стукачёв Косте.
      Это было совершенно неожиданно. Костя подхватил с полу заготовку и поднял на уровень патрона. Но ведь кулачки были сведены, между ними не прошёл бы и палец, а не то что широкая «труба».
      — Интересуюсь, куда девалось то, что я тебе в голову, как порядочному, сыпал? — спросил Стукачёв, и Костю точно кипятком обварило. — Что нужно прежде сделать?
      — В токари лезет! — процедил Сева.
      — Посмотрим, как ты умеешь, указчик! — сказал Стукачёв.
      — Есть что уметь…
      Не спеша Сева приготовил патрон и зажал деталь так уверенно, точно занимался этим делом целый год без выходных дней. Затем он позвенел гаечным ключом, раздвинул губу резцедержателя на суппорте, вставил резец, постучал по нему ключом, выровнял так, чтобы резец подходил к заготовке под прямым углом, закрепил его уже по-настоящему, нажал белую кнопку «ход» и, повёртывая стальную ручку суппорта, подвёл резец к заготовке. Резец со скрипом врезался в сталь и снял первую стружку.
      Остановив станок, Сева проверил мерительной скобой-подковой диаметр «трубы» в том месте, где уже была снята стружка. Заготовка прошла между губами скобы так, что они только чуть-чуть коснулись металла.
      — Ловко! — невольно признал Стукачёв. — Давай!
      Новоявленный токарь пустил станок. Толстая, рваная по краям, ломаная стружка стала медленно наползать на резец. Сева бросил на ошеломлённых ребят победный взгляд.
      — А этих, конечно, нужно учить, — сказал он Стукачёву, как равному. — Девочки только кольца резали — детская работа. А Малышев совсем ни бе ни ме…
      — Ты нос не задирай! Они тебя ещё за пояс, может, заткнут, если на соревнование вызовут. Так, ребята? — И Стукачёв сказал Косте: — Ну, слабое звено, видел, как зажимают заготовку? Надо головой думать, что делаешь. Смотри да учись…
      Домой возвращались втроём — Катя, Леночка и Костя. Он не напрашивался в попутчики, Катя сама предложила: «Пойдём с нами».
      — Не понимаю, когда Булкин научился токарить, — сказала она, растирая уши, защипанные морозом.
      — А я знаю, — откликнулась Леночка. — Когда было комсомольское собрание и я осталась послушать — помнишь, Катя? Я видела, что Булкин вертится возле наладчика, который «Буши» настраивал. И Колька Глухих тоже там был. Наверное, Булкин тогда учился!
      — Подумаешь, удивил! — фыркнула Катя. — Не понимаю, что он этим доказал? Что он умный? Он только форсит… Всё равно мы его догоним, перегоним и нос покажем!
      — Ой, непременно! — воскликнула Леночка и тут же выразила опасение: — Только вот Малышок совсем… неопытный.
      — Надо, чтобы Малышок не был слабым звеном, — твёрдо решила Катя. — Я возьму над ним шефство, очень просто!
      Они обсуждали вопрос о «слабом звене», будто Костя был глухим или находился на другом краю света. Но Костя всё слышал, и его гордость, которая сильно выросла на Северном Полюсе, возмутилась: о первом снайпере молотка говорят так высокомерно!
      Вечер был тёмный.
      На Земляном холме посвистывал ветер. Внизу лежала темнота, только кое-где виднелись слабые огоньки.
      Никто не верил, что фашистские самолёты долетят до Урала, но город всё же затемнялся.
      Свет в дома давали поздно, автомобили бегали с тусклыми синими фарами, а у трамваев были густо закрашены стёкла.
      — Раньше, до войны, внизу было огоньков больше, чем звёзд, — припомнила Катя. — Было светло, весело… Мы с папочкой Новый год в клубе «Профинтерн» встречали, а потом во Дворце пионеров была большая ёлка, концерт… Теперь всё не так!
      Девочки побежали, спасаясь от мороза, а Костя нарочно отстал от них. В своём ватном костюме он не боялся холода и, кроме того, не хотел напрашиваться в общество девочек, считавших его «слабым звеном».
     
     
     
      ЧАСТЬ ВТОРАЯ
     
      Глава первая
     
      ВЕЧЕР
     
      Большой сугроб за воротами расступился, выскочил Шагистый, отряхнулся, узнал Костю, положил ему лапы на плечи и заскулил. Как полагается настоящей лайке, Шагистый зимой жил в снежной берлоге, от этого его шерсть становилась ещё пушистее. Костя сунул ему кусочек хлеба, припрятанный от обеда. Шагистый, пятясь, забрался в логово и, вероятно, подумал: «Катя каждый день здесь живёт, но она не знает, где брать корочки, а Малышок где-то долго бегал, но не забыл принести корочку, потому что он добрый».
      В жарко натопленной кухне Костю встретила Антонина Антоновна и всплеснула руками.
      — Не узнать тебя, Костенька! — запела она. — Уж как тебя ладно одели! И кормили, видать, за обе щёки — ишь какой кругляшок наел!
      — За станок меня ставят, — сообщил Костя. — А Севолод-то середь дня из цеха ушёл. Недужит…
      — Недужит, недужит Севушка… Я ему морсу в распределителе взяла, пускай пьёт кисленькое. — Она вздохнула, опасливо посмотрела на дверь гостиной, хотя Катюша ещё не вернулась домой. — С принцессой тоже невесть что сталось. Писем, говорит, не получала, а вот поди же…
      В боковушке Костя повернул выключатель и сразу встретился со взглядом Севы. Положив под топчан лыжи, он присел на табуретку снять валенки, а Сева упорно следил за ним: глаза на осунувшемся лице блестели.
      — Лежишь? — спросил Костя.
      — Нет, танцую…
      — Болтаешь! — обиделся Костя. — Уж и поговорить с тобой нельзя!
      — Малышок, постой, Малышок, не уходи! — вскинулся Сева, когда Костя взялся за ручку двери. — Всё-таки скажи определённо: почему ты не хочешь вести нас в тайгу? Пойдём в тайгу! — В голосе его прозвучала тоска. — Пойдём! Мы решили с Колькой добыть золото, сдать его и сразу на фронт пойти. Понимаешь?
      Его голос, его слова тронули Костю.
      — Глупо ты думаешь, — сказал он. — Без твоего золота фронт обойдётся, а без рук не обойдётся. Мы оружия сделаем сколько нужно. Мишка сказывал, наш завод «катюши» делает, а Большой завод уже много танков даёт.
      — Что ты понимаешь! — отмахнулся Сева. — Много ты наработаешь!
      — Всё одно, никак нельзя с завода уходить, — стоял на своём Костя. — Я товарищу Сталину клятву дал полторы нормы вырабатывать. Понял?
      — Значит, точка! — криво усмехнулся Сева. — Никогда ты полторы нормы не сделаешь. Видели мы сегодня, какой из тебя токарь. Жалкое ничтожество.
      Как раз в эту минуту Антонина Антоновна позвала Костю пить чай. Сначала он пил чай сердито, а потом подумал: «Это Булкин всё со зла говорит… Буду токарем!» А тут ещё Катя прибежала от Леночки Туфик и сказала такое, что Костя и думать забыл о Севе.
      — Малышок, мне надо с тобой поговорить. Зайди в гостиную!
      — Принцесса растаяла! — прошептала старушка. — Иди уж!…
      Смущённый Костя нерешительно переступил порог гостиной, куда до сих пор лишь иногда мельком заглядывал из кухни. Теперь он вблизи увидел всю роскошь галкинского дома: круглый одноногий стол, покрытый гарусной скатертью, ковровый диванчик, кресла в чехлах, на стенах — картинки в золочёных рамах, а на полу, возле топившейся печи, — медвежью шкуру. В уголке на столике стоял стеклянный ящик, в котором плавали золотые рыбки, — это было самое занятное.
      На медвежьей шкуре сидела Катя с книгой в руках.
      — Садись, пожалуйста, — сказала она. — Это книга моего папочки о металлорежущих станках, видишь? Вот станок совсем как «Буш». Мы решили с Леночкой — всю её прочитаем и станем квалифицированными токарями. Только нужно ещё и математикой заниматься, а то тут есть всякие формулы. Хочешь учиться с нами? Я буду тебе всё объяснять.
      — Я учиться люблю, — согласился Костя.
      Катя задумалась, глядя на огонь, шумевший в печке.
      — Папа на заводе начальником термички был, — вдруг проговорила она. — Тогда завод только запасные части для тракторов делал. Папа был самым лучшим инженером термообработки, его на другие заводы для консультации всегда приглашали. Он даже диссертацию писал. А Нина Павловна у него училась, сама ничего не умела… Если бы папа был на заводе, он в одну минуту показал бы, как «рюмки» калить, не то что Нина Павловна. — И она пренебрежительно фыркнула: — Подумаешь, ученица Василия Галкина!…
      Это напомнило Косте стычку Кати с Ниной Павловной. Для того чтобы переменить разговор, он сказал, погрузив пальцы в густую и жёсткую медвежью шерсть:
      — Добрый медведь, большой…
      — Это папа его убил! — подхватила Катя. — Он на охоту ездил в лесничество, к моей тёте. — Она улыбнулась воспоминаниям. — Папа за рулём в «газике» сидит, а Шагистый вместо пассажира. Важный такой, щурится, и язык набок. Я ему один раз автомобильные очки надела, а он хитрый — снял и под сеновалом закопал… Этого медведя папа ножом уложил. — Она нашла на шкуре разрез и продела в него свой тоненький палец. — Вот видишь, я правду говорю. У папы был длинный кинжал с костяной ручкой. Он его и на фронт взял — проклятых фашистов бить в самое сердце.bk&mtgk
      — А Митрий тоже на медведя с ножом ходил…
      — Твой брат? Он на фронте? Ты писем не получал?… — спросила она и улыбнулась печально-печально. — Скоро Новый год, Малышок! Знаешь что? Давай загадаем, чтобы в новом году всё было так, как мы хотим. Сначала ты, а потом я. Говори, чего ты хочешь?
      — Пускай наши всех фашистов побьют, чтобы Митрий домой вернулся, — немного подумав, высказал Костя главное желание.
      — Хорошо! Теперь моя очередь… Только у меня есть три желания. Я тоже хочу — пускай война кончится… Раз! Пускай папочка скорее мне письмо пришлёт, чтобы он сам, собственной рукой написал… Это два! — Она помолчала и добавила, не отрывая глаз от огня: — Хочу быть самой первой стахановкой в городе и папе об этом написать, когда он сам мне напишет. Вот!
      Под окном весело залаял Шагистый. Антонина Антоновна, вздремнувшая на тёплой лежанке в кухне, спросонья проговорила:
      — Кого бог шлёт?
      Катя впустила Леночку, и та на весь дом крикнула:
      — Ой, скорее идём к нам! У нас Соня и Верочка из инструментального цеха. Они патефонных иголок принесли. Скорее, Катя, а то Новый год пройдёт!
      Получился маленький вихрь, в котором закружились Катя и Леночка, Катина шубка, её беретик, — и сразу ничего не стало, в доме зазвенела тишина.
      — Костенька, ты погляди — верно, девочки дверь бросили, — сказала Антонина Антоновна.
      Он вышел в сенцы. Действительно, дверь была открыта, и на пороге стояла Нина Павловна, почёсывая Шагистого между ушами.
      — Меня прогнал с завода Сергей Степанович, — сказала она. — Велел выспаться на весь новый год. Вот, забежала пожелать счастья. — Она помолчала и подняла на Костю умоляющий взгляд. — Малышок, Катя тебе ничего не говорила о письме? Может быть, она с тобой поделилась? Ведь она относится к тебе неплохо…
      Что он мог ответить? Если Катя и получила письмо, то, судя по её словам, не от Василия Фёдоровича. Но это была только смутная догадка.
      — Загадывала она на Новый год письмо получить, — сказал Костя, чувствуя, что это и есть то самое, что нужно было знать Нине Павловне.
      — Загадывала письмо получить? Да? -с радостью и страхом спросила она, сразу ослабела и прижалась спиной к стене. — Значит, он… он жив, ведь так? То письмо, которое она получила, может быть, не страшное? Но почему же она так изменилась? Все мысли спутались…
      — Ты ступай домой спать, — серьёзно и мягко сказал Костя. — Получишь и ты письмо.
      — Пойду, — покорно согласилась Нина Павловна. — Спасибо тебе, ивдельский медвежонок. Ты сделал мне такой подарок! Пойду и буду думать, думать… Шагистый, славный пёс, проводи меня, я покормлю тебя вкусным…
      Шагистый взглядом спросил у Кости: «Можно? Не думай, что я делаю это ради похлёбки или косточки. Разве можно отпустить её одну — такую слабую и уставшую!»
      — Ступай, хвостатый! — разрешил Костя.
      Он запер дверь, присел в гостиной на медвежью шкуру, начал читать книгу о станках и задумался. О чём? Он не успел понять. Снова прилетел большой шмель в бархатной шубе, усыпанной звёздами, сел на крышу, и дом немного задрожал от его ровного гудения. Наступил Новый год.
     
      НОВЫЙ ГОД
     
      Впервые в жизни Костя дождался Нового года. До сих пор получалось так, что Новый год заставал его в постели: в Румянцевке людям некогда было сидеть до полуночи. Впрочем, они были уверены, что, проснувшись утром, увидят себя на новой ступеньке бесконечной лестницы, которая идёт вверх, вверх — в будущее.
      Итак, Костя встретил Новый год, а всё сразу пошло по-старому.
      Вернулась из гостей Катя и сказала:
      — Сначала у Леночки было довольно весело, а потом стало так скучно… Бессовестная я — танцую, а должна всё плакать… Куда девался Шагистый? Наверное, опять побежал подлизываться к своей Ниночке…
      В боковушке Сева снова принялся за глупости.
      — Пойдём в тайгу, Малышок, — сказал он, приподнявшись на топчане и глядя на Костю горящими глазами. — Принесём много золота. Нам спасибо скажут. Не вывёртывайся! Подумаешь, нашёл причину — полторы нормы! Кому нужны твои полторы нормы!
      Грустная, оказывается, штука Новый год!
      Нет, настоящий Новый год утром открывает дверь боковушки и говорит добрым голосом Антонины Антоновны:
      — Каково тебе, Севушка? Испей тёплого молочка. А ты, Костенька, вставай. Самовар уже на столе.
      Новый год — это когда Антонина Антоновна и Костя пьют сладкий чай с картофельными шанежками и вдруг входит Катюша, присаживается к столу и говорит:
      — Бабушка, я хочу здесь чай пить. Дай мне шанежку с румяным бочком… Малышок, поедем на Ленинскую площадь посмотреть ёлку, а то мы с Леночкой боимся мальчишек.
      Новый год — это очень высокая ёлка на площади, осыпанная золотым и серебряным снегом, украшенная блестящей звездой, а под ёлкой — большой дед-мороз из белой ваты и две ледяные горки. По горкам с криком, визгом, смехом мчатся бесконечные вереницы ребят, раскрасневшихся и таких встрёпанных, точно в суматохе они перепутали руки, ноги, шапки.
      — Я тоже хочу, — сказала Катя.
      — Ой, нас затолкают! — испугалась Леночка.
      По ледяным ступенькам они взошли на площадку, схватились друг за друга и скатились по скользкому, блестящему льду.
      — Ещё! — приказала раскрасневшаяся Катя.
      Они катались, пока не попали в мала кучу. Первым выбрался Костя и вытащил Катю и Леночку.
      — Давай ещё! — предложил он.
      — Хватит! Ты совсем как маленький, — пристыдила его Катя, посмотрела на уличные часы и решила: — Пройдёмся, пока не замёрзнем, а потом сядем на трамвай.
      Оказалось, что на всех улицах есть заводы и некоторые помещаются в таких домах, что даже не поверишь, что это завод.
      — Здесь до войны был университет, и студенты в аудиториях слушали лекции, — говорила Катя, — а тут было кино с джазом, и тоже сделался завод.
      Прямо на улице лежали заготовки, а кое-где под снегом краснела ржавая стружка.
      — Глянь! — удивился Костя.
      Он увидел зелёную вывеску, точно такую же, какую видел в Ивделе: «Золотопродснаб, старательский магазин». Что делает здесь старательский магазин, кто сдаёт золото?
      — Ничего ты не знаешь, — сказала Катя. — Нам в школе географичка объясняла, что наш город стоит на золоте. На городском пруду золото даже и теперь моют.
      — Надо как-нибудь пойти на пруд и намыть золото, — сказала Леночка.
      Это рассмешило Костю.
      — Думаешь, металл сверху лежит? Пока домоешься, хребет натрёшь.
      — Очень нужно!
      — Вот и нужно! — сказал Костя, подумав о своём богатстве — об увесистой, блестящей «свин-голове».
      Они на минутку зашли в магазин.
      — Шоколад! — поразилась Катя, увидев толстые плитки в серебряной бумаге. — Как давно я не ела шоколада… Теперь из-за войны его совсем нет. Папа всегда покупал шоколад без начинки. Я люблю, чтобы шоколад был твёрдый-претвердый, сладкий-сладкий и немножко горький, чтобы казалось, что зубы болят и вот здесь, под ушами, было так щекотно… А теперь я и с начинкой съела бы…
      — Перестань, пожалуйста, Катя, а то мне тоже захотелось! — заныла Леночка. — Идём скорее отсюда!…
      Костя считал, что шоколад — это баловство. Они с Митрием покупали из сладкого только рафинад, белый и крепкий, как мрамор, да леденцы. Сейчас Костя мог бы получить в обмен на «свин-голову» сколько угодно шоколада, но…
      — Наш трамвай идёт! — крикнула Катя.
      Вагон был битком набит, так что Косте пришлось немного повисеть на подножке. Постовой милиционер посмотрел на него страшными глазами, хотел свистнуть, но, вероятно, ради Нового года решил не свистеть.
     
      ЗОЛОТАЯ МИНУТА
     
      Самым важным в новом году было то, что Костя стал токарем. Правда, он был пока только учеником токаря, но всё-таки его мечта осуществилась, и недаром он ради этой мечты простился с Северным Полюсом, отказался от звания первого снайпера молотка.
      Каждый человек переживает золотые минуты, когда он учится нужному и интересному делу. В такие минуты сердце бьётся радостно, и радость остаётся на всю жизнь. Как сразу вырос Костя, когда на лешне-охоте сбил с высокой лесины первую белку! Митрий похвалил его за удачный выстрел, а он с тех пор особенно подружился с тайгой, она стала его слугой и кормилицей. А что творилось с сердцем, когда он нашёл «свин-голову»! Ведь все ребята решили, что даром теряют время, и побежали купаться, а он продолжал поиск, и его упорство вознаградилось. Он понял, что трудное дело нужно продолжать до тех пор, пока не добьёшься своего.
      — Вот что я думаю, Малышок, — сказал Стукачёв, — ты возле моего станка торчал, глаза проглядел, ты всё головой знаешь — значит, руки обязаны сделать. Приказываю тебе работать в новом году отлично, мастерски!
      — Воображаю, мастер-кнастер! — тихонько сказала Катя.
      — Не сбивай парня! — оборвал её Стукачёв и пожаловался: — Вот компания мне досталась! Начинай, Малышок, да крепче держись!…
      Он сказал это без своей обычной усмешки, так как понимал, что наступил серьёзный час в жизни вчерашнего подсобного рабочего, сел на стеллаж и сделал вид, что занят только своей цигаркой. Спасибо ему! Но всё же Костя чувствовал себя беспомощным, тем более что в его спину вонзились тысячи булавок — это девочки и Сева искоса наблюдали за «слабым звеном».
      — Делай, малец! — шепнул Стукачёв добродушно.
      И Костя стряхнул оцепенение. Он взял торцовый ключ, но не сразу попал в отверстие на патроне. Голова знала, как это делается, а руки были — хоть оторви…
      — Как будто хватит, — шепнул Стукачёв, а может быть, сам Костя это подумал.
      Он поднял с полу заготовку, принялся вставлять в патрон, и это далось ему не сразу. «Мало кулачки развёл», — подумал он с ужасом, но заготовка вошла в патрон, он обрадовался и поскорее зажал её. Как только голова поняла, что она знает правильно, руки стали слушаться лучше, но всё ещё двигались будто ощупью.
      — Тавот! — подсказал Стукачёв.
      Набрав из баночки на лучинку жёлтого тавота, Костя смазал то место, где заготовка должна была прикоснуться к конусу задней бабки, чтобы заготовка легче вращалась. Он стал повёртывать штурвальчик задней бабки. Ему было жарко и душно. Решительная минута приближалась.
      — Включай! — приказал Стукачёв.
      Подняв руку, Костя осторожно коснулся белой кнопки «ход». Станок ни с места. Сева чуть слышно свистнул. Костя сильно ткнул в кнопку, толстый ремень привода со свистом скользнул по блестящему шкиву, патрон сделал первый оборот… Стукачёв поднялся со стеллажа, взял Костину правую руку и положил на стальную рукоятку. Резцедержатель плавно двинулся к вращающейся заготовке.
      — На нониус смотри! — сказал Стукачёв. — Как только нолик станет против этой неподвижной чёрточки — хватит…
      Рукоятка была вставлена в алюминиевый кружок, а на этом кружке были выгравированы деления и цифры. Кружок вращался вместе с рукояткой, и вот нолик стал как раз против чёрточки на неподвижной части алюминиевого обода. Теперь край резца приходился возле края заготовки — стоило сдвинуть его влево, и он должен был врезаться в металл.
      — Я сам, — сказал Костя хрипло.
      — Сам так сам!…
      Стукачёв снял свою руку, и руке Кости стало холодно и одиноко.
      — Давай рычаг самохода.
      И Костя нажал книзу стальной рычаг.
      Случилось чудо, о котором он так мечтал. Всё ожило, всё пошло! Резец коснулся вращающейся заготовки. Металл заскрипел. Сбежала, завилась стружка — сначала узкая, а потом шире и толще; задымилась, отогнулась, обломилась, упала под станок, исчезла с глаз.
      Не сталь резала сталь, а он, Константин Малышев, вспотевший и счастливый, резал её своей волей. Он имел в жизни несколько золотых минут, но эта минута была самая удивительная. Он, Костя Малышев, превращал чёрную, грубую заготовку в блестящую деталь «катюши», он был хозяином станка и хозяином металла. Грозная «катюша» ждала его труда.
      — Теперь слушай дальше, — сказал Стукачёв.
      Костя слушал учителя, а руки горели — поскорее подвести резец, включить самоход… Много радостей может быть у человека, но эта радость взлетает так высоко, что открывается весь широкий мир, и мир становится родным, собственным. Была чёрная труба-заготовка, одна из тех, которые тысячами лежат в штабеле под снегом, а он коснулся её резцом — она приняла его труд и стала дорогой, нужной. Чего не сделает человек, умеющий резать сталь! Вот горы — он их сроет, вот реки — он их запрудит, вот тайга — он прорубит в ней широкие просеки и построит города, вот немец идёт на его землю войной — он пожжёт, уничтожит фашистов, потому что он хозяин металла, он мастер «катюши»!
      Очень большим чувствовал себя в этот день бывший подсобный рабочий Малышев. Это сказалось тогда, когда Катя, Леночка и он сидели на медвежьей шкуре. Катя вслух читала книжку о металлорежущих станках, а потом задавала вопросы. Леночка отвечала хорошо, хотя и ойкала каждый раз.
      — А ты, Малышок, всё понимаешь? — спросила Катя. — Повтори!
      Как раз в эту минуту, услышав вопрос Кати, он вздрогнул и открыл глаза. Ведь он так устал сегодня от волнений, его так сладко разморило возле печки, в которой уютно шумел огонь…
      — Ты никогда не станешь квалифицированным токарем! Ты — слабое звено! — крикнула Катя, хлопнув ладонью по книге о металлорежущих станках.
      Не сказав ни слова, Костя вышел из комнаты.
      — Зачем ты так резко, Катя… Он обиделся, — вступилась Леночка.
      — Подумаешь, нежности! Он ещё гогу-магогу разыгрывает! — фыркнула Катя, скрывая своё смущение. — Ничего, вернётся…
      Она ошиблась — Костя не вернулся. Гордость взяла его за руку, увела из комнаты и шепнула на ухо: «Ты никогда и никому не позволишь унижать себя. Выполнишь полторы нормы и скажешь обидчице с синими глазами: «Обошлись сами, потому что не дураки и не слабое звено, а токарь не хуже других». Он был гордый человек, этот Константин Малышев, который научился резать сталь.
     
      «МАЛЫШЕВ-ПЯТЬ…»
     
      С тех пор Костя не ходил слушать Катину книгу, хотя и жалел об этом. Но всё-таки он учился. Его учил Стукачёв, он присматривался к работе взрослых токарей второго цеха, а кроме того, голова старалась, чтобы руки работали лучше.
      Вот так он учился.
      Дней через десять Стукачёв привёл за колонны Герасима Ивановича.
      — Принимайте, товарищ начальник, новое токарное пополнение!
      Никто не обратил на мастера внимания — все притворились, что, кроме своей работы, ничего не видят. За крайним станком спокойно работал Всеволод Булкин.
      Возле соседнего станка пыхтел озабоченный Костя Малышев. Вынимая деталь из патрона, он повернул торцовый ключ скупо, самое большее на три четверти оборота, и так же скупо повернул штурвальчик, отводя заднюю бабку. Он снял деталь, подхватил с полу заготовку и — раз! — вставил в патрон. «Правильно идёт! — мысленно одобрил его мастер. — Старательности в нём много, и рука твёрдая».
      Третьим стоял станок Леночки Туфик. Она промеривала деталь, когда только что выключенный станок давал замиравшие обороты. «За это я её поругаю, — подумал мастер. — Скобу портит…» Станок Кати Галкиной обдирал заготовку, а она, чтобы не терять времени, занялась приборкой. «Аккуратистка, работница растёт!» — порадовался мастер.
      — Стоп! — приказал он и, когда станки затихли, объявил: — В конце смены я вас поспрошаю, а завтра поставлю на норму. Установлена норма — двадцать «труб». Больше дашь — никто не обидится. Будешь твёрдо выполнять двадцать — разряд получишь. Поняли? И ты, Булкин, понял?
      — Почему это я должен не понять? — покраснел Сева. — А только я думаю, что норма высокая. Во втором цехе всего…
      — Ух ты, галчонок! — удивился мастер. — Много тебе двадцать? Ладно, делай две! — Он рассердился. — Ты со мной не торгуйся! Ты у фронтовиков спроси, сколько нужно делать… Галкина, можно двадцать?
      — Не знаю, — равнодушно ответила Катя. — Меня двадцать вообще не интересуют. Нужно тридцать — сто пятьдесят процентов нормы. Я такую клятву дала.
      — Вот это дело! — одобрил Герасим Иванович. — Постараешься — сделаешь и тридцать. Только нужно желание иметь, а не нормы по всему заводу подсматривать! — И он ушёл, приказав ребятам продолжать работу.
      — Захотим — сто пятьдесят процентов сделаем, хотя такого обязательства не брали, — сказал Сева вслед мастеру. — Вот посмотрим, как Екатерина Васильевна сто пятьдесят раз хвостик подожмёт, а потом покажем ей настоящую работу.
      — Лодырь! — внятно проговорила Катя. — Форсу показал на весь завод, всем нахвастался, а на работе стоп… Не бойтесь, господин-сковородин Булкин-Прогулкин, вам не придётся меня учить…
      Вернулся Стукачёв, провожавший мастера, и скомандовал:
      — В последний раз — смирно! Больше я с вами не играюсь… Нужно ещё шестнадцать человек в токари подготовить, чтобы директор направил в танковое училище. Давайте норму, а споры-разговоры прошу бросить. Если будут недоразумения, помогу чем могу… Прощай, гопкомпания!
      Он пожал каждому ученику руку в знак того, что имеет дело не с кем-нибудь, а с токарями, махнул кепкой и ушёл. Ребята с сожалением проводили взглядом своего добродушного, весёлого учителя. Они понимали, что теперь всё зависит от их рук, и… как-то ещё сложится самостоятельная работа.
      В тот день Костя вполне самостоятельно обработал пять деталей. Ему казалось, что сделано много, хотя он выполнил всего двадцать пять процентов нормы, но он всё любовался и любовался блестящими «трубами». Это были точно такие же «трубы», какие выпускал второй цех, какие он видел на Северном Полюсе. Да, такие же, но с большой разницей: они были гораздо лучше всех других, так как вышли из его рук. Контролёрша второго цеха померила «трубы», сделанные ребятами, мелом написала на каждой «п» — «принята» — и сказала:
      — Вот не было печали — из-за таких пустяков в первый цех бегать!
      Но Костя даже не обиделся. Хорош пустяк — такие замечательные детали!
      Раздался нетерпеливый звонок. Это прикатил электрокар. Водительница тоже фыркнула:
      — Это и комар унесёт!
      Опять-таки глупые слова! Никого не спрашивая, Костя перегрузил все детали на электрокар, будто был простым подсобным рабочим, а не токарем.
      Складывая «трубы» одна на другую, он считал:
      — Малышев — пять… Булкин — семь… Туфик — девять… Галкина — двенадцать…
      — У кого больше? — спросила Катя, которая только что отнесла стружку на транспортёр.
      — Конечно, у тебя! — доложила Леночка. — За тобой я, а меньше всего — у Малышка.
      — Сам виноват! — сказала Катя, будто разбила об пол ледяшку.
      Даже это не испортило его настроения. Когда электрокар отправился из-за колонн, он побежал рядом. Его «трубы» лежали внизу. Никто, кроме Кости, уже не смог бы сказать, кто какие «трубы» из этой партии сделал, и всё же его работа существовала как-то отдельно. Даже когда на фронте «катюши» разлетятся сотнями осколков, его труд не исчезнет, потому что «катюши» пожгут фашистов, а бойцы скажут спасибо Косте, не зная его имени.
      Он вернулся за колонны, навёл порядок в инструментальном шкафчике и уже собрался уходить, когда за колонны прибежала Леночка.
      — Ой, что-то забыла! — сказала она, оглянулась и шёпотом спросила: — Булкина нет?… Знаешь, Малышок, зачем я вернулась? Катя говорит, чтобы ты не сердился за то, что было. Помнишь? Она говорит, чтобы ты пришёл сегодня слушать книжку. И сегодня мы начинаем заниматься по математике. Ей очень жаль, что ты так мало вырабатываешь и позоришься перед Булкиным.
      Последние слова всё испортили.
      — Больно мне нужно… — ответил он и выключил свет.
      — Какие вы все! — воскликнула Леночка. — С вами абсолютно невозможно.
      — Обойдёмся, — сказал Костя и ушёл.
      Не нужно ему жалости! Сегодня он сделал всего пять, но сам сделал, а завтра сделает больше и тоже сам. Выработает он и норму и полторы нормы и докажет, какой он человек. Но было приятно, что Катя послала к нему Леночку мириться.
     
     
     
      Глава вторая
     
      КТО ВПЕРЕДИ, КТО СЗАДИ?
     
      У входа в молодёжный цех висят три доски показателей, точно такие же, как в цехах, где работают взрослые токари. Слева выстроились фамилии — сколько в бригаде рабочих, столько и фамилий, — и указано, сколько процентов задания выполняет токарь. Если выполнил меньше ста процентов, цифра написана белым мелком, а если больше ста — красным. Сегодня написано, что Галкина за прошлый день выполнила 85, Туфик — 75, Малышев — 60, а Булкин всего 50 процентов нормы.
      Но Сева не всегда последний за колоннами. День-два он работает плохо, где-то пропадает с Колькой Глухих, а потом вдруг прилипнет к станку, работает злой, только и ищет случая поругаться с Катей, назвать Леночку очкастой, задеть Малышка. Всех обгонит, мастер его похвалит, а он снова раскиснет, еле движется и всё заговаривает с Костей о тайге и золоте…
      Ровно и всё лучше работает Костя. Он сообразил, что при черновой обдирке, когда «Буш» снимает с заготовки толстую стружку, вовсе не обязательно часто промеривать диаметр обточенной части заготовки, так как станок надёжно соблюдает заданный размер. Правда, об этом говорил и Стукачёв, но Костя всё время беспокоился, правильно ли работает «Буш», то и дело нажимал красную кнопку «стоп», которая ему особенно нравилась, и терял много времени. Каждый день он делает маленькие полезные открытия и поэтому рассматривает показатели вполне спокойно, стараясь сообразить, когда он перейдёт на красный мелок.
      На минутку задержалась возле доски Катя.
      — Это только цветочки, а ягодки будут впереди! — сказала она, обняла Леночку и проронила: — Гуд морнинг, гога-магога, — то есть поздоровалась с Костей по-английски, потому что до поступления на завод она училась в школе говорить на этом непонятном языке.
      — Ой, бонжур! — сказала ему Леночка, потому что она в школе на Украине училась говорить по-французски.
      Что касается Севы, то он посмотрел на показатели с таким видом, будто интересовался, как играют маленькие дети.
      — «Из кожи лезут вон, а возу всё нет хода», — сказал Сева маленькому Маркину из третьей бригады.
      — Зато ты орёл! — прыснул Маркин. — Галкина вчера восемьдесят пять процентов сделала, а у тебя пятьдесят. Ты скажи, почему тебя называют Булкиным-Прогулкиным? Очень остроумно!
      — А сколько у меня позавчера было? — И Сева ткнул пальцем в показатель. — Смотри, если слепой. Восемьдесят пять и без брака, не то что у Галкиной…
      — Врёшь ты, не делает она брака! — не утерпел Костя, возмущённый ложью. — Это ты вчера две «трубы» запорол, а у неё брака не бывает.
      — Защитник нашёлся! — И Сева подмигнул Маркину. — Знаем мы, почему он за Галкину вступается. Он и пережжённый резец помог ей спрятать. Понимаешь?
      — По-ни-ма-ем! — протянул Маркин. — Он Онегин, она Татьяна.
      В таких случаях Костя не сразу находил, что нужно сказать, он просто выругал Севу:
      — Дурак ты, вот что… Врёшь про людей со зла!
      — Ах, какой длинноухий рыцарь печального образа нашёлся! — И Сева отправился за колонны, предоставив Косте выслушивать шутки Маркина.
     
      СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ!
     
      Вероятно, в тот день кто-нибудь рассказал Кате, что Костя вступился за неё, поэтому она сделала новый шаг к примирению.
      — А Прогулкин снова пяточки сальцем смазал, — сказала она, проходя мимо Кости. — Интересно, куда он сбежал?
      — За резцом пошёл да в медпункт — палец занозил…
      — Ты зачем уже резец на чистовой меняешь? — удивилась Катя, присмотревшись к его работе. — Сколько ты деталей между сменами резца провёртываешь?
      — Три.
      — Три, три, дырку протрёшь! — засмеялась Леночка. — Знаешь, Катя, он всё время резцы переставляет.
      — Глупо! Стукачёв говорил, как работу организовывать, а ты, Малышок, всё делаешь не так, как люди. Ты полсмены обдирай, а полсмены отделывай. Понимаешь?
      Чего там было понимать! Но Косте всегда хотелось поскорее увидеть совсем законченную деталь — чистенькую, гладенькую, блестящую. Просто сердце радовалось, когда поспевала новая
      «труба».
      — А как не всё отделаю? — пробормотал он.
      — Подумаешь, страх! Останется одна-две на завтра. Зато не надо через каждые три обдирки или отделки резец менять. Получается экономия времени. Понимаешь, нужно экономить время.
      До сих пор Костя знал, что есть день и есть ночь, есть столько-то часов между гудками, и не обращал никакого внимания на такую мелочь, как минуты и секунды, а оказалось, что эту мелочь нужно беречь, если хочешь сделать много. Катя всё это ему объяснила, хотя и не совсем понятно, но самое главное он понял: станок должен крутиться как можно больше. Скрепя сердце он принял её совет, начал обдирать, только обдирать заготовки, и его беспокоило, что отделанных «труб» ещё нет.
      — Пятнадцать, вот видишь! — радостно сказала Катя, сосчитав перед обедом обдирки у его станка. — Теперь поставь чистовой резец, отделай всё, и у тебя будет семьдесят пять процентов нормы. А если бы ты с утра был умнее, наверное, получилось бы восемьдесят пять.
      В тот день Сева был совсем раскисший, у него всё не ладилось, и он часто отлучался от станка.
      — Нашёл учителя! — пробормотал он, пожав плечами. — Учись, Малышок, если собственная голова не варит.
      — Леночка, ты читала в многотиражке про лодырей? — тотчас же откликнулась Катя. — Так смешно написано, как с натуры. Правда?
      В конце смены, когда Герасим Иванович наведался за колонны справиться об успехах молодёжи, Катя спокойно сообщила:
      — У меня восемнадцать, а девятнадцатую я до гудка закончу.
      — Правильно, — улыбнулся мастер, сосчитав заготовки у её станка. — Смотри, к тому времени, как я из дома отдыха вернусь, чтобы полная норма была!
      — Непременно сделаю! — пообещала Катя, бросив торжествующий взгляд на Булкина. — Норма совсем не трудная, надо только уплотнять время, а не бегать каждый раз в медпункт.
      На две детали отстала от своей подружки Леночка, а на стеллаже возле Костиного станка мастер увидел пятнадцать «труб».
      — Идёт дело, Малышок! — признал он. — Не так чтобы шибко, а всё же вперёд — не назад. Старайся, молодец.
     
      МЫСЛЬ ПРОБУЖДАЕТСЯ
     
      Когда Костя привёл в порядок станок и сменил бушлатик, в котором работал, на ватную фуфайку, Катя предложила:
      — Пойдёшь смотреть «Разгром немцев под Москвой»?
      Он согласился: если она хочет мириться, так и он согласен.
      Киносеанс в красном уголке должен был начаться через полчаса после гудка для новой смены, и Костя пошёл из цеха в цех, заложив руки за спину, гордясь сегодняшним достижением. Семьдесят пять процентов — это не шутка: это три четверти нормы. Остаётся ещё нажать, ещё уплотнить время — и сто! Как он жалел, что утром часто менял резцы!
      Прежде всего он навестил Нину Павловну, которая последнее время почти не оставляла завода и так заработалась, что лицо её потемнело и похудело. Нина Павловна стояла возле электрокалильной ванны: она смотрела на свои ручные часики, а Дикерман, старший калильщик термического цеха, держал щипцами деталь, погружённую в расплавленный свинец.
      — Время! — скомандовала Нина Павловна.
      — Раз! — И Дикерман выхватил раскалённую красную «рюмку» из свинца. — Два! — крикнул он, ударил щипцами о край ванны так, что с «рюмки» слетели красивые блестящие капельки свинца, сунул «рюмку» в бак с маслом, выдержал её там и вынул. — А вот вам три! — сказал он и осторожно поставил чёрную деталь на железный стол.
      — Здравствуй, медвежонок! — приветствовала Нина Павловна Костю. — Подожди меня. — Она пошла к контролёрам, поговорила с ними, вернулась и, натягивая рукав свитера на часики, распорядилась: — На сегодня хватит. В последней партии семь годных из десяти и одна — условный брак… Можно считать, семьдесят пять процентов… Вот вам «блестящее достижение». Просто руки опускаются… Завтра попробуем режим профессора Колышева.
      Дикерман вытер платком подбородок, заросший белой щетиной, и снова взялся за щипцы.
      — Извините, товарищ инженер! — сказал он сердито. — Кажется, вы помните, что нам говорили на заседании партбюро? Если даже эту чёртову «рюмку» нужно калить в золоте, так нам дадут чистое золото. Значит, нужно работать и не опускать рук. Я вам говорю это как старый человек и как молодой член партии.
      — Вы на ногах с утра. Отдохните немного.
      — Вы тоже с утра не на курорте. Но, конечно, если вы настаиваете, я могу отдохнуть. Так что же советует профессор Колышев?
      Они начали совещаться, сколько времени выдерживать «рюмку» в свинце, и Нина Павловна забыла о Косте, да это и к лучшему. Только что он хотел похвалиться своей победой, но радость уже опустила крылышки. Задумчивый, прошёл он во второй цех.
      Стукачёв полсмены учил ребят токарить, а полсмены работал за станком, но делал полторы нормы, как обязался под Новый год, поэтому он иногда задерживался в цехе. Вокруг его станка спорили взрослые рабочие.
      — Высокая скорость резания да большая подача — это понятно, — сказал один излих, — никого ты этим, Ваня, не удивил. Однако победитовых резцов опять нет, а сталь-быстрорез горит. Покажи-ка вот новый режим обработки!
      — Доказываю, что быстрорез держит, если дать охлаждение, — с вызовом в голосе ответил Стукачёв.
      — Хорошо, что твой станок с охлаждением, а тут просишь насосики сделать — как горох в стенку. Черепахой ползёшь, да и то резцы горят… Что там говорить!
      Токари пошли по своим местам, а Костя впился глазами в синюю стружку металла, которая сбегала с резца.
      Струйка желтоватой эмульсии падала на резец и пофыркивала, коснувшись горячего металла.
      — Берёт, берёт, парень! — сказал Стукачёв, сдвинув кепку на макушку. — Доказываю, что на этой детали можно повысить режим обработки в полтора раза. Нужно только…
      Раздался противный визг, какой Косте уже пришлось услышать, когда Катя сожгла резец. Улыбка исчезла с лица Стука-чева.
      — Всё ж таки сгорел! — процедил он сквозь зубы, выключил станок и задумался, глядя на резец. — Правда, я слишком большую скорость резания закатил. Так ещё в цехе никто не работал. А по-старому мне уже неинтересно.
      — А на «Буше» можно режим повысить? — несмело спросил Костя. — Хоть чуть… А то «Буш», как черепаха, ползёт.
      — Не видел ты пломбу? Вам только разреши режим менять, так вы чудес наделаете! И вообще, видишь, что человек переживает, значит, скройся в тени!
      Пришлось скрыться в тени ни с чем. Как это ни с чем? В голове толпились беспокойные мысли. Только что семьдесят пять процентов казались ему высокой горой, а теперь они стали ниже муравьиной кучи.
      Забыв о киносеансе, он вышел во двор. Здесь разгружались машины, доставившие заготовки с трубопрокатного завода. Громко командовал разгрузкой начальник материального склада, маленький толстый человек. Вдоль стен поднялся высокий штабель труб, похожий на медовые соты. По сравнению с этой грудой металла «Буш» показался крохотным, бессильным.
      Когда Костя вспомнил о кино, оказалось, что сеанс уже кончился и все разошлись по домам.
     
