НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

Библиотека советских детских книг

Моисеева К. «Дочь Эхнатона». Иллюстрации - В. Освер. - 1970 г.

Клара Моисеевна Моисеева (Кацнельсон)
«Дочь Эхнатона»
Иллюстрации - В. Освер. - 1970 г.


DJVU



 

PEKЛAMA

Услада для слуха, пища для ума, радость для души. Надёжный запас в офф-лайне, который не помешает. Заказать 500 советских радиоспектаклей на 9-ти DVD. Ознакомьтесь подробнее >>>>


Сделал и прислал Кайдалов Анатолий.
_____________________

 

Скачать текст «Дочь Эхнатона»
в формате .txt с буквой Ё - ZIP

 


СОДЕРЖАНИЕ

Дочь Эхнатона 7
Праздничный костёр Макеры 79
Волшебная антилопа 153
Роковая строка Памеджаи 193

 

      Откройте книгу, и вы окажетесь в Древнем Египте, при дворе фараона Тутанхамона, который правил страной в XIV веке до н. э. Вы побываете во дворцах и храмах, в мастерских и хижинах. Вы узнаете о трагической судьбе дочери Эхнатона, о благородстве художника Анху и коварстве жреца Эйе.
      Переверните страницу — ив новой повести перед вами предстанут картины жизни средневекового Бенина, или государства Эдо, как называли эту страну пятьсот лет назад. Вы услышите звон обрабатываемой бронзы и увидите превосходные скульптуры литейщиков Бенина, прославленные далеко за пределами своей страны.
      Третья повесть перенесёт вас в древнюю Сахару — величайшую на нашей планете пустыню, которая была когда-то цветущей и обитаемой. В те далёкие времена на зелёных пастбищах Сахары паслись стада, а вблизи рек и озёр, в пещерах, среди скал жили люди. Они не умели писать и не оставили летописей. Они не умели строить города, и потому после них не осталось развалин. И всё же они сумели рассказать о себе потомкам.
      Последняя повесть этой книги «Роковая строка Паме-джаи» расскажет о древней Нубии времён Рамсеса II, когда был создан пещерный храм Абу-Симбел — одно из прекраснейших творений древнего искусства.

     
     