      СТЫЧКА
     
      — Ой, Шагистый Севку Булкина загрыз! — крикнула Леночка, налетев на Костю, как бомба. — Иди скорей, а то будет ужас!
      Со двора вперемежку доносились звонкий голос Катюши и грозное рычание. В сугробе возле крыльца возилось что-то тёмное, а на крыльце подпрыгивала Катя.
      — Шагистый, Шагистый, — выкрикивала она, — покажи ему, как драться! Проучи его — пускай помнит!
      «Урры!» — отвечал Шагистый, готовый выполнить приказ хозяйки.
      Это было не дело, это никуда не годилось. Костя крикнул: «Поди прочь, хвостатый!» — и пнул Шагистого в бок. Громадный пёс, рыча, отскочил. Сева поднялся из сугроба весь в снегу. На крыльцо выбежала Антонина Антоновна.
      — Ах, бесстыдница! — разахалась она. — Да что же это такое? Да как же тебе не совестно!
      — Он тоже сам виноват! — подала голос Леночка. — Он Катю толкнул, а потом меня, не понимаю, за что…
      — Счастье его, что Малышок заступился! — бушевала Катя. — В другой раз прикажу Шагистому ещё не так! Пускай руки в ход не пускает! Будет лодырь ходить рваный-латаный!
      В боковушке Костя разглядел, что у Севы совсем белое лицо. Привалившись боком на подушку, он тяжело дышал, с полузакрытыми глазами. На его руке багровел след, оставленный крепкими зубами. Шагистый не любил Севу, так как чувствовал, что его не любит хозяйка, и охотно показал, что такое зубы лайки-медвежатника.
      — Зачем девочек трогаешь? — сказал Костя.
      — Знаешь ты… — ответил Сева бессильно. — Кто их трогал! А она идёт с Ойкой да на всю улицу: «Лодырь, лодырь, господин-сковородин Булкин-Прогулкин!» А я терпеть должен, да? Подумаешь, задаётся, что девяносто пять выработала!…
      Сказав это, Сева отвернулся. Костя заметил, что у Севы вздрагивают плечи, и вдруг пожалел товарища, только он не понял этого, так как жалость прикинулась досадой на Катюшу. Не имела она права напускать на Севу глупого Шагистого. Собака должна знать своё дело — стеречь дом, поднимать медведя, вылавливать белку, а это что же такое — на человека! Так не годится! Снимая валенки, Костя сердито посапывал.
      Он даже не пошевелился, когда за дверью послышался властный голосок:
      — Малышок, зайди на минутку!
      — Что же ты не бежишь к Галкиной? — насмешливо спросил Сева. — Пойди подслужись… Катька перед сеансом рассказывала ребятам, что взяла над тобой шефство, на буксире тащит. Красота! Ученик перед учительницей на задних лапках служит… Тьфу!
      Сева не подозревал, как много соли и кислоты оказалось в его словах. Костина гордость встала на дыбы.
      Так вот что оказывается: Катя болтает, что он её подшефный, что он тащится на буксире, как слабое звено! Вот куда дело пошло!
      — Врёт! — пробормотал Костя. — Она только малость помогла. (Сева при этих словах хмыкнул.) Вот попрошу мастера режим-скорость повысить, сразу норму дам.
      — Так он тебе и разрешил! Пломбу видел?
      — А коли «Буши», как черепахи, ползут!
      — Нарочно такой режим для «Бушей» сделали… Не позволит мастер менять. — Помолчав, Сева добавил: — А мы с Колькой знаем, как можно норму сделать и пломбу не трогать. Пока мастер в доме отдыха будет, можно попробовать. Может, даже полторы нормы выйдет…
      — Полторы? -усмехнулся Костя. — Вот сделай да меня научи, спасибо скажу…
      Наступило молчание.
      — А если сделаем полторы нормы, в тайгу пойдём? — спросил Сева.
      — Чего рядишься? Сначала сделай, а потом, может, и потолкуем, — ответил Костя всё так же насмешливо.
      В сенях послышались голоса девочек. Провожая подругу, Катя умышленно громко сказала:
      — Я уверена, ну совершенно уверена, что мы завтра перевыполним норму. Пожалеет гога-магога, что с Булкой нянчится!
      — Ой, не кричи! — взмолилась Леночка. — А что, если не получится?
      — А я говорю — получится, получится, получится! — пропела Катя и хлопнула дверью.
      Обитатели боковушки совещались. Сева рисовал что-то на клочке бумаги, а Костя, рассматривая чертёжик, сомневался, но сомнение становилось всё слабее, а желание попытать счастья — всё сильнее.
     
      ТАИНСТВЕННЫЕ ДЕЛА
     
      Затихли далёкие утренние гудки, и давно уже проснувшийся Герасим Иванович вздохнул.
      — Что-то мои галчата поделывают? — сказал он соседу, разделившему с ним комнату в доме отдыха. — Вот ворчишь на них, так и оттрепал бы за уши, чтобы не баловали, а не видишь их, и всякие думки являются.
     
      Отдыхает, отдыхает старый мастер. Как только новые станки заняли своё место в заводских цехах, как только получили они всё необходимое для работы, директор приказал Герасиму Ивановичу отправиться в загородный дом отдыха на два-три дня. Поехал мастер — и не обрадовался. Принялись за него врачи, как за старый станок: и осматривают, и выслушивают, и в ваннах полощут, и даже к энергии подключают — честное слово, устраивают электролечение. Герасим Иванович не протестует — он понимает, что у врачей тоже есть своя норма выработки, он им не мешает выполнять план, он только скучает по цеху.
      Всё грезится мастеру, что он идёт между станками, заложив руки за спину, и замечает всякую мелочь. Что это Стёпа Турбин такой бледный? Болен паренёк или дома что случилось? На Петюниной ботики новенькие. Ишь как сияет своими сиреневыми глазками, щеголиха курносая! Вот возьмём да проверим, как она за станком ухаживает, что ей дороже — ботики или станок. Интересно, куда Сеня Игошин сбежал? Должно быть, опять в третьем цехе пялит глаза, на громадный станок «Булард». Придётся паренька на «Булард» отдать — головёнка у него хорошо работает, механик растёт.
      Кажется мастеру, что он и не отлучался из цеха, что в цехе всё обстоит по-старому. Ошибается Герасим Иванович. Не всё в цехе идёт по-старому. Растёт, шумит молодёжь в шапках-ушанках, задорных беретах, в замасленных ватниках и стоптанных валенках. Вот Маша Петюнина придумала шлифовать деталь 116-»А» по-новому — не кольцо за кольцом, а всю трубку-заготовку сразу. Завкомовский художник, по просьбе Зиночки, написал Петюниной поздравительный плакат и вывесил над доской показателей. Перед этим плакатом, открыв рот, стоит мальчик в длинноухой оленьей шапке и смотрит как зачарованный. Значит, не только Нина Павловна и Стукачёв имеют голову, которая думает, — у Петюниной тоже голова настоящая. А что представляет собой Петюнина, если не считать её новеньких ботиков? Худенькая, маленькая, голосок тихонький, а вот какой плакат написан о ней жёлтыми, красными и голубыми буквами.
      Мальчик в оленьей шапке прошёл за колонны, и через минуту к нему присоединились ещё два подростка. Они осмотрели второй с края «Буш», особенно ту его часть, которая называется «гитарой», — набор шестерёнок. При этом они напоминали трёх заговорщиков, задумавших серьёзное и даже опасное дело. Совещание вёл тоненький и суетливый паренёк — с видом знатока он что-то объяснял своим собеседникам по поводу «гитары» станка и разыгрывал из себя инженера.
      Совещание оборвалось, как только за колонны явились Катя и Леночка. Мальчики разошлись с таким видом, будто встретились случайно и говорили о пустяках.
     
      КАТИНА ВЫДУМКА
     
      Обычно Катя ещё до гудка бралась за работу — подготавливала всё необходимое, чтобы не приходилось отлучаться от станка.
      Теперь, проводив Севу нетерпеливым взглядом, она присела на стеллаж возле Кости.
      — Напрасно, гога-магога, ты вчера не зашёл, — сказала она. — У нас с Леночкой было производственное совещание. Мы обсуждали моё рационализаторское предложение.
      Костя промолчал.
      — Чего ты надулся? Тебе лодыря жалко?
      — Нельзя собаку на человека уськать. ..
      — Пускай не дерётся, — откликнулась Леночка.
      — А зачем вы его лодырем на всю улицу обзывали?
      — А если он такой и есть? День работает — день гуляет. Почему ты его защищаешь? Ты товарищу Сталину поклялся, а сам лодыря по головке гладишь. Твой Севка саботажник!
      — Чего? — спросил Костя.
      — Саботажник — это который притворяется, что работает, а на самом деле лодырь, — пояснила Леночка. — Точь-в-точь Булкин...
      — Да, конечно, он саботажник! — настаивала Катя. — Почему мы рее можем стараться для фронта, а он работает по настроению? Даже ты вчера семьдесят пять процентов сделал, а он пятьдесят... Ты ещё скажи, что он богатырь труда! — И она засмеялась.
      Как больно задели его неосторожные слова «даже ты!» Да когда же уймётся, когда перестанет обижать людей поперечная душа?
      — Не саботажник он, — сказал Костя. — Может, он хочет для фронта как больше сделать. Ты себя лучше других не считай. Другие, может, не хуже...
      Он отвернулся от Кати и увидел Севу, который только что показался из-за колонны. Как-то странно, с быстрой усмешкой, посмотрел он на Малышка и тотчас же отвёл взгляд. Может быть, он слышал весь разговор, слышал, как его защищали, и Косте стало неловко. Он взялся за работу.
      — Как вам угодно, товарищ Малышев, — решила Катя, тоже увидевшая Севу. — Можете даже со мной вообще не разговаривать, я плакать не буду. — Она обратилась к Леночке: — Начнём, девушка. Пускай поучится!
      На Ойкином станке заготовка была уже ободрана наполовину. Катя включила свой «Буш», отошла в сторону и скрестила руки на груди.
      — Меня нет… — многозначительно произнесла она. Леночка засуетилась. Как только станок закончил операцию, она, оглядываясь каждую секунду на станок Кати, точно он мог взорваться, поскорее установила новую заготовку. К этому времени резец на Катином станке уже ободрал всю заготовку. Леночка ойкнула, сняла её, установила новую и бросилась к своему станку. Так она перебегала с места на место, а Катя следила за нею, крепко сжав губы, чтобы не вмешаться.
      — Довольно, — сказала она. — Вот видишь, всё получается правильно.
      — Ой, Катенька, как я боялась запороть! — произнесла взволнованная и счастливая Леночка.
      — Какая ты трусиха! Вот смотри!
      И Катя начала делать то, что делала Леночка, но она не суетилась, не пугалась, двигалась между станками легко, осторожно, как по ниточке, а её глаза горели синим огоньком. Казалось, что она ставила и снимала детали не спеша, а на самом деле получалось быстро. Всё у неё было под рукой — и ключи, и мерительная скоба, и баночка с тавотом.
      Сначала Костя невольно обрадовался, что всё идёт так ладно, а потом ему стало грустно. Он понял, что даст эта выдумка девочкам. Если понадобится, они смогут отлучаться из-за колонн, а «Буши» будут всё работать и работатъ. Вот если бы удалось договориться с Севой работать так, как придумала Катя, можно было бы отказаться от перенастройки станка. Но Сева, уловив его подавленный взгляд, насмешливо посвистел, точно сказал: «Подумаешь, чудеса! Вот мы сделаем штуку, так это штука!»
      — Учись, Малышок! — хвастливо бросила Катя. — Впрочем, у лодырей учиться легче!
      Кто её дёргал за язык! Она начала день обидным словом и продолжала всё хуже и хуже. Ух, как захотелось Косте добиться сразу полуторных норм да и сказать мимоходом обидчице: «Вы у нас поучитесь, Катерина Васильевна! А то ползёте, как черепахи, просто жалко смотреть!»
      В тот день Катя и Леночка впервые выполнили норму, и за колоннами раздался победный визг, а Костя выработал восемьдесят пять процентов. Лучше, чем вчера, но всё же так мало, так плохо, что и говорить не хочется…
     
     
     
      Глава третья
     
      ЖРЕБИЙ
     
      Трудно сказать, что делали старенькие «Буши» до войны. Вероятно, стояли на заводике в каком-нибудь мирном южном городке, точили простенькие детали в час по столовой ложке, и работали за ними седоусые токари, считавшие, что лучше их станочков на свете ничего нет. Разве мог кто-нибудь предположить, что «Буши» попадут в горячие руки молодых рабочих военного времени, которым казалось, что всё делается слишком медленно!
      На другой день утром Сева сообщил Косте, что Колька Глухих уже достал нужную шестерёнку и можно хоть сейчас выполнить задуманное дело.
      — А чей станок перестроим? — осторожно спросил Костя.
      — Странно, — пожал плечами Сева. — Ты же первый хотел полторы нормы выполнить! Твой станок и перестроим.
      — Ловкий ты! -сказал обеспокоенный Костя и чуть не закончил: «Тебе легко чужим станком распоряжаться, а мне что будет, если неаккуратно выйдет?»
      Он только подумал это, но Сева понял его мысль и улыбнулся.
      — Хочешь плавать не замочившись, — отметил он, порылся в своём инструментальном шкафчике, где было много всякой всячины, и показал Косте два длинных и тонких гвоздика. — Видишь, носик у одного острый, а у другого совсем тупой. — Отвернулся, зажал гвоздики в кулаке, оставив наружу шляпки, и сказал Косте: — Тяни какой хочешь. Если вытащишь острый гвоздик, мы переставим шестерёнки на твоём станке, а если тупой — на моём. Понятно?
      Нужны ли были ещё доказательства, что Сева тоже готов рискнуть! И Косте захотелось непременно вытащить острый гвоздик, выиграть право на перестановку шестерёнок. Он протянул руку, призадумался, захватил ногтями одну из шляпки… вытащил острый гвоздик.
      — Видишь, твоё счастье! — И Сева изо всех сил забросил гвоздик, оставшийся в его кулаке. — Значит, твой станок переналадим.
      Получилось так, как пожелал Костя, но он испугался. До сих пор он мог выбирать: «хочу» — «не хочу», а теперь оставалось только действовать.
      — Ладно, скажи Николаю, — решил он.
      В конце обеденного перерыва девочки привели за колонны Зиночку Соловьёву.
      — Вот как мы организовали работу, — сказала Катя. — Теперь у нас совсем не будет простоев!
      Посмотрев, как девочки работают, Зиночка загорелась и сразу нашла для всего этого солидное название:
      — Девушки, это многостаночничество и взаимопомощь. Определённо! У вас действительно не будет простоев. Вы молодцы, орлицы! Ваш опыт надо подхватить…
      Она умчалась и через минуту притащила начальника первого Цеха Тимошенко.
      — Так це ж понятно! — сказал он. — При работе на станке есть время машинное, когда сам станок работает, и есть время ручное, когда токарь налаживает станок, снимает деталь да шо ещё. На такой крупной детали, как «труба», да ещё при таком слабом режиме машинное время получается большое. Свободно можно два станка обслуживать, а то и три…
      — Однако мальчики не догадались так сделать, а девочки догадались и уже выполняют норму. Молодцы они или нет? — волновалась Зиночка, обиженная его хладнокровием.
      — Молодцы, молодцы! — признал Тимошенко. — Добре, добре, хвалю! Сегодня получите столовые талоны в зал ударника… — Он добавил с сожалением: — Вот погано тилько то, шо эта деталь для нашего цеха не характерная. Мелочь делаем. А на мелкой детали машинное время короткое. На двух станках не успеть.
      — Что же ты отстаёшь, Малышок? — спросила Зиночка, как только начальник цеха ушёл. — На Северном Полюсе ты гремел, ты был новатором производства, а здесь совсем потерялся. Сергей Степанович как-то сказал, что ты стоящий паренёк, а ты не оправдываешь доверия. Неужели тебе не обидно? Вы с Булкиным должны перенять пример Кати и Леночки, вызвать их на соревнование и перегнать…
      — Ах, как страшно! — вполголоса откликнулась Катя. — Всё равно ничего не получится…
      — Нет, не размагничивай его! — возразила Зиночка. — Я уверена, что он тоже покажет всем высокий класс… — И при этом она подмигнула Косте, не подозревая, что мальчики задумали нечто совершенно поразительное.
      В конце смены за колонны на минуту забежал Колька Глухих и тайком от девочек сунул Косте что-то завёрнутое в бумагу, а Костя спрятал свёрток в инструментальный шкафчик.
      Мальчики втроём отправились домой. Заслышав голоса квартирантов, Шагистый высунул нос из берлоги и поскулил, чтобы привлечь внимание Кости, но тот пробежал мимо. Шагистый, должно быть, подумал: «Странно! Если у него сегодня нет корочки, я могу это простить, но почему же он даже не назвал меня хвостатым?» — и забился подальше в берлогу.
     
      «С ДОБРЫМ УТРОМ!»
     
      Вернулся, вернулся в цех Герасим Иванович Бабин! Каких только учёных слов не наговорили ему доктора, хотели оставить мастера в доме отдыха ещё на целую декаду, но мастер улыбнулся, сказал: «Вот как собаку Гитлера побьём, все внутренние гайки и шурупы подтянем. А сейчас, простите, некогда. Работать нужно». И уехал.
      Рано утром он побрился, помолодел и задолго до гудка отправился на завод.
      — Дывысь, це ж Герасим Иванович! — обрадовался Тимошенко, когда мастер зашёл в его контору. — Я ж казав, що Бабин самый неподходящий элемент для отдыха. Сидай, сидай, мастер!
      Не успел Герасим Иванович сесть, как Тимошенко завёл разговор о том, что директор сейчас особенно жмёт на мелочь, потому что заводам-кооперантам неохота возиться с малыми деталями, а из-за них задерживается сборка.
      В то время как они обсуждали вопрос об установке дополнительных револьверных станков, за колоннами появились три паренька, зажёгся свет.
      — Давай! — прошептал Колька и засуетился, крепко сжав свой ротик и побледнев от волнения.
      Отперев шкафчик, Костя, тоже взволнованный, испуганный, достал бумажный свёрток; из свёртка появилась шестерёнка.
      Колька, звеня ключом, отпустил гайки, прикрепляющие шестерёнки к «гитаре», и вместо маленькой поставил большую шестерню. Теперь ходовой валик, двигающий суппорт, должен был работать раза в три быстрее, чем раньше.
      — Готово! — шепнул Колька и своей шапчонкой, зажатой в кулаке, смахнул со лба капельки пота. — Пробуй, Малышок!
      — Дыши! — сказал Сева, непривычно оживлённый, подвижной, с горящими глазами.
      На станке уже была установлена деталь, прошедшая накануне обдирку. Костя включил станок. Он сделал это сам, но казалось, что вместо него работает кто-то другой и тянет его в пропасть. Патрон стал вращаться. Костя медленно подвёл резец к детали и застыл, не в силах перевести дыхание.
      — Ну! — нетерпеливо сказал Сева и дёрнул рычаг самохода.
      Суппорт двинулся влево, и резец снял первую стружку. Удивительно, замечательно! Стружка стала широкой. «Буш» немного задрожал. Никогда ещё старенький станок не работал так резво. Ребята даже рты открыли.
      — Видал? — торжествуя, засмеялся Колька. — Ха-ха, деятели!
      — Ух, берёт! Ух, берёт! — сказал Сева. — Вот это да! Щёки Кости запылали, волна радости смыла, унесла камень — нет, целую гору! — с его сердца. Прочь страхи, которые всю ночь мерещились ему, прочь сомнения! Смотрите, что делает «Буш»! Идите сюда, за колонны, и смотрите! Вот вам и подшефный Галкиной! Нет, пускай Галкина поучится у него, так будет правильнее!
      — А он дрейфил, — проговорил Сева с завистью. — Мы, Николай-чудотворец, и мой станок переналадим?
      — Понравилось? — усмехнулся Колька. — Попросишь, так переналажу…
      Вернулся, вернулся в цех Герасим Иванович. Вот, заложив руки за спину, идёт он между станками, поглядывая налево и направо.
      В общем, надо признать, что в цехе порядок. Правда, кое-кто воспользовался отсутствием мастера. Бастриков не убрал стружку из-под станка — как видно, спешил в драматический кружок; у Получиной шкафчик нараспашку. Но грешно жаловаться на ребят — не подвели мастера.
      Возле доски показателей Герасим Иванович остановился, просмотрел итог каждой бригады и нахмурился. Его бригада шла ровно: 120-130 процентов изо дня в день. Хорошо? Да, ещё недавно это было хорошо, но вторая бригада вдруг добавила десяток процентов и почти догнала первую. Видишь как? Только зазевайся, и уже тебе наступают на пятки. Что же, галчата, надоело вам в передовиках ходить? Мастер пробежал фамилии на доске первой бригады, взял на заметку Перепёлкину, которая почему-то потеряла два десятка процентов и едва вытягивала норму, решил крепко пробрать отставшего Мишу Никулина, а потом повеселел: молодец Катя Галкина, молодец Леночка Туфик и почти молодец Малышок! Вот только Булкин идёт неровно, нет в нём упорства…
      Герасим Иванович услышал позвякиванье металла, удивился и направился в конец цеха.
      — Ставь на обдирку! — сказал Сева.
      — Сам знаю! — ответил Костя, снял отделанную деталь, установил заготовку и переменил резец на обдирочный. Теперь он был уверен в станке и даже немного посвистел сквозь зубы, как делал это Стукачёв.
      — Ух, берёт! — снова прошептал Сева, когда резец с шумом врезался в сталь. — Ух, станочек, ух…
      Вдруг Костю охватил ужас — он понял, что обязательно должна случиться беда. Кто бы мог подумать, что «Буш», старый и спокойный «Буш», может так дрожать, биться, кричать, как он забился, закричал резким голосом раненого металла!
      — Стой! — метнулся Колька.
      Станок замер без вмешательства Кости. Патрон вращался, но резец омертвел, не брал стружки. Ходовой валик — толстый полированный шток, обязанный передавать движение суппорту, — застыл.
      В ту минуту, когда три паренька окаменели перед лицом непонятной катастрофы, послышался знакомый голос:
      — Чего натворили?
      Герасим Иванович наклонился к станине «Буша», осмотрел «гитару», снял кепку и опустился на стеллаж. Сначала вся кровь бросилась ему в лицо, потом отхлынула, и губы задрожали в какой-то странной, растерянной улыбке.
      — Встретили мастера с добрым утром, — трудно проговорил он. — Где шестерёнки возьмёшь?
      Всё это потрясло Костю. Если бы было возможно, он дал бы нарезать шестерёнки из себя.
     
      СТАНКОЛОМ
     
      Никогда ещё люди не любили машины так горячо, как в те грозные военные дни. Советские люди знали, что каждое орудие, каждая винтовка, гремевшая на фронте, делается станком в глубоком тылу, что без их станков патронные сумки и снарядные ящики опустеют, самолёт не поднимется в воздух, а военный корабль не выйдет из гавани. Вот почему они берегли машины как зеницу ока, а тех людей, которые обращались с техникой небрежно и портили её, называли позорным именем — станколом.
      На заводе было три случая порчи оборудования, но аварию по вине ученика токаря Константина Малышева нужно было признать самой тяжёлой: не имел он права так распоряжаться станком, так своевольничать. Это было ни на что не похоже. Молодые рабочие тайком бегали за колонны посмотреть на шестерёнки с выкрошенными зубьями. Девочки ахали, а пареньки посвистывали с видом превосходства: с нами-де такое не случится. Явилась Зиночка и сказала, ни к кому не обращаясь:
      — Какой тревожный сигнал!
      Когда за колоннами раздавалось обидное слово по адресу станколома, Катя и Леночка поёживались и переглядывались круглыми глазами, а Сева… Сева ничего не видел и не замечал, работал бледный, даже какой-то серый. Что же касается виновника всего происшествия, то он отсутствовал. Крохотное, почти незаметное существо, забившееся в уголок, вовсе не было Костей Малышевым. Это было просто маленькое ничто, вычеркнутое из жизни.
      Что это говорит главному механику суетливый, горячий Тимошенко? Что отвечает главный механик? Наконец они условились поставить на станок шестерёнки с малозагруженного «Буша» из ремонтного цеха, а потом на свободе нарезать новые шестерёнки.
      Сердце Кости обливалось кровью. Как он изранил свой замечательный, свой любимый станок! Чего бы он ни дал, чтобы сгинул этот тяжёлый сон!…
      Кто-то наклонился к Косте, заслонил его от цеха:
      — Не отчаивайся, Малышок…
      Это сказала Нина Павловна. Слёзы сдавили горло, и Костя ещё ниже опустил голову. Возвращаясь в свой цех и поравнявшись с Катюшей, Нина Павловна что-то сказала. Девочка удивлённо посмотрела на неё и увидела серьёзное лицо, похудевшее, с добрыми глазами.
      — Не оставляй Малышка! — повторила Нина Павловна. — Он сделал это не по злой воле.
      До самого обеда Костю никто не трогал, но мастер не позволил ему возобновить работу на «Буше». До самого обеда… А что такое обед? Когда Катя сказала: «Пойдём в столовую, Малышок», он не сообразил, чего она хочет.
      — Он абсолютно ненормальный! — прошептала Леночка, готовая прослезиться.
      — Пойдём же! — настойчиво повторила Катя. — Надо обедать, понимаешь?
      Она схватила его за руку и потащила. Он подчинился.
      У цеховых ворот, возле досок показателей, шумели, смеялись, что-то выкрикивали ребята. Среди них стоял завкомовский художник — длинный парень, который только и умел, что рисовать. Он пристроил над доской первой бригады новый плакат и, по-видимому, очень гордился своей работой. Действительно, получилось здорово: на плакате был изображён несимпатичный человек в длинноухой шапке. Приплясывая, он доламывал станок какой-то небывалой конструкции. Во все стороны летели громадные болты, гайки и шестерёнки. На плакате вверху было написано большими чёрными буквами: «Позор станколому Малышеву!» — а внизу ещё хуже: «Станколом — помеха производству и фронту».
      — Ой, не могу! — выдохнула Леночка.
      Тотчас же Костя повернул обратно. Катя схватила его за локоть и попыталась успокоить:
      — Ну совсем, совсем не похоже на тебя нарисовано! Только шапка немного похожа, а больше ничего. Идём в столовую!
      Не ответив, Костя вырвался и ушёл за колонны. Он снова забился за инструментальный шкафчик, прислонился к стене и опустил голову, глядя на ноги… Сева подошёл к нему, остановился и долго молчал, не решаясь что-то сказать. Лицо у него было по-прежнему расстроенное.
      — Имей в виду, Малышок… — наконец проговорил он отрывисто и глухо. — Имей в виду, что я возьму всю ответственность на себя. Ты тут ни при чём. Понял? Считай, что сломан мой, а не твой станок.
      — Картинку на меня нарисовали, — горько усмехнулся Костя.
      — Это ничего не значит… Я честный человек… — добавил Сева непонятно почему.
      — Не значит? — переспросил Костя. — А вот и значит! — Его глаза зло блеснули. Он закончил: — Уйду с завода! Не нужны мне такие вот! Уйду вот… в тайгу… Скажи Николе…
      Не этого ли слова добивался Сева так долго, не это ли слово всячески выманивал у Малышка? Почему же он теперь пошёл прочь, еле передвигая ноги?
      Девочки постарались скорее вернуться в цех. Катя протянула Косте алюминиевую мисочку:
      — Ешь, я для тебя хлеба и каши на свои талоны взяла. Ешь, Малышок, а то не вырастешь, — и ласково улыбнулась.
      Он неохотно принялся за еду. Девочек удивило его лицо, в котором всё было сумрачно и спокойно.
      За колонны прибежала цеховая рассыльная и пропищала:
      — Малышев, начцеха зовёт! Скорее!
      Покончив с кашей, Костя встал, вытер руки, застегнул бушлатик и направился к конторке начальника цеха. За ним в том же направлении двинулся Сева, а к ним присоединился Колька Глухих.
     
      ВРАЖДА
     
      Директора и парторга весь день не было на заводе. Об аварии «Буша» они узнали, когда говорили из обкома партии с главным инженером по телефону. Главный инженер передал трубку начальнику молодёжного цеха Тимошенко, и тот рассказал директору, что станколомом является ученик токаря Константин Малышев, что участвовал в этом безобразном деле другой ученик, Всеволод Булкин, а переналадил станок молодой токарь из ремонтного цеха Николай Глухих.
      — Та це ж одна шайка-лейка, — сказал Тимошенко. — Дружки-товарищи. Я — на Малышева, а они все — на меня, сами всё рассказали, бо вин мовчит, як чугунная тумба. Ой, и впёртый же хлопец!
      Спустя четверть часа за колонны явился Герасим Иванович и посмотрел исподлобья на Костю, на Севу.
      — Малышев, Булкин, сейчас к директору пойдём. Глухих с собой возьмите, — приказал он, круто повернулся и зашагал в цех.
      Девочки испуганно глядели на Костю и Севу: к директору — ой, страшно как! Но поразительнее всего было спокойствие, с каким мальчики приняли приглашение. Костя даже не шевельнулся, а Сева, как только мастер скрылся, сказал:
      — Взялись прорабатывать, нашли удовольствие… Будто без этого не обойдётся…
      — Что ты говоришь, Сева? — послышался голос Нины Павловны. — Конечно, без этого не обойдётся. Нужно ведь с вами крепко договориться, чтобы вы берегли технику.
      В этот печальный день Нина Павловна несколько раз наведывалась за колонны. Теперь она присела возле Кости, взяла его за руку.
      — Почему ты молчал у начальника цеха? — спросила она. — Подумай, как можно после всего этого доверять тебе станок?
      — Я… я фронту не помеха, — шепнул Костя, встал и ушёл в своё испытанное убежище.
      — Ты, Сева, старше и грамотнее Малышка, — сказала Нина Павловна. — Конечно, хорошо то, что ты у Тимошенко признал и свою вину, но почему ты так легко говоришь о проработке, почему стараешься ожесточить Малышка? К чему это?
      Вдруг Катя выключила станок и сжала кулачки.
      — Он лодырь, вредитель бессовестный! — крикнула она запальчиво. — Это он, он так нарочно подстроил, чтобы станок сломался, чтобы Малышка в свою компанию затащить и тоже лодырем сделать. Вредитель такой!
      Это было тяжёлое обвинение. Правда, казалось, что Костя, уставившийся глазами в землю, ничего не слышит, но Сева всё же счёл необходимым объясниться.
      — Ты, Галкина, в наши дела не суйся! — сказал он твёрдо. — Конечно, мы с Колькой сделали плохо. Но мы не думали, что так получится… Я искренне хотел, чтобы Малышок полторы нормы выполнил. А теперь я всю вину на себя принимаю. Вот! — Он закончил: — Дура! — и пустил свой станок.
      Всё это было довольно убедительно, но оказалось, что Нину Павловну интересует не станок, а совсем другое.
      — Какая у вас скверная обстановка, — проговорила она задумчиво. — Совершенно невозможная обстановка. Вы ведёте себя как враги. Дошло до того, что Катя напустила на Севу собаку. Мне об этом бабушка рассказала. Как это не по-советски — такая вражда! (Катя хотела в ответ сдерзить, но сдержалась и отвернулась к станку.) Нет, подумайте, разве мы могли бы воевать, если бы все жили врозь? А какую дружную компанию вы могли бы составить, и тогда не было бы таких безобразий, как сегодня. Почему вы не дружите?
      — Очень приятно с Булкиным-Прогулкиным дружить! — бросила Катя.
      — Думаешь, ты мне нужна! — не смолчал Сева.
      Нина Павловна досадливо махнула рукой, хотела что-то сказать, но в это время появился Бабин.
      — Пошли, работнички! — скомандовал он. Оглянувшись, как человек, неожиданно оторванный от своих мыслей, Костя глубоко вздохнул и двинулся за мастером и Ниной Павловной.
     
      СПОР
     
      До этого случая мальчикам не приходилось бывать в кабинете директора, но от других ребят они слышали, что в кабинете на письменном столе стоят четыре телефонных аппарата: один — разговаривать с цехами, другой — с обкомом партии, третий — с наркомом боеприпасов, а четвёртый, самый важный, к которому никто, кроме директора, не смел прикасаться, — говорить прямо с Кремлём. Может быть, это было так, а может быть, вовсе не так, но Костя даже забыл сосчитать телефонные аппараты.
      В кожаном кресле за столом сидел директор, а возле стола в другом кресле, вытянув свою несгибающуюся ногу, — Сергей Степанович. Он просматривал какие-то бумаги, беря их со стола здоровой левой рукой.
      Директор приказал секретарше больше никого не пускать и спросил у Нины Павловны, что ей нужно.
      — Я знаю этих мальчиков… Мне хотелось бы присутствовать, — ответила она.
      — Можете, — разрешил директор. — Ребята, сядьте, — указал он на стулья напротив письменного стола, а как только Костя, Сева и Колька уселись, спросил: — Кто Малышев?
      — Посередине сидит, — сказал Сергей Степанович, окинув ребят спокойным, серьёзным взглядом.
      — Самый маленький, — отметил директор, прикуривая от электрической зажигалки. — Припоминаю, что видел его в цехе. Это тот самый Малышев, который на филиале отличился?
      — Тот самый, — подтвердил Герасим Иванович. — И тут, положим, тоже отличился, только на другой манер.
      — Да, — признал директор, — расправился со станком. Дико, варварски расправился! — Он спросил у Кости: — Вот ты, Малышев, сколько пудов можешь унести? — Тут он рассердился и прикрикнул: — Встань, я старше тебя!… Так сколько пудов унесёшь?
      — Два пуда далеко нашивал, — пробормотал Костя.
      — Неправда, не унесёшь.
      — Нашивал… Я тягучий…
      — Так вот, тягучий человек, завтра ты должен пронести десять пудов через весь заводской двор. Слышишь?
      — Не осилить, — невольно усмехнулся Костя. — Десять — это много.
      — Жила лопнет?
      — Может лопнуть.
      — Почему же ты решил, что станок, рассчитанный, скажем, на два пуда, должен тащить десять? Доверили тебе надёжный, исправный «Буш», который, худо-бедно, может выдавать в смену двадцать «труб», а ты его портишь. «Трубы» — важная часть «катюш». Двадцать «катюш» — это такой залп, который может уничтожить роту или батальон фашистов. Тебе кажется, что ты только шестерёнки сломал, а может быть, из-за твоего безобразного поступка мы не успеем отбить на фронте вражескую атаку… Может быть, из-за этого кто-нибудь погибнет… Понимаешь, что ты наделал?
      Молчание было тяжёлым, но ответить было ещё тяжелее.
      — Расскажи, как это получилось, и дай слово, что это не повторится, — сказала Нина Павловна.
      — Я как лучше хотел, — хрипло, невнятно проговорил Костя, хотя дал себе слово, что после оскорбления, нанесённого ему художником, будет молчать. — Я как лучше хотел… Полторы нормы дать. А они, как черепахи, ползут!…
      — Вот в чём дело! — живо откликнулся парторг. — Но почему ты не посоветовался со старшими? Кто тебе позволил своевольничать? Не так вас, кажется, учит Герасим Иванович.
      — Не помеха я фронту! — горячо заговорил Костя, мысли которого пошли своим порядком и воскресили чувство острой обиды. — Я фронту не помеха, а они на стенке зачем написали! — Ему стало так горько, что он всё забыл, кроме тяжкого оскорбления. — Уйду с завода, не нужны мне такие вот! — крикнул он и отвернулся, вытирая лицо шапкой.
      — Что о нём написали? — спросил директор.
      — Плакат вывешен, что станколом Малышев — помеха фронту, — пояснил Бабин.
      — Ну, это крепко, — поморщился Сергей Степанович и перевёл взгляд на Зиночку Соловьёву.
      — Это председатель цехкома погорячился, — поспешно откликнулась она. — Я уже сказала ему, что плакат нужно снять…
      — Уйду с завода! — упрямо повторил Костя.
      — Глупости болтаешь, — остановил его директор. — Сначала станок сломал, а теперь хочешь и рабочие руки забрать? Сбежишь — поймаем, судить будем как дезертира производства.
      — В тайге не поймаете, — с чувством превосходства усмехнулся Костя. — В тайге я первый всякого поймаю.
      Тут не стерпел парторг. Он рассердился, посмотрел на Костю хмуро.
      — Совесть тебя поймает! — сказал он и стукнул своей палкой в пол. — Она поймает, будь уверен! Всю жизнь будешь помнить, как ты фронтовикам в тяжёлый год помог… Станок из строя вывел, работу бросил, в тайгу собрался. А я думал, ты самостоятельный, верный человек.
      — Так! — поддержал его директор, вынул из стола папку с широкой шёлковой завязкой и раскрыл её. — С тобой, Малышев, мы поступим строго, — решил он. — Ты кое в чём помог заводу. Филиал представляет к награждению нескольких человек за успешную работу в 1941 году. Есть среди них и ты. Вот что написано: «Малышев Константин Григорьевич — инициатор движения «снайперских молотков» в тарном цехе, оказавший филиалу значительную помощь в выполнении декабрьского сталинского задания». Просят представить тебя к медали «За трудовое отличие». Да, хорошо бы, Константин Григорьевич, получить медаль, но сам понимаешь — не могу и не хочу я сейчас просить за тебя Михаила Ивановича Калинина. Теперь слушай: я поставлю вопрос о твоём награждении, как только ты выполнишь следующие условия: гы должен поскорее освоить станок и работать так, как обещал товарищу Сталину, твой станок должен быть самым чистым в цехе, а инструмент — самым стойким. Стоимость ремонта станка ты покроешь из своей зарплаты. Сколько это составит, товарищ Тимошенко? Шестьдесят рублей? Вот за три месяца равными долями и внесёшь. Что же касается плаката, то его надо снять...
      — Да, надо снять, тем более что плакат не совсем правильный, — поддержал парторг. — Конечно, ты, Малышев, фронту не помеха, но ты сделал ошибку, а враг старается воспользоваться каждым нашим промахом. Вот почему не надо ошибаться. Понимаешь? Постарайся, чтобы твои товарищи тоже подтянулись, стали работать хорошо, отлично, по-стахановски. Подумай над этим, Малышев, над этим стоит крепко подумать.
      Удивлённый, выбитый из колеи словами директора и парторга, Костя опустился на стул. Но тут вскочил Сева. До сих пор он сидел какой-то безжизненный, равнодушный ко всему, что говорилось, как человек, который про себя решил все вопросы, а тут он вскочил…
      — Малышев ни в чём не виноват! — заговорил он высоким, срывающимся голосом. — Это я во всём виноват, я его подговорил, а он согласился. Он меньше. И потом, мы жребий метали, но… Это из-за меня он… он медали лишился… Я прошу всю вину переложить на меня, будто я сломал мой станок, а не его… Я очень прошу! — И он умолк, задохнувшись, весь встрёпанный, тонкий, дрожащий от возбуждения.
      — Слыхали уже эту песню! — отмахнулся Тимошенко.
      Положив подбородок на рукоятку своей палки, Сергей Степанович смотрел на Севу внимательно, но не строго, и Косте даже показалось, что в его серых глазах появилась сначала удивлённая, а потом добрая усмешка. Но вот парторг перевёл взгляд на Костю и посмотрел пристально, требовательно.
      — Ты, Малышев, слышал, что сказал твой товарищ? — спросил он. — Булкин хочет принять на себя всю вину. Ты этому рад? Ты согласен — так, что ли? Сказывай толком! — закончил он по-уральски.
      Косте стало обидно. Только что Сергей Степанович назвал его самостоятельным человеком, а тут вдруг Сева повернул дело, как с ребёнком, и Сергей Степанович будто согласен с ним. Но в душе Костя понял, что это не так.
      — Станок-то мой! — проговорил он сердито. — Не маленького нашёл. Я сломал, я и в ответе! — И он отвернулся от всех и прежде всего — от Севы.
      — Малец-то всё же самостоятельный! — отметил директор.
      — Да, по своей вине награду потерял, своим трудом и вернёт, — сказал парторг. — Сядь, Булкин. Твоё предложение не принято. Каждый отвечает за свой проступок, и это правильно, без этого не добьёшься чувства ответственности решительно от всех работников. Понял?
      Опустившись на стул, будто подкосились ноги, Сева поник, пришибленный, с красными пятнами на щеках. Костя посмотрел на него, на ошеломлённого Кольку, который слушал, приоткрыв свой ротик, и тоже сел. Он и слышал и не слышал, как директор распекал Севу и Кольку, как объявил всем троим строгий выговор. Наконец мальчикам разрешили уйти.
      — Малышок, задержись немного в цехе, а потом зайди ко мне в лабораторию, — сказала Нина Павловна.
      Разговор старших у директора затянулся. Говорили о том, что нужно учить, воспитывать ребят, которые пришли на завод, минуя ремесленные училища, надо учить молодых патриотов, которые ненавидят фашистов так горячо, хотят сделать больше, чем позволяет умение, а вот по-глупому портят оборудование.
      — Правда, — сказал Бабин. — Техминимум нужен, курсы, школы стахановские… Моих галчат подучи, так они у чёрта голову оторвут и себе приставят. Ох, галчата, галчата!
      — А Малышев — паренёк честный, — отметил парторг. — И этот Булкин не так уж плох. Способен на благородный поступок. Но всё-таки нельзя оставлять Малышева под его влиянием… Вы, Нина Павловна, говорите, что знаете этих мальчиков. Давайте поговорим о них.
     
      «СДЕЛАЙ ТАК!»
     
      Нина Павловна, работавшая за столом, оторвалась от книги и подняла голову.
      — Хорошо, что пришёл. Присаживайся, — сказала она Косте. — Надо побеседовать. Знаешь о чём? Как ты будешь жить дальше.
      Костя насупился и постарался оживить в сердце обиду.
      — Чего говорить… Заплачу за ремонт станка да и уйду…
      — Брось, — спокойно ответила Нина Павловна. — Прекрасно понимаешь, что никуда не уйдёшь. С какой стати? У тебя хорошие перспективы — стать квалифицированным токарем, получить правительственную награду. — Она помолчала. — Сергей Степаныч просил меня сказать тебе вот что…
      Он сразу почувствовал, что теперь, когда Нина Павловна передаёт ему слова Сергея Степановича, нельзя дурить и упираться. Он стал уважать парторга с первой же встречи, а после разговора у директора уважение ещё возросло.
      Нина Павловна заговорила медленно, будто припоминала сказанное парторгом, и глаза на её похудевшем лице светились, настойчивые и строгие:
      — Вот что, Малышок: прежде всего тебе нужно освободиться от влияния Севы. Он неплохой человек, он способен на благородный поступок, но до сих пор не понял своего святого долга — работать упорно, отдавать все силы фронту. Пока он этого не понял, ты должен опасаться его влияния, не идти у него на поводу. Он тебя до того доведёт…
      — Не маленького нашёл! — живо возразил Костя, задетый за живое.
      — Хорошо, — кивнула головой Нина Павловна. — Если ты не маленький, то, может быть, ты знаешь, как по-настоящему приохотить Севу к делу?
      Этого Костя не знал.
      — Как сделать, чтобы у вас за колоннами ребята сдружились и надёжно взяли Севу под своё влияние?
      Этого он тоже не знал, да и было ли это возможно?
      — Если бы ваша четвёрка сдружилась, как дружит весь советский народ, всё было бы лучше, чем теперь. Вы с Севой переняли бы правильный опыт девочек, вы не испортили бы станок. Может быть, и Катя стала бы не такой поперечной. Скажи, положа руку на сердце, могло бы так быть?
      — Ясно, — признал Костя.
      — Вот и сделай так! -с неожиданной силой произнесла Нина Павловна. — Сделай, чтобы за колоннами вместо глупой детской вражды была хорошая дружба. Сергей Степанович уверен, что ты мог бы добиться этого, потому что ты крепче, устойчивее твоих товарищей. Слышишь? Он надеется на тебя. Сделай так, и ты увидишь, насколько лучше станет жизнь, как успешно пойдёт работа.
      В дверях появился старший калильщик Дикерман.
      — Товарищ инженер, третий цех выдал свежую партию сырых «рюмок»! — доложил он весело. — Будем мы сегодня работать или нет?
      — Будем, конечно, будем! — И Нина Павловна на прощание сказала: — Малышок, подумай о том, что тебе говорили… Нужно серьёзно думать, Малышок!
      Он остался один на один с трудными задачами. Всё переплелось, спуталось. По-настоящему было ясно лишь одно: он не имел права бросить завод. Мало того что завод поддержал его в тяжёлую минуту, дал жильё и хлеб, — Костю ещё научили резать сталь, сделали полезным для фронта. Как же он мог оставить производство, свой любимый станок?… Но от него ещё требовали, чтобы он приохотил Севу к работе, установил за колоннами мир. Почему? Разве это его касалось? Разве он отвечает за Севу и Катю? Как будто не отвечает, но если бы Сергей Степанович сказал ему: «Откажись открыто от этой задачи», он не смог бы отказаться. Уже давно он понял, что за колоннами плохо, неладно.
      По дороге домой он думал, думал… Мыслей было много, мысли так и мелькали, а решений, кажется, не было.
     
      ВАЖНОЕ РЕШЕНИЕ
     
      Окно боковушки светилось.
      — У нас Колька Глухих, — сказал Сева, открывший дверь Косте.
      На топчане сидел Колька и курил. Делал он это для важности и морщился, щурился от горького, едкого дыма, глаза его слезились. Не торопясь Костя разделся, снял валенки и сел, поджав ноги по-вогульски. Колька заёрзал, бросил на Севу быстрый взгляд и начал переговоры:
      — Малышок, мне сказал Сева, что ты решил идти в тайгу. Держишь слово?
      Наступил ответственный момент.
      — Решил было, да вот передумал, — медленно ответил Костя, глядя поверх головы Кольки, будто вычитывал решение с бревенчатой стены боковушки. — Слыхал, чай, что мне директор да Сергей Степанович велели? Никак нельзя мне уходить.
      — Вот так здорово! — вскинулся Колька. — Ты же слово дал нас к манси повести. А теперь отказываешься?… Слышишь, Севка? Он отказывается!… Знаешь, что за это среди честных людей полагается?… Скажи ему, Севка!
      Сева, сидевший на краешке топчана, равнодушный, будто посторонний, нетерпеливо пожал плечами.
      — Мы ведь тоже не сделали со станком того, что обещали. — Он усмехнулся. — Где полторы нормы… Николай-чудотворец?…
      — Всё равно это безобразие! — волновался Колька. — Он не имеет права! За это надо его так проучить…
      — Ты не грозись, — усмехнулся Костя. — Не испугались такого. — Он помолчал и высказал совершенно удивительную мысль, может быть, неожиданную для него самого: — В тайгу не пойду. А коли вам охота, я вас не держу. Головы ваши, ноги не мои. Тамгу дам и письмо к дружку-товарищу напишу. Пускай вас проводит. У меня в Румянцевке дружок верный. Панфил Колыш, дяди Колыша паренёк. Что скажу, то сделает.
      Колька беспомощно смотрел на Севу.
      — Можно и так, — сказал тот неохотно. — Если этот Колыш человек верный, то, в конце концов, всё равно… — И снова погрузился в своё раздумье, точно к чему-то прислушивался.
      — Тамгу дам и письмо к Панфилу Колышу напишу, — продолжал Костя. — Пока собираться будете, я вам голова, а потом Панфил головой будет. Он парень стоящий, надёжный… Вот. Собирайтесь в тайгу, а я посмотрю, чтобы всё ладно было.
      — В чём дело? Если ты ручаешься за этого Колыша, то… — И Колька сразу перескочил к вопросу, который интересовал его больше всего: — Говори, что нужно для похода?
      Теперь Костя почувствовал себя твёрдо: он знал, как в родных местах люди сговариваются для похода в тайгу, как вожаки учат младших артельной спайке.
      — Первое дело — друг за дружку держитесь, — сказал он. — Если у тебя брат меньшой да брат старшой, а артельный голова — твой отец родимый, солнышко красное. Что солнышко — то и ты. Солнышко спать — и ты лёг; солнышко гулять — и ты скок. Артель — сто голов, один ум, а сто умов стало — артель пропала. Ну, и снаряжение нужно. Это своим порядком.
      — У меня папино ружьё есть, — вставил Колька. — Складное, двустволка центрального боя. Можно в мешок спрятать, и никто не заметит. Пороха и дроби достанем. Сами набьём патроны…
      Началось обсуждение — что нужно для похода в тайгу. Эта тема совершенно захватила Кольку, но его компаньон не принял никакого участия в совещании, так что Колька даже возмутился:
      — Разве тебя это не касается? Почему я должен обо всём думать и заботиться!
      — Подумаешь, заботы! — процедил сквозь зубы Сева. Наконец встал самый важный вопрос — срок выхода экспедиции.
      — Знаешь, Малышок, мне кажется, что не нужно ждать осенних туманов, можно раньше выступить, — сказал Колька, подмигнув Севе. — Конечно, попасть в синий туман интересно, но ведь нам важно что? Нам важно, чтобы у нас был друг манси, который хорошо знает золотоносные места. Понимаешь? Мы попросим Бахтиарова, чтобы он за тамгу показал нам хорошее место. Пускай оно будет не такое богатое, как Святое озеро… — И Колька снова чуть-чуть подмигнул Севе. — Но лучше взять золота хоть меньше, да быстрее. Ведь война не ждёт, Малышок… Ты не думай, что мы не верим в синий туман, но… — Он спутался и замолчал.
      — Что ж, ваше дело, — согласился Костя. — Бахтиаров, конечно, всякие места знает…
      — Всё-таки расскажи про синий туман, — попросил Колька. — Я очень люблю такое…
      — Сказывал я уж… Ну, слухайте.
      В стены боковушки вошёл мир, полный чудес. Участники похода очутились на вершине высокой горы, возле шалаша из оленьих шкур. Наступила минута, которая не повторится никогда.
      Темно-зелёная неподвижная тайга лежала внизу без конца и края. Тени облаков скользили по вершинам сосен и кедров, как взмахи лёгких крыльев, и исчезали в тишине.
      Откинулась пола шалаша, и вышел Бахтиаров — старый, морщинистый, темнолицый, в казакине, расшитом тусклым, потемневшим галуном, с волосами, заплетёнными в тугую косичку.
      Он остановился над обрывом, заслонил глаза рукой от солнца и стал смотреть. Обладатели тамги ждали его слова.
      Всё туманнее и мягче становился парной, неподвижный воздух, всё бледнее небо. И вот в темно-зелёном таёжном покрове земли обозначилась узкая, извилистая, синяя-синяя трещинка. Она была очень узкая… нет, немного шире… нет, очень широкая. Такие трещины прошли по всей тайге, разделив её на острова и островки.
      Это над лесными речушками поднимался синий туман, овладевал долинами и логами, молчаливо наступал на гору. Не стало ничего, кроме светлого неба, да бледного солнца, да синего-синего моря, подступавшего всё ближе к вершине горы. Бахтиаров обернулся к трём смельчакам, глухо проговорил:
      — Айда!
      Трое двинулись за ним. Тёплая мгла охватила их, скрыв солнце, а впереди смутно, призрачно маячила фигура проводника. Путешествие к Святому озеру началось, но переживали его в своём воображении лишь Костя и Колька, а Сева машинально перелистывал какую-то растрёпанную книжку.
     
      ТУПОЙ ГВОЗДИК
     
      Поздно ушёл Колька Глухих домой. Закрыв за ним дверь, Сева вернулся в боковушку, опустился на топчан возле столика.
      — Ты ровно занедужил, — сказал Костя, готовясь забраться под одеяло. — Сам не свой…
      — Нет, — шепнул Сева, — это просто так. — И через силу, будто делал опасный шаг, продолжал: — Я тебе сейчас скажу такую вещь, что ты… меня убьёшь. Но я должен сказать…
      — А может, и не убью. Зачем тебя убивать, ты не зверь, — пошутил Костя.
      — Я перед тобой подлец, — так же трудно проговорил Сева. — Это из-за меня ты лишился медали…
      Напоминание было тяжёлым, Костя омрачился.
      — Ты за старое не берись, — сказал он. — Я потерял, я и обратно заработаю. Слыхал, что Сергей Степанович сказал? Не маленькие тут, не твоя печаль.
      — Нет, моя!…
      Он сорвался с места, полез в карман своего ватника, висевшего у двери, что-то достал и протянул Косте на ладони. Это был тупой гвоздик. Тот самый гвоздик, который остался в кулаке Севы после того, как Костя вытащил свой жребий. Сева с досады забросил тупой гвоздик — почему же гвоздик снова очутился у него? Зачем Сева его показывает? Сначала Костя ничего не сообразил, а потом сразу сообразил и похолодел: Сева смошенничал, Сева перед жеребьёвкой подменил тупой гвоздик острым, у него в кулаке было два острых гвоздика. Костя переналадил свой станок по фальшивому жребию.
      — Ты… ты зачем так сделал? Так нахально? — спросил он, еле ворочая языком. — Злодей ты, проклятый ты человек! — крикнул он с отчаянием.
      — Я был уверен… я был уверен, что мы переналадим станок правильно, — тусклым голосом ответил Сева. — Я не хотел тебя подводить. Я только хотел, чтобы ты свои полторы нормы выполнил, от обязательства освободился, чтобы тебе некуда было податься от синего тумана. А когда ты медали лишился, я почувствовал… Медаль ни за какое золото не купишь! — глядя на Костю тёмными, неестественно большими глазами, он сказал облегчённо и в то же время с болью: — Теперь всё знаешь. Хочешь — убей, хочешь — на мороз выбрось. Как хочешь…
      С гудящей головой, разбитый, Костя лёг и отвернулся к стене. Сева остался сидеть у столика.
      — Ложись… Свет потуши, — сказал Костя.
      Свет в боковушке погас, но Сева не лёг спать, и сон не пришёл. В голове Кости метались самые разнообразные мысли: тяжело, очень тяжело было то, что он глупо доверился Севе, а тот обманул, надул его, как маленького, сделал станколомом, подвёл под строгий выговор в приказе, который завтра будет вывешен в цехе на чёрном щитке возле доски показателей. И в то же время почему-то стало особенно жаль Севу, стало жаль этого мальчика, который пережил так много и теперь всё метался, всё тревожился.
      — Не могу, не могу я на заводе! — вдруг выкрикнул Сева, сделал резкое движение, и что-то скрипнуло, порвалось — как видно, он рванул на себе рубашку. — Я не могу так больше! Принёс бы золото, всем бы доказал, что могу много сделать… — Помолчав, он с горькой усмешкой кончил:- Теперь ты, конечно, тамги не дашь.
      Костя сказал медленно, будто искал что-то в темноте:
      — А я от своего слова не отказ… Делай как знаешь… Тебе на заводе скучно, а мне ничего. Я останусь… Только пока я тебе тамгу не дам, ты будь мне друг-товарищ… понятно? А то нет у меня друга-товарища. Только Миша один…
      — Малышок, разве я когда-нибудь от этого отказывался! — воскликнул Сева даже как-то испуганно.
      — … Что я, то и ты, — проговорил Костя, додумывая свою мысль.
      — Честно, что ты, то и я!…
      Не зажигая света Сева стал раздеваться и делал это так осторожно, точно боялся неловким движением нарушить решение Кости.
      — Малышок, ты великодушный человек, — сказал он тихо. — Я тебя не раз обижал, а ты не мстил… Ты меня даже защищал… Помнишь? И сегодня ты опять поступил великодушно… Я не хочу быть перед тобой низким подлецом, Малышок!
      — Ладно, спи знай, — ответил смущённый Костя.
     
     
     
      Глава четвёртая
     
      ДЕСПОТ
     
      За колоннами ещё никого не было, когда Герасим Иванович привёл сюда Костю.
      — Вот… Ты, Малышев, сломал, напакостил, а мы наладили, — отрывисто проговорил он, указав на «Буш». — Работай да помни, что тебе вчера приказали. Плохо работать будешь — в бригаду чистоты переведём, заводскую территорию со старушками убирать. Хорошо работать будешь — старое поминать не станем… Что скажешь?
      Что мог ответить Костя?
      «Заготовки пойду таскать», — решил он.
      Помолчав, мастер уже не так строго проговорил:
      — Недружно вы здесь живёте, чужаком друг другу. При таком положении вы все станки переломаете, а не то что… Хоть разгоняй вас по разным углам. А это жаль… Квалификация у вас хоть маленькая, а уже имеется. Вот Нина Павловна вчера разговор с парторгом имела, будто ты паренёк с понятием. А ничего ты, в общем, не смыслишь, как я посмотрю. У Галкиной в чём душа держится — заготовки тащит, чуть не падает. Так нет у тебя соображения помочь. Девочки ведь — не мужики.
      — Помогу… — пообещал Костя.
      — Делай, ладно будет, — одобрил мастер.
      Ка к только Сева показался за колоннами, Костя приказал:
      — Давай заготовки таскать!
      Тайком Сева взглянул на Костю — тот был спокоен, как всегда, разве что немного серьёзнее.
      Заготовки нужно было возить со двора, с мороза, и ребята не любили этого занятия. Молча мальчики сделали два рейса с тележкой и сложили подёрнутые инеем заготовки у своих станков.
      — Пошли! — И Костя взялся за тележку.
      — Зачем? — удивился Сева. — Мне на два дня хватит.
      — Что говорят! — прикрикнул Костя.
      И Сева подчинился, чтобы быть с ним заодно, но, увидев, что товарищ складывает заготовки возле станка Галкиной, остолбенел.
      — Ещё что! Очень нужно! Что я им, подсобник, что ли? — зашумел он.
      — Пакость строить можешь, а как доброе что, так тебя нет, — сказал Костя, глядя ему в глаза. — У Галкиной в чём душа держится, через силу работает, а ты…
      Сева опустил взгляд, взялся за тележку и потащил её к цеховым воротам. Когда они вернулись, их встретили две пары изумлённых глаз: пара синих и пара чёрных и блестящих, как спелые вишни.
      — Ты, Катерина, рабочие рукавицы Севолоду отдай, — деловито распорядился Костя. — Свои он невесть как разодрал. А тебе рукавицы не снадобятся. А коли что, у Ленушки возьмёшь.
      Это было официальным заявлением, что девочки освобождаются от возни с заготовками.
      — Ничего не понимаю, — сказала Катя.
      — И не понимай… Думаешь, сами мы? Мастер приказал, а то в чём у тебя душа держится, — объяснил Костя и пошёл к станку.
      — Всё-таки мерси, — поблагодарила Леночка.
      Начался день. Внешне всё обстояло по-старому: пыхтел у станка Костя, шушукалась с подругой Леночка, равнодушно работал Сева. Но всё же день был особый. Отправляясь сдавать резцы в заправку, Катя как бы между прочим предложила:
      — Малышок, тебе нужно резцы заправлять?
      Он вручил ей один резец, а из шкафчика Севы вытащил два, на редкость тупых.
      — Не трогай, сам отнесу! — бросился к нему Сева. — Подумаешь!
      — Работай! — осадил товарища Костя. — Только и глядишь — с места сбежать!
      Да что же это такое, в самом деле! Сева хотел взорваться, но встретился со взглядом Кости и снова сдался.
      Обедать Костя пошёл один через второй цех, чтобы не встречаться со знакомыми ребятами. Вернувшись за колонны, он увидел, что возле Севы вертится Колька.
      — Малышок, я ножи заказываю Гришке Панову из инструментального цеха, — сообщил он шёпотом. — Рукоятки из чёрного эбонита, и на рукоятке девиз: «Вперёд!» Чехлы из брезента сами сделаем…
      Костя промолчал.
      — Кстати, ребята в цехе говорят, что вы с Севкой для девчат заготовки таскаете, как подсобники. Охота вам унижаться! — не дождавшись ответа, заметил Колька.
      — Это дело не твоё, — осадил его Костя. — Мы не унижаемся, а социалистическую помощь оказываем. — Он распорядился: — Завтра до смены и ты приходи помощь оказывать.
      Такого явного вызова Колька не ждал. Он растерялся, уставился на Костю, потом бросил взгляд на Севу, ища поддержки и защиты, но Сева сделал вид, что ничего не слышит.
      — Ты что, что? — забормотал Колька, нелепо улыбаясь и топчась на месте. — Ты это серьёзно? Смешно, ей-богу! Почему я должен для чужих да ещё в чужом цехе заготовки таскать?
      — Испугался друзьям-товарищам помочь! — отметил Костя. — Слабосильная ты команда, вот что! Куда тебе в тайгу… Не пущу я тебя!
      Что правда, то правда — Колька был весь какой-то несущественный. Светлые волосики венчиком выбивались из-под шапчонки, руки были тонкие, движения торопливые: легковесный человек.
      — Я тебе не согласен подчиняться! — заявил он с отчаянием, стараясь выдать это отчаяние за гордость. — Севка, удивляюсь тебе, честное слово!
      Костя знал, что теперь нельзя допускать послаблений, и молча занялся работой.
      — Ну-ну, здорово!…- протянул Колька. — В конце концов, если ты так ставишь вопрос, то не надо и тайги. Подсобником я становиться не согласен из принципа!
      Но его голос прозвучал так жалко, так неуверенно, что Сева усмехнулся: ничего, если он может таскать заготовки для девчонок, то и Глухих — не барин.
      И Колька понял, что ему придётся отложить свой принцип.
      — Алло, Малышок-корешок!
      Костя не поверил себе — на него смотрел Миша Полянчук, неожиданно появившийся между колоннами.
     
      ИСКУШЕНИЕ
     
      Это был Миша Полянчук, такой же, как всегда, с весёлыми глазами, с носом, немного расщеплённым на конце, в шапке-ушанке, молодцевато сидевшей на голове — ухо направо, ухо налево.
      — Малышок, жив-здоров? Сейчас я в отдел капитального строительства зайду, а потом посмотрю длинный цех и канаву. После смены поболтаем о твоих делах, друг сердечный.
      Не помнил Костя, как он сдал готовые «трубы» старенькой учётчице тёте Паше, как убрал у станка. Ему было тревожно, неловко: он догадывался, что Миша знает о его беде. Когда он освободился, все ушли и за колоннами стало тихо, явился Миша.
      — Присядем рядком да потолкуем ладком, — сказал он, усадил Костю на стеллаж и обнял его за плечи. — Станок, значит, сломал? — спросил он так просто, что у Кости отлегло от сердца.
      — А ты почём знаешь?
      — Сегодня утром Зиночка но телефону сказала. А тут как раз начальник филиала меня на завод кое за чем послал. Здорово тебя прорабатывали?
      — Как след, — ответил Костя, отвернувшись.
      — За дело?
      — Ясно, за дело, — признал Костя. — Станки ломать — непорядок…
      — Вот это я люблю! — одобрил Миша, обнял его ещё крепче и поучительно добавил: — Сознательность важнее всего. — Он помолчал и приступил к вопросу, который особенно занимал его. — А к нам ты не надумал, Малышок? У нас дела пошли боевые. Снайперов молотка стало много, и Петрусь Зозуля — самый лучший. Упаковка чуть совсем не запоролась. Мы ей людей послали. Мингарей опять снег ел, а помощь всё-таки принял, потому что главное — это интерес фронта… Начальник филиала говорит, что если ты согласен перебраться на филиал, то он лично устроит это дело.
      Как это было заманчиво, как переворачивалось сердце у незадачливого токаря!
      — Снабжение у нас улучшили, два новых общежития открыли для взрослых рабочих и одно — для молодых. Клуб ещё, — продолжал искуситель. — Кино часто бывает… Сколько хочешь сеансов смотри… Вчера конфеты выдавали сверх нормы, вот попробуй. — И он сунул Косте большую конфету без обёртки. — Она не то что шоколадная, но на шоколадную нечаянно посмотрела… Так что же я услышу, корешок?
      Зажмурить глаза, тряхнуть головой, сказать «да», будто в воду прыгнуть, — и конец всем волнениям, впереди счастье, жизнь возле Миши, которого он полюбил, как брата…
      — Директор велел за ремонт станка три месяца платить, — глядя прямо перед собой, проговорил Костя. — Обязательство выполнить. Слышь? К медали меня представляли, а теперь не дадут. — Тут лицо великого деспота сморщилось, он протянул Мише конфету в знак того, что отвергает все соблазны, и закончил: — Не рука с завода уходить. Ребята болтать станут… что меня из токарей выгнали…
      — Правильно, Малышок! — со вздохом признал Миша, обняв его ещё крепче. — Я об этом тоже думал… Знаешь, я, между прочим, немного боялся, что ты сразу согласишься, уцепишься за меня… А согласишься — значит, ты не совсем такой, каким сначала показался. А ты правильно! Попал в тяжёлое положение — не уходи, пока не выправишь. Ну, а киснешь зачем? Вот уже ямка на щеке, полная слёз. Это не по-геройски. Ешь конфету. Сладкое от слёз помогает. А это домой возьми. — И он положил в карман Костиного ватника несколько конфет.
      Когда Костя немного успокоился, Миша стал прощаться:
      — Теперь я к вам буду чаще наведываться как комсорг всего филиала. Мы в оба следим, как у вас подвигается монтаж новой сборки. Нам уже некуда тару девать. В нашем цехе сейчас инженер Балакин работает, рационализаторские предложения собирает. Такой чудак, весёлый, а поёт, будто колесо скрипит. Парторг у нас чуть не каждый день бывает. Деловой!… Ну, кажется, ты успокоился. В общем, Малышок, я уезжаю спокойно. Прошу тебя, в другой раз не ломай станки. Давай руку!
      Ушёл, ушёл друг-товарищ, и Костю охватила самая тоскливая тоска. Он отказался от предложения Миши, потому что должен был так сделать, но ведь он от счастья отказался, и теперь уже нельзя было взять слово назад.
      Гордость не позволила бы ему сделать это, пока он не выполнит все условия, поставленные директором, чтобы никто не смел говорить, что он сбежал от трудного дела как последний трус.
     
      СЕРЫЙ ПАКЕТ
     
      В те дни мороз стоял такой крепкий, что даже Шагистый не вытерпел и перебрался из своей снежной берлоги в сенцы. Костя вспомнил, что не припас корочки, достал конфету, поколебался и отломил кусочек для своего любимца. Не сообразив, в чём дело, Шагистый сразу проглотил подачку и только тут понял, что совершил большую ошибку, так как не успел распробовать что-то чрезвычайно вкусное. Он вильнул хвостом и вопросительно посмотрел на Костю: «Интересно, что это было?»
      — Тебя хоть чем корми, ты, дурной, не понимаешь, — упрекнул его Костя.
      В боковушке, сидя с ногами на топчане, Сева тянул чай из эмалированной кружки и читал газету, лежавшую у него на коленях. Зимой он пристрастился к чаю и газетам, достал где-то помятый голубой эмалированный кофейник, брал кипяток на кухне и пил до тех пор, пока в животе не начинало булькать.
      Теперь он пил чай по-особому — отхлебнёт, сладко-сладко зажмурится, вытянет губы, нежно свистнет: «Фью!» — снова отхлебнёт и снова свистнет.
      — Ты чего кикимору строишь? — спросил Костя.
      — Чай со свистом вприкуску пью, — объявил Сева. — Сам изобрёл… Фью!
      — Сахар-то по карточке получил? Неужто всё съел?
      — А в поход что возьму? — напомнил Сева. — Я половину сахарного пайка в неприкосновенный мешочек пересыпал. Хочешь чаю со свистом? Мне не жалко.
      — Пей с конфетой, — сказал Костя и положил конфету на стол. — Думаешь, мне жалко?
      Севу обрадовало, что Костя начинает с ним дружить.
      — Хорошая конфета, третий высший сорт с перцем, — похвалил он, расправившись с конфетой молниеносно. — А скажи, неужели правда, что рысь даже на людей кидается? Ведь это небольшое животное…
      — Бывает небольшая, а бывает ничего… На мужика, может, и не кинется, а на дитё вот кинулась.
      Прихлёбывая чай, он стал рассказывать Севе о повадках рыси, но стукнула входная дверь, весело заскакал Шагистый, послышался голосок: «Перестань, глупый, повалишь!» — и Катя постучала в дверь:
      — Малышок, я для тебя письмо из нашего ящика вынула!
      Письмо?… В сенцах Костя получил из рук Кати серый пакет, заклеенный хлебным мякишем, с косолапо написанным адресом, и растерялся, так как получил письмо впервые в жизни.
      — Я думала, это мне письмо, а это тебе, — разочарованно сказала Катя.
      — С фронта, поди? — спросил он.
      — Вот смешной! Разве фронтовые письма бывают с марками?… Что ты его вертишь? Распечатай! Фу, какой ты! Дай сюда!…
      Она надорвала конверт и вынула лист шершавой бумаги, а из этого листа выпал маленький листочек и медленно опустился на пол. Катя подхватила его, развернула и взялась за сердце.
      — Ох, Костя, знаешь, это… — прошептала она.
      Костя смотрел на листочек, боясь принять его, — и всё-таки принял, посмотрел и прочитал. Там было написано, что сержант Дмитрий Григорьевич Малышев пал смертью храбрых в боях с фашистскими захватчиками. И Костя всё понял, но будто он в эту минуту был где-то очень далеко, и то, что он понял, поэтому казалось каким-то смутным, неправильным. Он стоял неподвижный, испуганно глядя на бумажку.
      — Пойдём! — шепнула Катя, взяла его за руку и провела в гостиную.
      За ними пробрался Шагистый и понюхал медвежью шкуру, которую он знал ещё тогда, когда эта шкура была живой, страшно рычала и отбивалась от него лапами с острыми, кривыми когтями. В память об этих когтях Шагистый не сел на шкуру, а устроился прямо на полу, положив морду между лапами и переводя взгляд с одного на другого. У хозяев что-то случилось: сидя на медвежьей шкуре, они молчали, но они думали очень грустное, и Шагистый это чувствовал.
      — А ты? Тоже такое получила? — спросил Костя.
      — Нет… я такого… не получала, — едва слышно ответила Катя, и её глаза стали неподвижными и прозрачными, как стеклянные. — Если я такое получу, я… непременно умру…
      Шагистому захотелось поскулить. Он подошёл к Кате и чуть-чуть лизнул её в щёку. Щека была мокрая, солёная. Катя не рассердилась, только слабо отмахнулась. Стараясь не наступать на медвежью шкуру, Шагистый потянулся к Косте, ткнулся носом в его плечо и снова лёг.
      — Шагистый нас пожалел, — сказала Катя. — Хочешь, я прочитаю письмо?…
      Писал румянцевский сосед под диктовку Павлины Леонтьевны Колобурдиной. Отвечая Косте, старушка сообщала, что ей передали из военкомата похоронную о Митрии. «Погиб наш сокол ясный, погубил его фашист проклятый», — писала Павлина Леонтьевна, а дальше было несколько поклонов от знакомых.
      — Если я тоже получу такое, я непременно умру, — повторила Катя.
      Горе сжало сердце Кости. Он как-то вдруг снова понял, что Митрия нет на свете. Он встал, ушёл, сел в сенцах возле кадки с водой и обнял за шею Шагистого, который последовал за ним. Так он сидел, поджав ноги по-вогульски, и смотрел в темноту широко открытыми глазами.
      …Митрий, Митрий, как же это так, большой брат Митрий! Как же смог убить тебя фашист? Ведь ты медведя убил… Ты белку бил малой пулькой в её быстрый глазок, чтобы не портить шкурку. Ты за сохатым бежал быстрее ветра, и зверь не мог уйти… Как же это убил тебя фашист?! Ты бы не поддался ему, Митрий! Ты бы ударил его насмерть длинным ножом и руками придушил бы его, а коли что, так и зубами бы грыз его, проклятого…
      Да нет, никто не поверит ни в Румянцевке, ни в городе Ивделе, ни в вогульских юртах, что большой Митрий, весёлый Митрий пал наземь. Не верит этому и Костя и не поверит никогда. А то, что он молча плачет, обхватив шею Шагистого и прижавшись к нему головой, так это просто потому, что о Митрии написали такую страшную бумажку, это потому, что болит его сердце, а он не волен теперь над своим сердцем.
      Потом его глаза наполнил жгучий невидимый огонь. Он глядел, глядел в темноту, и ему казалось, что там стоит кто-то чёрный, злобный и ненавистный — такой ненавистный, что сердце стало тяжёлым, как свинец. Он знал, кто это! Это был тот, кто раздавил танком дом Севы, кто осиротил его товарищей из молодёжного цеха, кто убил Митрия, кто принёс столько горя в богатую и счастливую страну. До сих пор он был далеко, а теперь стоял в двух шагах, совсем близко, и насмешливо щерился.
      — Постой, постой! — едва слышно произнёс Костя. — Постой, будет тебе! — повторил он, до боли сжав кулаки.
     
      ТИШИНА
     
      Бывает так, что после бури ветер сложит крылья, тучи останутся на небе и наступит тишина. Тяжёлая тишина охватила Костю. Дни потянулись медленные, сумрачные. Он пораньше уходил на завод, привозил заготовки, работал, не отлучаясь от станка, делал всё больше и больше, следил, чтобы Сева не раскисал, не лодырничал, но, сколько бы он ни сделал, радости не было, и кончалось всё усталостью без мыслей и желаний. Обедал он как-то неохотно, забывал поужинать — не хотелось есть.
      В цехе все знали, что погиб его брат-фронтовик, и, не высказывая этого, жалели Малышка.
      Раньше парторг Сергей Степанович при встречах с Костей в шутку спрашивал, не жалеет ли он, что променял звание первого снайпера молотка на станок, а теперь смотрел внимательно, будто хотел без слов понять, о чём он думает, и в его серых глазах светилось сочувствие.
      Парторг нередко бывал в молодёжном цехе. Обычно его сопровождала Зиночка Соловьёва, но однажды он пришёл за колонны без Зиночки и, опершись на свою палочку, долго смотрел, как работает Костя.
      — Ну, молодец, парень! — сказал он вполголоса. — Видел я сегодня на доске показателей… Норму ты выполняешь, и твой товарищ подтянулся. Это хорошо! Значит, напрасно я за тебя боялся. Крепко стоишь…
      Костя склонился к станку, в носу у него защипало.
      — Вот какие наши люди! — проговорил Сергей Степанович, точно беседовал с собой. — Лишился ты единственного брата. Большое это горе… Другой, может быть, руки опустил бы, а ты всё лучше работаешь. Понимаешь, это значит, что твой труд — это борьба, что ты врагу мстишь и за брата и за всё!
      — Понимаю, — шепнул Костя непослушными, дрожащими губами. — Я, может, ещё больше сделаю.
      — Уже немало фашистов от твоей честной руки в землю легло и ещё больше ляжет!… — Сергей Степанович помолчал, глядя на Костю всё так же внимательно, и добавил: — Одно мне в тебе не нравится, Малышев: похудел ты, осунулся. Ты себе этого не позволяй, следи за собой. Ослабеешь — врагу легче будет. Я скажу, чтобы тебе дали дополнительное питание.
      — Не надо… Обойдусь… Как все, так и я…
      Тут случилось то, что очень удивило ребят: парторг своей подогнутой, искалеченной рукой обхватил Костю, привлёк к себе, заглянул ему в глаза, ничего не сказал и ушёл, ступая быстрее, чем обычно.
      Забившись за инструментальный шкафчик, Костя просидел там до тех пор, пока ребята не убежали обедать.
      На заводе стал чаще бывать Миша. Иногда Костя шёл с ним посмотреть, как подвигается копка канавы от нового сборочного цеха к речке. Продрогнув на канаве, они забирались в термический цех, за печи, и Миша рассказывал о тёплой стране Украине или тихонько пел украинские песни, которые очень нравились Косте, потому что были печальные.
      Подготовка к походу в тайгу тем временем продолжалась, но вёл её главным образом Колька и возмущался, что Сева не проявляет никакой инициативы. Зато у Кольки инициативы было сколько угодно. Например, он купил в магазине «Охотник» два светящихся карманных компаса и, проверяя их, ходил на работу по одному компасу, а с работы — по другому. Он также достал геологическую карту Урала, какие-то научные книги и, захлёбываясь, толковал о горах Тум, Мартай, Попова сопка, так как был уверен, что Бахтиаров поведёт их именно на эти горы. Однажды он сказал, что решил привести Севу к кровавой клятве.
      — Не делают у нас так по-дурному! — высмеял его Костя. Чем глупее были выдумки Кольки, чем больше суетился, увлекался этот паренёк, тем насмешливее улыбался Костя, а после разговора с парторгом вся затея вдруг представилась ему детской игрой, и ему было странно, что Сева продолжает в ней участвовать, хотя и без прежнего пыла. Но к чему Костя относился ревностно, так это к соблюдению полной тайны. Он приказал компаньонам прекратить на заводе всякие разговоры о подготовке экспедиции. Колька охотно согласился с ним, назвал соблюдение тайны конспирацией и предложил всем посвящённым при случайных встречах на заводе подмигивать друг другу левым глазом. Костя отнёсся к этому как к очередной глупости и нарочно забывал подмигивать. Сева последовал его примеру, так что Колька подмигивал один.
      Итак, соблюдалась полная тайна-конспирация. Тем большей неожиданностью явился для Кости один разговор с Ниной Павловной.
     
     
     
      Глава пятая
     
      КРАХ КОНСПИРАЦИИ
     
      Однажды Нина Павловна и Костя вместе шли на работу в утренних сумерках. Мороз оборвался, было тепло, и они не спешили.
      — Не ладится дело, Малышок! — пожаловалась Нина Павловна. — Сколько уж у нас перебывало учёных, сам профессор Колышев взял над нами шефство, а всё семь с половиной, иногда восемь успешно закалённых «рюмок» из десяти. Главк пишет, что он согласен на пятнадцать — двадцать процентов брака «рюмок» по вине закалки. Но как жаль терять пятнадцать — двадцать деталей из каждой сотни! Надо, во что бы то ни стало надо добиться минимального брака!
      Сверху они увидели костёр. Его жгли землекопы. Канава приближалась к холму.
      — Вот скоро дополнительную сборку пустим, деталей потребуется ещё больше, — проговорила Нина Павловна. — Надо спешить с моей работой. А вы, ребята, подгоните «трубы». Завод снова получил повышенное задание. Начинаются самые горячие дни. — Она помолчала и с усмешкой заметила: — Знаешь, я готова разочароваться в тебе, Малышок. На первых порах ты кое-чего добился — заставил Севу помогать девочкам, атмосфера за колоннами стала лучше, но… Ты считаешь, что Сева работает хорошо?
      — Ясно, лучше работает. Вчера уже норму дал.
      — Мне кажется, что норма ничего не доказывает. Сева не увлёкся работой по-настоящему, она не стала его главным интересом. Антонина Антоновна заметила странную вещь: Сева тайком сушит сухари и складывает в мешочек под топчаном. Сахар он тоже копит…
      Конспирация лопнула с треском. Растерявшийся Костя ждал продолжения.
      — Мне кажется, что Сева хочет сбежать с завода, — подвела итог Нина Павловна. — Я, конечно, и мысли не допускаю, что ты с ним заодно. Ведь так?
      — Так, — ответил Костя.
      — Ты понимаешь, что это было бы чёрным предательством, которое никогда не простится, не забудется?
      — Понимаю… Да и Севолод к работе привыкнет — не уйдёт. Глупость это, больше ничего…
      — Боюсь такой глупости! — сказала Нина Павловна. — Придётся обратиться к Зиночке и Герасиму Ивановичу, если не удастся отговорить Севу. Это твой долг, потому что ты, по-видимому, знаешь о глупости, как ты называешь Севин замысел. Севе надо наконец понять, что мы должны помогать фронтовикам без задних мыслей, отдавая работе все силы, все думы. Поговоришь с Севой?
      — Поговорю, — пообещал Костя, обрадованный, что Нина Павловна пока не даёт делу хода.
      — С Катей тоже нехорошо, — озабоченно проговорила Нина Павловна. — От неё только и осталось, что её характер да глаза. И это нельзя объяснить лишь последствиями болезни. Конечно, она спрятала какое-то горе, какое-то беспокойство и надорвалась. Нет ничего тяжелее такой ноши, если её несут в одиночку. Малышок, посоветуй Кате обратиться к доктору! Убеди её!
      Так кончился этот неожиданный разговор.
     
      ПОРВАННАЯ ГАЗЕТА
     
      Костя легко себе представил, как может дальше пойти дело: Нина Павловна, чего доброго, скажет о приготовлениях Севы Зиночке Соловьёвой, та при случае скажет Мише, а Миша вспомнит разговор о тамге, свяжет приготовления к побегу с именем Кости и обвинит его в том, что он неверный человек…
      Взбудораженный, Костя бросился в красный уголок, где Сева перед работой обычно читал газеты и журналы. Здесь Севы не было.
      Заведующая красным уголком Анна Семёновна с возмущением о чём-то рассказывала Зиночке Соловьёвой, потрясая газетой.
      — Малышок, Малышок! — окликнула Зиночка. — Что творится с Севой? Сел читать газету, потом порвал её, нагрубил Анне Семёновне… Что это за некультурность!
      — Никогда больше не позволю ему брать газеты! — заявила тоненькая и строгая Анна Семёновна. — Если каждый начнёт рвать газеты, что будут читать другие?
      Костя нашёл товарища в цехе, за колоннами. Сева сидел на стеллаже, маленький, съёжившийся, запустив пальцы в свои пышно отросшие пепельные волосы, а в сторонке растерянно топтался Колька.
      — Ты зачем газету некультурно порвал? — спросил Костя. — Вот будет тебе от Зиночки!
      — Не твоё дело, хоть ты не лезь! — качнул головой Сева, поднялся и, как деревянный, потащил за собой тележку.
      — Что с ним случилось? — спросил Колька. — Я ему говорю: «Нужно понемногу покупать дробь», а он ругается: «Пошёл вон, ты мне надоел!» Вот так здорово!
      Когда они присоединились к Севе, он уже кончал грузить заготовки; отрезки труб гремели, с силой брошенные на тележку.
      — Стой! — приказал Костя. — Кто велел сухари сушить?
      — Инициатива масс, — пошутил Колька. — А тебе жаль! Это он мой хлеб сушит.
      — Не дам тамгу! — забушевал Костя. — Нина Павловна от бабушки прознала, что Севолод сухари запасает. Понятно — сбежать надумал.
      — Фунт! — поразился Колька. — Мы же условились, Севка, что ты будешь сухари конспиративно сушить, как только бабушка куда-нибудь уйдёт.
      — Она, наверное, по запаху догадалась, — безучастно сказал Сева.
      — Конспирацию выдумали, головы дырявые! -продолжал бушевать Костя. — Велит Нина Павловна уговорить Севолода на заводе остаться, хорошо работать, кабысь он под моим влиянием. А то расскажет она Зиночке. Будет вам конспирация, не наморгаетесь!
      — А ты скажи, что уговорил… — сразу нашёлся Колька. — Ты, Севка, нажми на работу!
      — Чего ты мной распоряжаешься! — крикнул Сева. — Что я тебе — раб? Да? Вы мне оба надоели! «Кабысь-кабысь»! Без вашего влияния обойдусь! — И он яростно потащил тележку.
      — Стой, жилу сорвёшь! — сказал Костя и стал помогать. После того как все станки получили полный запас заготовок,
      Костя спросил:
      — Значит, тамга тебе ни к чему, коли меня слушать не хочешь? Вот и ладно.
      — А ты и обрадовался, — насмешливо сказал Сева, швырнув рукавицы в шкафчик. — Не радуйся. Не мне тебя слушать. Ты меня слушать будешь… — Он полез зачем-то в шкафчик, закрылся от Кости дверцей и вдруг проговорил незнакомым, будто очень далёким голосом: — Если бы ты знал, что они с Каменкой сделали. Они её в зону пустыни превратили, гады проклятые! — Он помолчал, захлопнул шкафчик и поднялся с красными пятнами на щеках, но спокойный, будто натянутый. — Ну, чего смотришь? — прикрикнул он на Костю. — Я сейчас одну штуку пойду искать, а ты… поработай на двух станках!
      Это было большое решение: Сева несколько раз отклонял предложение Кости работать на пару и делал это из принципа — не хотел, как он выражался, обезьянничать с Кати Галкиной. Теперь, к великой радости Кости, он вдруг отказался от этого глупого принципа.
      Как только резец прошёл половину заготовки на его станке, Костя пустил станок товарища. Девочки подошли посмотреть, что получается.
      — Зачем ты бегаешь от станка к станку? Совершенно лишнее, — тотчас же стала советовать Катя. — С твоего места хорошо видно, что делается на Булкином станке. Зачем ты торопишься? Вот смешной!
      Когда пришло время ставить новую заготовку, она предложила:
      — Давай помогу, гога-магога!
      — Не трожь! — отказался он и действительно успел всё сделать, потому что заставил себя не торопиться, и оказалось, что времени достаточно.
      Установив заготовку, он, умышленно замедляя движение, направился к своему станку.
      — Вэри вэл! — невольно признала Катя.
      Леночка тоже одобрила:
      — Ой, трэ бьен!
      Костя уже знал, что это по-английски и по-французски значит «очень хорошо».
      — Саво! — сказал он.
      — Что такое? — удивилась Катя.
      — Хорошо! Вогулы-манси так говорят, — пояснил Костя. — Думаешь, мы не умеем по-непонятному?
      Появился Сева. Он осторожно нёс две баночки из-под консервов, наполненные водой и сплющенные так, что на них получились носики. Одну он отдал Косте, сказал: «Вот, гляди!» — вылил немного воды на резец, и сталь в ответ благодарно зашипела.
      — Охлаждать надо! — пояснил Сева. — Лучше будут резцы при обдирке стоять.
      — Я, конечно, тоже об этом думала, — сказала Катя Леночке. — Надо непременно попросить баночки в столовой, там их много.
      Всё это в целом было удивительно. Сева впервые позаботился о станке, предложил правильное дело и этим не ограничился — собрал свои и Костины запасные резцы и сказал:
      — Неси в заправку, я на двух станках работать стану.
      Девочки во все глаза следили, как поведёт себя Сева, который теперь был самым «слабым звеном» за колоннами. Не обращая на них внимания, он подошёл к станку Кости и нажал кнопку «стоп».
      — Зачем остановил? -встревожился Костя.
      — Нужно, чтобы один станок опережал другой ровно на полоперации, тогда можно всё успеть, — объяснил Сева. — Соображать надо. Ну, кто с кем заодно?
      — Нынче я с тобой заодно, — широко улыбнувшись, признал Костя.
      — Значит, не дашь тамгу?
      — Не… Коли ты так будешь робить — дам!
      — То-то! — невесело усмехнулся Сева. — Я тебе покажу, кто такой Булкин-Прогулкин!
      В тот день случилась ещё одна удивительная вещь. Перед самым гудком Катя приказала Леночке управляться с двумя станками, взяла железный лист с длинной проволочной ручкой, на котором ребята таскали стружку, и начала уборку.
      — Сам сделаю, — остановил её Костя, когда она подошла к его станку.
      — А может быть, я не хочу быть в долгу! — строптиво ответила она.
      Она нарочно нагребла большой ворох стружки и потащила лист к транспортёру. Было трудно, но Катя наклонилась вперёд и закусила губы с такой решимостью, что стало ясно — ни за что не отступит поперечная душа. Вернувшись с пустым листом, она нагребла ещё больше стружки и вдруг опустилась на стеллаж.
      — Ножки не держат, — пожаловалась она шутливо, но губы её покривились. — Ничего, не сахарная!…
      Сева — да, Сева Булкин! — схватился за ручку листа и подтащил к транспортёру.
      Как-то получилось, что с завода вышли все вчетвером: впереди Костя, за ним девочки, а поодаль Сева. Он плёлся на такой дистанции, чтобы быть в компании, в то же время не теряя права сказать: «Я иду домой самостоятельно». Сначала девочки весело болтали, а потом Костя услышал испуганный голос Леночки:
      — Катя, ты что?… Что ты балуешься!
      Он обернулся и увидел, что Катя сидит на земле.
      — Всё качается, — тусклым голосом, с трудом проговорила Катя и оперлась руками о землю.
      — У тебя голова закружилась, — догадалась испуганная Леночка.
      Она заставила Катю подняться, взяла её под руку и сказала Косте:
      — А ты под другую руку возьми. Она заболела.
      — Сама дойду… — слабым голоском возразила Катя и засмеялась: — Малышок, смотри — Ойка язык высунула…
      — Ты же знаешь, что это у меня условный рефлекс. Я всегда язык высовываю, когда… Ой, она опять села!
      — Весь холм качается, — сказала Катя, ощупывая снег. — Как противно… Я сейчас умру…
      — Мы с Севолодом её под руки потащим, а ты, Ленушка, сзади толкай, — распорядился Костя.
      Кое-как они доставили Катю домой.
      Так она заболела в первый раз. Она лежит на диване в гостиной, бледная и худенькая, такая худенькая, что душе вовсе не в чем держаться. Даже глаза — драчливые глаза — призакрылись и вот-вот погаснут… В доме тихо… Леночка побежала домой ужинать, бабушка перестала охать, Сева в боковушке пьёт чай со свистом, хмуро переживая сегодняшний день, а Костя сидит на медвежьей шкуре и, обхватив колени руками, смотрит в огонь.
     