      ДОЧЬ ЭХНАТОНА
     
      Она проснулась внезапно, словно её разбудили. Но кто мог её разбудить? Во всей громадной стране не было человека, который осмелился бы потревожить её покой. Ведь она была земной богиней, точно так же, как земным богом был её муж, великий и могущественный правитель Египта фараон Тутанхамон.
      Её разбудили солнечные лучи. Они пробрались меж зелёных ветвей мандрагоры, осветили красочные росписи стен и величественные скульптуры царских покоев.
      Когда они заиграли на спинке золотого ложа, нежный и тёплый луч коснулся сомкнутых ресниц юной красавицы.
      Она открыла глаза, прислушалась к мелодичному журчанию воды, с лёгким шумом падающей в каменный бассейн, посмотрела на свежие лотосы, раскинувшие свои розовые венчики в голубой фаянсовой вазе, и вдруг взор её остановился на великолепном кресле, сверкающем позолотой в лучах утреннего солнца.
      Это кресло оказалось здесь совсем неожиданно, хотя она давно ждала его и много раз справлялась, скоро ли закончит свою работу художник.
      Она вскочила, сунула ноги в лёгкие, из тонкой позолоченной кожи сандалии, подбежала к креслу и радостно рассмеялась.
      Всё, о чём она просила, было сделано даже лучше и красивей. Она опустилась на ковёр из шкур молоденьких леопардов и, сидя на корточках, стала рассматривать кожаную спинку кресла, украшенную золотым тиснением и цветной инкрустацией.
      — Поистине он маг и волшебник! — воскликнула она, касаясь пальцами изображения. — Как он сумел это сделать? Как запомнил наши лица? Он сделал их так, словно каждый из нас глядится в серебряное зеркало!
      Изображение на спинке кресла казалось ей живой картиной, созданной по волшебству. Она с восхищением рассматривала её, продолжая размышлять:
      «Когда мой великий, мой всесильный господин, мой божественный фараон увидит это кресло, в глазах его появится смешинка. Он возьмёт в свои руки мои ладони, прижмёт их к груди и скажет: «О госпожа моего сердца! Ты так добра и так умна... Если бы ты умела читать мои мысли, ты не смогла бы придумать более великолепного подарка. Я отлично помню тот день, когда меня покинул тяжкий недуг и ты пришла ко мне с драгоценным бальзамом. Это был счастливейший день моей жизни. Как хорошо, что ты запечатлела его на этом кресле!»
      Она поднялась, подбежала к открытой террасе и, протянув руки к зелёным ветвям, воскликнула:
      — Какое весёлое, какое радостное сегодня утро! Может быть, этому помогло священное дерево мандрагоры? Жрица говорит, что оно способствует исполнению замыслов, — как не поверить?
      Она снова стала рассматривать кресло.
      Поразительно!
      Художник так верно изобразил её рядом с царственным мужем в тот памятный день.
      Прекрасный, как само солнце, Тутанхамон сидел на своём троне в царском одеянии, а она смазывала ему плечо чудодейственным бальзамом, привезённым из страны Пунт.
      Она видела сейчас доброе и благородное лицо своего господина. Оно показалось ей восхитительным именно потому, что было совсем таким, как в ту пору, после болезни, немного печальным, но приветливым и ласковым.
      Лицо его не было здесь таким серьёзным и суровым, каким оно бывало в те дни, когда он принимал иноземных послов и полководцев своей великой страны. Здесь он был таким, каким она видела своего господина только наедине. И как это было приятно сейчас! Как хорошо, что художник изобразил её в праздничном наряде из лёгкой, прозрачной ткани, с ожерельем из драгоценных камней, в головном уборе царицы.
      Вначале он нарисовал всё это на листке папируса, показал ей, и, когда ей понравилось, он сказал, что перенесёт всё это на спинку кресла. Художник работал втайне от великого господина, и теперь она удивит фараона этим дорогим и редким подарком. Сейчас она позовёт своих слуг и прикажет отнести это кресло в покои фараона. Как хорошо, что оно уже сделано!
      За высокой резной дверью служанки и невольницы чутко прислушивались к звукам, доносящимся из священных покоев царицы. Великая госпожа сделала лишь один хлопок. Мгновенно распахнулись двери, и у ног её распростёрлись чёрные, жёлтые, белые рабы-
      ни. Каждая находила на ковре след крошечной сандалии и, целуя его, долго ещё стояла, склонившись, пока госпожа не дала знать, что молено подняться.
      Старая Тии, глава всех церемоний во дворце царицы, низко склонилась перед великой госпожой, но тут же гордо вскинула свою когда-то красивую голову, услышав желание царицы остаться одной.
      — Как я могу покинуть тебя, моя божественная госпожа? — сказала Тии, целуя кончик сандалии своей повелительницы. — Я буду сопровождать тебя повсюду...
      — Нет! — возразила царица. — Со мной останется только Чёрный Лотос. Мне никто больше ,не нужен. Пусть уйдут носители опахала, пусть оставят меня хранительницы одежды и драгоценностей, и ты, почтенная Тии, оставь меня. Сегодня не будет церемоний в моём дворце. Я уйду к моему великому господину.
      Старая Тии попятилась к дверям, вытесняя из покоев царицы пёструю толпу прислужниц. У ног великой госпожи осталась лишь одна невольница. Молодая, стройная женщина в жёлтом лёгком покрывале и в самом деле походила на редкий экзотический цветок. И хотя на всём свете не было чёрных лотосов, это имя удивительно подходило ей. Она распростёрлась у ног великой госпожи и, протянув царице свои тонкие смуглые руки, благодарила за высочайшее доверие. Они подошли к прохладному бассейну, где уже были приготовлена’ разные умащения и свёртки мягкого белого полотна.
      Пока госпожа плескалась в благовонной воде, пока Чёрный Лотос умащала её бальзамом, они вели неторопливый разговор.
      — Тебе понравилось золотое кресло, Чёрный Лотос? — спросила госпожа. — Ты успела его рассмотреть?
      — Я видела его много раз, великая госпожа, повелительница всех земель. Ведь художник, сделавший это кресло, — мой муж.
      — Твой муж? И ты утаила это от своей госпожи? — рассмеялась царица. Она была в добром настроении и нисколько не рассердилась на свою невольницу. Однако госпожа не могла сдержаться, чтобы не укорить невольницу: — Почему же ты не сказала мне о том, что у тебя есть муж, да ещё такой искусный художник? И как случилось, что свободный египтянин женился на рабыне?
      Чёрный Лотос была занята делом — она готовила притирания для божественной госпожи — и не могла пасть ниц, как полагалось рабыне, которая отважится отвечать своей повелительнице. Она низко опустила голову и тихо ответила:
      — Великая госпожа, солнечный луч земли Фиванской, это случилось до того, как я попала во дворец. Меня привёз в Фивы Анху. Он купил меня у воинов, когда нас гнали по знойным пескам пустыни. не давая ни капли воды, без горсти бобов. Он долго смотрел на меня, словно читал мои мысли в глазах, потом подошёл к начальнику стражи и сказал: «Я покупаю эту женщину из страны Куш. Вот тебе драгоценные подвески, кольца и браслеты, и ещё ты получишь большой сосуд доброго вина из Мемфиса. Это вино из подвалов верховного жреца храма Птаха». Как только начальник отряда услыхал про винные подвалы верховного жреца Мемфиса, так схватил драгоценности и тут же своим ножом отрезал верёвку, которая связывала меня с моими спутницами, невольницами из страны Куш.
      — Вот как? — удивилась царица. — Расскажи поскорее, как ты попала во дворец и кто тебя купил для моих покоев.
      — Великая госпожа, всё, что ты узнаешь сейчас, известно только мне и Анху. Однако я не могу скрыть от тебя истину. Прости меня, бедную невольницу...
      — Говори же дальше, — торопила увлечённая рассказом царица.
      — Судьба Анху примечательна, великая госпожа. Юношей он покинул богатый дом своего отца, верховного жреца храма Птаха в Мемфисе. Отец хотел сделать его жрецом и учил великой премудрости, а юный Анху бежал в Ахетатон, чтобы научиться искусству художника и ваятеля. Он пошёл к лучшему из лучших художников Ахета-тона. Ты помнишь его. Это он увековечил прекрасный облик твоей матери Нефертити. Его руками сделаны статуи мудрого Эхнатона.
      — Возможно ли это? Он ученик Тутмеса? Как ты обрадовала меня, Чёрный Лотос! Словно я вернулась в своё счастливое детство и снова вижу наш дворец и прекрасную Нефертити. Поистине красивей нет женщины на свете!