      ЧУДЕСА
     
      Несколько дней прошло. Катя болела — не с кем было Леночке шушукаться, не слышно было за колоннами небрежного Катиного голоска. Хорошо, что теперь у Кости прибавилось забот, так как у них с Севой стало правилом работать на пару, и приходилось особенно следить за напарником. Сева изменился сильно. То работал очень хорошо, старался сделать так, чтобы Костя был с ним заодно, то вдруг всё валилось из рук, и ему приходилось быть заодно с Костей. В такие минуты лучше было его не трогать.
      — Что ты ко мне лезешь, чего ты пристаёшь! — начинал он кричать тонким голосом. — Подумаешь, ударник! Сколько ни старайся, всё равно полторы нормы на этих черепахах не выработаешь! Может быть, опять шестерёнки переставишь?
      Сейчас, когда умения у Кости прибавилось, когда он легко управлялся с двумя станками и каждый день перевыполнял норму, он всё угрюмее посматривал на тёмную свинцовую пломбу, сковывавшую ручку для переброски ремня. Стоит только убрать ненавистную пломбу, перекинуть ремень на шкиве с одной ступеньки на другую, и патрон станет вращаться быстрее, то есть скорость резания повысится. Если к тому же маленько ускорить ход суппорта, то… Но тут припоминалась поломка станка — и крылышки опускались: нельзя! Хоть плачь, а нельзя!
      Может быть, Костя думал именно о свинцовой пломбе, когда, по распоряжению Герасима Ивановича, остался вечером за колоннами подкрасить инструментальные шкафчики. Он получил в кладовой не только зелёную, но и немного ярко-жёлтой краски, сделал у шкафчиков жёлтые уголки, и получилось очень красиво.
      — Где здесь Малышев, который станок сломал? — послышался весёлый голос.
      Не раз Костя встречал на заводе инженера-конструктора и рационализатора Павла Петровича Балакина, слышал от ребят, что он умный и чудной, и уважал Балакина за то, что он сконструировал транспортёр-дрожалку для уборки стружки. По его мнению, Балакин был вовсе не чудной, только он был очень длинный, тонкий. Когда он разговаривал с кем-нибудь, кто был ниже его, он наклонялся и становился похож на вопросительный знак. Говорил он звонким голосом, который легко перекрывал шум машин, часто смеялся, носил зелёный блестящий ватник, а под ватником — шёлковую трикотажную рубашку и цветной галстук.
      Косте в нём нравилось всё: и светлые волосы, зачёсанные так, что получался высокий гребень, и живые жёлтые глаза, и немного вздёрнутый нос, и привычка пощёлкивать длинными пальцами.
      — Я Малышев, — сказал Костя.
      — Конечно, ты! Несомненно, ты! — обрадовался инженер. — Миша Полянчук художественно описал мне твою наружность. У тебя одного шапка с такими длинными ушами, что на десять осликов хватит. — Он протянул Косте пакет: — Вот посылка от Миши. Прекрасный парень этот Полянчук! Замечательно поёт украинские песни… Он попросил меня поинтересоваться твоим станком. Ну-с, так что же случилось?
      Засунув руки в карманы, раздвинув полы ватника, как крылья, и наклонившись над Костей, он выслушал печальный рассказ и возмутился:
      — Как ты посмел такую гадость устроить! Ты думаешь, на «гитаре» станка можно трепака играть?
      — А я хотел как лучше, — ответил Костя, который вовсе не боялся этого человека.
      — «Хотел, хотел»! Мало хотеть — надо знать и уметь!
      — Нашли Малышева? — спросил Герасим Иванович и присел на стеллаже.
      — Поставь, Малышев, заготовку, хочу посмотреть его в работе, — сказал Балакин, закончив осмотр всего станка.
      Приближались какие-то важные события. Взволнованный Костя включил станок. «Буш» принялся снимать стружку. Казалось, что сейчас он делает это особенно медленно, но инженер одобрительно похлопал по станине:
      — Молодец, старичок, старайся!… Работает он почти на пределе, не правда ли, Герасим Иванович? На этой операции ничего не выиграешь.
      — Правильно, — поддержал его Герасим Иванович. — Так всё и рассчитано.
      — А вот посмотрим, всё ли… Покажи, Малышев, отделочную операцию.
      Переменив резец, Костя стал отделывать «трубу».
      — Лодырь! — сразу решил Балакин. — Лодырь ты, господин «Буш»! На обдирке стараешься, на отделке отдыхаешь. Такой режим резания на лёгкой отделочной операции никуда не годится. Это позор, а не режим… Как по-вашему, Герасим Иванович?
      — Спорить не буду, — неохотно согласился мастер. — Да что поделаешь, коли у работников квалификации настоящей нет…
      Ни слова не говоря, Балакин сорвал пломбу с ручки для переброски привода и сделал то, о чём так часто мечтал Костя: передвинул ремень на шкиве.
      — Теперь скорость повысится раза в три, да и то станок не будет по-настоящему нагружен, — пояснил он. — Продолжай, парень, отделку!
      Снова заработал станок, и стружка побежала быстрая, узкая и горячая.
      — Ишь какую гладкую поверхность даёт! — одобрил Герасим Иванович. — Просто под зеркало работает…
      — Нужно ещё подачу увеличить, и будет совсем хорошо… — заметил Балакин. — Не найдётся ли, Герасим Иванович, у вас шестерёнок?
      Получив запасную шестерёнку и вооружившись гаечным ключом, Балакин перестроил «гитару». Костя включил станок. Теперь стружка стала шире, но бежала так же быстро, и быстрее резец подвигался вдоль «трубы». Костя не успел насладиться этим счастьем: отделка детали кончилась и пришлось нажать кнопку «стоп».
      — Сами судите, Павел Петрович, как тут позволишь ребятам хозяйничать, — сказал Герасим Иванович. — Похозяйничал уж Малышев… Такое получилось, что вспоминать неохота.
      — Да, дело рискованное, — задумчиво признал Балакин, пощёлкивая длинными, тонкими пальцами и встряхивая ими, будто сбрасывал капли воды. — Однако вот что досадно: четыре «Буша», четыре родных брата, при черновой обдирке работают на совесть, а при отделке — четверть силы. Сколько времени при этом теряется!
      — Да, теряется, — сказал мастер. — Факт, теряется… Но ведь и станок нужно пожалеть. Сломать станок — раз плюнуть.
      Мысль Кости заметалась, ища выхода.
      — Герасим Иванович, а что, если… — заикнулся он, ещё не зная толком, что скажет.
      Старшие смотрели на него, ожидая продолжения. У Кости в горле пересохло; стало неловко, беспокойно.
      — г Ну что? — нетерпеливо спросил Павел Петрович. — Да думай же ты! — крикнул он весело. — Тут же совсем простое дело!
      Действительно, всё стало ясно, будто за колоннами пролетела яркая молния.
      — Пускай три станка обдирают, а один отделывает. Правда, дядя? — выпалил Костя, и его облило жаром.
      — Правда, тётя! — одобрил Балакин, засмеялся и щёлкнул Костю по лбу. — Сварила голова! Это я больше всего люблю!
      Ещё несколько дней назад Костя навряд ли решился бы подать такую мысль, но теперь, когда за колоннами кое-что изменилось, это предложение показалось ему почти естественным. Не удивило оно и Герасима Ивановича.
      — Что ж, в таком случае, дело другое, — немного подумав, согласился он. — Один станок настроим на отделку, а остальные оставим черновыми.
      — Давай займёмся математикой, — сказал Павел Петрович, вынув из кармана записную книжечку с блестящим карандашиком. — Какая у вас норма? Сколько делаете?
      …По дороге домой Костя завернул к Леночке Туфик. Его впустила в переднюю полная маленькая женщина — точная копия Леночки, только с седыми волосами.
      — Что вам нужно, молодой человек? Закройте за собой дверь получше, — сказала она басом, помешивая в кастрюле, стоявшей на примусе.
      В переднюю выбежала Леночка.
      — Ой, мама, это же Костя Малышок, который сломал станок! — воскликнула она. — Помнишь, я тебе рассказывала? Он у Галкиных живёт…
      — Ай, как нехорошо! — сказала Леночкина мама. — Зачем же вы сломали целый станок?… Проходите в комнату, сейчас будем ужинать…
      — Времени нет, — отказался смущённый Костя. — Ты, Ленушка, завтрась приходи в цех чем пораньше. Производственное совещание будет.
      Когда дверь закрылась, Леночкина мама сказала:
      — Просто не верится, что такой серьёзный мальчик сломал целый станок. Конечно, я абсолютно уверена, что он сделал это нечаянно.
      В тот вечер Антонина Антоновна сообщила Косте, что Катя капризничает, не ест и не пьёт, так как ей всё невкусно, что она жалуется, будто её все забыли.
      В пакетике, присланном Мишей, Костя нашёл пару новых носков, скреплённых ниточкой, и десяток мятных пряников, таких твёрдых, что с ними не справился бы даже победитовый резец, но в одну минуту справились зубы мальчиков. Два пряника Костя отделил бабушке, а два Кате, но принцесса передала через бабушку, что она не нуждается в каких-то пряниках.
      — Как знает, — сказал обиженный Костя и оставил пряники на кухонном столе.
      В пакетике ещё была записочка:
      «Грызи пряники, помни обо мне! Я рассказал инженеру-рационализатору П. П. Балакину, как и почему ты сломал станок. Он посмотрит «Буш» и, может быть, что-нибудь придумает. Передай поклон золотоискателю. В воскресенье увидимся, если ты будешь на комсомольском воскреснике. Твой друг М. Полянчук».
      Костя был благодарен Мише за носки и пряники, а больше всего за знакомство с Балакиным.
      Хорошо иметь такого друга, как Миша!
     
     
     
      Глава шестая
     
      ПОВОРОТ
     
      Накануне, когда Герасим Иванович поручил Косте созвать производственное совещание, Костя в душе приготовился к большим событиям — и не ошибся. Недаром вместе с Герасимом Ивановичем за колонны явилась Зиночка Соловьёва.
      Надев очки, Герасим Иванович посмотрел на ребят поверх стёкол и призадумался.
      — Техника — дело такое, — сказал он вдруг, — сегодня приловчился и взял подходящее, а помозгуешь, так возьмёшь ещё больше. Техника — это железо. «Буши» — тоже железо. Железу всё равно, как работать, а человеку не всё равно, человек хочет фронту помочь. Вот потому в технике последней остановки нет. Всё от рук да головы зависит. Если будет ваше желание, «Буши» по-новому заработают.
      Он объяснил, что получится, если три «Буша» сделать черновыми, а четвёртый перевести на отделку деталей, то есть разделить операции, и спросил, всё ли понятно.
      — Абсолютно понятно! — прошептала Леночка.
      — Ну хорошо, операции разделим, каждую «трубу» станем через две пары рук пропускать, — продолжал мастер. — Значит, теперь надо работать дружно. Уж так не выйдет, что один землю роет, а другой зубами мух щёлкает. — И Герасим Иванович многозначительно посмотрел на Севу. — А почему? Потому что придётся всех вас на один наряд поставить. Задержал ты «трубу» в обдирке, а на отделочном станке простой получился, у всех процент скатился; проворонил ты на отделке, а лишние обдирки в заделе остались, в показатель не вошли, — опять всем накладно.
      Ребята начали понимать, к чему ведёт мастер.
      — На заводе народ в бригады тянется, — сказал Герасим Иванович. — Вот задумали рабочие второго цеха по-гвардейски работать. Сегодня там уже фронтовая бригада Ивана Стукачёва объявится. (Этого Костя не знал и от всего сердца позавидовал взрослым рабочим.) И у вас бригаду можно сделать для пользы дела. Только как бы не получился смех на весь цех…
      — Товарищи, вы понимаете, почему Герасим Иванович так ставит вопрос? — строго спросила Зиночка.
      — Понятно! — проговорила Леночка и заспешила: — Всё понятно! У нас все недружные, все перессорились. Сева с Катей не говорит, и я на него сердита, потому что он меня толкнул, хотя я его не оскорбляла. Да, Сева, ты поступил грубо, некультурно!… Малышок тоже недавно поссорился с Катей… — Упавшим голосом она закончила: — Ой, просто не знаю, что у нас выйдет!
      — Вот посмотри, комсомол, какая глупость творится, — сказал Герасим Иванович. — Хоть Сергею Степановичу жалуйся, честное слово. Поговори с ними, Зина! Не столкуются — я их на другую работу поставлю, а к «Бушам» сознательных ребят дам. Не позволю я теперь по-старому работать, коли придумалось правильное дело! — И он ушёл, расстроенный этим разговором.
      — Какой стыд, ребята! — вспыхнула Зиночка. — У вас даже обыкновенная бригада не склеивается, а на Большом заводе уже есть молодёжные фронтовые бригады, и парторганизация придаёт этому громадное значение. Вчера на городском комсомольском активе ребята рассказывали, как там поставлено дело. Вот с кого нужно брать пример!
      Оказывается, молодёжь Большого завода задумала работать так, как бойцы сражаются на фронте: умри, а не отступай. Хоть две, хоть три смены подряд работай, а задание выполни. Если кто-нибудь отстаёт, другие по-братски помогают ему. А для того чтобы дело шло лучше, бригада принимает торжественную присягу.
      Есть в бригаде командир, есть политрук — словом, всё как у военных, и бригада называется фронтовой, потому что все трудятся самоотверженно, чтобы с честью выполнить священную клятву уральцев.
      — Они молодцы! — вырвалось у Леночки, но тут же с горькой обидой она добавила: — Сразу видно, что это комсомольцы, а у нас все… поперечные!…
      — А я не верю, что вы не можете понять, какое это важное дело, — перебила её Зиночка. — Разве вы не патриоты? Неужели придётся ставить сюда других ребят, которые поймут, что бригада лучше сработает на «Бушах»? А чем эти ребята отличаются от вас? Вы тоже ненавидите фашистов, любите Родину и хотите победы. У тебя, Леночка, два брата на фронте, и оба уже были ранены. У тебя, Малышок, погиб единственный брат. Неизвестно, жив ли отец Катюши. У Севы тоже так… Вы думаете, что если я всегда такая весёлая, так у меня на душе легко? У меня… я всех родных потеряла… и в личной жизни у меня ничего, ничего нет… — Её голос сорвался, и она поскорее закончила: — Впрочем, при чём тут я… Я лишь хочу, чтобы вы поняли… Может быть, какой-нибудь фашист ходит живой только потому, что вы перессорились, как дети, сработали меньше, чем могли… — Она схватила руку Кости, потом так же порывисто пожала руки Леночке и Севе. — Давайте дружно, ребята!… Малышок, почему ты молчишь? Ведь это ты двинул дело с «Бушами»!
      Слова получились оборванные, горячие, когда Костя заговорил; навряд ли он запомнил коротенькую речь.
      — Фронтовую бригаду нужно сделать! — сказал он. — Кто не согласен, то поди прочь!… В цехе хороших ребят полно… Я их на «Бушах» учить стану… Не мудрость! А поперечных нынче не надобно… Обойдёмся!…
      — Я, конечно, за фронтовую бригаду! — вскочила Леночка, стала протирать очки и крепко зажмурилась, что означало у неё полную решимость.
      — Ты, Севолод, что молчишь? — крикнул Костя. — Кто с кем заодно?
      — Чего ты наскакиваешь! — с обидой ответил Сева. — Только ты сознательный? По-моему, другие тоже есть…
      Как только Зиночка, к своей радости, убедилась, что вопрос о бригаде решается положительно, она круто перевела его на деловые рельсы. Решили, что сразу после комсомольского воскресника состоится организационное собрание в доме Галкиных с участием Зиночки.
      Беспокойным, тревожным был день.
      Голова Кости думала о тысяче вещей и решала разные вопросы.
      — Тебе, Ленушка, придётся круто робить, — сказал он. — Герасим Иванович сегодня Катюшин станок переналадит. На отделочную операцию тебя поставим, пока Катерина не выйдет…
      После гудка, когда Костя и Сева вышли за ворота завода, к ним присоединился Колька Глухих и начал болтать глупости:
      — Малышок, правду мне Сева сказал, что у вас организуется гвардейская бригада? Смешно, честное слово! В тылу — и вдруг гвардейская! Фу-ты ну-ты!
      — Дураку, ясное дело, всё смех… — ответил глубоко оскорблённый Костя.
      — Положим, неизвестно, кто дурнее! — отбрыкнулся Колька. — Организуют в тылу какую-то гвардейскую бригаду да ещё берут в неё Булкина! Ха, ха, и ещё раз ха!
      — А тебе что за дело? — высокомерно осведомился Сева. — Завидно, что тебя в фронтовую бригаду не возьмут! А за Булкина не бойся — он не хуже других.
      — Нет, я, конечно, не думаю, что ты хуже, — пошёл на попятную Колька. — Только, если ты примешь присягу, как же будет насчёт тайги? Хотя, конечно, ты уже готов отказаться от тайги. Гайка слаба!
      — У кого гайка слаба? — угрожающе спросил Сева и остановился.
      — У кого? У меня здесь зеркала нет, чтобы тебе его показать, — сострил Колька.
      Этот разговор произошёл на том самом месте, где несколько месяцев назад Сева столкнул Костю с тропинки. Раз! — и Колька полетел в глубокий снег.
      — Привык ты толкаться! Нынче твой черёд! — крикнул Костя.
      И Сева последовал за Колькой.
      Пока они барахтались в сугробе, Костя насмехался над ними, а потом протянул руку — помочь. Колька стащил его в сугроб, они пошумели, насыпали друг другу снегу за ворот и побежали домой.
     
      МИР
     
      Катя через Антонину Антоновну приказала Косте явиться в гостиную и осыпала его упрёками:
      — Почему ты скрыл от меня о станке и бригаде? Леночка мне сейчас рассказала. Только она спешила домой — я ничего не поняла.
      — И я вчерась хотел рассказать, да ты пряничков не взяла…
      — Вчерась-карась! — передразнила Катя. — А зачем ты пряники через бабушку передал? Если бы ты сам принёс… Мне и так надоело поправляться, а тут ещё они меня все сразу забыли!
      — Не забыли мы… Будешь в бригаде на отделочной операции работать, нам же лучше.
      — Буду! Во фронтовой бригаде я так буду работать!… — горячо проговорила Катя. — Знаешь что, Костя, ты сиди там, где сидишь, и совсем не смотри на меня… А я тебе расскажу, что я думала, когда вы обо мне так бессовестно забыли, а я лежала и всё плакала. Только ты никому не будешь болтать? Хорошо?
      Сидя на медвежьей шкуре, Костя выслушал Катю, а она говорила, говорила, прижав руку к своему сердцу, которое запуталось в жизни.
      — Я такая несчастная, Малышок! Уверяю тебя! Я хочу, чтобы- всё было хорошо, а получается плохо. Когда я... одно письмо получила, я хотела сделать, как папа просил. А потом увидела Нину Павловну. .. и вдруг сделала не так. Пускай она хорошая, добрая, но я всё сержусь на неё... Теперь не так сержусь, как раньше, но всё равно... Я поперечная, правда? (Костя подумал: «Правда», но промолчал). Я решила: пускай я Нине Павловне не скажу, а вместо этого буду работать изо всех сил для победы, и Сталину поклялась. Я Нине Павловне не сказала о моём папе. Только у меня всё время было вот здесь, на сердце, так тяжело, что я заболела... А если я не смогу для фронта самоотверженно работать, значит папа совсем погиб. Ты думаешь, почему я такая поперечная? Потому что у меня всё как-то плохо... — Она немного поплакала в подушку и сердито сказала: — Ну, что же ты молчишь? Молчит и молчит, как чурка!
      Получив разрешение говорить, Костя посоветовал:
      — Ты с Ниной Павловной помирись. Она человек хороший и тебя уважает… А в бригаде мы сразу полторы нормы сделаем. Хочешь, покажу математику?
      — Надо сейчас же со всеми помириться! — загорелась Катя. — Скажи Севе, пускай идёт сюда.
      Оторванный от чая со свистом и неожиданно очутившийся в гостиной, Сева оцепенел.
      — Здравствуй, Сева! Как ты поживаешь? — сказала Катя, протянув ему руку. — Садись, пожалуйста, на кресло. Ты, пожалуйста, не сердись на меня за Шагистого. Это было в последний раз… Сейчас придёт Леночка, мы должны посовещаться о бригаде… — Она крикнула: — Бабушка, бабушка, мы будем пить чай здесь, как до войны!
      Старушка поверила себе лишь тогда, когда на круглом столе была постелена скатерть и самовар занял своё почётное место.
      Смущение Севы прошло не скоро, а счастливая Леночка протирала очки, чтобы лучше видеть. Когда Севе налили чаю, он отхлебнул и по привычке свистнул, хотя Антонина Антоновна, расщедрившись, сделала сладкий чай.
      — А Герасим Иванович будет нам электрокар давать — заготовки возить, — сообщил Костя, которому казалось неприличным молчать.
      — А я всё волнуюсь! — призналась Леночка. — Надо в цехе ничего не говорить, пока не получится…
      — Зачем ты волнуешься! — воскликнула Катя. — Когда я придумала на пару работать, ты тоже почему-то боялась. — Она достала тетрадку, карандаш и, прикусив язык, старательно написала на первой страничке: «План бригады». — Вот! Давайте запишем всё, что нужно. Кто возьмёт слово?
      — Надо, чтобы резцов был запас, — начал Сева.
      — Да, да! Это правильно, Сева! Вот я уже записала.
      — И как это хорошо, уж как это хорошо, молодые люди, когда всё мирно, тихо! — сказала Антонина Антоновна.
      Конечно, замечание Антонины Антоновны не было внесено в план, хотя, если здраво судить, в каждом деле нужно начинать именно с дружбы. Уже перестал шуметь самовар; уже забралась на свою тёплую лежаночку в кухне Антонина Антоновна; уже Сева пил пятую чашку со свистом и Леночка тоже пыталась пить так, но у неё, кроме шипения, бульканья и смеха, ничего не получалось; уже гудок Большого завода принёс поздний час, а у членов будущей бригады всё находилось что сказать. Наконец Леночка ойкнула, что так засиделась, а Сева из вежливости пошёл закрыть за нею дверь.
      — Завтра позову Нину Павловну, — напомнил Костя. — Ты с нею помирись.
      Катя испугалась, закрыла глаза и затрясла головой.
      — Нет, нет, завтра ещё не надо! — прошептала она. — Я сама скажу, когда позвать. Вообще ты ничего не понимаешь в женской психологии!
      Конечно, Костя не знал, что такое психология, но решил, что это совершенно лишняя и вредная вещь.
     
      ВОСКРЕСНИК
     
      День был самый отличный из всех зимних дней. Солнце тоже вышло на воскресник. Заводская молодёжь собралась во дворе возле первого цеха, подурачилась. Участники воскресника разбились на бригады, разобрали кайла и лопаты, заиграл новый завкомовский оркестр — три трубы и два барабана, — и под предводительством Зиночки все двинулись на воскресник. Канава начиналась у нового сборочного цеха, выходила с заводского двора и пересекала пустырь. Она должна была обогнуть склон Земляного холма и подойти к речке, которую в шутку называли воробьиным водопоем.
      Вдоль канавы уже лежали блестящие жёлтые глиняные трубы для канализации.
      Возле холма заводских ребят встретили ребята с филиала. Они явились под предводительством двух командиров — Миши Полянчука и Мингарея Бекирова. Прямо на ватник Мингарей надел медаль «За трудовое отличие», которую недавно получил, и поэтому он был главным командиром.
      Перед воскресником состоялся митинг.
      — Мы вызываем вас копать канаву для новой сборки как надо, — сказал Мингарей. — У нас на филиале все работают хорошо… Мы так привыкли.
      — А мы, значит, не привыкли? — зашумели заводские ребята.
      — У нас никто руки в брюки не ходит! — задорно продолжал Мингарей. — Давайте, кто больше сробит — тот молодец!
      Снег так блестел, что глаза закрывались, мороз был мягкий, совсем тёплый мороз, и руки просились поработать. Десятники из отдела капитального строительства показали ребятам трассу канавы, которая шла по вешкам, а Зиночка и Мингарей развели бригады по местам.
      — Малышок, Малышок, иди к нам! — кричали филиальские ребята. — Малышок, забыл уже, как гвозди забивал!
      — Э, нет, такого работника не отдадим! — решила Зиночка и придержала Костю за ватник.
      Всё равно — Костя стал последним в первой бригаде заводских ребят, а Миша — первым в своей бригаде, так что получилось рядом. Оркестр заиграл. Ребята поскорее сбросили снег с трассы, кайлами разбили промёрзший слой земли, и в обе стороны полетели первые сыпки. Костя не спешил: он достал напильник, подточил лопаты, свою и Мишину, потом поработал так, чтобы немного согреться, снял ватник и шапку и взялся за лопату по-настоящему, чтобы совсем отогнать морозец.
      — Простудишься, — сказал Миша.
      — Не дует, — успокоил его Костя. — А хоть бы и дуло — работа что шуба.
      — Попробуем и мы… Если простужусь в невидимой шубе, чихать буду за твой счёт.
      Они работали и разговаривали. Услышав, что Балакин помог Косте совладать со станком и что за колоннами организуется фронтовая бригада, Миша сказал:
      — Вот теперь я окончательно уверен, что ты не побежишь за золотом. Тебя захватила работа — значит, ты нашёл самое дорогое золото. Правда?… (Костя мысленно согласился с ним.) А теперь объясни: почему у тебя дело подвигается быстрее, хотя ты как будто и не спешишь?
      — А ты торопыга-недопрыга, — улыбнулся Костя. — Ты лопату рукой не подгоняй. Ты её ногой в землю жми… А коли бросаешь, на руку понадейся да маленько за лопатой качнись. Не спеши кидать да тяжелей набирай. Намаешься меньше, а сработаешь что надо.
      — Оказывается, ты и по лопате мастер, — засмеялся Миша.
      Рядом с Костей на землю легла тень. Он поднял глаза и увидел Мингарея Бекирова. Знатный бригадир Северного Полюса стоял подбоченившись и улыбаясь.
      — А ты, Миша, по лопате не мастер, — сказал он. — Что же ты от Малышка отстаёшь? Придётся тебя проработать.
      — А ты что гуляешь, указчик?
      — Смотрю, как кто ударничает. — Он подмигнул Косте. — Молотком и лопатой ты умеешь… А станок зачем сломал? Станок — не лопата, а? Нехорошо, башка! Станок сломал — медаль не получил. Лучше бы ты молотком стучал.
      Он говорил добродушно, шутливо, но напоминание о станке и о медали оскорбило Костю.
      Не ответив Мингарею, он изо всех сил налёг на лопату и густо покраснел.
      — Ты, Мингарей, не трогай его, — сказал Миша. — Дело со станком прошлое. А сейчас Малышок придумал такую штуку, что ему сразу две медали дадут. Придётся твоей знаменитой бригаде накрыться.
      — Да ну! — притворно испугался Мингарей. — Ай-яй-яй, что теперь делать будем! Хоть ложись и помирай…
      Набрав лопату потяжелее, Костя бросил землю под ноги обидчику.
      — Отойди, засыплю! — крикнул он.
      — Мы тебя, Малышок, в упаковке помним, — медленно проговорил Мингарей, сузив глаза и выпятив грудь. — Ты нам горячо сделал. Снайперские молотки нас тарой засыпали. Только мы не испугались, башка, — мы комсомольцы! У нас теперь рационализация. Нам деталей на сборку и упаковку не хватает… Что ты мне землю на ноги валишь? Ты деталями меня завали — это будет дело!
      — Завалим! — сердито пообещал Костя.
      — Ну, гляди — осрамишься, я смеяться буду. Имей в виду…
      Переваливаясь с ноги на ногу, он пошёл вдоль траншеи, проверяя, кто как работает, задирая и подзадоривая ребят.
      — Вот так он всегда, — сказал Миша. — Он работник отчаянный. Работает так, что искры сыплются. Бригада у него завидная. Тарный цех сначала прижал упаковку, а они не сдались, всё лучше работают, знамя не уступили. Богатыри! — Он помолчал и добавил: — А ты напрасно ему под ноги землю бросил. Знаешь, есть такие люди, у которых самолюбие с мозолем. Чуть тронешь — и пропало дело.
      — А пускай не задирается…
      Со склона холма была видна вся трасса канавы, шумно кипевшая народом.
      Уже всем ребятам стало жарко — ватники и шапки полетели в снег. Запестрели, как цветы, ситцевые рубашки, вязаные кофточки, свитеры — белые, красные, жёлтые, синие.
      Когда оркестр переставал играть, все кричали: «Музыка, землю заставим копать!» — и оркестр снова брался за своё дело.
      Тут и там не обошлось без баловства. Кто-то швырнул в Мишу снежком, Миша ответил тем же.
      — Знаешь, Малышок, — признался он, — я, кажется, немного устал, а до центра земного шара ещё далековато. Не пора ли отдохнуть, как ты думаешь?
      Друзья пожевали хлеба и устроились на солнышке отдохнуть. Миша принялся рассказывать о филиальских делах, но Костя и слушал и не слушал. Он думал о том, как сложатся дела в бригаде, не получится ли смех на весь цех. Да что там — на цех! На весь завод, филиал… Даже страшно подумать, что будет тогда.
      Вдруг Миша залепил ему лицо снегом. Костя в шутку полез драться, они повалились в снег и барахтались до тех пор, пока Миша не осилил.
      — Ты же сам захотел снега! — со смехом объяснил он. — Я тебя спросил: «Хочешь снега?» — а ты сказал: «Да». О чём ты думал, когда, как попка, смотрел на белый свет?
      Снова загремели барабаны, заухала большая труба и запищала маленькая. Все взялись за лопаты, и упорнее всех работал Костя, чтобы отогнать беспокойные мысли.
      Раньше всех отработалось солнце и пошло на закат. Оркестр заиграл последний марш. Ребята оделись, покачали Мингарея за то, что он глубже всех зарылся в землю, отнесли инструмент на место. Филиальские побежали садиться в автобус, и Костя проводил друга.
      — Прощай, башка! -сказал Мингарей и протянул Косте руку. — Помни наш разговор!
      — Не забуду! — с достоинством ответил Костя. Автобус запыхтел и укатил.
     
      175
     
      В доме Галкиных были гости, вернее одна гостья — Зиночка Соловьёва, а Леночка не считалась, так как она весь день провела возле Кати.
      — Теперь все в сборе! — обрадовалась Зиночка, увидев Костю. — А я уже прочитала ваш план. План очень подробный. Вот видите, как вы хорошо начали дело. Я говорила Сергею Степановичу о бригаде. Он вполне одобряет. Напрасно, Леночка, ты боялась, что у вас не получится дружно.
      — Нет, вчера все помирились, — сказала счастливая Леночка. — Это Катя... Не отрицай, Катя, это ты со всеми помирилась.
      — Я тоже кое-что сделала, — сообщила Зиночка, прижимая ладони к щекам, которые после свежего воздуха разгорелись в тепле. — Я написала текст присяги. — Она стала посредине комнаты и торжественно, с выражением прочитала: — «Боевая присяга фронтовой молодёжной бригады имени...» Чьё имя примет бригада? Ваша фронтовая бригада будет первой в молодёжном цехе...
      — Имени Сталина! — предложила Катя.
      — Я тоже так думала, только это самое ответственное имя. Нам никто не простит, если мы осрамимся...
      — Не осрамимся! — возразил Костя. — Лодырничать не будем, так не осрамимся.
      — Решено! Читаю дальше... — И Зиночка прочитала всю присягу, которая начиналась словами: «Мы, юные патриоты любимой Родины, принимаем торжественную присягу в том, что...»
      — Всё очень хорошо, только я не согласна! — сказала Катя, как только Зиночка кончила читать. — Там написано, что мы должны вырабатывать сто пятьдесят процентов нормы, а это мало.
      — Вот так мало! — невольно заметил Сева, который до сих пор молчал.
      Й костя тоже забеспокоился: сто пятьдесят процентов казались ему великолепным достижением.
      — Мало, мало! — затвердила Катя. — Сейчас докажу. Наша норма — двадцать «труб» на станок, восемьдесят «труб» на четыре станка. Восемьдесят — это сто процентов. Теперь три станка будут только обдирать заготовки. Значит, каждый должен ободрать не двадцать, а сорок заготовок, а три черновых станка — сто двадцать. Ведь так? А отделочный станок их всё отделает, получится сто двадцать готовых «труб». Сто двадцать в полтора раза больше, чем восемьдесят. Полтора раза — это сто пятьдесят процентов! Подумаешь, геройство давать полторы нормы! Мы с Леночкой делали и по двадцать пять «труб». Значит, теперь можно ободрать на каждом станке пятьдесят заготовок, а на трёх станках — сто пятьдесят. Я сейчас высчитаю... Мы с Леночкой недавно повторили проценты...
      — Сто восемьдесят семь процентов, — опередила её Зиночка. — Только, ребята, знаете, я не советую сразу брать такое обязательство. Ведь надо привыкнуть к бригадной работе. Я советую сто шестьдесят…
      — Вот так мало! — невольно заметил Сева, который до сих пор молчал.
      Вспомнив разговор с Мингареем, Костя стал смелее.
      — Сто шестьдесят сробим, — сказал он.
      — Испугался! — пожала плечами Катя. — Я за сто семьдесят пять.
      — А ты как думаешь, Сева? — продолжала опрос Зиночка.
      Скрывая невольную улыбку, Катя наклонила голову, но все поняли, что она подумала: она подумала, что Сева тем более испугается.
      — Мы с Малышком вчера тоже по двадцать три сделали, — ответил Сева спокойно. — Без смены резцов ободрать пятьдесят заготовок нетрудно. Я за сто восемьдесят пять процентов, а то и мараться не стоит.
      — Он форсит! — вскочила Леночка. — Он только что говорил, что полторы нормы не мало, а теперь… Он всегда хочет всех удивить… Это нехорошо с твоей стороны, Сева! Мы серьёзно, сознательно, а ты форсишь!
      — Кто форсит? — спросил Сева и покраснел. — Только ты сознательная? Протри очки, а то они запотели.
      — Не приставай к моим очкам! Очки в комнате не потеют! — отмахнулась Леночка. — Как тебе не стыдно!…
      — Ставлю на голосование! — крикнула Зиночка и постучала карандашом о стол, чтобы оборвать ссору. — Кто за сто семьдесят пять, как предлагает Катя?… Ты, Леночка?… Ага, теперь и ты, Костя… Сева остался в меньшинстве… Итак, записываю: «Обязуемся выполнять ежедневно не меньше ста семидесяти пяти процентов общебригадной нормы». Всё в порядке! — Она вдруг сделала страшные глаза: — А кто будет командиром? Мы забыли о командире. И о политруке. Так нельзя!
      — Вношу предложение! — выступила Катя. — Командиром пускай будет Малышок, а политруком Леночка. — И она стала защищать своё предложение: — Если бы не Малышок, мы не додумались бы переналадить станок, и он за дружбу, а Леночка скоро будет комсомолкой.
      — Ты согласен, Сева? — спросила Зиночка.
      — Ладно, — ответил он. — Только Малышок любит власть показывать.
      Совещание кончилось.
      Леночка побежала домой за патефоном, а Сева и Костя принялись рассматривать золотых рыбок в аквариуме.
      — Думаешь, если я в бригаду вступил, так в тайгу не пойду? — тихонько сказал Сева. — Пообещал к золоту дорогу открыть, а потом под бригаду подвёл. Я понимаю твою дипломатию…
      Командир бригады даже рот открыл: он и думать забыл о тайге, о тамге, о синем тумане и золоте.
      — А… а как же ты присягу дашь? — спросил он.
      — Не бойся, мой гражданский долг будет выполнен, — туманно ответил Сева.
      Леночка пришла с патефоном, и начались танцы. Сева всех удивил — он хорошо танцевал и вальс, и падеспань, и польку.
      Держался он очень культурно, даже подвинул Зиночке стул, когда она устала.
      — Знаешь, Малышок, я будто и не болела! — радостно сказала Катя. — Больше не хочу сидеть дома. Скучное, в общем, занятие… Я всё думаю, как мы будем работать в бригаде, даже из-за этого сбиваюсь, когда танцую. А ты совсем не умеешь танцевать?
      — На присядку могу да кадриль…
      — На присядку только в ансамбле песни и пляски танцуют. Я в клубе «Профинтерн» видела. А кадриль в городе совсем не в моде.
      Всё равно Косте нравилось заводить патефон, ставить пластинки и смотреть, как веселится Катя.
     
     
     
      Глава седьмая
     
      ПЕРЕМЕНЫ
     
      Утром Костя на минутку забежал в термический цех поделиться с Ниной Павловной своими радостями — и удивился. Запудренные цементом каменщики бетонировали рядом со старой свинцовой ванной новые фундаменты, а электрики устанавливали большую мраморную доску — распределительный щит.
      В стороне стояли Нина Павловна и Дикерман. Она посмотрела на Дикермана, Дикерман посмотрел на неё, и трудно было сказать, кто из них больше взволнован.
      — Как это неожиданно! — сказала Нина Павловна. — Как гром с ясного неба! Что будет?
      — А что будет? — пробормотал Дикерман. — Будет то, что требуется. Будем сыпать «рюмки», как семечки. — И он озабоченно потёр ладонью щёку, заросшую седой щетиной.
      — Будем давать «рюмку» при двадцати пяти процентах брака… — с тревожной усмешкой напомнила Нина Павловна.
      — Почему двадцать пять, когда всего пятнадцать — двадцать? — немного рассердился Дикерман.
      — Я не считаю условного брака и вам не советую, — строго остановила его Нина Павловна, и её брови сошлись. — Надо давать совершенно безупречную «рюмку». Условный брак — это всё-таки брак.
      — Так что вы хотите? — уже по-настоящему рассердился старший калильщик. — Я вас не понимаю! Будем воевать с браком, вот и всё. Как вам это нравится! Главк принимает наш метод закалки тонкостенных деталей, сам обком партии поздравляет нас по телефону, вас назначают начальником цеха, о нас пишут вот такую статью в газете, — и он отмерил руками целый метр, — а вы всё недовольны. — Он увидел Костю, обрадовался, что нашёл слушателя, и спросил его: — Скажи, разве это не смешно?
      — Малышок поймёт меня, — улыбнувшись, сказала Нина Павловна. — Ведь это перемена в производстве не только для нашего завода. Дело такое ответственное… Костя, я слышала, что У вас организуется фронтовая бригада. Как это хорошо! Вы нашли правильный способ закалки молодых душ, а мы ещё на полдороге к решению своей задачи…
      Как видно, разговор о Кате нужно было отложить, а тут ещё появился директор с каким-то важным седобородым стариком. Нина Павловна пошла им навстречу, почтительно назвала старика профессором, и старшие отправились в лабораторию.
      За колоннами собралась вся бригада; была здесь и Зиночка.
      — Перед работой делайте так, как делают фронтовые бригады на Большом заводе, — сказала она, посмотрев на часики. — Устраивайте пятиминутку. Сначала читайте сводку Совинформбюро о положении на фронтах, а потом кратко обсуждайте производственные вопросы… Сегодня понедельник, свежей газеты нет. Но во вчерашней газете напечатана интересная статья. — Она выхватила из кармана газету, свёрнутую в трубку. — Товарищ политрук бригады, прочитай это…
      Леночка заглянула в газету, от неожиданности шепнула «ой!» и украдкой бросила взгляд на Катю. Услышав название статьи: «Новатор техники инженер Галкина», Катя залилась огнём, подалась вперёд и прослушала статью не шевелясь, с широко открытыми глазами.
      Статья была написана с полным соблюдением военной тайны. В ней говорилось, что в одном уральском городе, на одном заводе работает коммунистка Нина Павловна Галкина, заменившая в цехе своего мужа, фронтовика, известного инженера-термиста Василия Галкина. Нина Павловна упорно искала способ закалки одной ответственной детали для одного ответственного заказа. Парторганизация и учёные ей помогли, и вот в основном она нашла этот способ. Было ещё написано, что на заводе вообще много новаторов, как Иван Стукачёв, инженер Балакин, калильщик Дикерман и другие.
      — Вот как пишут о нашем заводе! — воскликнула Зиночка. — Катя, ты должна гордиться Ниной Павловной!… Я больше ничего не скажу, Катя, но ты, конечно, меня понимаешь…
      — Это папа учил её термообработке! — с гордостью, с торжеством в голосе ответила Катя. — Папа всегда был новатором производства. Он сам говорил, что Нина Павловна — хорошая ученица. Так что ничего особенного… — Она нетерпеливо добавила: — Когда же мы наконец станем работать? Всё совещаемся и совещаемся!
      — Правильно! — поддержал её Костя, довольный тем, что Катя всё же обрадовалась успеху Нины Павловны, и приказал: — Берись за работу!
      — Дисциплина! — одобрила его Зиночка.
      — Это он может… — как бы про себя отметил Сева.
     
      МИЛЛИОН ЗАБОТ
     
      На заводе радовались достижению термического цеха и говорили, что Нину Павловну, наверное, наградят орденом. Но никто не подозревал, что за колоннами молодёжного цеха тоже происходят большие события.
      Миллион забот обступил командира бригады. Когда Костя шёл на завод, он думал, что сделает так: развернёт тетрадь и начнёт выполнять план по порядку. Но оказалось, что план всё же не совсем полный.
      — Резец перемени, Севолод, — сказал он, услыхав, как охает резец на Севином станке. — Бревном режешь.
      — У меня запасного ещё нет, — ответил Сева, который в это время управлялся с двумя станками.
      — А у меня всегда запасной есть! — похвалилась Леночка.
      — Дай его Булкину! — распорядился Костя.
      — А как же я сама? — удивилась Леночка, но встретила взгляд командира, достала резец и передала Севе.
      — Ты, Ленушка, нынче смотри за резцами для своей бригады, — решил Костя. — Все резцы в своём шкафчике держи, заправлять давай. Теперь твоего-моего нет, все заодно…
      — А в плане не написано, чтобы один человек за всеми резцами следил, — напомнила Леночка.
      — Потом запишу, — пообещал Костя.
      С черновыми станками было нетрудно — они работали, как и раньше. Пришлось только доставить побольше заготовок. Зато отделочный станок заставил бригаду поволноваться. Сначала Катя осмотрела его, несколько раз включила и остановила, но ещё не было ни одной ободранной заготовки.
      — Вот и торчи, как чучело гороховое! — пожаловалась она. — Все работают, а ты жди. Выработаешь так сто семьдесят пять, как же!
      — Есть первая! — сообщила Леночка.
      — Получай ещё одну! — подоспел Сева.
      — Несите-ка сюда обдирки! Ножками-ножками! — приказал Костя. — Отделочнику не разорваться обдирки подбирать. На отделочном станке машинное время малое — только успевай детали ставить да снимать. — И он ещё подумал: «Да и перетащи все детали, коли душа еле держится».
      — Этого в плане тоже нет, чтобы обдирки подносить, — недовольно напомнил Сева.
      Торопясь, Катя зажала деталь в патроне, взяла первую стружку, промерила диаметр, включила самоход и, прижав руки к груди, прошептала:
      — Вот быстро идёт, как сумасшедший!
      Не мог оторвать глаз от станка и Костя. Шипел резец, легко снимая стружку, откидывая её широкими петлями и оставляя за собой гладкую, блестящую поверхность. Лишь когда резец прошёл всю деталь, Костя, удивлённый тишиной, обернулся. Леночка и Сева затаив дыхание смотрели на Катин станок. За ними стоял Герасим Иванович и улыбался.
      — Ловко получается? — спросил мастер.
      — Ой, замечательно! — крикнула Леночка, бросилась к Кате, обняла её и закружилась.
      Герасим Иванович смеялся.
      — Ты сумасшедшая! — запыхавшись, сказала Катя. — Не мешай работать!
      — А черновые станки стоят, — напомнил мастер. — Кыш по местам!
      . Он присел на стеллаж и стал наблюдать, как налаживается процесс. Сначала всё шло гладко. Но вот миновала первая радость, началось что-то вроде лихорадки, и эта лихорадка становилась всё сильнее. Черновые станки работали ровно и выдавали одну тройку деталей за другой. Получалось так: выстроится последняя тройка возле отделочного станка — Катя сейчас же начнёт волноваться. Ей всё кажется, что сию минуту появится следующая партия обдирок. Ещё не успеет она отделать последнюю обдирку — и опять топчется на месте, оглядывается на станки своих товарищей: не запаздывают ли они, не получится ли у неё простой, и все ребята тоже беспокоятся. Кажется, ещё немного — и они примутся подталкивать неторопливые «Буши».
      — Поди сюда! — позвал мастер Костю и вполголоса сказал: — Всё на волоске держится, командир…
      Волосок порвался. Сначала сел резец на Леночкином станке, потом на Костином. Остановив свой станок, Сева снял почти до конца ободранную заготовку и показал мастеру: раковина! В заготовке чернела дыра, которая была скрыта до тех пор, пока резец не снял слой металла. В ту же минуту Катя кончила отделывать последнюю деталь и оглянулась.
      — Доработались! — сказала она со слезами в голосе. Хорошо, что послышался гудок на обед. Герасим Иванович
      поднялся со стеллажа.
      — Обедать идите, — приказал он. — А твоё дело, командир, думать. Не придумаешь ничего — я помогу, только не люблю я этого. Сам соображай.
      — Видно, как он соображает! — сказала окончательно расстроенная Катя.
      Возле досок показателей ребята задержались. Присев на корточки, завкомовский художник что-то рисовал, а вокруг толпились удивлённые зрители. Художник замазал голубой краской фамилии молодых токарей, работавших на «Бушах», ловко, нарисовал красное знамя,
      а на знамени написал: «Первая фронтовая бригада
      вмени Сталина. Командир Малышев К.».
      — Что за бригада? Откуда такая? — спрашивали ребята.
      Катя обернулась, не увидела Кости и вернулась за колонны. Два черновых станка работали под присмотром командира.
      — Ты запас для меня делаешь, да? — виновато спросила она. — Ты... ты рассердился, что я так при мастере ляпнула? Совсем нечаянно вышло, уверяю тебя...
      — Ладно, — великодушно простил Костя. — Иди обедай...
      В столовой Леночка уже заказала для Кати всё, что полагалось.
      — Мы здесь обедаем, а Малышок запас для отделочного станка готовит, — сообщила Катя. — Мне даже неловко...
      — Он ужасно сознательный! — воскликнула Леночка. — Надо скорее его сменить.
      Их задержало суфле. Его только что привезли с молочного завода и ещё не успели разлить в кружки.
      — Куда ты? Ты же любишь суфле... — сказала Леночка, когда Сева вскочил и направился к выходу.
      — Один только ваш Малышок сознательный!.. Выпей моё суфле! — ответил он с досадой.
      — Постараюсь! — прыснула Леночка, тут же сконфузилась, что она такая жадная, и добавила: — Я Кате половину отдам...
      Когда девочки вернулись в цех, они увидели, что Костя и Сева уже приготовили небольшой запас обдирок для Катиного станка.
     
     
      НОВЫЙ ВЕТЕР
     
      Сразу после сменного гудка Колька Глухих помчался за колонны с изумительной, поразительной новостью. Стоп — неудача! За колоннами было людно. Леночка и Сева под руководством Зиночки прикрепляли к центральной колонне большой портрет Сталина в широкой красной раме. Для этого они сдвинули два инструментальных шкафчика, на них поставили табуретку, а на табуретку взгромоздился Сева. Девочки боялйсь что он упадёт, но Сева успешно сделал всё, что требовалось, а под портретом прибил фанерный шит: «Здесь работает молодёжная фронтовая бригада имени Сталина».
      За черновыми станками токарили Костя и Катя, а Герасим Иванович сидел на стеллаже. Колька, притаившись за колонной, слышал его неторопливую речь:
      — Видишь, Малышок, что получается. Ещё всё лыком шито, а сколько уже за пробную смену «труб» сдали! Наладите работу, и не то будет… Это ты правильно сообразил, что Галкина должна иметь задел обдирок. Ты её станок до простоев не доводи, чтобы общий показатель не съезжал. Только не позволю я вам после смены сверхурочно дыры латать. Ваше дело молодое — в кино бегать, учиться, как в присяге задумано. Ты работу так организуй, чтобы задел не снижался, тогда и будешь кум королю.
      Колька сгорал от мучительного нетерпения. Да когда же кончится этот пустой разговор! Уф! Герасим Иванович ушёл, но Зиночка задержалась за колоннами, где стало так уютно, где было так светло и от добавленной сильной лампы, и от весёлых лиц ребят.
      — Значит, до завтра! — наконец сказала она. — Я попросила машинистку покрасивее перепечатать присягу на чертёжной бумаге… Всего хорошего, юные гвардейцы труда!
      Теперь девочки стали за черновые станки, Костя и Сева потащили лист со стружкой на транспортёр-вибратор, или, как его называли в цехе, дрожалку, а Колька, конспиративно оглядываясь и равнодушно посвистывая, последовал за ними. Транспортёр находился у противоположной стены цеха. Лотки тряслись с однообразным дребезжащим звуком.
      — Детали, последнее слово техники! — задыхаясь, сказал Колька. — Заказал Ваньке Байдукову, инструментальщику, зажигалку новой конструкции… Берёт запас горючего на целый месяц… Два фитиля…
      Было в порядке вещей то, что Костя встретил чудесную зажигалку насмешливой улыбкой, но Сева!… Он, сбрасывая стружку на транспортёр, точно не слышал экстренного сообщения. Разочарованный, оскорблённый Колька толкнул его плечом:
      — Слыхал?
      — Новую игрушку нашёл, деятель… — отметил Сева спокойно. — А сколько ты ещё светящихся компасов купил, голова? — И ушёл с Малышком, не обращая внимания на ошеломлённого конспиратора.
      Колька растерялся… Ведь какой это был человек! В школе, а потом на заводе он непременно чем-нибудь увлекался, первый подхватывал моду и суматошился за десятерых. Начнут ребята собирать диковинные камешки — его карманы тотчас же разбухнут, камни появятся везде: в школьной парте, дома на подоконниках, даже под подушкой. Он камнями хвастается, он камнями обменивается. Пройдёт мода на камни, но некоторые ребята продолжают заниматься минералогией, составляют коллекцию, дружат с камнерезами, мечтают поступить в Горный институт. Кольки среди них нет. Его уже захватило новое увлечение: то он наспех клеит авиамодель, которая одним махом должна побить все имеющиеся всесоюзные и мировые рекорды дальности, продолжительности и высоты полёта, то ищет какую-то необыкновенную почтовую марку, то с ожесточением гоняет голубей…
      Как только он остался один на один с золотой тайгой, он почувствовал себя несчастным. Ему и в голову не пришло, что он может сказать Севе: «Выкладывай начистоту, почему ты так охладел? Если раздумал идти в тайгу, я возьму дело в свои руки». В конце концов, для него было важно не золото, а всяческий шум — тайные совещания, подмигивания, зажигалки с вечным огнём и светящиеся компасы во всех карманах.
     
      СО СТОРОНЫ
     
      На другой день Колька пораньше явился в цех с одной мыслью: выяснить мучительный вопрос об экспедиции.
      Опять неудача! За колоннами был весь цех, чуть ли не весь завод. Колька с трудом пробился сквозь толпу ребят, захваченных тем, что происходило. Возле бригадной доски показателей директор о чём-то беседовал с парторгом. Были тут ещё Зиночка Соловьёва, Нина Павловна, Герасим Иванович, Балакин, начальник первого цеха Тимошенко, токарь Иван Стукачёв. Члены бригады стояли каждый у своего станка. Катя Галкина была бледненькая, натянутая. Леночка Туфик поправляла очки. Она то озиралась вокруг, как совушка, то крепко жмурилась. Костя напустил на себя серьёзность, а Сева вообще был неузнаваем. Он неизвестно когда успел подстричься, а вокруг шеи навернул голубое шёлковое кашне.
      — Вот так шум, деятели! — сказал Колька. — Тут и женят, тут и замуж выдают?
      Но молодые рабочие, столпившиеся между колоннами, не поддержали его шутку.
      Как раз в эту минуту Зиночка спросила у Кости, точно сама не видела:
      — Товарищ Малышев, все члены бригады на месте?
      — На месте… — ответил «товарищ» Малышев.
      — Юные патриоты молодёжного цеха, следуя примеру рабочих второго цеха, решили по-новому, по-фронтовому, организовать свой труд, чтобы скорее выполнить клятву уральцев, — волнуясь, громко заговорила Зиночка. — Они организуют фронтовую бригаду имени Сталина и принимают присягу... Оглашаю текст присяги.
      — Снимите головные уборы! — сказал директор и первый снял шапку.
      Головы обнажились. У Кольки между лопатками посыпались холодные мурашки. Чего бы он ни дал, чтобы занять место Севы или Кости! Все ребята подались немного вперёд, чтобы лучше слышать, а Колька выскочил так далеко, что Герасим Иванович бросил на него строгий взгляд.
      — «Мы, юные патриоты любимой Родины, принимаем торжественную присягу в том, что…» — читала Зиночка, внятно выговаривая каждое слово.
      Члены бригады повторяли за нею, а все, кто слушал, повторяли эти большие слова про себя.
      Когда Зиночка прочитала, что члены бригады не оставят рабочее место до тех пор, пока не выполнят любое задание, как гвардейцы не покидают поля боя до полной победы, ребята зашептались:
      — Здорово! Как гвардейцы!
      А когда Зиночка прочитала, что члены бригады обязуются вырабатывать ежедневно не меньше ста семидесяти пяти процентов общебригадной нормы, ребята так и качнулись. Шутка ли — сто семьдесят пять процентов! И не уходи, пока не сделаешь! Услышав это героическое решение, каждый спросил себя: «А я так смогу?»
      Почему же Колька ничего не понял? Он подмигнул и громко сказал:
      — Булкин-Прогулкин — и вдруг сто семьдесят пять!… Булка, ты серьёзно?
      Он выскочил с этой глупостью как раз тогда, когда Зиночка сделала паузу, передышку, прежде чем перейти к обязательствам по культуре и дисциплине. Его слова повисли в воздухе. Сева притворился, что не слышал их, но даже его лазоревое кашне покраснело…
      Колька встретился с сердитым взглядом парторга, хотел нырнуть в толпу зрителей, но ребята между колоннами сбились плотно, и ему не удалось спрятаться.
      — Прошу слова! — сказал директор, когда члены бригады расписались под присягой. — Прежде всего поздравляю наших юных патриотов с тем:, что они нашли в себе мужество последовать примеру взрослых стахановцев и принять серьёзные обязательства... Да, серьёзные обязательства! Придётся работать упорнее, больше. .. Фронтовая бригада имени Сталина будет достойна своего высокого имени. Никто не сомневается в том, что они преодолеют трудности.
      Кто-то в задних рядах крикнул:
      — Теперь не дрейфь, а то просмеем!
      — Не сдрейфим! — воинственно ответила Катя. — Доска показателей скажет, как мы дрейфим!
      Теперь взял слово парторг Сергей Степанович. На заводе полюбили этого спокойного, внимательного человека. Все знали, что он фронтовик, что он награждён боевым орденом, и поэтому все зааплодировали.
      — Нет, не сдадут своих позиций юные гвардейцы трудового фронта! — сказал он. — Ёригадники покажут дорогу тем рабочим! молодёжного цеха, которые пожелают внести в свой патриотический труд больше организованности, производственной культуры и дружбы. Тут один молодой рабочий, которого вы, может быть, знаете...
      Поднялся смех:
      — Знаем — лодырь, каких свет не видал!
      — Марками почтовыми торгует!
      — Глухих, о тебе говорят!
      — Этот Глухих бросил обидное — прямо скажу, глупое — слово по поводу члена бригады Всеволода Булкина. На месте Булкина я ответил бы так: «Не бойся, товарищ! Никто меня не тащил в фронтовую бригаду. Я вступил в неё добровольно, подчиняясь патриотическим велениям своего сердца. Советую тебе последовать моему примеру и крепко взяться за работу, чтобы твой отец-фронтовик мог гордиться своим сыном». Правильно ли я ответил, товарищ Булкин?
      — Всё правильно! — сказал просветлевший Сева.
      — Слово имеет стахановец Иван Стукачёв! — объявила Зиночка.
      — Ребята! — сказал Стукачёв, снял кепку, надел её, снова сдёрнул и улыбнулся. — От имени фронтовиков второго цеха поздравляю вас с организацией бригады. Вы давайте больше деталей, а я, коли меня отпустят в танковую школу, на фронте не подкачаю! — Все, в том числе и директор, зааплодировали, а Стукачёв вынул из кармана резец и протянул его Косте: — Вручаю тебе мой чистовой победитовый резец. Смотри, чтобы меньше ста семидесяти пяти процентов этот резец не знал!… Давай руку! — Он крепко пожал руку своему бывшему ученику.
      — До гудка одна минута, — сказал директор, посмотрев на часы. — Молодёжная фронтовая бригада начинает свой первый день. Надеюсь, что она недолго будет единственной в молодёжном цехе. — И он крикнул: — За станки! Отметим этот день высокой выработкой!
      Рабочие молодёжного цеха разошлись по своим местам. Вокруг только и было разговоров, что о бригаде, только и было интересов: справится ли она со своими обязательствами, не завалится ли? Все желали ей успеха, так как каждый молодой Рабочий видел себя в близком будущем тоже гвардейцем трудового фронта. Нина Павловна шепнула Косте: «Смотри, какое большое дело ты начал!» — и он смутился. Конечно, дело получилось большое, а кто его начал? Неужели он? Он с помощью Балакина предложил мастеру разделить операции, но ведь ещё до этого Катя придумала работать на пару и доказала, что дружная работа даёт больше, чем работа в одиночку. Вот и реши, кто начал!
      — Посмотри за моим станком, я смотаюсь на пять минут, — сказал Сева на ухо Косте.
      — День не начался, а ты — бегать!
      — Я не бегать… Мне нужно… — настаивал Сева. — Мне нужно с Колькой Глухих объясниться. — И по его лицу, по блеску глаз было видно, какое объяснение задумал Сева.
      — Что выдумал! Вот присягу дал вести себя культурно, а сам надумал драться… От станка не уходи!
      — Командир, я уже третью деталь из задела беру! — крикнула Катя. — Где свежие обдирки?
      Пришлось Севе взяться за работу.
     
      ОДНО СЕРДЦЕ
     
      Так вот, за колоннами, в молодёжном цехе, было четверо рабочих, которые совсем недавно пришли на завод из родной семьи. Как только молодые рабочие немного овладели техникой, они решили сделать так, чтобы старенькие «Буши» стали как один сильный станок, а для этого понадобилось, чтобы четыре рабочих сердца стали как одно большое и сильное сердце.
      После того как Костя получил серый пакет, ему иногда казалось, что он одинок.
      Теперь это тяжёлое чувство не возвращалось, потому что он заботился не только о себе, но также о Кате, Леночке и Севе. Когда они радовались, он тоже радовался, а когда печалились, он старался, чтобы печаль скорее прошла.
      Если у Кости что-нибудь не ладилось, Катя непременно спрашивала: «Ну, что у тебя?» — и все бригадники ему помогали.
      Ребята вместе ходили на работу и с работы, в столовую и кино. Если кто-нибудь из них отлучался неизвестно куда, все беспокоились, где он, а если у кого-нибудь заводился секрет, все обижались до тех пор, пока секрет не раскрывался.
      Раньше Катя считала только себя лучше других, а теперь она гордилась, что их бригада самая лучшая в цехе. Леночка Туфик по-прежнему ойкала и шушукалась с Катей, но работала всё лучше и лучше и готовилась вступить в комсомол.
      Сева?… Вот с Севой, пожалуй, было неясно. Он совсем раззнакомился с Колькой, работал не хуже других, но ребятам казалось, что у него есть тайна. Однажды он ушёл в город на весь выходной день, вернулся оживлённый, встревоженный, принёс всем по леденцовому петушку на палочке, и ребята пили чай, облизывая петушков, что было забавно. Но ведь не за петушками же Сева ходил целый день! Он, кроме того, бегал в заводоуправление справляться, нет ли ему письма, но ребята не знали, кто ему должен написать.
      Старый мастер убедился, что Малышев — удачный командир.
      Костя завёл в бригаде строгий порядок — даже для подкраски шкафчиков и стеллажей он установил определённые дни. Он делал так. Сначала объяснял на планёрке, что придумал, добивался, чтобы все признали: да, придумал правильно, а потом, если кто-нибудь делал не так, он говорил: «Что ж, ты своему слову не хозяин?» — и Леночка его поддерживала. Командиры новых молодёжных бригад бегали к Косте советоваться насчёт порядка. Он без отказа давал совет, а потом проверял, как получилось.
      Много больших событий было в жизни бригады. Например, вся бригада участвовала в общегородском слёте передовиков производства в оперном театре.
      Косте очень понравился большой, красивый театр, и он узнал от ребят новые слова — «партер», «бельэтаж», «ярус» — и услышал интересные речи о том, как сталевары, прокатчики, пушкари, машиностроители выполняют уральскую клятву.
      Девочки купили мальчикам зубные щётки. Костя сразу научился чистить зубы — не мудрость, но вздумал сушить щётку на печке, она рассыпалась, и он предложил пользоваться Севиной щёткой поочерёдно, но Сева объяснил, что это негигиенично, то есть нездорово. Так Костя узнал ещё одно хорошее слово и купил новую щётку, даже лучше старой…
      — Малышок, на минутку!
      Костя, бегавший во двор посмотреть, из какого штабеля лучше взять заготовки, увидел Кольку Глухих. Они ушли за Гималаи — свалку стружки.
      Колька потоптался на месте и спросил:
      — Значит, с золотом и тайгой точка? Севка не шьёт и не порет…
      Золото, тайга? Костя так давно не слышал об этих вещах, что его сердце встрепенулось. Может быть, оно встрепенулось ещё и потому, что с крыш свисали первые маленькие сосульки; может быть, оно встрепенулось потому, что снег на солнечной стороне Гималаев стал тёмным и сочился мутными слёзками, в которых Дрожали разноцветные огоньки. Костя внимательно посмотрел на Кольку, на несчастного Кольку Глухих, которому до сих пор ребята молодёжного цеха напоминали, как он оскандалился, когда бригада принимала присягу. Скривив свой маленький ротик, конспиратор жалко улыбался.
      — Я за Севолода не ответ, — сказал Костя. — А ты с ним толком поговори.
      — Да, как же! Я хотел, а он кричит: «Пошёл вон с твоими дурацкими игрушками! Очень ты мне нужен! Скажи спасибо Малышку, а то я с тобой объяснился бы как следует», — и кулак, будто маленькому, показал. Вот здорово! Может быть, он нашёл другого товарища для похода в тайгу?
      — Не… не нашёл, — подумав, ответил Костя. — Да, может, Севолод и сам не пойдёт… — Толкнув Кольку плечом, он добавил: — Ты не кисни, всё ладно будет! У меня мысль есть… — и побежал в цех.
      О чём думала его голова, когда было сказано это слово, удивившее Кольку? Действительно, казалось, что у Кости есть какая-то мысль, а какая именно, он сам не знал. Он просто думал, что вот болтается в ремонтном цехе, возле незагруженных «Бушей», Колька Глухих. Взрослые рабочие в этом маленьком цехе часто меняются, нет над Колькой старшего, и он лодырничает.
      Вскоре произошли события, которые сделали эту мысль ясной.
     
     
     
      ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
     
      Глава первая
     
      КУТЕРЬМА
     
      События начались в то утро, когда Костя опять чуть не поссорился с Катюшей. Они шли на работу. Было совсем светло. Солнце теперь вставало рано, чтобы скорее растопить тонкий серебряный ледок в лужах, из которых за ночь убегала вода. Леночка и Сева о чём-то разговорились и незаметно для себя ушли вперёд, а Костя с Катей отстали.
      — Не нужно бежать, как на пожар, — сказала она. — Погода такая хорошая. Подышим воздухом.
      Они дышали воздухом, но дело было не в воздухе. На холме солнце вдруг осветило её лицо, и Костя увидел, что у Кати серые щёки, глаза тусклые, а под глазами мешочки. Она зажмурилась, остановилась, нетерпеливо размотала шарфик, пожаловалась: «Опять бабушка меня так глупо закутала!» — а потом покачнулась, схватилась за Костину руку и стала часто, коротко дышать.
      — Постой немного, — шепнула она. — Почему-то мне сразу стало… нехорошо.
      — Занедужила? — встревожился Костя.
      — Нет, ничего… Пожалуйста, не поднимай шуму!
      Она медленно двинулась дальше, а Костя пошёл рядом, чтобы в случае чего не дать ей скатиться с холма.
      — Сама виновата, Катерина! — сказал Костя.
      — Опять ты пристаёшь со своими глупостями! — сердито ответила она, так как поняла, что скрывалось за его словами. — Кто тебя просит? Думаешь, как только пойду к доктору и… помирюсь с Ниной Павловной, так сразу и вылечусь? Всё это напрасно, потому что папа, конечно, погиб… Сколько времени прошло, а писем всё нет… И я уверена, что она… тоже перестала ждать. Забыла папу… Совсем забыла, бессовестная такая!…
      Это возмутило Костю. Он видел, он хорошо видел, как измучилась, похудела Нина Павловна, дожидаясь весточки с фронта, как непосильно она работает, чтобы отогнать тяжёлые думы. Да и Катя, конечно, видела это. Он чуть не выругал её, но сдержался, бросился вперёд и нагнал Леночку.
      — Подожди Катерину, недужит она, — сказал он. — Пойдём, Севолод, вместе.
      Дальше произошёл разговор, опять-таки очень болезненный для Кости.
      — Лену послезавтра в комсомол принимают, — сообщил Сева. — А ты почему не подаёшь заявление?
      — Не примут меня в комсомол, годы не вышли, — ответил несчастный командир самой счастливой бригады.
      — Как это — не вышли? Для завода вышли, а для комсомола нет? Вот чудак!
      — И для завода не вышли… Миша в анкете про меня правильно написал, да, видать, в отделе кадров не заметили.
      — Ну и считай, что, если тебя на завод приняли, значит, и для комсомола ты подходишь. Так и напиши в заявлении.
      — Нельзя комсомолу врать, — совершенно расстроившись, возразил Костя. — Я бы написал, да нельзя.
      Не заладился этот солнечный день и для самого Севы. Он до гудка забежал в заводоуправление справиться, нет ли письма, долго пропадал, а когда явился за колонны, Костя не решился сделать ему замечание. Сева застыл столбом у станка, потом полез в шкафчик, стал перед ним на колени и закрылся от всех дверцей, как делал это всегда, когда хотел скрыть свои чувства.
      Что случилось? Раздумывать над этим было некогда — новая неприятность подстерегала бригаду. Второй цех не смог дать электрокар. Ребят так пришпорило, что они решили возить заготовки со двора в тележке.
      — Не приставай! — едва слышно сказал Сева, когда Костя начал торопить это дело, но всё же три раза подряд привёз заготовки, сделав рейсы удивительно быстро.
      Костя хотел его похвалить, но у Севы всё ещё было такое сумрачное, бледное лицо, что язык не повернулся. Вдруг за колонны влетел маленький, толстый начальник материального склада в сопровождении Герасима Ивановича.
      — Кто позволил заготовки из-под косого креста брать?! — кричал начальник склада. — Что за безобразие! Куда ваши старшие смотрят?
      Оказалось, что Сева брал заготовки из ближнего штабеля, отмеченного косым чёрным крестом, куда складывали металл, забракованный центральной заводской лабораторией.
      — За такую штуку мы тебе, Булкин, выговор по цеху дадим, — сказал Герасим Иванович. — Вот твоя знаменитая лень опять наружу в полной красоте вылезла.
      — Я брал заготовки без «бэ», — оправдывался Сева. — Они не в штабеле лежали, а возле штабеля. На них не написано мелом «бэ», — значит, они не брак…
      — Кто лучше знает — ты или я? — разозлился начальник материального склада. — Хозяин нашёлся!
      — Чего там кричать! — успокоил его Герасим Иванович и приказал: — Тащите теперь, ребята, все, какие есть, заготовки в бракованный штабель.
      Поднялась кутерьма. Мальчики бросились выправлять положение. Из двух черновых станков один стал. Начались простои и на Катином станке. Когда все заготовки были заменены годными, Катя подсчитала отделанные «трубы».
      — Спасибо, Сева, мы из-за тебя уже на восемь «труб» опоздали, — сказала она.
      Виновник происшествия промолчал — может быть, потому, что за колоннами был Герасим Иванович, а может быть, потому, что сознавал свою вину.
      — Ты его, Катерина, не трожь: у него что-сь стряслось, — мимоходом шепнул Костя.
      — Ну и денёк! — вздохнула Катя. — Всё вверх дном! Совсем сели!…
     
      НЕУДАЧНАЯ СЪЁМКА
     
      Но самое тяжёлое было впереди. Во второй половине смены Зиночка привела за колонны пожилого рыжебородого человека. Под мышкой у него был деревянный фотографический штатив, а пальто оттопыривалось на боку. В последнее время за колоннами перебывало много гостей; их приводила то Зиночка, то работники завкома, то сам парторг — показать, как используется старая техника. Гости бывали разные, но этот был самый серьёзный.
      — Здесь работает наша лучшая молодёжная фронтовая бригада, — сказала Зиночка. — С неё и можно начать.
      Гость огляделся и пробормотал:
      — Культурно, культурно. Сниму актив бригады, — решил он. — Самых боевых… Редакция просит групповой снимок новаторов, лучших молодых стахановцев.
      — В бригаде только четыре человека, — замялась Зиночка. — В активе, конечно, сам Малышев — он известный новатор, потом Катя Галкина — она лучшая стахановка, и потом политрук бригады Лена Туфик… — И она замолчала.
      — И ещё Всеволод Булкин! — строптиво добавила Катя. — Вообще в бригаде все работают хорошо.
      — Но, Катя, ты понимаешь, что нужно снять актив, — зашептала Зиночка. — А Сева сегодня устроил такую возмутительную вещь… Разве это сознательность?
      — Ничего! Он больше не будет.
      — Ой, конечно! — поддержала подругу Леночка.
      — Пожалуйста, мне вовсе не интересно сниматься! — равнодушно проговорил Сева и крепче затянул кашне на шее.
      — У нас вся бригада заодно! — вступился за него Костя. — Мы всегда вместе. Сниматься — так всем.
      — Всех сниму! — решил фотограф. — Аппарат выдержит. Хорошо то, что народ дружный, — значит, актив… Молодые люди, подойдите к доске показателей. Мальчики, снимите шапки и пригладьте волосы. Смотрите только друг на друга, будто меня не существует…
      Ребята смотрели друг на друга во все глаза, но прекрасно видели, что делал будто несуществующий рыжебородый человек: он достал из-под пальто фотоаппарат в кожаном чехле, привинтил к штативу и нацелил на бригаду, потом в его руках очутилась непонятная штука — металлическая трубка с площадкой. Рыжебородый насыпал на площадку серебряного порошка из баночки и поднял трубку высоко над головой.
      — Вы, молодые люди, всегда такие серьёзные? — спросил он. — Ку-ку!
      Невольно все рассмеялись. Тут что-то щёлкнуло, и блеснул ослепительно яркий свет.
      — Культурно, культурно! — похвалил ребят фотограф. — А теперь назовите себя и скажите, кто у кого на фронте. Я запишу.
      Когда очередь дошла до Кати, она сказала:
      — Я Галкина Екатерина… У меня папа фронтовик.
      — Пишет?
      — Нет, давно не пишет. — И отвернулась. Человек нерешительно проговорил:
      — Значит… значит… — Он, может быть, хотел спросить: «Значит, неизвестно, жив ли?» — но решил так: -Я только запишу, что отец на фронте. У меня тоже… сын не пишет с декабря прошлого года. Он был в энской особой дивизии. Я надеюсь, что всё обойдётся. И вы, Катя, не расстраивайтесь…
      Этот суровый человек теперь стал просто грустным, опечаленным пожилым человеком. Зиночка повела его в другие бригады.
      — Нас в газете напечатают!… Ой, я совсем как слепая выйду! Меня никто не узнает! А рот я открыла, потому что смеялась!… — затараторила Леночка.
      — Ты что, Катерина? — спросил Костя.
      Она пошатнулась, провела рукой в воздухе, хотела опереться о станок, но промахнулась и медленно опустилась на пол, точно выбирала место, где сесть.
      — Ну что ты, что ты, Катенька! — залепетала Леночка и бросилась к ней. — Опять голова закружилась?
      — Папа тоже с декабря не пишет… Он был… в особой… — сказала Катя, закрыла глаза и склонилась до самого пола.
      — Да поднимите же её! — закричала Леночка.
      Первым подоспел Сева, но Костя отстранил его, стал поднимать Катю и даже испугался — в ней совсем не было веса.
      — Сами идите в медпункт, если вам нужно! — сердито проговорила Катя, вырвалась из рук Кости и опустилась на стеллаж.
      Ей дали напиться воды из кружечки, Костя взял под руку, Леночка под другую, и они повели — вернее, понесли — Катю. К ним присоединилась встревоженная Нина Павловна. И Катю доставили в медпункт, где главным был старый доктор.
      До дороге Катя созналась, что была простужена и ходила на работу с температурой, скрывая это от бабушки и товарищей. И не хотела идти к врачу, потому что боялась, что он заставит её сидеть дома. С тяжёлой душой возвращался Костя за колонны. Бригада вдруг осиротела, потому что лишилась одного человека. Она лишилась одного человека: маленькой, слабенькой синеглазой девчурки, но как будто стала в тысячу раз слабее, чем была, — так ему показалось.
     
      ОДИН ЗА ТРОИХ
     
      Он сначала не понял, что случилось. За колоннами уже горел свет, и все черновые станки, все три черновых станка работали. От станка к станку ходил Сева, осторожно и легко, будто двигался по ниточке, готовой порваться. Лицо у него было непривычно оживлённое, какое-то светлое, красивое, точно освещённое ещё одной яркой лампой. Он остановил станок, снял ободранную деталь, зажал новую заготовку, пустил станок, проходя мимо другого станка — охладил резец, а на третьем ловко сменил заготовку и продолжал путешествие.
     
      Острая зависть пронзила сердце Кости. Но это была не только зависть — это было также восхищение. «Ты, гляди, наделаешь делов», — хотел он сказать товарищу, но промолчал, потому что его руки зачесались, загорелись. Он мысленно повторял каждый шаг, каждое движение, сделанное Севой, и не сразу заметил Герасима Ивановича… Между колоннами появилось несколько ребят из цеха. Все молча смотрели, как Булкин управляется с тремя станками.
      Для того чтобы успокоить руки, Костя стал за отделочный станок, к которому его всегда тянуло. Побежала, заструилась синяя, горячая стружка. Старый мастер посветлел, шуганул зрителей: «Дела другого нет — семерым на одного глазеть!» — присел на стеллаж возле Кости и призадумался. Всего два работника было за колоннами, и всё же продолжалась жизнь, весело звякали отделанные «трубы».
      По порядку, заведённому Костей, каждый токарь, сдав обдирку отделочнику, ставил под своей фамилией на доске показателей меловую единичку — так вёлся учёт соревнования внутри бригады. Взяв мелок, Костя провёл под всеми единичками толстую черту. Это означало, что за колоннами случилось что-то очень важное.
      Как только раздался гудок, Герасим Иванович скомандовал:
      — Шабаш!
      Станки замерли, и ребята подошли к мастеру.
      — Заболела Галкина, — сказал он. — Доктор говорит, придётся отпуск дать — может быть, на месяц-полтора.
      — И питание, — подсказала Леночка, которая незаметно присоединилась к ним. — Мальчики, вам поклон от Кати. Я отвела её домой.
      — Питание подбросим, — пообещал мастер и спросил у Кости: — Давать ещё человека или справитесь?
      — Сами видели, — отозвался Сева. — Справимся и вдвоём.
      — Ты не прыгай! — не очень строго остановил его мастер. — Думаешь, как проработал часок на трёх станках, так и король!
      — Ой, он на трёх станках работал? — с восторгом прошептала Леночка.
      — Да! — сказал мастер, отвечая своим мыслям. — Были у вас руки что крюки, а теперь руки в порядке… Ты, Малышок, на трёх станках тоже управишься?
      — Должно быть…
      — А я непременно собьюсь, — призналась Леночка.
      — А на отделочном?
      — Справлюсь, обязательно справлюсь! Я уже один раз немножко пробовала.
      — Герасим Иванович, в ремонтном цехе четыре «Буша» стоят, а им одного хватит, — неожиданно для самого себя сказал Костя. — Пускай нам лишние отдадут. За колоннами место есть. Вот поглядите!
      — Ещё что выдумаешь! — удивился мастер, но всё же пошёл за Костей в конец участка, осмотрел площадь возле самой стены и признал: — Конечно, два-три «Буша» поставить можно, хоть и тесновато. Выйдет на работу Галкина — может, и поговорю с Тимошенко.
      — А зачем ждать? — пожал плечами Сева. — Обдирку вдвоём на пяти станках поведём.
      — А с отделкой как? — прикрикнул мастер. — Вносишь предложение, так отвечай за свои слова. Отделочный станок нынче только-только справляется. Куда ободранные заготовки сдавать? Думать нужно!
      Он ушёл, против воли озабоченный. Костя отослал Леночку домой и сосчитал готовые «трубы».
      — Сто двадцать! Полторы нормы… Сработали! -огорчённо сказал он.
      Вместо ответа Сева зажал заготовку, пустил станок, подошёл к станку Кости… Всё было ясно. Костя обрадовался, подхватил с полу обдирку и зажал в патроне отделочного станка.
      — Давай! — бросил Сева.
      — Давай! — откликнулся Костя.
      В цехе уже было совсем пусто, но за колоннами «Буши» продолжали своё дело. Костя снял первую готовую «трубу», а Сева велел ему:
      — Считай!
      — До скольких?
      — До… ста шестидесяти!
      Это значило — двести процентов плана! «Испугал!» — задорно подумал Костя и крикнул так, что в цехе зазвенело эхо:
      — Сто двадцать одна!
     
      За колонны, шаркая валенками, прибежала учётчица, старенькая тётя Паша, с замасленным блокнотом.
      — Что же вы, не сдаётесь, ребята? — спросила она.
      — Не сдаёмся! — ответил Сева. — Смена не кончилась!
      Фронтовая бригада имени Сталина не сдалась.
     
     
      ПРИЗНАНИЕ
     
      Крикнув: «Сто шестьдесят!» — Костя выключил станок и побежал сдавать резцы в заправку и договариваться об электрокаре. Когда он возвратился, Сева уже кончил уборку стружки и сидел на стеллаже, вытянув уставшие ноги на середину прохода. Костя улыбнулся. Ему живо представилось, как завтра заойкает Леночка, как обрадуется Катя, услышав, что, несмотря на все неудачи, фронтовая бригада устояла и впервые сделала двести процентов — две нормы, целую гору «труб», которые так весело блестят, отражая свет ламп.
      — Только они — актив! — процедил Сева сквозь зубы. — Только они — новаторы, а Севка — Булкин-Прогулкин… Надавали вам горячих? Съели?
      Его слова ошеломили Костю. Стало темно, холодно, точно у него отняли что-то очень большое, светлое, хорошее. Да ведь и то сказать — какие злые, мелкие это были слова.
      — Значит… значит, нарочно ты так вот сделал? — через силу проговорил он, желая этим выразить, что его товарищем руководило только желание пофорсить, показать себя. — Я думал, ты на самом деле… а ты нарочно, нахально… — И, махнув рукой, он пошёл прочь, чтобы скорее скрылся с глаз неправильный человек.
      — Как это можно нарочно на трёх станках работать? — насмешливо осведомился Сева.
      — Мало что… Ты это со зла, а не сознательно…
      — Только вы сознательные?
      — Уж не такие, как ты…
      Сева вскочил и крепко схватил его за плечо.
      — Только вы сознательные! Да? Только вы! — выкрикнул он тонким голосом, глядя на Костю бешеными глазами, и его губы задрожали. — На! На, читай, сознательный! — Выхватив из кармана потёртый клеёнчатый бумажник, Сева вынул из него и сунул Косте какую-то бумажку.
      Это было извещение о том, что среди эвакуированных граждан, зарегистрированных в бюро, Софья Наумовна Булкина не числится и что в бюро также не поступало запросов о местонахождении Всеволода Булкина. Конечно, Костя не смог разобраться, в чём дело.
      — Я сегодня это извещение получил, — объяснил Сева. — Помнишь, я в воскресенье куда-то ходил? Это я в бюро ходил… которое об эвакуированных справки собирает. Я там заявление написал, запрос, где моя мама, Софья Наумовна Булкина. — Его голос охрип. — Видишь, мама не эвакуировалась… Значит… её фашисты в Каменке убили.
      — Почём знаешь? Может, и не убили.
      — Да… много ты понимаешь! Помнишь, когда я в красном уголке газету порвал? Я её не порвал… я только кусок вырвал… Читай!
      На обрывке газеты был напечатан «Рассказ партизана», и Костя всё прочитал.
      Один красный партизан перешёл фронт и рассказал, что фашисты превратили в «зону пустыни» Каменку, которую они назвали «партизанское гнездо номер первый».
      Фашистские танки всё раздавили, фашистские пули убили всех, кто не успел бежать, а фашистский огонь сжёг всё, что не успели уничтожить танки. Вот и исчезла Каменка — красивый зелёный городок, где до войны люди жили хорошо, богато. Теперь Костя всё понял. Он понял, почему Сева так взялся за работу и вступил в бригаду, почему он так изменился. На сердце у него стало тепло и жалостно, захотелось стереть обидные слова, которые он только что сказал товарищу.
      — А я думал, ты пофорсить хотел…
      Сева стал рыться в шкафчике и закрылся от Кости дверцей.
      — Я и пофорсить хотел, дурья ты голова, — ответил Сева, будто совсем спокойно, — чтобы вы понимали… Ещё неизвестно, кто сознательнее. — Он помолчал и проговорил совсем тихо, но так, точно грыз железо: — Фашисты — гады. Они хотят везде так сделать — «зону пустыни»… Я их ненавижу больше, чем все вы! Я бы каждого убил своей рукой… Я везде буду первый, и за станком, и всё сделаю, что задумал!… — Голос его оборвался, он помолчал, со стуком захлопнул дверцу и поднялся с красными пятнами на щеках. — Где электрокар? Заготовки нужно привезти, резцы из заправки взять. Поворачивайся!
      — Ты что сосёшь? — с надеждой в голосе спросил Костя, когда они складывали возле станков привезённые заготовки. — Сахар небось?
      Уже немного успокоившийся Сева вынул изо рта корочку.
      — Не беспокойся, сахар пойдёт куда нужно, — ответил он. — Пускай сдохну, если до похода трону запас!
      Итак, несмотря на всю свою сознательность, Сева всё-таки собирался за золотом.
     
      НЕСЛЫХАННОЕ ЛЕКАРСТВО
     
      Прежде чем отправиться домой, Костя забежал в лабораторию к Нине Павловне. Она ходила из угла в угол, а возле стола сидел старенький, совсем лысый доктор из медпункта и задумчиво постукивал пальцами по ручке кресла. Этого человека на заводе уважали, потому что он всегда интересовался, кто болен, кто поправился, всегда шутил, что болеть вредно для здоровья, и всех угощал витаминными таблетками.
      — Тебе что нужно? — спросил он у Кости. — Покажи язык… Ух, какой мокрый и красный! Стой возле печки, пока не высохнет, а потом съешь это. — Он положил на язык Кости кисленькую таблетку и продолжал разговор с Ниной Павловной: — Так вот, голубчик, я повторяю: всё это не только результат болезни, но и тяжёлого нервного состояния… Нужен покой, сон и питание — это главное… Вы говорите, что можно отправить барышню к её тёте в лесничество. Недели через две надо так сделать, а пока — сон, покой и питание.
      — Сон и покой — это вполне доступно, — ответила Нина Павловна, — а вот питание… Она ничего не ест…
      — Отдохнёт немного — появится аппетит. Но о питании нужно подумать серьёзно. Конечно, завод поможет… Но что он даст? Сахару, муки… По мирному времени нужен был бы шоколад, какао, как можно больше молока, масла, яиц… Вот тогда мы подняли бы барышню недели за три, за месяц…
      — Шоколад, какао? — усмехнулась Нина Павловна. — Вопрос не в деньгах… Где это взять сейчас? В магазинах, конечно, нет… Но что-то нужно придумать… Я завтра отпрошусь у директора на полдня. Весь город переверну, а достану.
      До сих пор Костя был уверен, что шоколад — это баловство, а теперь понял, что шоколад — лекарство. В его памяти, как наяву, встали толстые плитки в серебряной бумаге.
      Доктор ушёл, наградив Костю ещё одной таблеткой.
      — Что делать, Малышок? — сказала Нина Павловна. — Как поскорее вылечить Катюшу, капризульку нашу?… Знаешь, она не отняла рук, когда я их грела. Смотрит на меня так горячо, жалобно, хочет что-то сказать, а сердце всё бунтует, всё не уступает… Руки такие тоненькие, холодные, каждая косточка видна. До чего довела себя, глупенькая! — Нина Павловна сжала виски, подумала и сказала: — Понадобится — достану и птичье молоко! Вася мне не простит, если с нею что-нибудь случится. Ты не можешь себе представить, как он её любил!…
      Нину Павловну вызвали в цех пробовать новый способ закалки деталей, а Костя вернулся за колонны, где его ждал Сева, закончивший подготовку участка к завтрашнему дню.
     
      «Я ДОСТАНУ!»
     