      Царица бросилась к креслу и, глядя на него, словно перенеслась к светлым годам, когда она играла со своими сёстрами и когда её нежно ласкала мать с таким удивительным лицом и мягкими, благоуханными руками. Анхесенпаамон вдруг вспомнился синий головной убор матери и струящиеся по тонкой шее две красные ленты, обведённые белой линией. Она вспомнила золотую повязку с самоцветами и прикреплённый спереди золотой урей — фигурку священной кобры, защитницы царей и богов от злых сил.
      — Что с тобой, великая госпожа? — спросила невольница, когда увидела слёзы на глазах царицы. — Я сказала тебе что-то печальное?
      — Это хорошая печаль, — ответила царица. — Я вспомнила своих
      любимых. Мне стало и горько и сладко на сердце. Говори же, что было дальше, Чёрный Лотос.
      — Анху пробыл в Ахетатоне три года, и, когда все покинули дворец великого Эхнатона и Тутмес исчез неведомо куда, Анху вернулся к отцу и снова стал учиться наукам, подвластным только жрецам. Отец простил его. Как не простить единственного сына!
      — Верховный жрец Мемфиса отпустил сына в Фивы?..
      Чёрный Лотос прочла недоумение на прекрасном лице царицы.
      Она поспешила ответить:
      — Анху был послан отцом, чтобы закупить жертвенных животных для храма Птаха. Отец был рад, когда сын вернулся.
      Но Анху ничего не говорил о своём занятии художника. Он сказал, что захотел побывать в самых дальних номах, чтобы увидеть, как велика и прекрасна страна фараонов.
      — Он не закупил жертвенных животных? — рассмеялась царица. — Я жалею верховного жреца храма Птаха.
      — Ты права, великая госпожа. Он не успел закупить жертвенных животных. Он встретил меня, и великая богиня любви Ха-тор внушила ему, что он должен выкупить меня, но не для рабства, а для счастливой жизни. И когда мы прибыли в великие стовратые Фивы, мой добрый Анху повёл меня на базар. Он хотел, чтобы я сменила рубище на прекрасное покрывало. Я никогда не забуду тот счастливый миг, когда мы вошли под навес ткача и Анху велел мне взять жёлтое покрывало. И когда я завернулась в него, оставив обнажённой лишь правую руку и правое плечо, когда я поправила волосы и заколола их блестящими украшениями, мой Анху воскликнул: «Ты прекрасна, Чёрный Лотос!» Потом он купил мне печёных рыб и сладких пирожков. Я ещё не успела поесть, не успела насладиться своим счастьем, как вдруг к нам подошла старая толстая Тии, окружённая невольницами. Она подошла к Анху и сказала: «Эта
      женщина нужна мне для покоев великой госпожи, я покупаю её. Сколько она стоит?»
      Когда я услышала эти слова, сердце моё сжалось от тоски и печали. Я поняла, что счастье покидает меня. А ведь оно пришло ко мне в самый страшный час моей жизни. Но Анху сказал: «Все мы готовы служить великой царской жене. Моя рабыня будет при дворце нашей прекрасной госпожи, но мне непристойно брать за неё что-либо. Пусть она живёт в моём доме и служит царице. А я
      буду придворным художником».
      — Он остался в Фивах из-за тебя? А дальше что было?
      — Анху не вернулся в Мемфис. Отец не знает о нём. Отныне он навсегда только художник. Он вспоминает иногда слова старого Тутмеса: «Искусство не знает предела». Разве может художник достигнуть вершины мастерства? Но он стремится достичь сияющих вершин мастерства. А дальше ты знаешь, моя великая госпожа. Я твоя рабыня, хоть и принадлежу Анху. В твоём дворце я рабыня, а в доме Анху мы равны. Все думают, что я рабыня, но я жена придворного художника. В недолгие часы досуга я вижу моего благородного Анху.
      Ведь любовь не вырвешь из сердца. А она забралась в наши сердца и согревает нас своими лучами подобно тому, как солнце согревает землю.
      — Берегите её! — воскликнула царица. — Это величайшее сокровище!
      — Я берегу! — сказала совсем тихо Чёрный Лотос и опустилась к ногам госпожи, чтобы поцеловать кончик священной сандалии.
      — Мне нравится твоя печальная история, Чёрный Лотос. Но как попало сюда это кресло? Кто его принёс и когда?
      — Я осмелилась. Великая госпожа, мне помогли невольницы. Мы
      вошли на рассвете, чтобы поставить это кресло и обрадовать тебя. Я подумала, что это будет приятно моей повелительнице.
      — Ты отважна, Чёрный Лотос! Если бы какой-либо стук разбудил меня, кто знает, что случилось бы с тобой. Ведь я могла крикнуть, и мигом сбежались бы слуги. Тебя могли бы заколоть Но всё
      обошлось, и ты жива. Я рада этому, Чёрный Лотос. Мне приятно видеть тебя. Ты красива и гибка. В твоих движениях столько грации! Не была ли ты танцовщицей? А может быть, ты из знатного рода? У дочери землепашца, которая собирает полбу, не могут быть такие тонкие руки. И лицо твоё благородно.
      — Я не решаюсь признаться, великая госпожа...
      — Говори, я сгораю от любопытства. Уже год как я пользуюсь твоими услугами и, сама не знаю почему, оказываю тебе наибольшее доверие. Но мне и в голову не пришло узнать, откуда ты. Говори же.
      — В своей прекрасной и богатой стране Куш я была принцессой, великая госпожа. Теперь я рабыня. Я стараюсь не думать о прошлом. Ведь его не вернёшь.
      — Чёрный Лотос — принцесса! Как я не подумала об этом! Бог Луны и мудрости Тот надоумил меня и обратил мой взор к тебе. В твоём облике есть что-то значительное, гордое и непреклонное. Вот что мне понравилось в тебе. А разве тебе плохо в моём дворце? Ты мне мила, Чёрный Лотос. Я и впредь буду доверять тебе больше, чем другим. Скажи Анху, что он получит награду за свой труд. Впрочем, не будем откладывать. Возьми вот это ожерелье, оно тяжёлое, я не люблю его. А в нём много золота.
      — Я боюсь, великая госпожа. Это царское ожерелье. Если увидит старая Тии, она отберёт, а меня отправит на чёрную работу.
      — Не говори глупостей. Старая Тии никогда не посмеет сделать мне наперекор. К тому же я задумала освободиться от её услуг. Я не люблю верховного жреца Эйе и не люблю его жену Тии. Не бойся. Возьми ожерелье и скажи своему мужу, что он угодил мне. Я довольна и запомню его имя. Однако мне нет нужды запоминать его имя — ты всегда здесь. Отныне я буду говорить тебе обо всём, что задумаю сделать руками твоего мужа. Он сказал, что сделает хорошее кресло, и сделал его. Великий Тутанхамон имеет множество драгоценных кресел. У него есть тяжёлый золотой трон. У него есть такие табуреты и подставки для головы, каких нет на всём белом свете. У него бесчисленное множество жезлов и посохов, сделанных умелыми руками, но такого кресла у него нет. Я думаю, что доставлю большое удовольствие своему божественному господину.
      — Ия так думала, великая госпожа, когда посоветовала Анху сделать эту работу. Он долго трудился. Дни и ночи он вытачивал эти кошачьи лапы на ножках, эти львиные головы и крылатых змей с коронами. Его помощники не могли ему угодить. Они трудились со всем усердием, а он всё исправлял. Сколько раз работа была уже готова, а он её отбрасывал и снова принимался за дело! Но трудней всего было сделать спинку. Поверь, великая госпожа, я видела, как у него руки дрожали от волнения. Однако я сразу сказала, что мне нравится изображение моей прекрасной госпожи. И разве это не так? Сколько красоты, сколько изящества в твоём прелестном юном стане! Ведь я немного старше тебя, моя великая госпожа, прости свою невольницу, я кое-что понимаю. Поверь мне, твой господин будет ещё больше любить тебя, когда получит этот драгоценный подарок. А ты не пожалеешь о своей щедрости. Я знаю, сколько золота и драгоценного дерева ушло на этот подарок. Ты не скупилась, и великий бог Птах, покровитель искусства и ремёсел, будет помогать тебе.
      Когда госпожа была готова к выходу, Чёрный Лотос вызвала слуг. Им было приказано отнести кресло во дворец фараона.
      Госпожа шла впереди, юная и прекрасная, в своём царственном наряде из такой тонкой и мягкой ткани, что весь её стан уподобился лёгкому облаку. За ней шли слуги. Они несли кресло на деревянной подставке. И в тот час, когда великая госпожа приходила обычно к завтраку и когда фараон спрашивал свою любимую о том, как она спала и какие видела сны, — в тот час, задолго до того, когда царственного мужа осаждали жрецы и вельможи, она предстала перед ним сияющая и ещё более счастливая, чем всегда.
      — О, как это прекрасно! — воскликнул фараон. — Как ты смогла угадать моё желание, достойнейшая из всех дочерей Египта? Как ты придумала это, моя Анхесенпаамон? Это удивительно красиво!
      Но на этот раз фараон не взял в свои руки её тонкие, прозрачные ладони, такие хрупкие и нежные, что, казалось, они не выдержат пожатия руки. Он подошёл к ней, бережно обнял за плечо и сказал совсем не то, что думала услышать Анхесенпаамон:
      — Это не только прекрасно, моя любимая, это не только красиво и великолепно, это мудро!
      Она была так рада, но не поняла и переспросила:
      — Мудро?
      — Именно так, моя сияющая, моя божественная Анхесенпаамон. Мудро потому, что таким образом ты увековечила нашу юность, утро нашей жизни. И, когда мы состаримся, нам будет особенно приятно видеть себя такими.
      — О мой великий повелитель! — воскликнула она взволнованно. — Разве можно себе представить, что ты, мой прекрасный господин, сын Амона-Ра, и я, твоя любящая Анхесенпаамон, стоим вот так же, в этом священном месте, одряхлевшие, с седыми волосами и морщинистыми лицами?.. Нет, нет, это ужасно! Для чего же мои невольницы изощряются в приготовлении всевозможных умащений и бальзамов? Не для того ли, чтобы сохранить нашу молодость и свежесть? — Она весело рассмеялась, а вслед за ней звонко и весело рассмеялся Тутанхамон.
      Они стояли рядом у прекрасного кресла и не слышали, как тихо, словно не дыша, вошёл верховный жрец, тучный Эйе: визирь, носитель опахала по правую руку, главный из друзей. Он нередко позволял себе входить без предупреждения, пользуясь особым расположением юного фараона. Тутанхамон верил верховному жрецу. И хоть его нередко коробило при виде всегда хмурого и холодного лица Эйе, фараон старался думать о нём хорошо. Так много знал и умел Эйе, и так многое от него зависело. Став фараоном в двенадцать лет, Тутанхамон никогда ни на что не решался без верховного жреца. Просто невозможно было ссориться с ним, высказывать ему своё недовольство. Старый Эйе мудр и умён, зачем же он огорчает юного фараона?
      И на этот раз скрипучий голос Эйе словно погасил радость счастливой четы:
      — Старость священна, моя юная госпожа. Счастлив тот, кто доживает до преклонных лет. И вы, дети великого Амона-Ра, проживёте долгую жизнь. Но юность не вечна. Можно - остаться навеки юным только при одном условии...
      Тутанхамон вздрогнул, но сдержался и вежливо спросил:
      — При каком условии, мой верховный жрец? Может быть, есть такие целебные травы, которые позволят нам с юной царицей оставаться молодыми и весёлыми долгие годы?
      — Нет таких целебных трав, великий и божественный Тутанхамон. Только ранняя смерть может навеки сохранить всю прелесть юности. Но стоит ли об этом говорить в такое приятное утро! Вы так молоды и прекрасны, впереди у вас так много счастливых дней! Они будут идти друг за другом бесконечно, неся с собой свет и радость. Но почему вы не улыбаетесь? Когда я вошёл сюда, я слышал такой весёлый, радостный смех, а теперь я не вижу улыбок. Тебе ещё нет и восемнадцати лет, мой великий повелитель, стоит ли печалиться?
      Анхесенпаамон почувствовала, как задрожала рука фараона и как она похолодела. Фараон так нежно держал её руку в своей руке, а тут он словно потерял силы и отпустил её руку. Лицо его побледнело, в глазах появилась печаль.
      — Я сегодня нездоров, — сказал фараон. — Я не расположен к беседам. — Он взял под руку царицу и пошёл в открытые двери.
      — Не удивляйся, мой друг, мой великий повелитель, — сказала Анхесенпаамон, стараясь незаметно смахнуть слезинку. — Твой верховный жрец всегда так поступает. Мне кажется, что он просто не может видеть радость на лице человека, ему тут же хочется прибавить каплю яда. Он злой человек.
      Говоря это, Анхесенпаамон вспомнила случай, происшедший ещё в дни раннего детства. Она вспомнила вот такое же чудесное весеннее утро в Ахетатоне, столице фараона Эхнатона, увитую зеленью каменную террасу дворца, свою мать Нефертити, отца Эхнатона и
      сестёр, которые с нетерпением ждали празднества. На площади перед дворцом было шумно и оживлённо. Здесь играли музыканты, бродили фокусники и акробаты. И вдруг великий Эхнатон, её благороднейший и добрейший отец, вздумал одарить простолюдинов подарками. Он велел принести ящичек с драгоценностями и стал бросать в толпу кольца, ожерелья, серьги и браслеты. Прекрасная Нефертити стала ему помогать и весело смеялась, когда брошенное ею золотое ожерелье поймала совсем юная и прелестная собой жрица. Анхесенпаамон с увлечением смотрела на эту забаву. Её рассмешила драка между двумя почтенными писцами, которые вцепились в золотой браслет. И вдруг она увидела Эйе, который с мрачным видом подошёл к юной жрице. Он что-то сказал ей, та заплакала, потом опустилась перед ним на колени и стала о чём-то Просить, а он стоял безмолвный и мрачный с протянутой рукой. Потом из-за широкого пояса маленькой жрицы мелькнуло ожерелье и скрылось где-то в складках одежды старого Эйе. Тогда ещё совсем юная Анхесенпаамон подумала: лишь на днях сам Эйе получил в награду от великого Эхнатона тяжёлое золотое ожерелье, зачем же ему ещё? Это было десять лет назад, но верховный жрец был уже толстым, лысым и злобным. «Может быть, он таким родился?» — подумала сейчас царица и спросила:
      — Эйе любит тебя?
      — Да, я не сомневаюсь в этом! Он был моим верным другом всегда. Он помогал мне во всём. Он настаивал на том, чтобы я вовремя покинул столицу, воздвигнутую великим Эхнатоном. Поистине твой отец был великим. Он был смелым и решительным. Он был бесстрашным. Я преклоняюсь перед его памятью, и тень его постоянно следует за мной, напоминая мне о его мужестве, мудрости и бесстрашии. Но Эйе знал, что готовится восстание, что жрецы могут поднять войско против меня, и я послушался его мудрого совета — я покинул дорогую мне столицу Ахетатон. Я никогда не говорил тебе о том, как печально мне всё это. Как мне хотелось бы продолжить дело, начатое великим Эхнатоном! Но сегодня, когда меня огорчил Эйе, когда он испортил мне радостное утро, я сказал тебе об этом. Ты ведь долго ждала этого утра. Ты с любовью готовила подарок. Мы были веселы. Мы были счастливы. Зачем же он, старый мудрый жрец, напомнил нам о том, что мы смертны? Ах, зачем он это сделал!
      — Он напоминает об этом постоянно, — сказала царица. — Он говорил об этом даже тогда, когда ты был болен и целиком зависел от искусства своих лекарей. Да пошлёт им великий Птах здоровье и процветание! Их ремесло заслуживает наибольшего уважения.
      — И всё же он предан мне! — настаивал фараон.
      — Позволь мне, мой повелитель, сказать тебе о том, что мучает меня постоянно.
      — Говори, моя любимая. Ведь минуты нашего уединения недолги. Сейчас распахнутся двери, и я пойду во дворец приёмов. Несносная толпа вельмож, жрецов и воинов окружит меня. Я устал от их лести и заискиваний. Мне хорошо только с тобой. Но правитель великой страны не может распоряжаться своим временем. Оно принадлежит кому угодно, но только не нам. Как это печально!
      — Мой прекрасный господин, ведь ты сказал Эйе, что нездоров. Скажи об этом: всем, и мы уйдём в наш тенистый сад, поду зелёные ветви сикомор. Там расцвели белые душистые лилии, они так горделивы и нежны. Скажи, мой господин!
      — Чудесно ты придумала всё это! Сейчас скажу, и мы будем свободны до завтрашнего утра. Мы будем веселы, не правда ли? Как ты думаешь, Эйе не хотел нас огорчить, он просто так сказал это?
      — Если хочешь знать правду, мой повелитель, Эйе ничего не делает случайно и необдуманно. Я давно уже не верю ему. Меня страшит его коварство. Я даже намерена отказаться от услуг его жены Тии. Я сказала ей, что хочу испытать верность одной невольницы и потому буду пока пользоваться её услугами чаще, чем это было принято раньше. Я обещала Тии, что позову её. Но я её никогда не позову. Я буду просить тебя — защити свою любимую от дурных глаз.
      — Но Эйе может рассердиться! Он всегда гордился тем, что женат на кормилице Нефертити. И вдруг ты отказываешься от услуг Тии. Это обидно для моего верховного жреца.
      Слова царицы взволновали фараона. Тутанхамон знал, как самолюбив Эйе.
      — Пусть сердится. Я приблизила к себе принцессу из страны Куш, Чёрный Лотос. Она так красива, так ловка и приятна мне, что я не в силах отказаться от её услуг, хоть и знаю, что её не любит старая Тии. Мне все надоели. Я готова выгнать из своих покоев носителей опахала, косметиков, хранительниц одежды и драгоценностей. Иной раз я сама надеваю свои сандалии, чтобы не видеть неугодных мне людей. Ты не сердишься, мой великий господин?
      Анхесенпаамон сказала это с такой очаровательной улыбкой, с такой решительностью и отвагой в прекрасных миндалевидных глазах, что невозможно было укорить её в чём-либо. Фараон улыбнулся и поцеловал её в смуглую щёку.