      На другой день Нина Павловна явилась за колонны уставшая, озабоченная и рассказала ребятам о своей неудаче: она обошла весь город и только даром потеряла время.
      На базаре продавали плитки шоколада, но такого плохого, что она не решилась купить. Была в облздравотделе, была в горторг-отделе… везде была. Люди говорят: «Война, ничего не поделаешь». Кто-то сказал, что шоколад и какао есть в госпитале, но, конечно, совесть не позволила ей туда обратиться.
      Ребята слушали молча.
      — Как она себя чувствует? — спросила Нина Павловна, закончив повесть о своей экспедиции.
      — Всё спит, — ответила Леночка. — Я к ней зашла, она открыла один глаз, сказала: «А, это толстая Oйкa!» — и опять заснула…
      — Пускай спит, — вздохнула Нина Павловна. — Доктор говорит, что дня через два-три появится аппетит. Нужно подготовить необходимое питание. Завтра с утра опять пойду искать.
      — Не ходи! — сказал Костя. — Я пойду… Ты попроси Герасима Ивановича, пускай меня отпустит.
      — Куда ты пойдёшь?
      — Шоколад да ещё что покупать.
      — Где ты достанешь, чудак! — засмеялся Сева. — Подумаешь, чудотворец! Теперь уже он форсит… видишь, Лена!
      — Действительно, где ты достанешь? — спросила Нина Павловна, удивлённо глядя на Костю.
      — Не украду!
      — Возьми деньги, — протянула она пачку бумажек. Поколебавшись, он старательно спрятал деньги, которые ему
      были совсем не нужны, и приказал ребятам продолжать работу.
      — Завтра, Севолод да Ленушка, вы на пару останетесь, — сказал он. — Должны справиться.
      — Не бойся, справимся… Но разрешите всё-таки узнать, товарищ командир, куда вы собрались? — осведомился Сева.
      — Секрет, — ответил Костя.
      — И не надо! — обиделась Леночка. — Не спрашивай его больше ни о чём, Сева! У нас тоже будет секрет. Я тебе одному скажу. Очень большой, важный секрет…
      Так они и остались со своими секретами.
      Нина Павловна, заглянув на минутку за колонны, сказала, что Герасим Иванович разрешил Косте завтра пойти в город, потому что, как заявил старик, бригадир, конечно, должен заботиться о членах своей бригады.
     
     
     
      Глава вторая
     
      ЗОЛОТИНКА
     
      Утром, как только Сева отправился на работу, Костя сказал Антонине Антоновне:
      — Ты, Антоновна, меня снаряди. Рюкзак дай, баночку… Мешочек ещё… Гляди, не нашуми, не потревожь Катерину.
      Он говорил так серьёзно, что Антонина Антоновна, очень уважавшая своего квартиранта, поспешила выполнить его просьбу.
      — Куда ты? Кажись, продукты я всё выкупила на месяц, — спросила она, когда сборы были закончены.
      — Вернусь — скажу, — пообещал Костя.
      На конечной остановке он забрался в пустой трамвай и без приключений доехал до Ленинской площади, откуда оставалось два шага до цели путешествия. Магазин с зелёной вывеской только что открылся. Высокая старуха сдавала щепотку рассыпного золота — всего несколько темно-жёлтых крупинок. Молоденькая приёмщица, сидевшая в стеклянной будке, бросила на чашечку весов крохотные разновески-листочки.
      — Два чистых грамма, — равнодушно сказала она.
      — Ну и то, — согласилась старуха и искоса посмотрела на Костю, точно боялась, что он схватит эти несчастные крупинки.
      — Тебе что, мальчик? — спросила приёмщица.
      — Завмага позвать нужно.
      Он знал свои права, знал, что сдатчик золота — важный человек.
      Никто не смел допытываться, кто он, откуда, где поднял металл, и все должны его уважать. Приёмщица поняла, что посетитель имеет основания разговаривать независимым тоном.
      — Осип Пантелеевич, вас спрашивают! — позвала она.
      В будке появился полный человек, посмотрел на Костю, но будто никого не увидел.
      — Кто именно?
      — Я спрашиваю, — обиделся Костя. — Шоколад есть?
      — Тебе сколько пудов? — насмешливо спросил завмаг, продолжая разыскивать посетителя где-то под потолком.
      — Два килограмма возьму, — ответил Костя. — Какао ещё нужно. Это которое пьют… Масло скоромное… Муки крупчатки…
      — Какао нет… товар для старателей ненужный. Да и шоколад только для витрины держим.
      — Как это — ненужный? В «Золотопродснаб» жаловаться стану!
      — Да ты с чем пришёл, чего командуешь! — вскипел завмаг, теперь уже рассмотревший требовательного покупателя.
      — Что мне разговаривать! — окончательно рассердился Костя. — Не пустой я пришёл, ясно. — И он положил на мраморную дощечку возле весов «свин-голову».
      Это сразу изменило поведение завмага.
      — Да-а! — протянул он, рассматривая самородок. — Это да! Блеска-то сколько! Червонное золото. — Он засмеялся: — Ну, точь-в-точь свиная голова, даже ушки имеются, — и взял пузырёк с кислотой.
      — Погоди, не сдаю, коли какао нет, — остановил его Костя.
      — Через полчаса привезу с центральной базы. Здесь близко.
      — Тогда… — Костя твёрдо выговорил, — тогда принимай.
      Завмаг капнул на самородок кислотой, убедился, что это действительно чистое золото, и бросил на весы. «Свин-голова» стукнула о костяную чашечку, и в сердце Кости тоже что-то стукнуло: он любил забавную золотинку, он мечтал превратить её в костюм, в ручные часы, велосипед… Но он решил сделать то, что делал, и довёл до конца то, что решил.
      — Сорок три! — весело объявила приёмщица.
      — Батюшки, везёт же добрым людям! — ахнула старуха.
      — Пиши боны, — разрешил завмагу Костя. — Да за какао пошли. Без какао не уйду.
      Хороший сдатчик — большой человек, если даже он вовсе не большого роста; хорошему сдатчику почёт и уважение. Костя вручил старшему продавцу рюкзак, баночки, мешочек и сел возле окна, уверенный, что продавцы сделают всё на совесть. В магазине уже было немало покупателей, а Костя оставался главным — старатели поглядывали на него с любопытством. Кто он, откуда? Где поднял завидную золотинку? Почему покупает то, чего не покупают другие? Но старательский закон строгий — нельзя спрашивать у незнакомого человека, где он старался, где поднял металл, а тем более нельзя расспрашивать такого серьёзного человека, как этот насупленный паренёк.
      — Товарищ сдатчик, заказ готов. Какао тоже тут, пей на здоровье! — И завмаг поставил на прилавок битком набитый рюкзак. — Вот боны, вот расчёт на бумажке записан. Хоть проверяй, хоть доверяй: точно, как в аптеке…
      — Чего там, — великодушно отказался Костя, — дома посмотрю…
      — Ну-с, носить к нам не переносить, таскать вам не перетаскать! — пошутил завмаг.
      Старичок в рваном тулупе и с золотыми зубами притопнул ногой.
      — Хороший парнишка, правильный! — крикнул он. — Хошь, в сыночки задаром возьму? Только ты меня корми, чего попрошу. Одевай, что по плечу.
      Все засмеялись, смеялась даже старуха, сдавшая два грамма металла. Сдатчики решили, что старичок умеет выбирать сынков, и помогли Косте пристроить рюкзак за плечами.
      Солнце уже разгорелось, и на тротуарах стало мокро. Костя, вышедший из дому в валенках, шагал по дороге. Он думал о своём, и трудно было бы сказать, о чём он думал. Было только ясно, что он не жалел о сделанном. Он простился со своим единственным богатством, и лишь на короткий миг сжалось его сердце, зато теперь оно стало шире, чем раньше, — в нём было всё спокойно и как-то светло.
      На что он променял золотинку? Может быть, кто-нибудь сказал бы: на ничто! Но глупое, неправильное слово только рассмешило бы Костю. В этом «ничто» было и здоровье Катюши, и полная жизнь за колоннами, и, может быть, добавочные «Буши», и слава фронтовой бригады, и… Простившись с самородком, он стал сразу богаче, гораздо богаче, чем был. Правду говорил Миша Полянчук, что на свете есть вещи дороже золота. Ради своего товарища, ради своей бригады Костя простился с золотинкой самородинкой и взамен получил ещё золотую минуту — может быть, самую лучшую и радостную.
     
      ПОПЕРЕЧНАЯ ДУША
     
      Антонина Антоновна была твёрдо убеждена, что Малышок не способен на дурное дело, и всё же испугалась, когда он выложил из рюкзака на кухонный стол масло, две пачки пилёного сахару, мешочки с мукой и какао, отдельно завёрнутые плитки шоколада. Глаза и рот у неё стали совершенно круглыми. Она попробовала муку на палец и на язык, убедилась, что это не сон и что лучшей муки не найти.
      — Завод дал, что ли, Костенька? — с надеждой в голосе спросила она.
      — Завод, — согласился он. — Какао на молоке варить нужно, сказывают. — Поняв беспокойство старухи, Костя усмехнулся: — Ничего… Взято — не украдено. Скажешь, что завод дал.
      — Бабушка, кто у нас? Это Малышок, да?… Малышок, иди сюда! Я уже проснулась, — послышался голос за дверью.
      Катя лежала на диване, натянув одеяло под самый подбородок, и смотрела на Костю с такой улыбкой, будто очень провинилась.
      — Вот как я сразу заболела, — сказала она. — Знаешь, совсем, в общем, ничего не болит, только голова кружится все в одну сторону и так спать хочется. А уши — как не мои. Плохо слышат. Всё какой-то шум, шум… как радио… — Она вдруг всё сообразила и забеспокоилась: — А ты почему дома? Зачем ты с завода ушёл?
      — Герасим Иванович разрешил… Должен я о бригадниках думать.
      — А по-моему, всё это лишнее, — решила Катя и быстро приподнялась на локте: — Иди на завод! Наверное, все станки стоят…
      Для того чтобы успокоить её, Костя сказал, что работа за колоннами не стоит, так как Сева приловчился управляться с тремя станками. Он думал, что Катя обрадуется, но она отвернулась к стене и враждебно проговорила:
      — Ну конечно, я так и знала! Вы прекрасно обойдётесь без меня! Вы здоровые, а я больная — от меня одно беспокойство. Хоть сейчас можно умереть… А только я первая придумала работать на двух станках. Да, первая, первая! Разве я виновата, что заболела? — Она всхлипнула. — Хотя, конечно, виновата, потому что… — И, минутку помолчав, приказала тихо и твёрдо: — Ступай на завод и скажи Нине… почему она не идёт? Долго мне ещё так одной всё думать и думать? Я больше не хочу так… не могу… Слышишь!
      — Пойду! — вскочил он, готовый лететь сломя голову.
      — Постой! — остановила она его, спохватившись. — Уж ты обрадовался убежать… Разве тебе интересно со мной сидеть! Ну и беги, пожалуйста, очень ты мне нужен!…
      Их беседа продолжалась недолго, а чудо всё же успело случиться. Дверь широко открылась, вошла Антонина Антоновна с подносиком в руках.
      — Ну, внученька, уж хочешь не хочешь, а поешь, — пропела она. — И ты, Костенька, позавтракай.
      Непонятно, когда Антонина Антоновна сварила какао, когда испекла лепёшки, но она сделала это. Широко открыв глаза, Катя ойкнула совсем как Леночка:
      — Ой, какие белые лепёшки! А это какао пахнет… — Увидела плитку шоколада и рассмеялась: — Бабушка, это шоколад! — Схватила плитку, откусила и, зажмурившись, сказала: — Совсем такой, как папа покупал. — Она жевала шоколад, закрыв глаза и улыбаясь, но сначала перестала улыбаться, потом перестала жевать, открыла глаза и спросила: — Бабушка, где ты его взяла?
      — Да вот Костенька принёс… Завод прислал…
      Синие глаза остановились на Косте и сожгли его без остатка.
      — Он врёт! — сказала Катя. — Таких пайков не бывает… Малышок, откуда это?
      — Тебе дело? — пробормотал Костя, не зная, как поступить.
      — «Дело, дело»! — затвердила Катя. — Это она прислала? Это Нина, да? Опять свою доброту показала! Я сразу догадалась! — Она легла, натянув одеяло на голову, и сказала со слезами в голосе: — Вот и всё! Она ничего, ну решительно ничего не понимает, твоя Нина Павловна… Не смей её звать, слышишь? Она подумает… что я её за шоколадку зову! Очень нужно! А я могу только ей сказать о папе, больше никому, а то папа обидится… если он жив. Теперь я не смогу ей ничего сказать… Теперь всё кончено, совсем кончено! — И горько расплакалась.
      — Поперечная ты душа! — жалобно проговорила Антонина Антоновна. — Люди к тебе как лучше, а ты всё уросишь, всё тебе не ладно… Уж вовсе в тебе ничего не осталось, окромя голоса да волоса, а ты всё фырчишь, всё фырчишь…
      Тяжело вздохнув, Катя проговорила, пряча заплаканное лицо в подушку:
      — Пусть! Никого мне не нужно!
      Пришлось повести дело начистоту.
      — Не с завода это, — сказал Костя, — и не от Нины Павловны. Я купил.
      — Вот я сейчас так и поверю, — равнодушно, устало откликнулась Катя. — Богач нашёлся! Уходи сейчас же, бессовестная вруша! Уж и не знаешь, что придумать…
      — Правду говорю! Да ты гляди сюда! — потребовал Костя. — Я самородочек червонный сдал…
      Недоверчиво прислушиваясь, Катя одним глазом посмотрела из-под одеяла, а Костя вынул боны и стал объяснять: это, мол, боны, которые выдаются сдатчику металла, а это расчёт — в нём написано, сколько граммов тянет самородок, сколько за него начислено золотых рублей, какие продукты отпущены и, значит, всё точно-правильно, и он нисколько не врёт.
      — Врал я когда? Говори: врал?
      — А откуда у тебя самородок? — всё ещё недоверчиво допытывалась она. — Ты же совсем… небольшой.
      Будто металл смотрит, кто моется — большой или маленький! Когда уже была война и Митрий ушёл на фронт, Костя старался с румянцевскими ребятами на выработанном прииске под Крутой горой. Мылись, мылись, да намыли мышиную чуть — всего ничего. Ребята сказали: «Ну его, тут совсем пусто, даром стараемся!» — и побежали купаться в озерке, а Костя решил: «Ладно, кто последний стоит, тому удача», и, как нарочно, в ковшике что-то стукнуло, не каменно, а тяжело. Он отмыл глинку, и на солнышке весело заблестел самородок, точь-в-точь похожий на свиную голову. Он никому не сказал о находке, чтобы другая удача не испугалась шума, сберёг самородок. И вот пришёл час, когда нечаянная золотинка пригодилась.
      — Почему же ты мне не показал самородок? У, какой ты! — упрекнула его Катя, как-то нечаянно протянула руку, взяла начатую плитку шоколада и стала угощать Костю: — Пей, пожалуйста, какао и ешь лепёшки. Я не буду… Я только немного шоколаду… Знаешь, когда я его ем, у меня опять под ушами щемит. Так щекотно, совсем как до войны… — Она немного смутилась и тихо добавила: — Ты очень добрый, спасибо тебе…
      Притворившись, что не слышал последних слов, Костя сказал, что ему некогда рассиживаться, так как ещё есть много дел, и Катя его не задерживала.
     
      ВАХТА НА 200 ПРОЦЕНТОВ
     
      Он примчался в цех и сразу успокоился. Станки крутились. Сева зажимал на одном из станков свежую заготовку. Леночка подбежала, поставила новую заготовку, схватила обдирку, блеснула очками, вернулась к отделочному станку, сняла готовую «трубу», снова пустила станок… Она не ойкала, не пугалась, работала ловко, быстро и была серьёзная, красная. «Ладно управляется!» — подумал Костя. Он сосчитал готовые «трубы» и задел обдирок, проверил, заправлены ли запасные резцы, убедился, что всё в полном порядке, и… почувствовал себя неловко, будто собрался куда-то ехать, но оказалось, что его совсем не ждут.
      — Как настроение, безработный командир? — мимоходом спросил Сева, который, казалось, только теперь заметил Костю. — Сколько шоколаду достал?
      — Сколько надо, столько достал… Думаешь, как полсмены на трёх проработал, так уж и король?
      — Всегда так можем, — заверил его Сева. — Помощи не требуем.
      — Сева! — сказала Леночка басом.
      — Чего изволите? — в шутку вытянулся Сева.
      — Опять форсишь? — строго пристыдила она. — Кто мне обещал? Ты совсем нескромный, ты… всё ещё не как комсомолец.
      — Ладно! — усмехнулся Сева. — Я пошутил… Конечно, Малышок, приходится трудновато. На мне рубашка мокрая, вот пощупай.
      — После обеда включусь! — решил Костя.
      — Не надо, Малышок! — взмолилась Леночка, отвела его в сторону и зашептала: — Сегодня пускай мы вдвоём… Мы с Севой стоим вахту на двести процентов… Меня сегодня… в комсомол принимают, а потом, может быть, Севу тоже примут. Я так волнуюсь! — Она стала ещё краснее и сказала: — Мне хочется сделать, как на фронте, чтобы показать, как я… Ну да, мне хочется быть настоящей боевой комсомолкой! — Она сконфузилась, нахмурилась и призналась: — Ты думаешь, мне не совестно? Катя гораздо слабее, а она самоотверженно работала. В цехе все девушки — орлицы, а я просто… толстая Ойка. Я хочу доказать… понимаешь, хочу доказать, что я для фронта сделаю всё, как поклялась… А то я думаю, что я… недостойна комсомола и меня просто так принимают…
      Наступила большая минута в жизни Леночки, и Костя почувствовал, что должен её успокоить, ободрить.
      — Глупо ты думаешь! — сказал он. — Ты сознательная и для фронта полезная. Ты орлица не хуже других. Тебя в комсомол правильно принимают…
      — Ой, ты неправду говоришь! — обрадовалась Леночка. По-видимому, Сева решил загладить свою недавнюю шутку:
      — Ты, Малышок, всё-таки думаешь насчёт новых «Бушей»? — спросил он.
      — Ясно, думаю.
      — А знаешь, что с индюком было? Он только думал, да ничего не делал. Взял и помер…
      — Сева! — грозно сказала Леночка.
      — Я ничего… — ответил Сева. — Вот взялась меня муштровать! — и подмигнул Косте.
      Нужно было по-настоящему думать о дополнительных «Бушах» из ремонтного цеха, нужно было думать о расширении станочного участка за колоннами, но пока некогда было этим заниматься. Имелось совершенно неотложное дело.
     
     
     
      Глава третья
     
      ЗАПИСКА ВАСИЛИЯ
     
      Нина Павловна бессильно опустилась на лавочку у ворот гал-кинского дома и закрыла глаза.
      — Я немного посижу, — сказала она Косте. — Теперь всё кажется таким трудным… Что ей сказать? Что я услышу от неё?…
      — Ты не сиди, — ответил Костя, напуганный мыслью, что если теперь ничего не получится, то не получится уже никогда.
      Только сейчас он по-настоящему увидел, как изменилась Нина Павловна за немногие месяцы их знакомства. Густая тень легла на лоб и щёки, глаза запали, а губы стали тёмными, в уголках рта обозначились горькие складочки; тяжело было смотреть на это лицо, изменённое горем.
      — Катерина-то ждёт, — напомнил он, чтобы вывести её из неподвижности, оцепенения.
      Она вздрогнула, встала и, не оглядываясь, вошла в дом; шёпотом поздоровалась с Антониной Антоновной, спросила, как чувствует себя Катя, взялась за ручку двери и обернулась к Косте. Теперь её лицо было бледным, глаза светились. Может быть, она ждала поддержки.
      — Бабушка, сколько времени? Уже темнеет, а никого нет, — послышался слабый голосок из гостиной.
      Выпрямившись, Нина Павловна переступила порог.
      — Это я, Катя, — спокойно сказала она. — Как ты себя чувствуешь, девочка?
      Костя тоже вошёл в гостиную, чтобы на всякий случай быть возле Нины Павловны. Началась длинная молчаливая минута. Она кончилась вздохом облегчения, когда Катя сказала:
      — Это ты, Нина? Иди сюда!
      В сумерках Костя не различал лица Кати, сидевшей на диванчике, и лица Нины Павловны, которая опустилась на стул возле Кати. Теперь Катя должна была ответить Нине Павловне, как она себя чувствует, но она молчала, и Нина Павловна тоже ничего не спрашивала. Две тени были безмолвны в сумерках. Костя стоял неподвижный, неподвижнее дверного косяка, к которому прислонился. Вдруг Нина Павловна быстро пересела на диван, обняла Катю, прижала к себе и стала целовать руки, которыми Катя закрыла лицо.
      — Девочка моя… — говорила Нина Павловна, задыхаясь. — Худенькая моя, маленькая… Пальчики мокрые… Молча плачешь?… Ты молча, всё молча… — и целовала, целовала её.
      Костя ушёл из гостиной в боковушку. Случилось то, чего он хотел, о чём много раз думал. Но Костя ни разу не подумал, что будет после того, как помирятся Нина Павловна и Катя, а это и было самое тяжёлое. Ему было и радостно и так горько, что он чуть не разревелся. Потом сразу силы упали, он снова испытал то, что уже испытал сегодня за колоннами, когда почувствовал себя лишним, и снова Костя был один, а тишина обступила его и сдавила сердце.
      Дверь скрипнула, отворилась, пропустила Нина Павловну и осторожно закрылась.
      — Малышок, ты здесь? — спросила она, села на топчан, помолчала и едва слышно, как будто спокойно проговорила: — Василий погиб…
      Он не понял. Нина Павловна как подкошенная упала лицом на топчан, обхватила голову руками и забилась в беззвучных рыданиях.
      Костя сидел, окончательно растеряв мысли. Вдруг Нина Павловна затихла, будто душа оставила её тело, разбитое горем.
      — Неправда это… неправду говоришь, — пробормотал Костя.
      — Нет… кажется, правда, — ответила Нина Павловна как-то устало, бездушно. — Я всё надеялась, всё берегла надежду… А Катя, оказывается, получила эту записку…
      Фронтовой друг Василия переслал Кате записочку, написанную отцом в самую последнюю минуту, когда старший лейтенант Галкин уходил со своей группой пробиваться из вражеского окружения. Его группа ударила на север, завязала горячий бой, отвлекла фашистов, а в это время вся Уральская дивизия ударила в другую сторону и вышла из окружения.
      Нине Павловне и Косте было трудно понять это военное, коротко описанное дело, но, вероятно, Галкин знал, что он идёт на смерть. В боковушке было уже совсем темно, и Нина Павловна на память прочитала записку, которая кончалась, как завещание: «Помни меня, расти честным советским человеком, люби Нину, моя девочка, и не теряй надежды».
      — А мне ничего не написал, — произнесла Нина Павловна с укором и жалобой. — Хотя… может быть, каждая минута была Дорога… Иначе он, конечно, написал бы… — Она глубоко вздохнула и озабоченно добавила: — Наверное, всё лицо заплакала. Аорошо, это электричество ещё не горит, она не увидит… Она там плачет, а я здесь… отсиживаюсь! Зайди в гостиную, Костя, а то мне с нею так тяжело… — Она закончила горячим шёпотом: — Ведь мне надо, надо надеяться, а я, кажется, не могу… Сразу всё так случилось… Где Василий? Что с ним? Если дивизия вышла из окружения, то, может быть, и его отряд пробился?…
      Дверь за нею закрылась.
     
      ГОЛОС НАДЕЖДЫ
     
      Когда Костя вернулся в гостиную, он услышал оживлённый голос Нины Павловны и с трудом разглядел, что Нина Павловна и Катя, обнявшись, сидят на диване.
      — Какая ты глупенькая, какой ты ребёнок, Катя! — говорила Нина Павловна. — Откуда ты набралась таких ужасов? Неужели ты не помнишь, какой папа? Ты ведь помнишь? У тебя есть его портреты…
      — Я… я их давно спрятала, — призналась Катя. — Я боялась на них смотреть. Но всё равно я помню… Хорошо помню!
      — Высокий, да? Широкоплечий, — подсказала ей Нина Павловна. — Лицо узкое, тонкое, умное, лоб широкий, а глаза такие же, как у тебя.
      — Нет, у него темнее, — поправила Катя.
      — Ну, разве чуть темнее, но всё равно синие-синие… А каким ты его помнишь: хмурым, сердитым?
      — Нет, что ты! — возразила Катя. — Он был всегда такой добрый, весёлый…
      «Митрия манси Весёлым Митрием звали», — подумал Костя, сидевший на медвежьей шкуре.
      — А помнишь, какой он был сильный?
      — Сильнее никого не было! — с гордостью сказала Катя.
      — Он на медведя ходил чуть ли не с голыми руками, с одним ножом… А как он бегал на лыжах, как плавал!… Помнишь, он нёс тебя с прогулки на плече от самого Красного бора, а потом смеялся и говорил, что его плечу чего-то недостаёт.
      «И Митрий на медведя с ножом ходил… А на лыжах лучше всех бегал», — подумал Костя.
      — Ты всё, всё вспомни! — говорила Нина Павловна. — Ты вспомни и подумай: разве с таким человеком могло случиться то, чего ты так боишься? Кто был смелее, отважнее твоего отца? Кто был таким ловким?
      — Никто! — твёрдо сказала Катя.
      «Митрий к дикому козлу на сажень подходил», — подумал Костя с грустной улыбкой.
      — Как же ты можешь думать, что с ним что-нибудь случилось, глупенькая моя!
      — Нет, я тоже думаю, что с ним ничего не случилось! — воскликнула Катя. — Это я только тогда думала, когда оставалась совсем одна. Нет, с ним ничего не случилось! И знаешь, почему ещё я так думаю? Вот я тебе всё искренне скажу. Если с ним… что-нибудь случилось, то мне нужно умереть, а я не представляю, как можно умереть. И вот я чувствую, понимаешь, всё время чувствую, что не умру… Значит, папа наверное жив. — Она помолчала и шепнула: — Только если с ним всё-таки… что-нибудь случится, тогда я непременно умру, вот увидишь… Зачем мне тогда жить!…
      — Если ты ещё повторишь это глупое слово, я рассержусь! -строго остановила её Нина Павловна. — Что это за мысли! Я не думала, что ты такая малодушная! Хотя нет, я знаю, я хорошо знаю, откуда у тебя такие мысли. Ты со своим горем забилась в уголок. Ты думала, что этим всё кончилось, вся жизнь кончилась. А ты представь, ты на одну минутку представь: вот к тебе пришли все те женщины, которые потеряли на войне своих родных, любимых людей — мужей, отцов, братьев, сыновей… Они пришли к тебе с заводов, из учреждений, из колхозов, со всей страны и спрашивают: «Что нам делать, Катя? Научи нас, как нам жить дальше». А ты говоришь им…
      — Нина… — жалобно шепнула Катя.
      — Нет, слушай, — с болью продолжала Нина Павловна. — А ты им говоришь: «Больше незачем жить, работать, бороться. Это нужно было делать, пока на фронте были ваши родные люди. А теперь это не нужно. Вам незачем жить, вы должны умереть… Какое вам дело до тех, кто остался на фронте!…»
      — Нет, нет! — горячо ответила Катя. — Зачем ты так… Это я только для себя решила… для себя одной… что я не буду жить, не смогу жить, Ниночка…
      — А разве те женщины решают не каждая для себя? — проговорила Нина Павловна. — Только они решают правильно — они остаются жить и работают ещё больше, чем работали раньше, потому что на фронте миллионы родных людей. Они такие близкие, такие дорогие, эти люди, каждый из них — свой, любимый человек, как бы его ни звали! Разве можно его бросить, оставить без помощи? Нет, стыдно тому, кто опустит руки, кто забудет о миллионах родных людей… Ещё больше работать, ещё больше делать для фронта!
      — И ты тоже… ты тоже потому так много работаешь, что думаешь — папа… погиб?… Да? — со страхом спросила Катя.
      — Нет! — твёрдо ответила Нина Павловна. — Забудь это слово. Василий не мог погибнуть! Я тебе объяснила, почему он не мог погибнуть. Такие люди не погибают. И чем больше я работаю, тем крепче верю — он жив и будет жить.
      — Да… он жив, он не погиб! — повторила её слова Катя. — Я теперь всё время буду так думать. Только… ты не уходи, Ниночка, ты мне больше говори, какой был папа. Никуда не уходи, а то я опять стану глупо думать… Сегодня суббота, а завтра выходной день… Ты всегда будешь у нас, да? Зачем тебе жить у Пестряковых, не понимаю. Всегда живи у нас. Хорошо?
      — Ты устала, девочка? Хочешь спать?
      — Возле тебя мне теперь так спокойно. Расскажи ещё о папе.
      Обняв колени руками, Костя смотрел в темноту пристально и настойчиво, и снова его глаза наполнил невидимый огонь. Но чёрный убийца не осмелился появиться. Он теперь был далеко, там, где на него шли великаны — такие, как Митрий, такие, как Василий. Неправда, значит, что погиб Митрий! Он продолжал сражаться, потому что Василий был такой же, как Митрий, — они обнялись, слились, и враг бежал от них. Великаны становились всё сильнее, потому что где-то далеко-далеко, в Уральских горах, человеческое сердце поняло, что нельзя на смерть отвечать смертью, что нужно на смерть отвечать борьбой и верой, чтобы победила жизнь…
      Было очень тихо.
     
      В СЕМЬЕ
     
      Залаял Шагистый, послышались голоса. В ту же минуту зажглось электричество, в гостиную влетела Леночка, за нею показался улыбающийся Сева, а за ними Антонина Антоновна, — и все счастливые, все со своей радостью.
      — Катя, Катюшенька, меня в комсомол приняли! — крикнула Леночка; увидела Нина Павловну, растерялась, всё поняла и обрадовалась ещё больше. — Ой, как хорошо! — и бросилась обнимать Катю.
      — Малышок, мы двести до комсомольского собрания дали! — сообщил Сева. — Вахта так вахта!
      — Ниночка, чай я здесь соберу! — суетилась Антонина Антоновна.
      Костя вышел на кухню за Антониной Антоновной и сказал ей:
      — Совсем помирились.
      — Вижу, вижу! — прошептала старушка радостно и опасливо, будто боялась спугнуть мир. — Уж самой себе не верю… Спасибо, Костенька, что привёл.
      — Ты, Антоновна, на стол подай получше! — распорядился Костя. — Ты не скупись, не жалей. Покорми всех как след…
      Вышла Нина Павловна и прогнала Костю:
      — Иди к ребятам! Мы с бабушкой будем хозяйничать.
      В гостиной Леночка рассказывала Кате, как они стояли вахту с Севой и вдруг стали садиться резцы, потому что попались очень твёрдые заготовки, а Герасим Иванович забеспокоился и принёс — сам принёс, вы подумайте! — победитовые резцы. А потом было общее комсомольское собрание, Леночка рассказала свою биографию, и…
      — Ей зааплодировали, а она испугалась и под стол президиума полезла, — сказал Сева.
      — Ничего подобного! — покраснела Леночка. — Я вовсе не испугалась. Только у меня слетели очки, и я полезла их достать… А ты знаешь, Катя, я почему-то не знала, что у меня такая коротенькая биография. А Зиночка тоже выступила и сказала, что скоро вся, ну совершенно вся наша бригада будет комсомольской…
      — Брось! — не поверил Костя и стал ещё счастливее.
      Поспели картошка, оладьи, какао на молоке, все получили шоколад, но даже и без этого пышного угощения вечер остался бы самым лучшим из всех вечеров в доме Галкиных. Если бы Косте предложили уступить хоть одну минуту за все самородки Урала, он ответил бы с презрением: «Подите прочь с вашим золотом!»
      Ему было хорошо среди людей, которые стали одной семьёй и среди которых он занимал своё место — большое или маленькое, он об этом не думал. Да и зачем было над этим раздумывать! Может быть, мир пришёл бы в дом Галкиных и без участия Кости, потому что хорошее находит тысячи правильных путей, но Костя не был равнодушен к судьбе людей и теперь с полным правом торжествовал победу.
     
     
     
      Глава четвёртая
     
      БРИЗ
     
      Весна никогда не начинается сразу: она начинается несколько раз, но сперва у неё получается не так, как нужно. То она забудет закрыть дверь на север — ворвётся студёный ветер и всё заморозит; то по ошибке выпустит из зимнего чулана снежные тучи; то совсем спутается — и солнце светит, и ручьи шумят, и носы краснеют. Но не надо сердиться на весну — рано или поздно она сделает правильно. Тогда люди скажут: «Да, это настоящая весна!» — потому что сразу видно, какая весна настоящая. Весенним вечером Нина Павловна, отдыхая дома, читала у открытого окна. Закончив укладку рюкзака, Катя села на медвежью шкуру и вздохнула.
      — Доктор сегодня мне сказал, что как только я вернусь из лесничества, после праздника, выпишет меня на работу, — сказала она.
      — Ты была сегодня на заводе? — удивилась Нина Павловна. — Почему же ты не зашла в термический цех?
      — Я вообще никуда не заходила, — ответила Катя. — Я сначала пошла за колонны, вижу — они все работают… Я расстроилась и ушла.
      — Ты хотела бы, чтобы они бездельничали? — усмехнулась Нина Павловна, отложила книгу, села рядом с Катей, обняла её и спросила: — Почему ты расстроилась?
      — Просто я никому не нужна, — объяснила Катя. — Я стояла за колонной, смотрела, а у них всё идет… очень хорошо. Леночка вполне справляется. Зачем я им теперь нужна? Я больная, а Леночка здоровая… — Она подумала и добавила: — Нина, возьми меня в термический цех! Хорошо?
      — Стоило получать квалификацию токаря, чтобы потом переучиваться! Уверяю тебя, что такая стахановка, как ты, нужна в бригаде.
      — Не нужна я бригаде, не нужна, не нужна! — затвердила Катя. — А кроме бригады, мне тоже ничего не нужно… Всё равно, как только доктор выпишет меня на работу, я пойду за колонны, стану за свой станок… И пускай только посмеют меня прогнать! Пускай только Ленка посмеет! Я буду её щекотать вот так, вот так!… — И она принялась щекотать смеющуюся Нину Павловну.
      Разговор как будто кончился шуткой, но на другой день Нина Павловна передала его ребятам. Это было, когда они шли вчетвером на завод, на холме нагнали Сергея Степановича и пошли медленно, так как Сергей Степанович из-за своей раненой ноги не мог ходить быстро. Такие встречи бывали не раз, и ребята любили эти неторопливые прогулки с парторгом. Обычно он шёл впереди, слушал разговоры ребят, иногда вставлял словечко-другое или расспрашивал, как идёт жизнь в цехе, в чём нуждается молодёжь.
      Ребята уже убедились, что он ничего не спрашивает просто так и ничего не обещает, лишь бы пообещать. Из его слов непременно получалось что-нибудь путное, потому что он был деловой и, как говорил Сева, пользовался большим авторитетом.
      — Конечно, я сразу отдам Кате её станок! — поспешила заявить Леночка. — Но только я совсем не понимаю, Нина Павловна, что мы будем делать всё вчетвером. Теперь каждый из нас может обслуживать два станка, а мальчики даже три, мы все многостаночники, а станков у нас всего по одному.
      — Слышишь, Малышок? — многозначительно произнёс Сева.
      — А хоть бы и слышал, — ответил недовольно Костя. — Виноват я, что не получается? И Герасим Иванович говорит…
      — Что у вас не ладится? — спросил Сергей Степанович.
      Ребята рассказали, что именно и почему не получается. Он признал, что это действительно сложно, пожалел, что ничего не может посоветовать, но всё-таки совет у него нашёлся:
      — А почему бы вам не проконсультироваться у инженера Балакина? Он вчера вернулся из командировки и теперь перешёл на другую работу. Кстати, мне нужно с ним повидаться. Пойдём, Малышев!
      Это было самое лучшее, что можно было придумать. Услышав, что Балакин вернулся на завод. Костя обрадовался, так как твёрдо верил, что Павел Петрович может решить любую задачу. Вдвоём с Сергеем Степановичем они вошли в здание заводоуправления. В самом конце коридора Костя увидел на двери плакат с четырьмя большими буквами: «БРИЗ». Тут же маленькими буквами было написано объяснение: «Бюро рабочего изобретательства и рационализации». В просторной комнате Костя увидел Павла Петровича Балакина, который развешивал какие-то чертежи по стенам. Сразу же выяснилось, что он такой же, как прежде, весёлый и голос у него прежний — звонкий.
      — Привет первым посетителям нового заводского отдела! — крикнул он. — Присаживайтесь, прошу вас, Сергей Степанович. Я сейчас сделаю вам маленький доклад о моей поездке. Впечатлений на всю жизнь!
      Он стал рассказывать, какой интересной была поездка по заводам боеприпасов, которым он помогал бороться со стружкой. На всех заводах кипит горячая работа. С каждым днём выпуск боеприпасов идёт в гору, так как везде складываются фронтовые бригады, везде народ думает, как сделать больше и больше.
      — Везде народ думает… — сказал Сергей Степанович. — Кстати, мы пришли к вам с Малышевым по поводу одного замысла. Не можете ли вы его проконсультировать и дать совет?
      — Что у тебя опять? — добродушно спросил инженер у Кости. — Хочешь станок сломать? Говори, в чём дело.
     
      КОНСУЛЬТАЦИЯ
     
      Павел Петрович выслушал Костю, делая своим блестящим карандашиком пометки на клочке бумаги. Когда Костя замолчал, Павел Петрович пожаловался Сергею Степановичу, который остался послушать консультацию:
      — Этот Малышев всё время задаёт мне головоломки. Беспокойный паренёк!
      — Вы только что радовались, что народ думает, — усмехнулся парторг. — Вы уж помогите и Малышеву думать…
      — Да, головы работают, — задумчиво пощёлкал пальцами Павел Петрович. — Итак, в чём дело? Ты хочешь расширить участок за колоннами на два «Буша»… Так… Но если поставить эти два станка на черновую обдирку «труб», то нынешний отделочный станок не успеет пропустить все обдирки. Конечно, можно перевести отделочный станок на двухсменную работу…
      — Никак! Это совершенно исключено, — решительно остановил его Сергей Степанович.
      — Да, понимаю: ребятам не позволят оставаться в цехе после гудка, ломать и разбивать бригаду. В таком случае, как будто остаётся такой выход — из двух дополнительных станков один сделать отделочным и таким образом иметь два отделочных при четырёх черновых.
      — Расчёта нет! — испугался этого предложения Костя. — При четырёх черновых два отделочных «Буша» ни к чему. — Он призадумался на минуту, ещё раз проверил в уме и сказал: — Будет у нас шесть станков на участке. Норма на станок — двадцать «труб», а на шесть станков — сто двадцать. Дадут четыре черновых станка по пятьдесят обдирок — на четыре станка двести обдирок. Двести против ста двадцати…
      — Сто шестьдесят пять процентов, — подсказал Павел Петрович.
      — Вот видишь, — омрачился Костя. — А мы нынче при одном отделочном да при трёх черновых, коли нажмём, сто девяносто, а то и двести процентов даём…
      — Значит, получается, что если вы один из двух новых «Бушей» превратите в отделочный, он будет не загружен и процент выработки по бригаде снизится?
      — Выходит, так, — вздохнул Костя.
      — Всё идёт к одному, — сказал Сергей Степанович. — Нужно, чтобы два новых «Буша» стали черновыми и чтобы на участка по-прежнему был один отделочный станок. Вот вам головоломка, товарищ Балакин.
      — Тогда ладно получится! Севолод считал… Он проценты знает… — быстро заговорил Костя. — Норма на шесть станков сто двадцать «труб», а мы с пяти черновых двести пятьдесят верных обдирок снимем. Двести десять, а то и больше процентов дадим.
      — Жадный человек Малышев, — сказал Павел Петрович. Костя смутился: он знал, что жадным человеком быть нехорошо, и насупился.
      — Павел Петрович не в осуждение тебе говорит, что ты жадный, — успокоил его Сергей Степанович. — Жадность бывает разная. Если человек хочет себе больше заграбастать, это самое подлое чувство. Человек делается зверем. А для нашего государства нужно быть жадным. Очень жадным нужно быть, за каждую лишнюю штуку продукции драться. Сейчас надо быть жадным для фронта, а когда разобьём фашистов и возьмёмся за строительство коммунизма, будем стараться для коммунизма… Жадность для себя делает человека трусливым, подлым, а забота о государственном добре создаёт героев труда. Вот и будь таким!
      Всё это Костя понял и обрадовался, что он жадный так, как нужно.
      — А теперь посмотрим, что можно выжать из отделочного станка и согласится ли он давать почти в два раза больше, чем сейчас, — сказал Павел Петрович.
      Началась самая ответственная часть консультации, и до самого конца парторг сидел возле Кости, поглаживая здоровой рукой свою раненую руку и поддерживая Костю, когда Павел Петрович восклицал:
      — Нет, чего он хочет, чего он хочет, этот разбойник! Но надо думать, надо думать!
      И инженер снова брался за карандашик или перелистывал справочники.
      — Беги говори с товарищами, Малышев, — сказал Сергей Степанович, когда консультация пришла к благополучному концу. — Смотри, мы вашей бригаде даём широкую дорогу! Смело идите вперёд. Если что-нибудь понадобится, — поможем.
      Косте не терпелось поговорить с Севой и Леночкой.
     