      Снова настало утро, снова великая госпожа хлопнула в ладоши, и на пороге царских покоев, где журчала вода в прохладном бассейне и благоухали белые лилии, появились слуги. И снова старая толстая Тии пожелала повсюду сопровождать свою юную и прекрасную госпожу, а великая госпожа снова приказала ей удалиться и оставила для услуг Чёрный Лотос. Старая Тии нисколько не скрывала своего негодования. И зачем только она повстречала её в этом жёлтом покрывале? Зачем не купила, чтобы теперь сделать с ней всё, что захочется? И как случилось, что она, мудрая Тии, кормилица царской жены Нефертити, не пользуется доверием юной царицы? Разве на её, Тии, умном лице можно прочесть неприязнь? Почему юная царица так неприветлива и холодна? Всё равно она, Тии, добьётся своего, она будет главной и единственной наперсницей Анхесенпаамон. Она выгонит ничтожную рабыню из страны Куш. Пусть за неё заступается Анху. Пусть он даже падёт к ногам великого фараона, всё равно Эйе поможет сделать так, как хочет она, Тии. Не вовремя он сделал кресло и так угодил фараону. Да ещё вернул драгоценности. Небывалое! Художник вернул золото и драгоценные камни, которые не пошли в дело. Так никто не поступает. Зачем он это сделал? Может быть, для того, чтобы его заметили?.. Но как случилось, что жена верховного жреца Эйе, благородная и знатная Тии, так много думает о ничтожном художнике Анху, о рабыне из страны Куш? Нет, нет! Тысячу раз нет! Недостойно ей, Тии, думать об этих людях. Она сметёт их одним взмахом руки. Она испепелит их одним взглядом горячих чёрных глаз. Однако как ей неприятна великая госпожа, дочь Эхнатона! В ней есть что-то от отца, который был так самонадеян, что пошёл против всего жречества. О, зачем только Эйе помогал ему, зачем взял под своё покровительство юного фараона? В сущности, Тутанхамон ничто без Эйе. А юная царица делает наперекор своей верной Тии!
      — Поистине свет перевернулся! — шептала посиневшими губами старая Тии.
      Тии покинула дворец своей великой госпожи разгневанная. А Чёрный Лотос в это утро почувствовала себя почти что принцессой. Великая госпожа, как равной, рассказывала ей, как весело и беспечно провела, она вчерашний день.
      Пока Чёрный Лотос умащала великую госпожу благовониями, пока она делала ей замысловатую причёску, госпожа рассказывала:
      — Нам было так весело, так радостно в сад фараона! Я не помню, Чёрный Лотос, когда бы мой великий господин был так беспечен и доволен всем. Вначале мы чудесно позавтракали дичью и свежими фруктами. Затем пили молодое прохладное вино, ели жареный миндаль и ароматные сласти, доставленные вчера из страны хеттов. А потом я приказала своим музыкантам играть мои любимые песни, и юные танцовщицы услаждали нас своими замысловатыми танцами. Весь день мы наслаждались благоуханием цветов, пением
      птиц, музыкой и танцами. И весь день моему великому господину было так легко и прекрасно без старого, тучного Эйе. Право же, при виде его мне хочется кричать и топать ногами! Знаешь, Чёрный Лотос, я хочу отказаться от его услуг. Недостойно мне терпеть, делать вид, будто я почитаю его, считаю мудрым.
      — О моя великая госпожа, мне так радостно слышать твои приятные речи и так горестно узнавать о том, что есть рядом с тобой люди, которые тебе неприятны!
      — Я бы хотела показать Эйе свою неприязнь. Но как можно? Ведь он всемогущ и всесилен. Он главный советник великого фараона Тутанхамона. Без него ничего не решает ни один полководец, ни один жрец. Посуди сама, можно ли открыто признаться в своём недоверии столь сильному и всезнающему человеку? Он коварен, его надо бояться и почитать, иначе он отомстит так хитро, что никто во всём обширном царстве не поймёт его злодейства.
      Царица выглядела совсем печальной, когда говорила эти слова.
      — Не показывай ему своей неприязни, моя великая госпожа. Я желаю тебе добра!
      Чёрный Лотос уже воздвигла замысловатое воздушное сооружение из длинных мягких, как шёлк, волос своей повелительницы. Теперь она опустилась к её ногам и, пользуясь величайшей милостью царицы, поцеловала подошву слегка приподнятой маленькой сандалии.
      Фараон Тутанхамон в это утро также с удовольствием вспоминал приятный день, проведённый в обществе своей любимой Анхесенпаамон. То и дело приходили на память её трогательные заботы и знаки внимания, которыми она всегда умела согреть сердце фараона. Даже носители опахала и многочисленные слуги, окружавшие его с того момента, когда он проснулся и протянул ногу к золочёной сандалии, — все они, надоевшие ему своими бесконечными заботами и чрезмерной услужливостью, не могли помешать любоваться чудесным креслом. Он сел так, чтобы поближе рассмотреть лёгкий и воздушный стан своей жены.
      Всё было бы хорошо, если бы не воспоминание о дурном разговоре с Эйе и мысли о том, что такой разговор может повториться.
      «Почему Эйе так любит напоминать, что мы смертны? Он не верит в «золотой век», а я верю. Я хочу прожить сто десять лет. Я буду жить долго, долго».
      Фараон посмотрел на тяжёлые, с золотыми украшениями двери. Сейчас они откроются, и в них появится тучный и лысый Эйе с лицом хмурым и непроницаемым. Глядя на него, никогда не скажешь, что он задумал и что сделает. С тех пор как Тутанхамон стал правителем Египта, он видит рядом со своим троном всемогущего и мудрого Эйе. Верховный жрец затмил всех мудрых и знающих советников, жрецов и полководцев. Он никогда никому ничего не доверяет, всё сам замышляет в тиши своего святилища и сам следит за тем, чтобы задуманное осуществилось. Может быть, так и надо? Вот сейчас он прибудет с целой свитой жрецов, и они будут сопровождать фараона в храм Карнака. Эйе говорил, что закончены восстановительные работы. Сегодня поставят стелу с посвятительной надписью. Эйе потребовал много золота и драгоценных камней для украшений. Много тысяч рабов были отосланы в Карнакский храм, чтобы достойно выполнить все работы. И хоть закружилась голова, когда хранитель сокровищницы Маи сообщил о том, сколько потрачено драгоценностей, надо было быть щедрым. Тутанхамон вспоминал, как из дальних каменоломен возили гигантские плиты уже отёсанного камня. Была устроена специальная дорога, чтобы волоком тащить эти безмерно тяжёлые плиты. Тысячи рабов трудились далеко за пределами Фив, и всё сделанное их руками стекалось к стенам Карнакского храма. Когда в подвластной Египту стране Куш задержались какие-то работы, фараон послал туда принца Хека-Нефера. Ему было велено жестоко наказать непокорных и заставить их сделать всё задуманное жрецами. Принц достойно послужил делу фараона, но с ним случилась беда: он заболел какой-то загадочной болезнью, и жрецы, посланные Эйе, чтобы спасти его жизнь, оказались бессильными. И вот он угасает с каждым днём. Эйе даже посоветовал позаботиться о достойном захоронении принца в городе Миме.
      Все эти мысли очень огорчали фараона и мешали ему радоваться жизни. Нередко он завидовал тем, кто мог предаваться радостям жизни и делать всё, что им заблагорассудится. Тутанхамон думал о том, что все богатства страны, которые принадлежат ему, и даже сокровища завоёванных стран, которые также принадлежат ему, в сущности, не доставляют ему никакой радости. Пожалуй, лучше было бы иметь меньше золота, меньше рабов и меньше дворцов, но зато сколько угодно предаваться веселью, проводить дни вместе со своей прелестной Анхесенпаамон, охотиться, путешествовать или просто сидеть в тени сикомор и слушать чтение старинных папирусов. Его старый писец великий мастер читать старинные папирусы. Он делает это так искусно, что кажется, будто ты переносишься в то древнее царство, о котором повествует папирус. Но ему, великому божественному фараону, нельзя даже наслаждаться чтением. Нужно делать множество неприятных вещей, которые придумывает Эйе. А может быть, умная Анхесенпаамон права? Может быть, старый Эйе вовсе не такой уж благородный, каким его представлял себе великий Эхнатон? Он доверял своему верховному жрецу, считал его другом и помощником во всех делах, а когда величайший из великих ушёл в поля Налу, Эйе тут же стал говорить о нём дурно. Как он внушал, что недостойно поклоняться Атону, недостойно жить в новой столице, воздвигнутой заботами Эхнатона! Ведь это дурно. Почему он так сделал?
      Юному фараону было о чём подумать. Теперь столицей Египта снова стали Фивы. Прекрасный город Атона заброшен, а здесь возникли неисчислимые заботы — восстанавливать храмы Амона, воздвигать новые святилища, ублажать жадных и корыстных жрецов, которых стало во много раз больше, чем было когда-либо. Жрецы забрали себе лучшие земли, требуют богатых жертвоприношений богам. И снова, как было много лет назад, когда вступил на престол Эхнатон, рабы мрут как мухи. Фараону Тутанхамону жаловались, что нет им спасения при той скудной пище, которую определили для них надсмотрщики и жрецы. «Рабы — не люди, они обречены с того часа, когда богу было угодно отдать их в рабство, — думал фараон, — но ведь больше пользы от живых рабов! Что толку от того, что их кости истлеют без священных пелён и без гробниц?»
      На этот раз фараон с раздражением думал о приходе Эйе. Ему не хотелось видеть верховного жреца, не хотелось с ним разговаривать, а это было неизбежно. Всё в его руках! Как давно это началось!.. Прежде, когда страной правил великий и мудрый Эхнатон, Эйе не был так силён. Смелый и бесстрашный фараон восстал против всесильных жрецов. Он заставил людей поверить ему. Никто не смел прекословить. Он не побоялся сказать, что есть лишь один бог — Атон. Он закрыл многие храмы и воздавал жертвы только великому Атону, богу солнца. При Эхнатоне верховный жрец не имел такой силы, а теперь он имеет.
      Прежде чем Эйе перешагнёт порог священных покоев, хорошо бы увидеть звездочёта. Тутанхамон протянул руку к золотому молотку, и тут же, после трёх ударов, явился его звездочёт. Высокий, костлявый, с длинным посохом, в короткой юбке, звездочёт имел лишь один знак своего достоинства — прекрасный скарабей из зелёного драгоценного камня висел на его волосатой груди. Он был так хорош, этот скарабей, что мог бы даже украсить грудь повелителя.
      — Что ты скажешь мне? — спросил милостиво фараон, обратив свой взор к распростёртому у трона звездочёту. — Что ждёт меня, что сбудется?
      — Всё, что задумано владыкой земли и неба, — вее сбудется. Попутный ветер ведёт твои корабли в покорённые страны, и скоро в священные Фивы доставят драгоценное дерево, слитки золота, серебра и даже кусочки редчайшего в мире железа. Тысячи невольников прибудут в твою страну отовсюду, где твоё имя священно. Сегодня небо милостиво, тебе будет удача!
      — А свиток? — спросил с нетерпением фараон. — Ты нашёл поучение Ахтоя Третьего? Мне нужны его советы сыну Мерикару. Читай советы, я тороплюсь: сейчас появится верховный жрец храма Амона, и будут новые заботы.
      — Он велик, этот свиток! Но я прочту тебе кое-что, пока заботы о храме Амона не отвлекли тебя, мой великий господин. В поучении Ахтоя есть такие слова: «Возвеличивай твоих вельмож, и они исполнят твои постановления. Тот, кто обеспечен в своём доме, не пристрастен, ибо он богат и не нуждается, бедняк же не говорит согласно истине. Несправедлив говорящий «я хочу»! Он пристрастен к тому, кого он любит, он склоняется к владельцу его подношений. Могуч царь, имеющий свиту, славен богатый знатными. Говори истину в своём доме, и вельможи в стране будут бояться тебя.,. Твори истину, и ты пребудешь на земле. Успокой плачущего, не притесняй вдову, не отстраняй человека от имущества его отца, не удаляй вельмож с их мест. Не убивай — это не полезно для тебя, но наказывай ударами и заключением, и тогда эта земля процветет... Не убивай человека, достоинства которого ты знаешь, о котором ты пел писания».
      — Всё это я знаю с колыбели, — сказал фараон, прерывая звездочёта. — Ты свободен. Я жду верховного жреца.
      Тутанхамон был в дурном настроении. Поучение Ахтоя, против его ожидания, не развлекло его. У фараона были сейчас совсем другие мысли. Он хотел сделать наоборот — проявить справедливость в отношении невольников, а вовсе не вельмож, как советовал сыну Ахтой.
      Несколько времени назад начальник строительства Карнакского храма сказал ему, что он пообещал свободу очень искусным масте-рам-сирийцам, если они хорошо поработают на отделке храма. Это были умелые камнетёсы, ловкие и быстрые. У них был отличный инструмент, которым они владели лучше многих других. И вот, когда закончились работы, жрецы отказали невольникам в обещанном. Их погнали на новые работы и пригрозили заточением. Старший из мастеров, весьма искусный в грамоте, сумел передать фараону папирус, в котором рассказал о страшной несправедливости и просил милости божественного правителя.
      Вспоминая сейчас эту печальную историю, Тутанхамон захотел выполнить обещанное — отпустить невольников. Он сделал бы это немедля, но Эйе ведь не согласится. Надо поссориться с верховным жрецом. А это утомительно. Вот придёт Эйе, и он скажет ему: «Жрецы не хотят, а я хочу. Делай по-моему!»
      На этот раз Эйе прибыл без своей свиты жрецов. Он сказал, что должен сначала поговорить с божественным фараоном о важных делах страны, а потом начнётся священнодействие в храме Карнака.
      — Я озабочен, мой повелитель, — сказал Эйе, целуя след божественной сандалии. — Я должен рассказать тебе о тревоге. Она не даёт мне покоя. Заставляет дни и ночи думать об одном и том же.
      — О чём это, Эйе?
      — До меня дошли тревожные вести. Они опередили твоего любимого полководца, военачальника. Ты доверяешь ему чрезмерно. Но он не стоит того. Я не доверил бы ему и сотни воинов. Речь идёт о Хоремхебе.
      — Твоё недоверие к моему полководцу непонятно мне, — отвечал Тутанхамон. — Ещё юношей он был телохранителем Эхнатона.
      — Ия служил великому фараону Эхнатону, — отвечал Эйе, не глядя в глаза фараона.
      Тутанхамон обратил внимание на скрытое волнение верховного жреца, который умел не выдавать своих чувств и, как всегда, маскировался, стараясь сделать лицо холодным и непроницаемым, словно на нём была маска.
      — Я бы отправил Хоремхеба в самый дальний ном, — предложил Эйе, — пусть охраняет твоё великое и непобедимое царство. Он должен вернуться с победой, но ты не оказывай ему почестей и не оставляй его в Фивах. Он не заслужил почестей победителя.
      — В чём же он провинился? — недоумевал фараон. Может быть, ты скажешь мне причину твоей тревоги?
      — Я предвижу, что длинные руки твоего военачальника протянутся к трону... Я о тебе пекусь, мой божественный Тутанхамон...
      — Не может быть, Эйе!.. Я не поверю в такое предательство! Не огорчай меня и не думай так дурно о моём военачальнике. Почему вдруг тебе пришли в голову такие мысли?
      Подумав немного, Эйе ответил:
      — У меня есть длинные уши, мой великий господин. Они протянулись через пустыню к землям страны Куш и услышали недозволенные речи Хоремхеба. Я сказал, а ты повелевай...
      Тутанхамон вдруг вспомнил: утро, прекрасное кресло, радость встречи с любимой и длинные иглы, пронзившие его сердце до самой лопатки. И всё это от дурных слов старого жреца. Ему стало обидно за себя, за свою беспомощность, за то, что он никогда не решится избавиться от Эйе, который становится ему всё более неприятен, особенно с тех пор, когда во всём призналась его любимая Анхесенпаамон. Нет, нет, тысячу раз нет!..
      Тутанхамон сказал:
      — Я ничего не слышал. Я ничего не знаю. Хоремхеб мой лучший полководец. Моё желание непоколебимо. Его встретят с почестями. А сегодня мы освятим стелу в Карнакском храме.
      Подняв руку, Тутанхамон дал понять, что больше говорить не о чем. Эйе удалился, и тут же вошли носители опахала и вельможи.
      Разговор фараона с верховным жрецом Эйе должен был остаться
      в тайне. И даже носители опахала не должны были слышать что-либо. Ведь известно, что уши имеют память, и кто знает, не дойдёт ли до полководца Хоремхеба какое-либо слово, которое оскорбит его достоинство. Как ни силён Эйе, но войско великого владыки Египта подчиняется Хоремхебу. Нельзя, чтобы полководец заподозрил недоброе.
      Носители опахала, выстроившись позади царского трона, взмахами вееров из громадных пёстрых перьев создавали лёгкий приятный ветерок. Фараон вздохнул и покосился на царедворцев, которые распростёрлись у трона в ожидании ответов на свои вопросы. Ему не хотелось сейчас говорить с ними, ему хотелось подумать над словами Эйе. В душе копилось раздражение против верховного жреца.