      ВЫЗОВ
     
      Вихрем влетел он за колонны и чуть не зарылся носом — так круто остановился. За колоннами были гости. Он увидел не только Зиночку, но и двух хорошо одетых молодых людей в новых чёрных пальто, в одинаковых кепках и в блестящих галошах. Издали Костя и не узнал бы Мишу Полянчука и Мингарея Бекирова, но тут он узнал их сразу, только не понял, зачем они явились. Этого не знали и Леночка с Севой. На их лицах было написано: «Нам нисколько не интересно».
      Гости поздоровались с командиром бригады за руку, причём Миша шепнул ему:
      — Держись, корешок!
      — Здравствуй, как поживаешь? — спросил Бекиров.
      — Живой, — ответил Костя и приготовился слушать что-то очень важное.
      — Помнишь разговор на воскреснике?
      — Не забыл…
      — А я думал, что ты забыл, — усмехнулся Мингарей. — Хвалился, что много деталей дашь, а сам мало «труб» точишь… А? Говорят, больше «труб» точить можно, только ты не стараешься.
      — Сколько обязались, столько даём, да ещё приплюсуем.
      — Ничего, ещё без буксира ходим, — через плечо бросил Сева. — На Северном Полюсе кое-кто к буксиру больше привык.
      — Ой, не хвались! — смеясь, ответил Мингарей.
      — А ты вообще не задирайся, Бекиров, — вмешалась Зиночка. — Какой ты, честное слово!… Малышок, можно прервать работу на десять минут? Послушайте, что вам скажут полярники.
      Все собрались у доски показателей.
      — Комсомольский привет тебе от филиальских ребят, Малышок! — сказал Мингарей, сразу ставший серьёзным. — Мы тебя помним — ты парень боевюй... Дело к тебе есть. Ты знатный командир, я тоже командир. Лучше твоей молодёжной бригады на заводе нет, и лучше моей на филиале нет. Так вот: моя бригада вызывает твою бригаду на соревнование — работать для фронта, как надо. Ты давай больше «труб», а мы будем давать больше паковок. Мы до первого мая будем стахановскую сталинскую вахту стоять на самый высокий показатель, и вы стойте. А с первого мая будем опять соревноваться до первого июля — кто первым полугодовой рапорт товарищу Сталину подпишет. Вот это наш вызов вам! — Он расстегнул и широко распахнул пальто, точно ему стало жарко, а на самом деле для того, чтобы показать свою медаль «За трудовое отличие», и добавил: — Принимаешь вызов или испугался?
      — Это возмутительно! — прошептала Леночка. — Филиальские думают, что лучше их абсолютно никого нет! — И стала протирать очки.
      — Действительно, испугал! — не вытерпел Сева. — Вот так испугал! Сейчас заплачем!..
      — Ребята, получается нехороший тон, — заявил Миша. — Ты всегда азартничаешь, Мингарей! Разве соревнования для того, чтобы друг друга оскорблять? Соревнование для того, чтобы дать хороший пример или помочь. А ты налетаешь, как на футбольный мяч… Давайте обсудим по-деловому… Вот Малышок хочет сказать.
      — Ты на сколько будешь майскую вахту стоять? — в упор спросил Костя у Мингарея.
      — На двести! — гордо ответил Мингарей. — А, Миша? Правильно говорю?
      — И мы на двести, — спокойно сказал Костя, обменявшись быстрым взглядом с Севой. — А потом на сколько?
      — Потом? — Мингарей чуть замялся, вдруг громко хлопнул кепкой по ладони и взглянул на Костю с торжеством. — На двести двадцать будем стоять!… Верно, Миша?
      — Смотри, Мингарей! — сказал Миша Полянчук. — Опять в футбол играешь!
      «На шести «Бушах» столько не взять! — с отчаянием подумал Костя. — Не дадут столько шесть «Бушей»!…»
      — Что скажешь, комсомолец? — спросил Мингарей, прищурившись и сияя лукавой улыбкой. — Где ответ?
      — Он ещё не комсомолец, — внесла ясность Зиночка. — Он ещё не комсомолец, но, конечно, вскоре станет комсомольцем…
      Сердце Кости подпрыгнуло, кровь бросилась в лицо. Впервые Зиночка Соловьёва соединила его имя с большим, пылающим именем — комсомол; с комсомолом, который делал людей отважными бойцами. Он ещё не был комсомольцем, но он уже стал им, когда проговорил:
      — До июля, коль нам ещё станков дадут, будем работать на… двести тридцать процентов.
      Наступила тишина. Зиночка и делегаты с Северного Полюса, удивлённые, смотрели на Костю и его товарищей. Костя заметно побледнел, Сева опустил глаза, а Леночка снова стала протирать очки, зажмурив глаза и крепко сжав губы, чтобы не ойкнуть и не выдать своего ужаса.
      — Зарвался? — тихо спросил Миша и положил руку на плечо Кости.
      — Если лишнее сказал, я не слышал, — свеликодушничал Мингарей.
      — Сказано слово! — сердито ответил Костя. — Слышал, так помни!
      — Ребята, — очень внушительно выступила Зиночка, — всё это не шутки. Понимаете? Мы начинаем соревнование молодёжи завода с молодёжью филиала. Договор Бекирова и Малышева будет первым, а потом мы вовлечём в соревнование всю молодёжь. Конечно, парторганизация поддержит нас только в том случае, если договоры будут серьёзные, а не филькины грамоты. Нам не нужно детского хвастовства.
      — Понятно! — сказал Миша. — Так держать!
      — Бригадиры до обеденного перерыва должны ещё обдумать свои обязательства. После перерыва мы соберёмся в комсомольском комитете и составим проект договора. А завтра проведём в цехе митинг.
      Она долго говорила о том, как будет развёртываться соревнование, но Костя не запомнил. Сейчас, вот сейчас-то он, кажется, испугался — он, кажется, понял, что зашёл слишком далеко. Но это был не страшный испуг, да, может быть, это вовсе и не был испуг. Костя был готов защищать двести тридцать процентов до конца. Он ждал, что, оставшись с Севой и Леночкой с глазу на глаз, получит жаркую баню, но Сева спокойно спросил:
      — В чём дело — на три «Буша» замахнулся?
      — На три…
      — А отделочный будет один?
      — Один… Павел Петрович его настроит, оснастит. — И он промолчал, что вёл с Павлом Петровичем разговор о двух, а не о трёх добавочных «Бушах».
      — А черновые по скольку обдирок должны давать? По пятьдесят? — допытывался Сева.
     
      — По пятьдесят мало… — пробормотал Костя. — Пятьдесят пять нужно… Тогда двести тридцать пять процентов сделаем… А «труб» триста тридцать сдадим.
      — Когда это мы по пятьдесят пять давали на станок, чудак?
      — А мы в обеденный перерыв станем «Буши» крутить…
      — «Крутить, крутить»! Значит, ты или я пойдём обедать, Галкина за отделочным, а Леночке придётся три станка взять… Накрутишь тут!
      — Я научусь! — быстро проговорила Леночка. — Умру, а научусь! Ты, пожалуйста, не думай, что я такая дура! — И она обиделась.
      — Ну, если ты научишься, тогда выйдет! — решил Сева. — После гудка будем как-нибудь задерживаться, а Мингарея обгоним.
      — Ой, непременно! — воскликнула Леночка. — Он такой хвастун, что я даже удивляюсь, как ему не стыдно.
      Не успел Костя по-настоящему перевести дыхание и разобраться в своих мыслях, как за колоннами появился Герасим Иванович.
      Он бросил на Костю строгий взгляд, не удовлетворился этим, надел очки, посмотрел на Костю поверх стёкол, приказал: «Ступай за мной!» — заложил руки в карманы и, переваливаясь, пошёл из-за колонн, увлекая за собой Костю, как пароход увлекает на буксире утлую шлюпчонку.
     
      СОГЛАСИЕ
     
      Он шёл за мастером и — странное дело! — с каждым шагом чувствовал себя увереннее, твёрже. Почему? Очевидно, новость облетела весь цех и всех взбудоражила. Его встречали и провожали взгляды, в которых он читал тревогу, одобрение, задор. Маленький Маркин подкатился к нему шариком и шепнул: «Не дрейфь! Надо с филиальских пыльцу сбить», а долговязый револьверщик Карамолин стукнул себя кулаком в грудь и сказал: «Малышок, имей в виду!» — причём было ясно, что он тоже требует от Кости решимости и отваги. Так-то так, но было непонятно, куда ведёт Костю строгий мастер.
      У цеховых ворот Герасим Иванович круто остановился и повернулся к Косте всем корпусом.
      — Опять своевольничаешь? — спросил он. — Ты куда сунулся, я тебя спрашиваю? Посоветоваться не мог, прежде чем хвост трубой задирать?
      — А коли они насели, — ответил Костя. — Вас-то за колоннами не было, а они… Мингарей думает, что против филиальских никто не устоит. Только они на филиале сознательные!…
      — А ты сознательный? Не вижу! Драться — дерись, я против полезной драки ничего не имею. Но ты понимаешь, чем шутишь? Ты именем лучшей фронтовой бригады шутишь. Кто позволил? Кто будет за тебя позор рахлебывать?
      — Не опозоримся! — защищался Костя. — Три «Буша» дайте. Многостаночный участок сделаем…
      — Распыхался! — проговорил мастер, глядя на него уже сквозь стёкла очков. — Ишь распыхался, ишь залетел! — добавил он и отвернулся, чтобы скрыть невольно пробившуюся улыбку. — Что-то ты врёшь насчёт трёх «Бушей»… Ступай за мной!
      Мастер свернул в коридор, который соединял станочный участок ремонтного цеха с первым цехом. Всё стало ясно, но Костя даже не успел обрадоваться, так как увидел директора завода и Павла Петровича, которые осматривали «Буши».
      На участке из четырёх станков работал лишь один; за ним стоял Колька Глухих, страшно заинтересованный необычным наплывом посетителей.
      — А вот и виновник торжества, — сказал директор. — Здравствуй, Малышев!… Ты что же это делаешь представителям филиала безответственные заявления? Хочешь и свою бригаду и молодёжный цех подвести?
      После памятного разговора с директором Костя почему-то перестал бояться этого человека, и директор стал даже казаться ему красивым, хотя у него были широкий нос и узкие глаза, из которых он так и постреливал огоньками, то сердитыми, то насмешливыми. Он перестал бояться директора, но, как и все на заводе, уважал этого справедливого и простого человека.
      — Никого мы не подведём, — сказал Костя. — Дайте «Бушей», так не подведём. Я филиальским и сказал: «Коли мне станков дадут, так двести тридцать процентов сделаем…»
      — Позволь, позволь! Сколько ты «Бушей» просишь? — удивился Павел Петрович, вытянулся вверх и нагнулся к Косте, как вопросительный знак. — При двух дополнительных черновых «Бушах» можно рассчитывать максимум на двести пятнадцать процентов…
      — А мы три «Буша» просим…
      — Ах ты разбойник! — подпрыгнул Пацел Петрович. — Ты же понимаешь, что один отделочный станок не обслужит шесть черновых. Значит, ты всё-таки на двухсменную работу сбиваешься?
      — Двухсменную работу в молодёжном цехе не разрешу, — твёрдо сказал директор.
      — В одну смену успеем, — объяснил Костя. — Станки будем без обеденного перерыва крутить. Обедать по очереди станем ходить. Мы многостаночники. Время уплотним. На отделочную работу Катерину Галкину поставим.
      — Верно… У этой Галкиной руки золотые, — как бы про себя отметил мастер.
      Старшие задумались. Директор, Балакин и Герасим Иванович несколько раз прошлись по участку, совещаясь вполголоса. Наконец директор подозвал к себе Костю.
      — Мне только одно непонятно, Малышев, — сказал он, — как же ты теперь в тайгу удерёшь, коль скоро ты такую историю затеял? — Эта шутка означала, что предложение Кости принято. — Сегодня, Герасим Иванович, я дам команду о переброске трёх «Бушей» за колонны. Проследите за этим делом. А вы, Павел Петрович, подумайте об оснастке отделочного станка. Нужно также усилить бригаду одним человеком на всякий случай. — Он быстро обернулся к Кольке Глухих: — Сильно ты загружен?
      — Не… не… очень, — заикаясь, ответил Колька.
      — Ты очень не очень загружен, — пошутил директор. — Ремонтный цех вполне обойдётся взрослыми токарями… Малышев, возьмёшь Глухих в бригаду? У вас при семи станках рабочей силы будет в обрез. Чуть кто вышел из строя — и готов прорыв. Возьми, Малышев, в свою бригаду Глухих. Если он станет работать хорошо, мы сообщим об этом гвардии капитану, порадуем фронтовика… — Он помолчал и добавил: — Впрочем, я не буду неволить: подбор работников в бригаду — твоё дело.
      Только самый тонкий психолог мог бы прочитать все чувства, которые отразились во взгляде Кольки, но два основных чувства Костя понял: радость и мольбу. «Возьми, возьми меня в бригаду! — умолял его великий конспиратор и заговорщик. — Ты видишь, какой я одинокий в ремонтном цехе. От такого одиночества не то что в синий туман сбежишь, а на луну заберёшься, честное слово! Я не лодырь! Это только печальное недоразумение. Возьми меня в бригаду, и ты увидишь».
      — Возьму, — согласился Костя, отвечая директору. — Только коль не будет слушаться, прогоним. Нам поперечных в бригаде не нужно.
      — Так и запомни! — сказал директор Кольке. — Малышев берётся сделать из тебя гвардейца трудового фронта, достойного твоего отца… Всё! Иди работать, Малышев!
      — Разбойник! Как же всё-таки заставить отделочный станок обслуживать шесть «Бушей»? — спросил Павел Петрович. — Ты только и умеешь ставить мне задачи…
      Костя поскорее убрался из ремонтного цеха, чтобы директор, чего доброго, не отменил своего решения.
     
      «ТЫ БЫЛ НЕ ЛУЧШЕ!»
     
      Волнения и тревоги этого дня ещё не были исчерпаны. После того как Костя вторично встретился с делегатами филиала в комсомольском комитете, после того как был составлен черновик договора, он бросился в цех и попал в бурю, в шторм. Это была буря, это был шторм негодования.
      Маркин крикнул ему:
      — Поздравляю с боевым работничком!
      Карамолин протянул поперёк прохода длинную, как шлагбаум, ногу, остановил таким образом Костю, стукнул себя кулаком в грудь, спросил:
      — Мало тебе в цехе хороших ребят?
      А тихонькая Петюнина пожаловалась, глядя на Костю сиреневыми глазками:
      — Неужели я хуже этого блажного? Сколько к вам просилась в бригаду…
      Сева работал злой, сразу похудевший. Увидев Костю, он сначала показал ему спину, потом одним рывком повернулся и спросил, едва шевеля губами:
      — Ты где голову потерял?
      — Моя голова при мне! — обозлился Костя. — За своей смотри! Директор велел Глухих в бригаду взять.
      — Врёшь! Глухих всем раззвонил, что ты сам согласился. Ты думаешь, что делаешь? Вылез на двести тридцать процентов, а в бригаду кого тащишь? Кого берёшь, я тебя спрашиваю? Лодыря первой марки!
      — Сева! — грозно произнесла Леночка. — Я ещё раз прошу тебя, перестань!
      Тут Костя увидел, что возле Леночки стоит Колька Глухих.
      Он прислонился к стене, бледный, с кривой усмешкой, бросил на Костю быстрый взгляд и ещё крепче прижался к стене, бледный, легковесный Колька, попавший в крепкий переплёт.
      — Что «Сева», что «Сева»! — зашумел Булкин. — Что ты меня муштруешь? Пусть! Пусть лучше я из бригады уйду, чем работать с этим… с этим…
      — Уходи! — сказал Костя, у которого задрожали руки и в горле пересохло. — Ты что? Ты зачем нахально при нём? Сдавай станки, обойдёмся!
      — Сева, Костя! — произнесла Леночка точно таким же басом, каким говорила её мама.
      Она подошла к мальчикам, взяла одного и другого за плечи и решительно развела, что было вполне своевременно, так как потасовка могла начаться каждую минуту.
      — Ты был лучше? — спросила она, глядя в глаза Севе.
      — Не лезь! — рванулся Сева, но не выдержал её взгляда и отступил.
      — Ты был не лучше! — продолжала Леночка, тяжело дыша. — Совсем, нисколько не лучше! Я никогда не называла тебя Булкиным-Прогулкиным, а весь цех называл. Потому что ты был… ты знаешь, кем ты был… Ты работал плохо… Скажешь, неправда? — Спокойствие оставило её, голос упал и подозрительно охрип. — Я не могу, когда так относятся… когда так… не по-комсомольски… Я прошу тебя, Сева, не надо так! — Она совсем расстроилась, стала прежней Леночкой, горько сказала: — Ой, какие вы все абсолютно невозможные! — Пошла к своему станку и закончила с отчаянием: — Лучше я первая уйду из бригады, чем быть с такими, как ты. Сева! Я тебе серьёзно говорю.
      — Он меня смертельно оскорбил, когда мы принимали присягу! — гордо заявил Сева.
      — «Смертельно»! — усмехнулся Костя, почувствовав, что опасная минута миновала. — Что ж ты не помер, коли смертельно? Болтаешь сдуру!
      Он открыл шкафчик, достал пёструю жестяную коробку из-под монпансье, выпрошенную у Антонины Антоновны, открыл её, вынул присягу, красиво перевязанную красной шёлковой ленточкой, и сказал:
      — Ленушка, Севолод, подите-ка сюда. И ты, Николай, иди… Руки вытри, а то запачкаешь. Читай, чтоб слышно было.
      — Не волнуйся! — сказала Кольке его заступница. — Почему ты так волнуешься? У меня мама — медработником… Я думаю, что у тебя невроз.
      Стараясь не волноваться, Колька заспешил, забормотал, но понемногу пришёл в себя и дочитал присягу вполне удовлетворительно.
      — Всё понял? — спросил Костя.
      — Конечно, конечно! — заторопился Колька.
      — Будешь выполнять по-фронтовому?
      — Малышок, честное слово! Ты напрасно спрашиваешь. Ты же понимаешь!… — И его глаза быстро заморгали.
      — Распишись!
      Колька сделал это с таким видом, будто дал расписку в получении всех богатств мира. Костя протянул ему руку.
      — Поздоровайся и ты с ним, Севолод, — сказал он.
      Так Колька Глухих стал членом первой фронтовой бригады. Тотчас же Костя стал объяснять Кольке его обязанности, и великий конспиратор ловил каждое слово, каждое движение на лету, потому что он, по правде сказать, был сообразительным. Кроме того, он понимал, что либо станет гвардейцем трудового фронта, либо… Даже не хотелось думать, что будет, если он не удержится за колоннами.
     
      ПОЧЁТ
     
      Катя прожила десять дней в лесничестве, недалеко от города, и это были смешные дни. Её поили молоком, заставляли дышать свежим воздухом, и тётя, у которой не было детей, всё уговаривала Катю совсем перебраться к ней. Потом Катя рассказывала, что в доме лесничего часы стояли, хотя маятник качался; что же касается календаря, то его совсем не было. Она скучала и в солнечные дни ходила на Ермакову гору. Отсюда она видела родной город. Сидя на камне, Катя думала обо всём сразу: о заводе, о папе, о Нине Павловне и о своей бригаде. Да, о своей бригаде, потому что она даже не могла представить, как можно жить без своей бригады. Если бы Катя знала, что бригада тоже не хочет расстаться со своей лучшей работницей, она, наверное, побежала бы в город, не попрощавшись с тётей.
      На заводе время тоже вело себя странно. Часы, минуты и секунды таяли незаметно. Сначала Костя думал, что это спешат часы и гудки, но нет, — это спешило время. Одно дело подгоняло другое и приводило за собой третье. Приказ директора был выполнен — ещё три «Буша» переселились за колонны. Герасим Иванович помогал Косте налаживать участок. Надо было покрасить «Буши», подумать об инструменте, проследить, как электрики подключают новые станки к энергии, и главное — надоедать инструментальщикам, чтобы они без задержек смастерили оснастку для отделочного станка по чертежам Павла Петровича.
      На самого Павла Петровича полагаться не приходилось: он готовил подарок к Первому мая — цельнометаллический транспортёр для «рюмок», заказанный Ниной Павловной, — и почти не выходил из термического цеха.
      Голова Кости была занята хозяйственными заботами, и почти всю программу везли Леночка и Сева. Это было нелегко, но они справлялись и не жаловались на усталость.
      Возле доски показателей висел красиво написанный договор, скреплённый подписями Мингарея и Кости. Бригаде не приходилось краснеть перед этим договором: каждый день она давала сто шестьдесят -»труб» — двести процентов общебригадной нормы.
      Теперь уже все бригады молодёжного цеха соревновались с молодёжными бригадами Северного Полюса. Завкомовскому художнику приходилось писать много «молний» о высокой выработке, Зиночка Соловьёва увозила самые хорошие «молнии» на филиал, а Миша Полянчук привозил с филиала ответные «молнии» и часто бывал за колоннами.
      Праздник приближался. За колоннами снова появился рыжебородый фотограф. Он сказал:
      — Здравствуйте, старые знакомые!… Культурно, культурно! — раздвинул штатив, привинтил фотоаппарат, нацелил его на стеллаж против окна и распорядился: — Подходите, ребята, один за другим, садитесь перед аппаратом. Улыбаться можно, шевелиться нельзя. Снимать буду без магния, с выдержкой…
      Он сфотографировал Костю, Леночку, Севу и похвалил их за выдержку.
      — А где та девочка? — спросил он. — Такая белокурая, синеглазая, хорошенькая. Кажется, Катя… Да, совершенно точно: Катя Галкина, У меня отличнейшая память.
      Леночка тотчас же объяснила:
      — Она болеет, но скоро совсем поправится. Она заболела от вас, когда вы приходили нас снимать и расстроили её, потому что спросили об отце…
      Узнав, что случилось с Катей, фотограф опечалился:
      — Никогда себе не прощу, что огорчил её. Очень, очень жаль…
      — Ей тоже будет жаль, что вы её не сняли, — вежливо сказала Леночка.
      — Ну ничего, она есть на общем снимке вашей бригады, и я постараюсь сделать портрет получше… Простить себе не могу, что завёл с ней разговор о папаше…
      Дня через три Леночка после обеда влетела за колонны с воплем:
      — Мальчики, нас вывесили! Идите посмотреть! Там столько народу!
      В садике возле заводоуправления появилось прекрасное сооружение. Это была витрина в виде развёрнутой книги, установленная на четырёх столбах. Наверху блестели буквы из нержавеющей стали: «Доска Почёта», а из-за стекла на зрителей глядели фотографии знакомых людей. Сначала шли портреты взрослых Стахановцев, инженеров, техников, а потом — молодых, и на первом месте — Кости, Леночки, Кати и Севы. Возле доски Почёта было людно; зрители обсуждали, кто получился хорошо, а кто — не похоже на себя.
      — А ну, как вышел Булкин-Прогулкин? — спросил Сева и, прищурив один глаз, посмотрел на свой портрет. — Кажется, ничего себе, как с натуры. Культурно, культурно!
      — А Катерину рыжий дядька плохо нарисовал, — озабоченно отметил Костя. — В чём душа держится…
      — Ничего ты не понимаешь! — фыркнул Сева. — При чём тут дядька? Она такой и была, когда он нас всех снимал. Фотограф не рисует, а только снимает.
      — Да, не рисует! Небось веснушек у нас не нарисовал, а её нарисовал тяп-ляп.
      — Правда! — обрадовался Сева. — Ни одной веснушки нет. Он их, наверное, замазал. Культурно, культурно!
      — Поздравляю, корешок! Вот теперь хорошо видно, что ты недаром держался за станок! — послышался за спиной Кости знакомый голос.
      Миша Полянчук, который только что привёз с филиала новую порцию задорных «молний», крепко пожал руку Косте.
      — Рад, что в почёт попал?
      — А чего плакать? — усмехнулся Костя.
      — Желаю тебе удержаться на этой доске всю жизнь, — пожелал Миша. — Но, смотри, будет нелегко. После праздника Мингарей сядет сам на себя верхом и начнёт атаку. Его бригада много нового придумала. Вот, например, помост строят. Будут «катюши» паковать прямо на помосте. Подошла вагонетка — пустые ящики в сторону, заполненные ящики сдвинул с помоста на вагонетку, и всё! Большая экономия времени, и вагонетки не задерживаются. — Он призадумался и сказал: — Между прочим, Малышок, у меня к тебе есть дело по бытовой линии: не можешь ли ты поговорить с вашими хозяйками, чтобы они пустили одного жильца? Человек солидный, молодого возраста, среднего роста, не кусается, не ругается. Может спать даже на булыжниках. Спросишь?
      — У нас в боковушке жить будешь! — сразу ответил обрадованный Костя, который понял, о каком человеке идёт речь.
      — Догадался? Правильно. Меня переводят на завод в бригаду по налаживанию новой сборки. Я теперь сборочный процесс назубок знаю. Если твои хозяйки согласятся, будет славно!
     
      ПЕРЕД ПРАЗДНИКОМ
     
      Много, очень много хорошего обещал праздник и месяц май: возвращение Катюши, переезд в город Миши, кипучую жизнь за колоннами, двойную выработку и горячее соревнование с Мингареем, который готовился сесть на себя верхом.
      Право же, праздник мог наступить каждую минуту, но он немного задержался, потому что праздник не может начаться, если не всё готово. Это выяснилось, когда Костя и Колька вечером подкрашивали станины новых «Бушей». Колька обмакнул кисть в ведёрко с краской и вздохнул.
      — Знаешь, Малышок, я буду с тобой откровенным, — сказал он. — Мне очень тяжело в моральном отношении…
      — Чего? — удивился Костя.
      — Ну, на душе тяжело, понимаешь? Конечно, я тебе очень благодарен, что ты взял меня в бригаду, но я переживаю адские муки. — Колька прижал руку, державшую кисть, к груди, попутно мазнув себя по щеке. — В цехе ребята смеются, что я на побегушках у Севы, что я впал в ничтожество и только подсобный рабочий…
      — Все мы друг другу пособляем…
      — Конечно, конечно, я понимаю! Я согласен! Я ничего не говорю! — заторопился Колька, размахивая кистью. — Но почему Севка ни разу не пустил меня к станку? Я вчера попросился поработать на двух станках, а он говорит: «Куда лезешь, слабое звено!» Вот так здорово! Конечно, я тогда глупо поступил с твоим станком, но почему я до сих пор слабое звено?
      У Кольки было по-смешному разобиженное лицо с забавным зелёным мазком на щеке, но Костя слушал его задумчиво. Он вспомнил, как был «слабым звеном», знал, как обидно, тяжело, когда человеку не верят, что он может стать настоящим, хорошим звеном.
      — Убери краску, кисти, — сказал он. — Теперь покажи, как ты можешь на двух «Бушах»!
      На другой день Костя так распределил обязанности:
      — Ленушка — за отделочный, мы с Николой до обеда три станка потащим, а ты, Севолод, будешь пособлять…
      — Что такое? — высокомерно переспросил Сева. — Почему это я должен быть подсобным при каком-то Глухих?
      — А он почему должен быть подсобным при тебе? — спросила Леночка. — Я давно хотела поговорить с Малышком, только он всё время занят… Как тебе не стыдно! Мне абсолютно не нравится твой тон, как ты говоришь с Колей. Ты… Я недавно стала тебя уважать, но теперь я абсолютно разочаровалась… Да молчи, пожалуйста, а то я сейчас открыто скажу, кто ты внутри.
      — Ну кто, кто? — крикнул Сева. — Что ты увидела своими очками?
      — Ты опять об очках? И без очков видно, какой ты… — выпалила Леночка и пошла за станок.
      Началась новая полоса в жизни Кольки Глухих. Он учился у Кости управляться с двумя станками, смотрел на него преданными глазами и готов был за него и за бригаду броситься в огонь и в воду. Леночка всё ещё переживала утреннюю стычку и часто вздыхала, а Сева… Когда Костя, выбрав минуту, шутливо спросил: «Кто с кем заодно?» — он ответил:
      — Ну и радуйся!
      — Никола-то с двумя станками свободно управляется. И с тремя управится, дай срок!
      — Пока все сразу не запорет, — ревниво бросил Сева.
      — Нет! — уверенно возразил Костя. — Он хоть и томошится, а руки у него ловкие, скорые. Вот тебе и слабое звено!… Напрасно ты про человека плохое говоришь…
      — Человек!… — Сева сплюнул и прекратил спор.
      После работы Колька попросил Костю «на минуточку», увёл его с участка «Бушей», оглянулся по конспиративной привычке, засуетился, но вспомнил, что теперь ему запрещается иметь невроз, спрятал руки за спину и потупился.
      — Малышок, ведь я не лодырничаю, правда? — спросил он.
      — Ты работаешь, как надо, — признал Костя.
      — Я ещё лучше буду работать, вот клянусь! Вот ты увидишь! Я буду работать всё время с энтузиазмом… И… и в тайгу не пойду. Честное слово!
      — Да Севолод тебя в тайгу не возьмёт… коли сам пойдёт.
      — А если бы он даже на коленях просил, я всё равно не пошёл бы… Вогульское золото — это чепуха. Главное — это побольше оружия и снарядов давать фронту. — Он, застеснявшись, оробев, продолжал: — Малышок, если ты мне веришь, ну хоть немного, напиши удостоверение моему батьке на фронт, что я работаю хорошо. Напишешь? Ты мне его дашь, а я сам… я сам попрошу директора, чтобы печать поставили… Батька у меня гвардии капитан… И знаешь, он хоть и строгий, но лучше его на свете нет. Я… хочу, чтобы он знал, как я… помогаю фронту.
      — Напишу, — пообещал Костя. — Только ты работай с энтузиазмом.
      — Малышок! — воскликнул Колька. — Если… если я буду работать без энтузиазма, убей меня без разговоров, как nocAtA него шакала! Хорошо?
      — Вот ты уж глупости болтаешь! — сказал Костя.
      По дороге домой ребята говорили о Кате, которая должна была приехать из лесничества утром первого мая. Пускай приезжает! Ребята ей ничего не скажут о новых «Бушах», и Нина Павловна, по их просьбе, тоже промолчит. После праздника Катя придёт за колонны, всё увидит своими глазами и ахнет от удивления.
      Они остановились на вершине холма. Вечер был прозрачный, спокойный — обычный апрельский вечер, но в нём было что-то очень хорошее для сердца. Легко, свободно дышалось на высоком холме, перед которым раскинулся город, зажигавший жёлтые и зелёные огоньки — крохотные золотые и изумрудные точки.
      — Как хорошо! — прошептала Леночка. — Мне кажется, что уже Первое мая. Правда, ребята?
      Далеко-далеко, за грядой каменных домов, в небо прыгнула багряная зарница, точно взмахнуло огненное крыло. До холма не скоро докатился глухой, тяжёлый грохот и два раздельных коротких стука. Ребята знали, что это такое, и всё же насторожились.
      — Новые зенитки на пушечном заводе пробуют… А может быть, пушки для танков, — задумчиво проговорила Леночка.
      Вдруг всё наполнилось гудением. Казалось, что гудит само небо; казалось, что стомоторный самолёт парит над городом, то поднимаясь, то опускаясь, и что вот-вот он коснётся сердца, которое сжалось и притихло.
      — Моторы для танков гудят, — объяснила Леночка, хотя ребята знали и это.
      — Танков будет невпроворот, — как бы про себя сказал Костя, подождал отклика Севы и не дождался.
      — Ребята Ивана Стукачёва в городе видели — он в школе танковой хорошо учится… Тоже говорит, что танков уже много, — добавил Колька.
      — Домой пора, — отрывисто сказал Сева.
      К холму один за другим катили далёкие грохоты, не затихая, точно гудел в небе невидимый стомоторный самолёт. Леночка болтала о празднике, о том, как хорошо они проведут этот день с Катей.
     
     
     
      Глава пятая
     
      АТАКА
     
      Праздник был совсем близко. Он мог наступить каждую минуту. Завод готовился встретить его как следует. Впрочем, казалось, что за колоннами уже всё сделано. Семь «Бушей» стояли на своих местах: шесть вдоль стены, а седьмой, отделочный, на почётном месте — у средней колонны. На инструментальных шкафчиках блестела свежая краска. Еловая хвоя, принесённая ребятами из железнодорожной рощи, наполнила всё запахом свежей смолы. Стало так хорошо, что ребята побежали в термический цех за Ниной Павловной — пускай посмотрит и оценит.
      — Бабушка беспокоилась? — спросила Нина Павловна, которую они нашли возле электрованн. — Пришлось всю ночь провести в цехе. Сегодня у нас комиссия главка… — Она шёпотом добавила: — А транспортёр всё ещё не наладился.
      Возле транспортёра возился сердитый Павел Петрович. Он включил мотор, наклонив голову набок, прислушался к ходу машины и щёлкнул пальцами обеих рук.
      — Какой грохот! — крикнул он. — Никуда не годный транспортеришко. Шумит, как трамвай. Ремонтники плохо отрегулировали ролики. Сегодня мы блестяще осрамимся! — И он, вооружившись ключом, полез под транспортёр.
      По мнению ребят, транспортёр получился правильный. Он напоминал велосипедную цепь-передачу, только с очень большими звеньями. Каждое звено несло сеточку-люльку, чтобы подогретым «рюмкам» было удобнее путешествовать от туннельной печи к свинцовым ваннам для окончательной доводки. Но Балакин продолжал волноваться и капризничать.
      — Пойдёмте за колонны, ребята, а то всё это уже стало мне действовать на нервы, — тихонько сказала Нина Павловна.
      Ребята торжественно повели её на участок, и она вздохнула:
      — Как у вас хорошо, светло, зелено!… Что с тобой, Малышок?
      Прославленный командир фронтовой бригады застыл, пригвождённый к полу. Остальные ребята немедленно последовали его примеру — тоже вросли в землю.
      Над доской показателей висел неизвестно откуда взявшийся пёстрый плакат:
      «Молния» по филиалу.
      Горячий привет фронтовой бригаде Мингарея Бекирова!
      Вчера она выработала 235 процентов нормы на упаковке готовой продукции. Так надо стоять первомайскую вахту, так надо помогать фронтовикам!»
      — Вот это здорово! — ахнул Колька.
      — Здорово с плюсом, — признал Сева.
      — Это… это нечестно с его стороны! — возмутилась Леночка.
      — Что нечестно? — спросил насмешливый голос. — Много вырабатывать — нечестно? Вот так понятие!
      Только теперь Костя увидел улыбающегося Мишу Полянчука, увидел он и серьёзного Герасима Ивановича, сидевшего на стеллаже.
      — Да, это неправильно, нехорошо! — шумно протестовала Леночка. — Мы только что кончили расширяться, а у них никакой техники нет. Им легко хоть три нормы дать…
      — Просто Мингарей в футбол играет, — дополнил Сева. — Подумаешь, удивил, на обе лопатки положил!
      — Глупость порешь! — вмешался Герасим Иванович. — Не так-то легко на ручной работе много выработать. Видно, что филиальские ребята ради праздника помозговали, постарались. Ты, Булкин, радуйся, что они так сработали, да подумай, как от них не отстать…
      Не добившись ни искорки радости ни от Севы, ни от других участников бригады, он коротко спросил:
      — Что думаешь, Малышев?
      Что думал командир бригады, что думал Константин Григорьевич, который так занёсся, так погорячился перед Мингареем? Все ждали, что он скажет. Надо было решать вопрос, и решать спокойно, не выдавая своей тревоги.
      — Сегодня на полную выработку пойдём, Галкину ждать не будем, — сказал он, окинув взглядом свой маленький отряд, готовый к бою.
      — Правильно, — согласился Сева.
      — Как людей расставишь? — поинтересовался Герасим Иванович.
      Костя стал развивать план работы на семи станках при четырёх токарях, считая и Кольку. До обеда Леночка должна вести отделочный станок, а мальчики — по два черновых. Первой шла обедать Леночка. Её подсменял Глухих, а Костя и Сева вели по три черновых станка. Потом Леночка сменяла Колю, он шёл обедать; вернувшись, опять-таки заменял Леночку, она брала три черновых станка Севы, а Сева шёл обедать, и так далее. Суть заключалась в том, чтобы станки не стояли ни минуты. Было ли это возможно? Да, это было бы возможно, если бы все члены бригады имели одинаковую квалификацию.
      — Кто в футбол играет? — усмехнувшись, спросил Герасим Иванович. — Это ты, Малышев, в футбол играешь, ты горячку порешь. Да ведь и в футбол нужно с головой играть, а не так, чтобы ногами сдуру шаркать. А где твоя голова? В данном случае я её не вижу… Ты, Глухих, за отделочным станком работал?
      — Не… нет… Но я постараюсь, — пролепетал Колька.
      — Не выйдет так, Малышев, — решил мастер. — Не позволю с техникой шутки шутить. Работайте, как задумали, только без этих подсменок, пока бригада в полном составе не соберётся.
      — Не дадим мы, сколько Мингарей дал, — проговорил командир, и его голос дрогнул от обиды, — просмеют нас ребята…
      — Да, пускай наша бригада Первого мая битой ходит, пускай в галошу садится! — изменив своему спокойствию, крикнул Сева и сорвал с головы кепку так резко, что его волосы вздыбились. — Пускай! Нечего с нашей бригадой церемониться!
      Наступило тяжёлое молчание. Миша шепнул Косте:
      — Жалею, что притащил эту «молнию». Положение у вас ах и швах!
      Но Костя ему не ответил. Он смотрел между колоннами, не веря своим глазам; Нина Павловна смотрела в том же направлении и тоже не верила себе; только Леночка поверила сразу.
      — Катя! Катенька! Катюша приехала! — закричала она.
      За колонны ворвалась Катя, немного опередившая гудок. Это пришла выручка, это пришла надежда.
     
      В СВОЕЙ БРИГАДЕ
     
      — Как у нас красиво! — сказала Катя. — Ох, сколько станков! Мы расширились! Наверное, это всё Малышок устроил!… Недаром я так спешила. Я чувствовала. Меня тётя не отпускала, а я всё равно уехала. Никогда больше не буду пить молоко! Так надоело! А где мой станок?… Ниночка, как я рада, что приехала!… Нет, это не мой станок! Что с ним сделали? Ничего не понимаю…
      — Идём в медпункт! — приказала встревоженная Нина Павловна, схватив Катю за руку. — Не позволю тебе работать, пока доктор не осмотрит.
      — Какая ты худенькая, Ниночка! — ответила Катя. — Тебя непременно нужно отправить в лесничество пить молоко. В обеденный перерыв я поведу тебя к доктору, пускай он тебя осмотрит.
      Румяное, круглое лицо Катюши светилось, а глаза ещё никогда не были такими синими и счастливыми. Она бросилась к своему шкафчику, надела халатик-спецовку и затянула пояс.
      — Включаюсь! — сказала она решительно.
      — Можешь, — согласился Костя. — Переделали мы твой станок. Вместо американского патрона самозажимный поставили. Ключа теперь не надо. Гляди: берёшь рычаг на себя — патрон разошёлся. Рычаг от себя — заготовку зажал. Задняя бабка тоже от рычага работает. А это упор для резцедержателя. Подведёшь его до упора — дальше не пойдёт. Включаешь самоход — стружка ровно в пять десятых миллиметра получится. Скорость, подачу тоже повысили. Павел Петрович всё придумал. Резец победитовый я поставил, тот что Стукачёв дал… Пробуй!
      Она попробовала эту механику, и показалось, что станок работает сам, а ей только нужно чуть-чуть к нему прикасаться, напоминая «Бушу» порядок операций. Совсем другим стал «Буш». Но тут же выяснилось, что руки его хозяйки тоже стали другими. Они сразу нашли нужные движения и повели станок, успевая всё сделать: крючком из толстой проволоки отвести стружку, чтобы она не навернулась вокруг резца, подвинуть поближе очередную обдирку, охладить резец. Всё успевали сделать маленькие сильные руки.
      Нина Павловна встретилась со счастливым взглядом Катюши и невольно улыбнулась в ответ. Она поняла, что теперь поперечную душу уже не оторвать от бригады, которая с появлением Кати воспрянула духом.
      — Я так счастлива, ты представить себе не можешь! — сказала ей Катя. — А ты ещё больше похудела… Наверное, дни и ночи работаешь. — Она помолчала, перестала улыбаться, вполголоса спросила: — Я думала… всё время думала, что, как приеду, ты мне скажешь…
      — Нет, девочка, всё остаётся по-прежнему, — едва шевельнув губами, ответила Нина Павловна.
      — А как было бы хорошо, — сказала Катя со вздохом, — если бы к празднику пришло хоть малюсенькое письмо… Хоть одно слово!
      — Да, хотя бы одно слово!… — повторила Нина Павловна. Теперь, когда Катя так поправилась, она ещё больше походила на Василия Фёдоровича. В каждой чёрточке её лица Нина Павловна узнавала любимого человека, каким она его помнила. Лицо Василия привиделось ей как живое. Показалось, что муж издалека послал ей свою улыбку. Сердце закричало: «Не молчи, подай весточку! Где ты, что с тобой?»
      — Нет, ты всё же сумасшедшая, — проговорила Нина Павловна и поправила на Кате беретик, успевший сбиться набок. — К доктору пойдём непременно.
      Бригада быстро настроилась. Костя поручил Севе, Леночке и Кольке по два черновых станка, а сам взялся за подсобную работу. Один за другим пошли «Буши». Герасим Иванович дал несколько советов Косте и мимоходом сказал Мише:
      — Так-то, дорогой товарищ! Ваш Мингарей, конечно, работник завидный, но и наши галчата, если разобраться, орлы!
      — Никто в этом не сомневался, — ответил Миша. — Орлы и львы.
      — Когда вы перебираетесь к нам? — спросила его Нина Павловна.
      — Сразу после праздника.
      — Мы все будем очень рады, а больше всех, конечно, Малышок.
      В термическом цехе Нину Павловну ждала тысяча дел, и это было хорошо: хорошо было то, что заботы оттеснили думу о Василии.
      — Наконец я уговорил машинку не шуметь! — с торжеством доложил Павел Петрович. — Будем пробовать весь поточный комплекс?
      И вот начался пробный перепуск. Туннельная печь выдала первые подогретые «рюмки». Печной работник положил их в сеточки-люльки, и они по транспортёру поплыли к свинцовым ваннам.
      — Начали! — крикнул Дикерман, схватил «рюмку» щипцами, погрузил в расплавленный свинец, и другие калильщики последовали его примеру.
      Дикерман выдержал «рюмку» в свинце сколько нужно, стукнул щипцами о край ванны, и другие калильщики один за другим повторили это лихое движение. Сбив блестящие капельки свинца, они окунули раскалённые «рюмки» в масло и выставили их на железный стол-каретку. Участок электрованн ожил. Поточный комплекс закалки «рюмки», придуманный Ниной Павловной и учёными-металлургами, родился.
     
      БОЛЬШОЙ ПОДАРОК
     
      Праздник шёл по Уралу. Если бы вы спросили, где он начался, каждый труженик ответил бы: «У нас!» — и сказал бы правду. Машинисты экскаваторов на железных горах Высокой, Благодати, Магнитной вдвое быстрее наполняли тяжёлой рудой вагоны, потому что начался праздник. Пушкари Перми посылали на полигонные испытания всё больше пушек, потому что праздник начался. Танкостроители Челябинска ускоряли ход сборочных конвейеров, так как этого требовал праздник. Доменщики и сталевары Магнитогорска, Серова, Кушвы, медеплавильщики Кировограда и Крас-ноуральска, алюминщики Каменска-Уральского всё быстрее выдавали плавки искрящегося металла. Уральская земля встречала праздник военными подарками.
      Участок за колоннами молодёжного цеха был маленьким, почти незаметным кусочком Урала, но здесь люди тоже жили мыслью о фронте. Они хотели скорее узнать, что дадут семь станков, не придётся ли краснеть перед бригадой Мингарея Бекирова, перед молодёжным цехом. Впрочем, на сердце у Кости становилось всё легче. Отделочный станок справлялся с потоком деталей.
      Он справлялся! Он успевал. Он даже как будто немного обгонял этот поток. Это вовсе не означало, что Павел Петрович ошибся в своих расчётах. Присмотревшись к работе Катюши, Павел Петрович сказал:
      — Да, всё зависит от рук… В таких руках отделочный станок успевает. — Но тут же добавил, погрозив пальцем Косте: — Нечего, нечего! Я знаю, о чём ты думаешь!
      И он угадал, потому что Костя подумал о восьмом «Буше», который остался сиротой в ремонтном цехе.
      Со стороны казалось, что Катя вовсе не спешит, но её руки успевали оторвать от каждой минуты несколько лишних секунд, а от часа — несколько минут, и она ещё умудрялась пошушукаться с Леночкой и дружески улыбнуться ребятам, даже Кольке, хотя в душе была не совсем довольна, что Малышок взял его в бригаду.
      — А ты быстро освоился на двух станках, — всё же признала она.
      — С помощью Малышка, — откликнулся Сева.
      — Я прошу тебя, Сева, не начинать этого разговора, — вмешалась Леночка. — Ты тоже не сам научился работать на двух станках.
      — Уж и слова сказать нельзя! — И Сева подмигнул Кате: — Это её симпатия, понимаешь?
      — Ой, ненормальный! — засмеялась Леночка и всплеснула руками. — Вы все моя симпатия, а больше всех Катя.
      Словом, на участке «Бушей» дела шли прилично. Ребята из молодёжного цеха бегали за колонны справиться, получит ли Мингарей достойный ответ. Потом парторг привёл кучу важных посетителей и сказал:
      — Вы интересовались нашим опытом использования устаревшего оборудования — вот посмотрите.
      И после того как Костя рассказал о работе участка, парторг увёл посетителей в термический цех. Вообще день выдался беспокойный.
      — В термический цех весь город съехался. Народу полно! Дым столбом, и музыка играет, — сообщил Колька, бегавший сдавать резцы в заправку и заглянувший по пути в термичку.
      — Воображаю, как волнуется Нина, — сказала Катя. — Ужасно неприятно, когда кто-нибудь смотрит, как ты работаешь.
      — Тсс! — предупреждающе зашипела Леночка. — К нам опять кто-то идёт… смотреть.
      Это был не «кто-то», а рыжебородый фотограф, и не один, а с неизвестным военным человеком — офицером в фронтовых погонах и с полевой сумкой.
      Увидев фотографа, Катя всё вспомнила — вспомнила их первую встречу, которая кончилась так печально, — и опустила голову, притворившись, что ничего не видит, хотя, конечно, ей было интересно знать, зачем они явились.
      Фотограф сразу узнал её и подошёл ближе:
      — Здравствуйте, Катя… Как вы поправились!
      Он замолчал, снял шапку, вытер пот со лба и уставился на офицера, а офицер внимательно, очень внимательно смотрел на Катю и улыбался, трогая кончиком указательного пальца дужку своего пенсне, чтобы лучше видеть. Это было неприятно, даже обидно Кате, но она не знала, как к этому отнестись, и только покраснела.
      — Ну конечно, вы не ошиблись, — проговорил офицер. — Это совершенно очевидно.
      — Конечно, не ошибся! — воскликнул фотограф. — У фоторепортёров замечательная память на лица и фамилии.
      — Глаза такие же синие…
      — Совершенно синие! Других таких нет во всём городе. То есть, может быть, и есть, но я не встречал… Катя, можно остановить на минутку станок?
      Станок замер. Замерла и Катя. Силы сразу оставили её. Офицер достал что-то из полевой сумки и протянул Кате.
      — Вы, может быть, знаете эту вещь? — спросил он.
      — Это портсигар… — сказала она. — Это папин костяной портсигар… — Она смотрела на резной портсигар как во сне. Её губы шевелились, но не получалось ни одного слова, а щёки становились всё бледнее. — Откуда… это? — спросила она наконец с тоской. — Что с папой?
      — Решительно, решительно ничего! — быстро проговорил офицер. — Ваш отец на днях дал мне этот портсигар вместо письма, потому что тут вырезаны его фамилия и инициалы… Я должен был найти вас, и вот…
      Он не успел добавить ни слова.
     
      БУРЯ
     
      В этот день инженер термообработки Нина Павловна Галкина и профессор Колышев из Института металлов сдавали специальной комиссии новый способ — новую технологию закалки тонкостенной детали, которую на заводе называли «рюмкой». Борьба с капризной «рюмкой» подошла к концу. Об этом говорили диаграммы, вывешенные возле свинцовых ванн: цех в обычной работе уже получал девяносто и больше процентов годных «рюмок». Теперь нужно было в присутствии комиссии пропустить через ванны пятьсот «рюмок». В исходе этого экзамена было заинтересовано много заводов, каливших тонкостенные детали для «катюши».
      Настал решительный торжественный момент в жизни молодого завода, в жизни Нины Павловны. В цехе было тихо, так тихо, что Павел Петрович, конечно, услышал бы даже ничтожный скрип своего транспортёра, но и транспортёр действовал бесшумно. Печной работник клал «рюмки» в сеточки-люльки. «Рюмки» одна за другой плыли к электрованнам. Калильщики брали «рюмки» щипцами, погружали в свинец, выдерживали, вынимали, сбивали капельки свинца, окунали в масло, ставили на железный стол-каретку, а контролёры промеривали остывшие «рюмки».
      Поток шёл без перерывов и не требовал вмешательства Нины Павловны.
      Она наклонилась к полному, важному старику, который сидел на стуле, упёршись кулаками в колени, и внимательно следил за работой калильщиков:
      — Профессор, первая сотня на исходе…
      Снова тишина… Парторг что-то объяснял шёпотом товарищам из горкома партии. Члены комиссии главка столпились возле контрольного стола. Кончался контроль первой сотни деталей. Годные «рюмки», получив меловую отметку «п» — «принята», — выстраивались пирамидкой; забракованные, получившие перечёркнутый нолик, отставлялись в сторону.
      — В первой сотне девяносто одна годная, в том числе три с допустимым браком, — сказал один из членов комиссии профессору. — Начало хорошее…
      — У нас бывало девяносто безусловных, — спокойно ответил профессор. — Нынешним результатом я недоволен.
      — Бывало и девяносто две безусловных, — задумчиво проговорил Дикерман.
      — Всего два раза, — откликнулась Нина Павловна.
      — Но всё-таки бывало! — И Дикерман лихо сбил с «рюмки» капельки свинца.
      — Мне всё же кажется, что ванны холодные, — сказал профессор. — Проверьте температуру, Нина Павловна.
      — Хорошо, — ответила она безучастно, как человек, который боится потерять нить какой-то мысли, и продолжала следить за работой калильщиков, озабоченно сдвинув брови.
      Сталь, сталь шла через руки калильщиков — сталь, такая крепкая и такая нежная, такая капризная, что возле неё впору было бы ходить на цыпочках и не дышать. Сколько хлопот доставила цеху непокорная сталь!
      — Хорошо, профессор, — повторила Нина Павловна, забыв, что уже ответила ему, и осталась на месте, по-прежнему насторожённая, почти окаменевшая.
      Но ей всё мешали думать, всё мешали соединять в одну цепочку какие-то смутные догадки. Что это за шум в дверях цеха? Чей это звенящий голос: «Идёмте скорее, идёмте же!» Кто это мчится через цех? Катя? С каким-то незнакомым военным, который путается в полах шинели и придерживает пенсне.
      — Нина! — крикнула Катя. — Ниночка! Папа жив! Смотри, папин портсигар! Это вместо письма. Ниночка!… Помнишь папин портсигар… твой подарок!
      Прижав руку к груди, Нина Павловна оперлась на спинку стула и сказала:
      — Зачем вы её… так встряхиваете! Ведь это сталь…
      Она пошатнулась, взяла из рук Кати портсигар, посмотрела и, как слепая, пошла в лабораторию, не замечая ничего, не зная, что по её лицу катятся слёзы, забыв обо всём на свете — и даже о комиссии главка, даже о побеждённой «рюмке». Катя потащила за собой офицера, с которым вообще обращалась очень решительно.
      Всё продолжалось гораздо меньше минуты. Первым пришёл в себя старший калильщик.
      — Не сметь встряхивать «рюмку»! — закричал он на калильщиков. — Не сметь! Ведь это сталь, надо понимать!… У нашего инженера золотая голова!
      Он вынул очередную «рюмку» из ванны, но не стряхнул с неё капелек свинца, опустил «рюмку» в масло, а потом не дыша, на цыпочках отнёс закалённую деталь к столу.
      — Как я сам не мог догадаться, что мы портили «рюмки»!… — Он счастливо рассмеялся. — Значит, муж Нины Павловны жив? Замечательно! Теперь ручаюсь за девяносто девять процентов абсолютно годных «рюмок». А?
      Только тут все пришли в себя и заговорили об удивительном событии в жизни начальника термического цеха.
     
      ПАРТИЗАНЫ
     
      Ребята, конечно, не поняли, что случилось, а когда чуть-чуть поняли, Катя и счастливый вестник уже скрылись. За колоннами остался только рыжебородый фотограф. Он посмотрел на ребят с таким видом, будто только что проснулся, вздохнул и развёл руками.
      — Чего только не бывает, — сказал он. — Значит, её папаша жив!
      Ребята обступили фотографа, и он с пятого на десятое рассказал то, что вскоре стало известно всему заводу. Оказалось, что военный товарищ, приведённый фотографом за колонны, — это не совсем военный товарищ. До войны он работал в редакции областной газеты и писал очерки, а теперь служит в редакции фронтовой газеты и заодно посылает корреспонденции в свою родную уральскую газету. Недавно командование разрешило ему съездить на Урал и издать целую книгу военных очерков о бойцах и офицерах-уральцах. Перед отъездом домой он решил побывать в партизанском крае и собрать там материал ещё для одного очерка.
      Что такое партизанский край? Вот что такое: далеко за линией фронта, в тылу вражеской армии, объединились десятки партизанских отрядов, освободили от фашистов большой кусок земли и восстановили там Советскую власть. Фашисты посылают против партизан карательные отряды-экспедиции, но эти экспедиции исчезают бесследно — их уничтожают партизаны.
      Время от времени в партизанский край прилетают эскадрильи советских самолётов и сбрасывают посылки — оружие, медикаменты и газеты. Недавно партизаны устроили в лесу свой первый аэродром, и к ним отправился самолёт с медикаментами. На борту этого небольшого самолёта устроился и сотрудник газеты.
      За советским самолётом охотились фашистские истребители, но, к счастью, перелёт прошёл удачно. Сотрудник военной газеты очутился в центральном штабе партизанских отрядов и всю ночь беседовал с героями-партизанами. Он услышал замечательные истории о подвигах бесстрашных советских людей, которые уничтожали фашистов где и как могли. Особенно часто он слышал о партизанском отряде уральцев и его командире, которого все звали Инженером, так как у каждого партизана есть кличка.
      В этом отряде офицеры и солдаты — уральцы. Они с боями вышли из вражеского окружения, встретились с партизанами и присоединились к ним.
      Этот отряд, как призрак, появляется там, где его не ждут, и там, где он появляется, не остаётся живых фашистов. Один только Инженер убил их больше ста. Фашисты пообещали предателям за голову Инженера десять тысяч марок, но легче поймать тень летящей птицы, чем его. Сотрудник газеты хотел повидаться с Инженером, но это не удалось, так как отряд ушёл выполнять какое-то боевое задание.
      Ранним утром маленький самолёт должен был отправиться в обратный путь. Сотрудник газеты попрощался с партизанами и занял место позади пилота.
      Вдруг возле самолёта появился высокий человек с удивительно синими глазами и русой бородой. «Вот и наш Инженер», — представил его начальник партизанского штаба. Синеглазый человек сказал: «Я слышал в штабе, что вы побываете дома, на Урале, в городе Н.». — «Да». — «Там у меня на заводе работают жена и дочь, — начал Инженер. — Их фамилия…» В эту минуту заревел мотор самолёта. Инженер не смог закончить фразу, выхватил из кармана костяной портсигар, показал фамилию, вырезанную на донышке портсигара: «В. Галкин», и сотрудник газеты улетел с ним в руках…
      Эту историю он рассказал своим уральским товарищам-журналистам, когда выступал в редакции с докладом о путешествии в партизанский край. Фоторепортёр газеты тотчас же воскликнул: «Знаю Галкиных! Одна — токарь, другая — инженер на номерном заводе. И у Кати Галкиной удивительно синие глаза».
      Ребята выслушали рассказ фотографа, будто волшебную сказку.
      — Как… как я рада за Катю!… — сказала Леночка, отвернулась, пошла за станок и стала сморкаться в платочек.
      — Я тоже очень рад, — сказал фотограф. — И я думаю, что, может быть, мой сын… тоже в партизанском отряде… Ведь это возможно, правда? — спросил он у ребят.
      — Ясно! — уверенно поддержал его Костя.
      — Вполне реально! — поддакнул Колька.
      Странно было после всего этого снова увидеть себя на заводе, в цехе, возле станков, которые уже простояли четверть часа, но всё это было, всё это существовало, а «молния» с филиала напомнила ребятам, что грозный Мингарей Бекиров ждёт ответа от фронтовой бригады: и теперь им хотелось в сто раз сильнее, чтобы ответ Мингарею был вполне достойным.
      В эту минуту за колоннами появилась Катя — совсем необычная, тихая, даже робкая, будто она стеснялась свого неожиданного счастья, будто она боялась, что счастье может рассеяться, как лёгкий сон.
      — Товарищ Шубин, — сказала она фотографу. — Нина Павловна просит вас непременно прийти к нам завтра с капитаном Стариковым пообедать… Товарищ Стариков уже записал наш адрес… Ребята, и вы все тоже будете у нас обедать…
      — Садитесь, — озабоченно сказал фотограф. — Мне просто совестно, что я дал для доски Почёта ваш старый портрет. Теперь вы на него совсем не похожи.
      Он снял Катю с выдержкой и пообещал, что уже завтра принесёт замечательный портрет. Потом фотограф отправился в термический цех разыскивать своего военного товарища, а за колоннами снова началась работа.
      Первой пустила станок Катя. Вот она взяла обдирку и сразу отложила её в сторону, потому что деталь стала совсем готовой. Станок «Буш» был тут решительно ни при чём — он только даром суетился и мешал Кате колдовать своими маленькими ловкими руками.
     
     
     
      Глава шестая
     
      ЛЕСНОЙ ПРОБЕГ
     
      Как только просохла «молния», написанная завкомовским художником, Костя осторожно свернул её в трубку, и мальчики бросились к заводским воротам. Где автобус? Нет автобуса! Он ушёл на Северный Полюс и увёз Зиночку Соловьёву. У ворот стояли Катя и Леночка.
      — Что вы так долго копались! — сердито сказала Катя. — Нужно было всего одну цифру написать, а вы целый час пропадали! Зиночка очень обиделась… Ждала, ждала и уехала…
      — А коли «молния» не сохла! — сказал расстроенный Костя.
      — Ну ничего, — решила Леночка. — Зиночка знает, сколько выработала наша бригада. Она выступит на торжественном собрании Северного Полюса и всё скажет… Пойдёмте, ребята, на заседание в красный уголок. Там будет концерт…
      — Дай «молнию»! — крикнул Сева.
      Он выхватил из рук Кости «молнию» и бросился прочь; ребята едва нагнали его.
      — Ты куда? — кричал Костя.
      — Не приставай! На Полюс!
      — Ты же дороги не знаешь! — ужаснулась Леночка.
      — Знаю! Ребята рассказывали, как они на Северный Полюс бегали. Здесь напрямки семь километров… Через железную дорогу, а потом лесом… За полчаса добегу.
      — Оставь его, Леночка, — засмеялась Катя. — Он с ума сошёл!
      Как видно, Костя тоже сошёл с ума.
      — Бежим вместе! — сказал он Севе.
      — Я могу только вместях, кабысь-кабысь! — пошутил обрадованный Сева. — Нажми, командир!
      Девочки кричали им что-то вслед, но Костя и Сева, не обращая внимания, припустили со всех ног, оставили за собой сосновую рощу, пересекли полотно железной дороги, миновали какие-то склады, окружённые колючей проволокой, и наконец достигли лесной опушки. Начался пригородный лесок, очень редкий, по-весеннему сырой, пахнущий только что растаявшим снегом и намокшей хвоей. Дорога была грязная, колеистая, она то и дело двоилась и троилась, огибая болотники, и становилась всё хуже.
      Мальчики бежали по обочинам дороги, перепрыгивая через корни и муравьиные кучи. Ноги сами несли Костю, грудь дышала широко, он жадно втягивал лесные запахи.
      Сева споткнулся о корень.
      — Гляди, «молнию» сомнёшь! — забеспокоился Костя. — Дай-ка я понесу.
      — Пойди прогуляйся! — отказался Сева. — Кто с кем заодно, кабысь-кабысь? Сам «молнию» на филиал принесу и посмотрю, какой у Мингарея нос станет. Двести пятьдесят процентов — это штука!
      Конечно, это была штука, этим можно было похвалиться. Предвкушая близкое торжество, мальчики нажали ещё резвее, но вдруг Костя замедлил шаг.
      — Ты что, скис? — насмешливо спросил Сева. — Ступай-ка лучше домой. Без тебя обойдусь… слабое звено.
      — Не так идём, — сказал Костя. — Надо на полночь, а мы всё на закат да на закат. Плохая дорога!
      — Ври! — фыркнул Сева. — Ребята мне говорили… Шагай, одним словом!
      — А что шагать, коли неверно идём…
      Подтверждая его слова, дорога круто свернула на запад. Сева тоже сбавил скорость. Они пристально вглядывались в лесную чащу. Впереди стало светлее, что-то заблестело, зарумянилось. Казалось, что лучи заката стелются между стволами деревьев.
      — Будто река… — задумчиво предположил Костя.
      — Откуда здесь река? — пожал плечами Сева.
      Спустя минуту они действительно очутились на берегу какой-то неподвижной реки, которая вплотную подступила к сосновым стволам и ярко отражала закатный огонь. Не сразу мальчики разглядели, что это вовсе не река, а широкая полоса жидкой глины, прорезавшая лес. Тут и там виднелись полузатонувшие стволы изломанных и размочаленных берёз и сосен — какая-то страшная сила расправилась с ними, как со спичками.
      — Что же это такое? — недоумевая, спросил Сева. — Отчего это?
      — Будто дорога… вишь, колеи…
      Кое-где среди жидкой глины виднелись продольные гребни обсохшей глины, между которыми застоялась вода.
      — Ничего не понимаю! — рассердился Сева. — Вот и переберись на другой берег!
      — А ну помолчи! — сказал Костя. Они стали прислушиваться.
     
      РАДОСТНАЯ ВСТРЕЧА
     
      Сначала казалось, что прислушиваться не к чему, а потом стало к чему. Это был тяжёлый и глухой шум. Сева неожиданно сорвался с места и, размахивая «молнией», побежал навстречу шуму. Побежал и Костя.
      — Знаешь, что это? Знаешь? — задыхаясь от волнения, крикнул Сева.
      Костя ответил, но сам не расслышал своего ответа. Шум неожиданно вырос в миллион раз, поднялся из-под земли, качнул каждую сосну, взорвал каждую кровинку в жилах. Неожиданно Костя увидел три танка. Они показались на вершине невысокого холма, откуда спускалась неподвижная река. Три танка отпечатались на горячем медном небе и на минуту застыли. Страшными, Удивительными, чудесными были эти громадные машины со вскинутыми к небу пушками здесь, в лесу, в безлюдье, будто три чудовища вышли на охоту. Не успели они оторваться от медного, пылающего неба, как появился уже второй ряд — семь машин, а за этими появился третий ряд — десять машин…
      Сева, подбежав к Косте, схватил его за плечо и припал губами к его уху.
      — Танки! Наши танки! Видишь! — кричал он.
      У него были сумасшедшие глаза, он закружился на месте, заметался, сорвал с головы кепку, замахал ею — как видно, что-то кричал, но его голос терялся в железном грохоте, который дробился о стволы сосен, делал трудным и прерывистым дыхание, заставлял сердце биться всё быстрее, всё радостнее.
      — Танки! Наши танки! — кричал и Костя, кружась на месте, размахивая руками. — Видишь! Танки с Большого завода! — выкрикивал он, хотя и знал, что это бесполезно, так как Сева не слышит ни слова.
      Танки уже поравнялись с мальчиками. Они шли ряд за рядом во всю ширину дороги, проложенной в лесу, неохотно обходя одинокую толстую сосну, сохранившуюся на маленьком островке, зарываясь в глину, разбрасывая её, выдавливая глубокие колеи, обдавая друг друга брызгами. Они были ещё некрашеные, но понизу стали жёлтыми от глины, и только башни остались чёрными, а на башнях белели буквы: «Сверх плана — первомайский». «Сверх плана — первомайский», «Сверх плана…», «Сверх плана…», и ещё, и ещё…
      — Невпроворот! — кричал Костя. — Видишь, невпроворот! — И сердце его было нестерпимо горячим, огненным.
      Не он сделал эти танки, эти бесчисленные машины. Их сделали люди, которые работали на Большом заводе, — варили, резали, сваривали сталь, сверлили пушки, собирали моторы. Но ведь Костя тоже умел резать сталь, и поэтому он вдруг почувствовал, что это его воля ведёт тяжёлые машины вперёд, вперёд по трудной дороге, его сердце бьётся в стальной груди грозных машин.
      Танки шли своим путём, ряд за рядом, волна за волной, и ярко белели на чёрных башнях слова: «Сверх плана — первомайский», «Сверх плана…», «Сверх плана…» Сколько их было! Так много, что Костя и не подумал считать.
      Конец! Кончилось грозное шествие. Ещё пенилась и бурлила жёлтая глина танковой дороги, прорезавшей лес, но шум моторов быстро сбывал, как спадает вода в реке после бурного половодья; он снова превратился в глухой подземный гул, не рождавший откликов в лесу.
      Костя оглянулся, позвал:
      — Севолод!
      Звук собственного голоса показался ему слабым, дребезжащим. Он набрал побольше воздуха в грудь и завопил:
      — Се-во-лод! «Молнию» давай! Се-во-лод!
      Тишина… Сева исчез вместе с «молнией». Костя крикнул ещё раз-другой, не дождался отклика и побрёл по лесу. Не было никакого смысла идти на Северный Полюс: к торжественному собранию он уже опоздал, и, кроме того, «молния» исчезла вместе с Севой. Но дело не только в этом… Его уже не увлекала мысль натянуть Мингарею нос и надавать ему горячих. Не это теперь было важным. А что же было важным? Он шёл по тропинке, которая, по его расчётам, должна была вывести к заводской окраине, и старался сообразить, сколько нужно сделать танков, «катюш», самолётов, пушек, чтобы свалить фашиста, бросить его наземь и раздавить, как змею гадюку. Он готов был сделать всё оружие для фронта своими руками.
      Стемнело, и звёзды замигали, замерцали вверху, в неподвижной чёрной хвое молчаливых сосен. Костя не знал, далеко ли, близко ли от дома, — он просто шёл вперёд, улыбаясь своим мыслям и не замечая, что улыбается. Потом он забеспокоился — не заблудился ли Сева? — и немного покричал, но ответа не услышал.
     
      ДЕЛУ ВЕНЕЦ
     
      — Явился наконец! — хмыкнул Сева, как только Костя переступил порог боковушки. — Куда ты девался? Пропал, как сквозь землю провалился…
      Картина, которую увидел Костя, была такой занятной, что он даже не успел рассердиться. Поджав ноги, Сева сидел на топчане и тянул чай из блюдечка. Вероятно, он занимался этим уже давно — его лицо блестело, глаза от удовольствия стали маленькими и туманными. На стене, прямо над Севой, как победное знамя, висела та самая «молния», которую ребята должны были доставить на филиал и вот не доставили.
      Привет фронтовой бригаде Кости Малышева! -гласила «молния». — В последний день первомайского соревнования она выработала 250 процентов бригадной нормы.
      — А ты куда пропал? — спросил Костя.
      Оказалось, всё получилось очень просто: Сева так обрадовался танкам, что забыл о Косте, побежал за танками, бежал долго, а когда опомнился — увидел какой-то пригород и какой-то завод. Это был Большой завод. Ему осталось только сесть в трамвай, а трамвай довёз его чуть ли не до Земляного холма. Дома Сева узнал, что Нина Павловна и Катя ещё не вернулись с торжественного собрания в клубе, и сел пить чай.
      — «Молнию»-то на Северный Полюс не принесли, — сказал Костя.
      — Чепуха, — ответил Сева. — Мингарей и без «молнии» узнает, сколько мы выработали… А эта «молния» пускай у нас висит… на память.
      — А хотел Мингарею горячих надавать!
      — Ну его, — мирно ответил Сева. — Будут у нас ещё дела с Мингареем, успеем поговорить.
      Только теперь Костя додумал мысль, которая занимала его с той самой минуты, когда он вошёл в боковушку. Он прекрасно знал, что Сева в два дня расправился с сахаром, полученным в счёт майской нормы, — сахара у него, как и у Кости, не было, и всё же…
      — Ты чего не свистишь? — спросил он.
      — Дурак я был свистеть, — ответил Сева, отхлебнул из блюдечка и сладко зажмурился. — Сам свисти, если хочешь… Давай кружку — налью!
      Костя поднёс кружку к губам и понял, что свистеть действительно было бы глупо. Никогда в жизни ему не приходилось пить такого сладкого чая, если можно было назвать чаем густой горячий сироп.
      — Жирно живёшь! — сказал он. — Где сахар взял?
      — Не у тебя, кабысь-кабысь!
      Всё стало понятно. Стараясь не выдать своей радости, Костя, будто ничего не понял, упрекнул товарища:
      — Запас тронул? А в синий туман с чем пойдёшь?
      — В какой синий туман? — хладнокровно спросил Сева.
      — В такой какой… Ясно — за золотом.
      — Без твоего золота обойдусь, — ответил Сева. — Хочешь ещё чаю? Мне не жалко. — И он щедро долил кружки.
      Странное дело: всё это только обрадовало, но как-то не удивило Костю. Напротив, теперь было бы гораздо удивительнее, если бы Сева сказал: «Давай тамгу и письмо к румянцевским ребятам, я это заслужил». Уже давно Костя почти неосознанно ждал, что его товарищ под тем или другим предлогом откажется от похода в тайгу, и теперь почувствовал, как много уверенности было в этом ожидании. Костя припомнил всё — стычку на Земляном холме, драку на Гималаях, историю с тупым гвоздиком — и усмехнулся, как усмехнулся бы взрослый человек, увидев короткие штанишки, которые он носил в детстве.
      Танки! Конечно, танки сыграли свою роль, но не только встречей с танками объяснялся отказ Севы от экспедиции за золотом. Слишком много важного, решительного случилось в жизни мальчиков, большая сила была у нового ветра, который ворвался за колонны в первый день существования фронтовой бригады. Новый ветер прогнал синий туман далеко-далеко, и то, что ещё недавно казалось простым, верным и важным, стало шатким и неверным, как полузабытая сказка, как хрупкое сновидение. Святое озеро, поющие рыбы, золотое дно… Разве могло сравниться всё это с тем, что окружало мальчиков, что было их жизнью, их борьбой, их трудным и радостным делом? Может быть, об этом же думал и Сева, — он улыбкой ответил на улыбку Кости, не спрашивая его согласия, вылил в кружку всё, что было в чайнике, и похлопал себя по животу.
      — Спать надо, — сказал он. — Сахару ещё на завтра хватит. А Нины Павловны и Кати нет. Наверное, концерт в красном уголке большой. Интересно было бы знать, на сколько сработала бригада Мингарея. А что, если двести пятьдесят пять, например?
      — Тоже выдумаешь!
      — Спать ложишься?
      — Не… подожду…
      Был тёплый, совсем тёплый вечер, и звёзды мирно смотрели на землю. Они разыскали Костю, сидевшего на лавочке у ворот, и что-то спросили. Может быть, они спросили: «Почему ты киснешь?» А Костя и сам не понимал, чего ради ему вдруг взгрустнулось. Может быть, это произошло потому, что многое кончилось, развязалось и хотелось знать, как всё пойдёт дальше. Может быть, взгрустнулось и потому, что после этого тревожного дня со всеми его удивительными событиями всё как-то замерло и он остался один на один с самим собой, вспомнил Румянцевку, вспомнил Митрия…
      А может быть, виной всему была мысль, что Катя и Леночка слушают концерт, веселятся, а он чего-то ради по-глупому сидит у ворот да ждёт их, хотя сон понемногу овладевает им и клонит его голову на плечо Шагистому, который уселся рядом на лавочке.
      Шагистый насторожился, заскулил и судорожно зевнул.
      Послышались быстрые лёгкие шаги по деревянному тротуару. Из темноты вылетела маленькая фигурка, Шагистый бросился ей навстречу. Катя — конечно, это была Катя — сказала:
      — Не лезь, глупый пёс! — разглядела Костю и обрадовалась: — Ты уже дома! И Сева? Уф, как сердце бьётся! Мы так волновались! Где вы пропали? Понимаешь, только-только кончилось первое отделение концерта, а тут с филиала приехала Зиночка и сказала, что не видела тебя и Севу на филиале. Мы все так испугались… Думали, что вы в лесу заблудились.
      — Ничего не заблудились, — усмехнулся Костя, очень обрадованный тем, что о нём думали, беспокоились. — А Мингарей на сколько сработал?
      — На двести сорок пять… Он на митинге выступил и назвал нас молодцами.
      — Хорошо!
      — Очень, — засмеялась Катя и предложила: — Посидим здесь, подождём Нину и Леночку.
      Они сели и долго молчали. Вдруг Катя шепнула:
      — Вот всё вижу, всё слышу и совсем-совсем нисколько не верю, что всё так и есть. Мы с Ниной сегодня вообще как сумасшедшие… На торжественном заседании Сергей Степанович доклад сделал. Он хвалил Нину, что она научилась калить «рюмку», а она ничего не поняла… И я не поняла, когда он нашу бригаду очень хвалил… Леночка потом нам всё рассказала…
      Счастье затопило её сердечко, тонкие руки вдруг обхватили шею Кости, холодные, дрожащие губы коснулись его щеки.
      — Братик мой родимый, вот я заплачу сейчас… — проговорила она со слезами и смехом в голосе. — Вот уже реву… У, глупая такая! Плакса-варакса…
      — Глупая и есть, — ответил Костя и почувствовал, будто кровь Большого Митрия наполнила его сердце и сделала его способным творить чудеса ради Кати, ради своих товарищей, ради всех, кто был с ним заодно и в беде и в счастье, кто вместе с ним боролся и вместе с ним должен был победить врага силой своей души и искусством своих рук.
      Послышались голоса. Это пришли Нина Павловна и Леночка. Они обрадовались, что Костя и Сева живы-здоровы, немного поговорили, и Нина Павловна приказала ребятам идти спать.
      — Ой, совсем забыла! — спохватилась Леночка. — Малышок, Коля просил напомнить, чтобы ты написал удостоверение на фронт, что он стал хорошо работать. Напишешь?
      — Ясно, напишу, — пообещал Костя.
     
      «КАКОЙ УЖАС!»
     
      Нина Павловна и Антонина Антоновна принялись варить и печь к завтрашнему званому обеду. Катя тоже хотела хозяйничать, но её прогнали спать, а Костя попросил у Нины Павловны чернила, перо и бумагу и устроился на уголке стола писать обещанное удостоверение. Удостоверение пойдёт на фронт, там его прочтёт гвардии капитан Глухих и обрадуется, что его сын Николай уже справляется с двумя станками и вообще ничем не хуже других гвардейцев трудового фронта.
      Но какое это ответственное и трудное дело — вести официальную переписку! Костя почувствовал себя таким серьёзным и важным, что даже вспотел, но от этого удостоверение не подвинулось ни на шаг, потому что Костя не знал, как это делается…
      Хорошо, что Нина Павловна пришла на помощь. Повязав голову чистым полотенцем и вымешивая тесто, она диктовала:
      — Пиши: «Уважаемый тов (точка) Глухих (восклицательный знак)». Теперь пиши с новой строки: «От имени нашей фронтовой бригады поздравляю Вас (с большой буквы) с днём Первого мая и желаю боевых успехов (точка)». Пиши с новой строки: «Я рад сообщить Вам (с большой буквы), что Ваш (с большой буквы) сын Николай Глухих…»
      Так она продиктовала всё письмо, на что потребовалось немало времени, хотя Костя старался писать быстрее и, как говорится, закрыв глаза, решал грамматические загадки, встававшие перед ним в каждом слове. Из этого испытания он вышел покрасневший и разбитый. Конечно, ему было бы легче целую смену работать на всех «Бушах», включая и отделочный, чем вести деловую переписку.
      Управившись с тестом, Нина Павловна вымыла руки и, вытирая их, бросила через плечо Кости взгляд на письмо.
      — Надо признаться, что почерк у тебя не блестящий, — сказала она. — Странно, я почему-то думала, что ты пишешь лучше. Постой, постой! Что это такое? — Она прочитала письмо, всплеснула руками и воскликнула: — Какой ужас! В два раза больше ошибок, чем слов! Кошмар! — Она схватила перо и стала подчёркивать ошибки.
      Только что за столом сидел знатный командир самой лучшей молодёжной фронтовой бригады, первый снайпер молотка, победитель Мингарея Бекирова в первомайском соревновании, и вдруг перед поражённой Ниной Павловной предстал маленький, бесконечно смущённый неуч с горящими ушами.
      — Ты вообще-то учился в школе? — спросила она Малышка.
      — А когда было учиться… — пробормотал он. — Митрий-то дома не сидел, кормильцем не был… Две зимы в школу бегал, а то всё робил…
      — Разве что так… — вздохнула Нина Павловна. — Что же, придётся поправлять дело.
      — По осени учиться стану! — решительно пообещал Костя. — Ребята в бригаде уж толковали, чтобы по осени всем заодно в школу взрослых пойти.
      — Нет, так не годится, — возразила Нина Павловна. — До осени далеко. Фронту вы должны служить, потому что рабочих рук не хватает, но и превращаться в варваров вы не имеете права. После праздника начнём подготовку к вечерней школе. Тебе придётся догонять всех других членов бригады.
      — Догоню! — твёрдо проговорил Костя. — Я учиться люблю… — Он насупился и попросил: — Вы только удостоверение-то Севолоду не показывайте. Засмеёт он меня.
      — Не расстраивайся, — успокоила его Нина Павловна. — Письмо на фронт я сейчас перепишу начисто… Но имей в виду, я не дам покоя твоей бригаде, пока вы не станете академиками по всем наукам. А пока… — Она посмотрела на часы. — Ровно двенадцать! Праздник наступил! Поздравляю тебя с Первым мая, Малышок, и с победой в соревновании с Мингареем!
      — А вас с «рюмкой»! — ответил Костя.
      Она выпроводила Костю спать, и будущий академик ушёл в боковушку счастливый и обеспокоенный, потому что впереди лежала целая жизнь и потому что его ждал большой труд. Но он не боялся ни работы, ни учения, потому что был на свете не один, и поэтому беспокойство было не страшным, не тяжёлым.
     
     
     
      Эпилог
     
      СКАЗ О СИНЕМ ТУМАНЕ
     
      Есть за городом Н., на полпути между номерным заводом и «Северным полюсом», невысокие горы, поросшие лесом, а среди гор раскинулась долина, по которой струятся светлые холодные ручьи. Здесь и собрались на массовку мастера «катюши» в честь подписания полугодового рапорта товарищу Сталину. Явились сюда токари, слесари, лекальщики, термисты с завода, пришли тарники, сборщики, упаковщики с филиала. Встретились друзья-соперники, которые соревновались горячо и дружили с каждым днём всё крепче, потому что соревновались они с одной мыслью — дать больше оружия для братьев-фронтовиков, для разгрома фашистов.
      Широкая долина ожила, зашумела людскими голосами. Конечно, прежде всего состоялся митинг. Ораторы говорили о достижениях завода и филиала. Они работали не хуже, чем другие военные предприятия Уралаг чем весь У рал, — за полгода выполнили обязательство, взятое на весь год, и поклялись товарищу Сталину до конца года сделать столько же. Всё наладилось, всё крепко стало на ноги. На заводе уже полным ходом работал новый сборочный конвейер, устроенный в длинном кирпичном цехе, открылась школа ФЗО для рабочих-новичков, начались занятия в учебном комбинате, где молодые рабочие слушали лекции, как лучше работать за станком. А те, кто задумал с осени пойти в школу взрослых, занимались в особых кружках. Самым лучшим был кружок, который вела Нина Павловна Галкина, а самым лучшим учеником в этом кружке — Костя Малышев,
      Далеко-далеко от Урала гремела война. Начались грозные дни решительных боёв. Враг был очень силён, по он был только силён, а советский народ становился всё дружнее, советский народ трудился всё лучше и верил в свою победу, — значит, он был гораздо сильнее врага. Об этом говорили взрослые рабочие на митинге, и Костя тоже выступил.
      — Будем стоять вахту, будем соревноваться с бригадой Мингарея Бекирова, пока не побьём фашистов! — сказал он.
      Мингарей крикнул в ответ:
      — Правильно, Малышок! Молодец, башка!
      После митинга все отправились в тень под берёзы отдохнуть, так как было очень жарко. Нина Павловна стала учить Катю и Леночку плести венки из скромных цветов, собранных девочками; Миша, Сева и Колька затеяли шахматный турнир; Костя с Мингареем толковали о филиальских новостях, а Герасим Иванович укрылся газетой и задремал.
      — Вся семья в сборе, — сказал директор, который ходил от одной группы к другой, потому что был непоседливый человек. Он шутливо напомнил Косте: — Вот уже лето в разгаре, а ты всё в тайгу не убежал. Да ещё обязался вахту до конца войны стоять. Как же это так?
      — А что мне в тайге делать? — ответил Костя. — Мне и здесь хорошо.
      — Мы с ним после войны в синий туман пойдём, — откликнулся Миша. — Будем золото вместо грибов собирать…
      — Что за синий туман? — спросила Нина Павловна. А Катя тоже сказала:
      — Ничего не понимаю! Что за синий туман?
      — Тайна, — серьёзно проговорил Миша. — Открыть её может только сам Малышок…
      Все заинтересованно смотрели на Костю, Сева украдкой показал ему кулак, что означало: «Моё дело сторона, не смей меня путать в твой синий туман!» — а Колька конспиративно подмигнул левым глазом.
      — Малышок, расскажи нам о синем тумане! — приказала Катя. — Это сказка, да?
      — Расскажу, — согласился Костя. — Только не сказка это, не глупость…
      И, глядя на круглые горушки, поросшие лесом, он начал рассказ:
      — Брат мой Митрий не охоч был сидеть дома. Он тайгу любил, приволу. То на лешню-охоту побежит, то золото мыть — всё удачу искал. Вот зимой подался он к дальним манси-вогулам — проведать, как лесные люди живут. Бежал он тайгой, видел один день Ивдель-реку, другой день Ивдель и третий, а там и до вогулов близко.
      Бежит Митрий тайгой, глядь — лыжня проложена. Он на ту лыжню стал, спасибо сказал, легче пошёл. Только вот слышит — кто-сь кричит жалобно так, будто лиса зайчика дерёт, жизнь отнимает. Видит Митрий не поймёшь что: мечется что-сь рыжее в снегу, клубком катится. А это рысь-разбойница на мальчонку-вогульчика с лесины кинулась — большая рысь, лютая. Крови человечьей захотела.
      А что Митрию делать? Стрелять нельзя и ножом бить нельзя — мальчонку тронешь. Тут Митрий рысь за глотку схватил, на себя зверюгу принял, а рысь на нём всё когтями разодрала, мясо с рёбер сняла. Ну, Митрий её, ясно, задавил, а сам пал без памяти. Крови из него много вышло.
      Оклемался, опамятовался, а он в юрте лежит, в кору да в олений мех завёрнут, а подле — старый старик и кажет ему по-вогульски таково ласково: «Хороший ты человек, смелый! Ты моего внука от смерти спас. Лежи поправляйся — я тебе друг, а ты мне гость дорогой». А это был самый старый на свете Володька Бах-тиаров.
      Он Митрия кореньями лечил, совсем вылечил, прежняя сила к Митрию вернулась. Собрался Митрий вобрат к своим бежать, а Бахтиаров говорит: «Вот тебе, Митрий, собольи шкурки, а вот моя тамга, дороже которой не найдёшь. Ты её какому хочешь манси покажи, а он тебя ко мне доставит, и поведу я тебя в синий туман. А если кому тамгу отдашь, я и его поведу…»
      Когда Костя дошёл до этого места, Колька вздохнул, Сева с безразличным видом принялся переставлять фигуры на доске, а Миша усмехнулся.
      — А что же такое синий туман? — спросила Нина Павловна.
      — Постой, всё скажу, — ответил Костя и продолжал рассказ. — В том месте, где Володька Бахтиаров живёт, тайга сильная, болотистая. В той тайге туман по осени ложится на первый жёлтый лист. Сверху смотреть — синий это туман, вовсе синий, будто небо ясное, а в туман ступишь — белым-бело, своей руки не видишь, такой туман. И лежит тот туман и три и четыре дня, а потом ветер дунет и снимет его, как не было. Ты к Бахтиарову придёшь, тамгу ему подашь, в его юрте на горе поживёшь, сколько придётся, тумана дожидаючись. Бахтиаров тебя кормить будет, не обидит, а как станет туман, он вскличет: «Айда!» — и пойдёшь ты за ним, поспешай только, у него нога лёгкая. Долго будешь идти и вот дойдёшь куда надо. А это озеро такое — Святое озеро. Кругом горы стоят, а оно внизу. Не велико то озеро, а другого такого нигде нет. Три речки в озеро падают, а куда уходят, не поймёшь. То озеро кипит-кипит, а вода холодная, рука не терпит. И рыбы в том озере большие, лазоревые и… поют.
      — Ой, — вдохнула Леночка, — абсолютно не верю!
      — Молчи! — шепнула Катя. — Как ты не понимаешь, что это сказка!
      — Кипит-кипит озеро, — продолжал Костя, глядя перед собой остановившимся взглядом, — а потом вода сразу уйдёт невесть куда. Тут откроется дно, а на дне металл лежит — и песком и самородками кругленькими. Ты его подними, сколь унесёшь, только через силу не бери. Как наберёшь металла, Бахтиаров тебе велит: «Айда!» — и поведёт вобрат. А идёт он легко, тебя ждать не станет. Ты лишний металл бросишь, только б не отстать, а отстанешь — пропадёшь. Придёшь к юрте, туман кончится — ступай домой, пируй, в другой раз не приходи: Бахтиаров в синий туман без тамги не поведёт.
      — Как всё это интересно!.. — мечтательно проговорила Катя. — А разве у тебя есть тамга?
      — Значит, есть… Митрий, как от манси прибежал, мне про тамгу ничего не сказал, а как стал на войну уходить, всё сказал, тамгу дал и велел, коли случай будет, к Бахтиарову пойти.
      Он достал тамгу, и она пошла путешествовать из рук в руки.
      — Я только не понимаю, почему для этого похода непременно нужен синий туман, — сказала Нина Павловна.
      — Это всё технически обосновано, — пояснил Миша, — чтобы никто не мог запомнить дорогу к Святому озеру.
      — Ну, разве что так… — откликнулся из-под газеты Герасим Иванович, который, оказывается, слышал весь сказ. — А ты признайся, Малышок: неужели это брат Митрий тебе про туман да про Святое озеро рассказал?
      — Не… Митрий того не говорил… Митрий только тамгу дал да велел к Бахтиарову сбегать, а Бахтиаров-де богатимое золотое место покажет. Про синий туман другие сказывали… Всё то знают…
      — Слыхал и я о синем тумане, старинный это сказ, уральский, — сказал Герасим Иванович. — И не поймёшь, правда это или наплетено.
      Катя загорелась:
      — Нет, наверное, всё это так и есть! Знаете что? Давайте, как только кончится война, все пойдём в синий туман…
      — Поддерживаю! — с серьёзным видом согласился директор. — Как только кончится война, вы отправляетесь в синий туман и приносите много золота. Золото для мирного строительства пригодится. Но… до конца войны — никуда! Работников мы лишаться не можем.
      — Ясно, — подтвердил Костя.
      — А мне кажется, что кое-кто хотел уйти в синий туман до конца войны, — с лукавой усмешкой вставила Нина Павловна, но так тихо, что её слова слышали не все, а понял их только Сева.
      Он покраснел и снова стал переставлять шахматные фигурки.
      — Ой, Катя, как же мы пойдём в синий туман, когда мы решили сразу после войны поступить в медицинский институт! — испугалась Леночка.
      — Во-первых, я ещё не совсем решила, в какой институт поступать, а во-вторых, одно другому не помешает. Осенью пойдём в синий туман, а зимой станем учиться в институте.
      Все заговорили о том, что будет после войны. Сева сказал, что он пойдёт в строительный техникум; Колька ещё колебался между горным институтом, литературным факультетом университета и десятком других высших учебных заведений; Костя сказал, что хочет научиться конструировать машины, как Павел Петрович Балакин; Миша и Мингарей тоже хотели учиться. Но до этого было ещё далеко, очень далеко — не завтра и не послезавтра. Завтра они должны были снова стать за свои станки, а послезавтра, может быть, надеть солдатскую шинель и взять винтовку. И они все — они все были готовы до конца пройти славный путь в труде и борьбе, чтобы отстоять свободу и счастье своей страны, чтобы отстоять своё будущее.
      — Но всё-таки в синий туман мы пойдём, правда? — сказала Катя.
      Костя поднял на неё глаза и улыбнулся:
      — Ясное дело, пойдём! Время будет — все пойдём! Дай-ка я тамгу спрячу, а то потеряешь…
      Зной смягчился. Ветер качнул берёзы. Прибежала Зиночка Соловьёва, нашумела, сказала, что пора начинать игры, и увела ребят туда, где уже били барабаны и ухали трубы заводского оркестра.

|||||||||||||||||||||||||||||||||
Распознавание текста книги с изображений (OCR),
форматирование и ёфикация — творческая студия БК-МТГК.

 

НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

 

Яндекс.Метрика


Творческая студия БК-МТГК 2001-3001 гг. karlov@bk.ru