      «Почему он вздумал клеветать на достойного Хоремхеба? — спрашивал сам себя Тутанхамон. — И почему он так досаждает угрозами? Почему угрожал восстанием жрецов и ремесленников и заставил покинуть Ахетатон?» Ведь Эйе знал, что реформа великого Эхнатона по сердцу ему, Тутанхамону. Почему он восстал против неё? Может быть, для того, чтобы иметь в своём распоряжении много жрецов? Ведь Эхнатон изгнал многих недостойных служителей храмов. Да и храмов при нём стало намного меньше. Эхнатон был мудрым. Он оградил свою власть от влияния неугодных ему жрецов и царедворцев. Но он был мудрым правителем. Он уверенно шёл к своей цели, и дела его не зависели от знаний верховного жреца. Шесть лет Эйе даёт ему свои мудрые советы. Но никогда прежде он не был так назойлив и самонадеян. Он всегда старался показать, что уважает и почитает мнение юного правителя. Вот чем он завоевал доверие фараона. Но теперь этого не будет. Правитель великой страны должен сам решать дела своего царства. Он не должен прислушиваться к мнению кого-либо, даже верховного жреца. Хорошо было бы низвергнуть старого Эйе и найти более достойного. Но сразу этого не сделаешь. Надо набраться терпения, подождать. А пока сделать так, чтобы ни один царедворец не смог заподозрить его неуверенности в чём-либо. Побольше
      уверенности, Тутанхамон И разве тебе не говорила об этом твоя
      любимая Анхесенпаамон? Вот кто мог бы стать лучшим советчиком в самых сложных делах. Как она решительна, как умна и бесстрашна! А ведь нежна и хрупка, словно только что расцветшая лилия. Истинная дочь Эхнатона. Пусть великий Тот, бог Луны и мудрости, и впредь покровительствует ей. Хорошо бы отправиться с процессией к храму Тота. Но сейчас, после того как он договорит со своими царедворцами, ему предстоит посещение Карнакского храма. Это необходимо, чтобы показать своё уважение и преданность великому Амону. Ему, фараону, следовало бы пойти в этой процессии пешком, со всей свитой, с жрецами, певцами и царедворцами. Но почему-то совсем нет сил совершить это путешествие пешком. Надо будет приказать подать золочёную колесницу. И пусть рядом с ним будет его любимая, его мудрая подруга. Когда он нездоров, ему особенно хочется видеть её, коснуться её тонкой, прозрачной одежды, благоухающей ароматами из страны Пунт. Кстати, ему так хотелось побывать в этой удивительной стране, откуда доставляют на кораблях столько приятных и полезных вещей. Пора бы уже собраться в это путешествие. Он отправится туда. Только пусть пройдёт это недомогание, это скверное ощущение бессилия.
      Торжественная процессия двигалась вдоль красивейшей улицы священных Фив. Впереди на золочёной колеснице — царственная чета, позади — вельможи и сановники, жрецы и целое стадо жертвенных животных, помытых, почищенных и украшенных цветами. Медленно движется процессия мимо многочисленных храмов Карнака, мимо каменных сфинксов, обелисков и гигантских статуй богов. Всё здесь удивительно величаво, пышно и сказочно богато. Многие поколения фараонов потратили несметные сокровища для украшения Карнак-ского храма.
      — Рядом с этимй колоннами человек кажется крошечным, — шепчет фараону Анхесенпаамон.
      — Поистине, — отвечает фараон. — Посмотри, какими тростинками выглядят высокие пальмы, посаженные рядом с могучими колоннами. Всё сделано в угоду великому Амону. Жрец, ведающий строительными работами храма, говорил мне, что есть запись в священной книге храма. Первый его строитель велел взобраться на верхнюю часть одной гигантской колонны нескольким десяткам рабов. И представь себе, их поместилась целая сотня. Но это было тогда, когда работы ещё не были завершены. С тех пор было построено ещё много колонн, было сделано много богатых приношений. А сколько собрано статуй! Их некуда ставить. Эйе велел спрятать в тайник несколько тысяч бронзовых статуй. Я дал много золота, серебра, лазурита, малахита, оникса, слоновой кости. Сюда согнали тысячи лучших ваятелей, литейщиков, резчиков по камню. Лучшие, искуснейшие мастера священных Фив оказались во власти Эйе.
      — Вот почему мне было трудно найти искусного мастера, — рассмеялась Анхесенпаамон. — Ведь я делала подарок тайно. Старая Тии сказала, что пока строится Карнакский храм, невозможно найти мастера, достойного предстать передо мной. Я обошлась без её совета.
      — Ты говоришь о мастере, сделавшем золотое кресло? — вспомнил Тутанхамон. — Он очень искусен. Я удивляюсь тому, что Эйе не забрал его сюда. Но сейчас здесь уже всё сделано. А мне этот мастер нужен, чтобы сделать сундуки для одежды, оружия и драгоценностей. Как ты думаешь, настанет день, когда корабль, влекомый попутным ветром, доставит нас в страну Пунт? Мне давно хочется увидеть эту богатую страну. Многие поколения фараонов черпали её богатства для своих дворцов.
      — И мы наполним наши сундуки драгоценными камнями, золотом и слоновой костью, — обрадовалась царица.
      Наконец-то процессия приблизилась к храму, и царственная чета покинула колесницу, чтобы возглавить шествие в святилище. Они долго шли по громадным роскошным залам храма, где гулко отдавались шаги. Шли молча, почтительно кланяясь бесчисленным изображениям великого бога Амона. Наконец-то они подошли к стеле, на которой была высечена надпись:
      «Я нашёл храм в развалинах: стены святилища были разрушены, дворы его заросли травой. Я вновь воздвиг святилище и восстановил храмы и пожертвовал им всевозможные превосходнейшие вещи. Я отлил изваяние богов из золота и электрона, украсив их лазуритом и всевозможными драгоценными камнями».
      На этой стеле значилось имя Тутанхамона.
      — Всё так, — сказал шёпотом Тутанхамон своей божественной спутнице.
      А в это время позади них оказался Эйе:
      — Ты доволен, повелитель? Не правда ли, отличная надпись? Она увековечила твоё прекрасное приношение великому Амону.
      — Очень доволен!
      Эйе приступил к священнодействию, а стоявшие позади него молоденькие жрицы в венках из цветов стали петь гимны великому богу, покровителю всех земель и всех людей Египта:
      ... Ты — единый творец, ранного нет божества!
      Землю ты создал по нраву себе.
      В единстве своём нераздельном ты сотворил Всех людей,
      Всех зверей,
      Всех домашних животных.
      Всё, что ступает ногами по тверди земной,
      Всё, что на крыльях парит в поднебесье,
      В Палестине и Сирии, в Нубии золотоносной, в Египте...1
      1 «Гимн Солнцу». Перевод с египетского В. Потаповой.
      Когда кончилось священнодействие и великому богу Амону-Ра были принесены щедрые жертвы, Анхесенпаамон пожелала поклониться жене бога Амона, богине Мут, храм которой был недалеко. Царственная чета отправилась к небольшому изящному храму Мут, где стояло пятьсот статуй великой богини. У каждой статуи царица клала своё приношение. То драгоценное колечко, то венок из цветов, то серебряную чашу, то фаянсовый сосуд с вином. Целая шеренга невольниц следовала за царственной четой, и у каждой на голове была поклажа для щедрого жертвоприношения. Тии внимательно следила за всем священнодействием. Кроме неё, никто не знал, куда деваются щедрые дары, сложенные у подножия многочисленных священных статуй.
      Под каменными сводами храма, среди колоннад, была приятная прохлада. Её усиливали ещё и носители опахала, неустанно освежая воздух вокруг великого фараона, его жены и вельмож, следующих за ними. Однако царица снова заметила бледность лица великого фараона. Она тихонько коснулась его руки и почувствовала, что рука холодная и влажная. К тому же она дрожала. Тутанхамон страдал от сильнейшего озноба, но старался не выдавать своего недомогания. Тогда Анхесенпаамон сделала вид, что ей худо, и потребовала подать золочёную колесницу к самому храму богини Мут. Она сказала, что не желает, чтобы вся процессия следовала за ними, что царская колесница должна помчаться ко дворцу возможно быстрее, без задержки.
      Прежде чем верховный жрец Эйе узнал о случившемся, колесница уже была у стен храма.
      Анхесенпаамон, взяв за руку своего повелителя, довела его до колесницы, а сама всё приговаривала, что ей душно и сердце чрезмерно бьётся.
      Когда они прибыли во дворец, великая госпожа тотчас же приказала вызвать жрецов, врачевателей и своего старого лекаря, которому она больше всего доверяла. Она знала его с тех пор, когда ещё совсем крошечной девочкой заболела и старая чёрная рабыня впервые прочла над ней заклинание, которое запомнилось ей на всю жизнь. В те дни, когда её великий господин бывал нездоров, она непременно читала это заклинание и верила в его чудодейственную силу. Сейчас, пока ещё никого не было, царица стала у изголовья фараона и зашептала:
      — Изыди, приходящая из мрака, входящая крадучись, нос которой позади неё, лицо которой обращено назад... Не пришла ли ты поцеловать этого ребёнка? Я не дам, чтобы ты поцеловала его! Не пришла ли ты заставить его замолчать? Я не дам, чтобы ты заставила его замолчать! Не пришла ли ты навредить ему! Не пришла ли ты отобрать его? Я не дам, чтобы ты отобрала его от меня.
      Но вот пришёл старый врачеватель. В руках у него была скорлупа от яйца страуса, и в ней питьё из диких трав. Читая заклинания так быстро, что никто ничего не мог понять, врачеватель напоил больного, сам укрыл шкурами леопарда, в ногах положил священную кошку, которую очень любил Тутанхамон, а в руки дал круглый фаянсовый сосуд с горячей водой. К тому времени, когда покои великого господина наполнились жрецами и лекарями, больному уже стало лучше. Кошка своим теплом согрела ему ноги, сосуд с горячей водой согрел руки, питьё успокоило сердце, и вскоре царица увидела, что глаза его повеселели. Фараону захотелось прохладного виноградного сока, который тут же доставили из царских погребов.
      — Удалитесь! — сказала царица собравшимся.
      Она давно уже заметила, что фараона раздражает чрезмерная суета. А когда у ложа повелителя собралось десять жрецов и семь врачевателей и когда каждый стал шептать свои заклинания, в глазах фараона появилось выражение недовольства.
      — Ты так прекрасно знаешь, что нужно твоему господину! — сказал фараон, когда остался наедине с царицей. — Твой врачеватель сумел удивительно быстро распознать мой недуг. Право же, он лучше всех лекарей, которым покровительствует Эйе. Как ты благоразумна, моя любимая, что так быстро вызвала колесницу! Мы вовремя покинули храм, и вот мне уже совсем хорошо. Твой старый врачеватель отлично знает своё дело. Но ещё больше я верю в твоё заклинание. Самые лучшие заклинания — это те, что предназначены для спасения детей. А я слышал это заклинание, когда был ещё совсем маленьким.
      — Мой великий господин, — говорила царица, — мы вознесли столь щедрые жертвы Амону, ты будешь здоровым и весёлым. Не печалься, печаль в твоих глазах разрывает моё сердце.
      — Я не хочу тебя огорчать, моя любимая, но я должен признаться, что тревога забралась мне в душу и не даёт мне покоя. Меня очень огорчил мой верховный жрец. Боюсь, что твои слова о нём столь же умны, сколь и правдивы.
      — Что же он сделал, старый хитрый Эйе? Скажи мне, и пусть тревога покинет тебя, и пусть радость озарит тебя.
      Фараон не хотел огорчать свою любимую. Но он был нездоров, а главное — он был одинок. И ему захотелось поделиться с ней своими сомнениями. Ему хотелось узнать мнение Анхесенпаамон о Хо-ремхебе. Ведь она знала его ещё в ранней юности, когда он, молодой полководец, уже прославился при дворе великого Эхнатона. Тутанхамон рассказал царице обо всех подозрениях верховного жреца, о его желании низвергнуть достойного полководца и даже сослать его на Синайские рудники, где рабы добывали медь, прикованные к скалам. Они были обречены на верную смерть. Фараон подробно рассказал царице о достоинствах своего полководца, о том, как разумно и умело он защищал границы великого царства и как сумел с небольшим
      войском отогнать кочевников, которые совсем недавно сунулись во владения фараона.
      Слушая фараона, великая госпожа не переставала думать о словах Чёрного Лотоса. «Жизнь научила её предвидеть будущее, не обольщаться, не верить в пустые слова», — думала царица. А невольница сказала, что Эйе хитёр и зол и что хитрость его трудно разгадать. Значит, нельзя открыто прекословить ему, пойти против него, объявить себя противником. Но и подчиниться воле Эйе недопустимо.
      — Мы уже не дети, — сказала вдруг Анхесенпаамон и посмотрела в глаза фараона строгими и умными глазами. — Мы должны с достоинством держать в руках священный жезл великих фараонов.
      Тутанхамон оживился, взял руку царицы и сказал:
      — У тебя мудрость твоего отца Эхнатона и смелость превеликая.
      — Но мы не должны забывать о коварстве и хитрости Эйе, — прошептала царица, пугливо озираясь: она знала, что Эйе имеет обыкновение приходить тихо и незаметно, чтобы вдруг услышать что-нибудь любопытное или увидеть что-либо запретное. — Верховный жрец знает всё, решительно всё, — продолжала свою мысль великая госпожа. — Мы не станем ему прекословить, не будем оказывать почести полководцу Хоремхебу, но и не станем отсылать его на Синайские рудники. Скажи Эйе, что ты благодарен ему за мудрые советы, но, прежде чем осудить человека столь влиятельного и значительного, ты желаешь проверить, сколь он предан великому правителю и в чём он провинился.
      — Наши мысли встретились на тропинке, ведущей к справедливости, — сказал фараон. — Я рад, что посвятил тебя в эту тайну. Больше никто не знает и не должен узнать об этом. Перед всеми людьми Верхнего и Нижнего Египта Эйе остаётся верховным жрецом, мудрым советником. Сейчас мы простим ему его странности, а потом подумаем.
      Когда Анхесенпаамон собралась покинуть покои фараона, Тутанхамон вдруг воскликнул:
      — Любимая, мне стало так хорошо, так прекрасно, что в голову пришли разумные мысли, и я придумал нечто...
      — Что же ты придумал, мой божественный господин? Я так счастлива узнать, что тебе хорошо, что мой старый искусный лекарь помог тебе! И ещё у меня очень легко на сердце оттого, что наш верховный жрец, занятый священной церемонией, не покинул храм и не пришёл к тебе. Без него у меня на сердце покой и радость. Но что придумал мой великий господин?
      — Я вдруг понял, что Эйе плетёт какой-то заговор и хочет кому-то причинить зло. Но моя вера в Хоремхеба непоколебима, и вот я решил: я пошлю гонца к Хоремхебу и прикажу ему не являться
      в Фивы до тех пор, пока я не позову его. Я дам ему понять, что моё приказание принесёт ему великий дар.
      — Какой дар, мой прекрасный господин?
      — Самый великий дар, величайший на земле, — жизнь. Хоремхеб достаточно умён, чтобы понять это. А гонца я пошлю тайно от старого Эйе. И на душе у меня водворится покой.
      — Это очень разумно, мой повелитель! Ничего лучше не придумаешь. На этот раз Эйе не удастся сделать по-своему. Но и далее будет так ate.
      — Я жду тебя, мой господин, мой прекраснейший Анху, — говорила молодая женщина своему мужу, раскладывая на маленьком низком столике все лакомства, которые любил её повелитель. — Посмотри, какие свежие, румяные лепёшки с мёдом. А как хороши эти печёные рыбы с кислым виноградом. И ещё здесь есть одно лакомство, о котором ты не знаешь, а сделано оно точно так же, как его делают во дворце великой госпожи.
      — Что же это за лакомство? И почему ты устроила это пиршество? Разве сегодня день поклонения Амону?
      — Ты так занят своей работой, так озабочен, что даже позабыл о моём обещании. А я обещала тебе пиршество в честь драгоценного ожерелья божественной госпожи. Благодаря твоему бесподобному мастерству мы владеем настоящим кладом. Посмотри, какое тяжёлое ожерелье. Щедрость моей госпожи беспримерна. Когда я слышу о жадных и скаредных жрецах Карнакского храма, я ещё больше ценю свою великую божественную госпожу. Могла ли я думать, что в неволе мне будет дано такое счастье!
      — В чём счастье? — спросил, улыбаясь, Анху„
      — Во всём, мой повелитель. Ведь я была рабыней и числюсь рабыней, а живу лучше знатной и прислуживаю самой прекрасной женщине на свете. Да и принцесса свободная, неплененная, не отказалась бы служить при дворе царицы. Но главное — ты, Анху!
      Чёрный Лотос грациозным движением поклонилась Анху, сидящему за работой, а затем жестом показала ему на соблазнительные яства. И Анху не стерпел, отбросил инструмент и одним прыжком очутился под навесом, искусно сделанным из листьев пальмы. Он сел
      на циновке у столика с едой, а рядом, поджавши ножки, уселась его жена в жёлтом покрывале с золотыми запястьями на руках. Но, прежде чем приняться за еду, Анху снова взял в руки золотое ожерелье, подбросил его, чтобы ещё лучше почувствовать тяжесть сверкающего металла, и, снова полюбовавшись, сказал:
      — Поверь мне, Чёрный Лотос, ни в храме, ни во дворце я бы не получил такой награды. Это дань великой госпожи твоему благородству, твоему уму и твоей заботливости. Оно принадлежит тебе, и как мне прискорбно, что ты не можешь его носить! Но если нельзя им украсить твою прелестную смуглую шею, я хотел бы за это ожерелье купить тебе молодую ловкую рабыню, она бы отлично вела хозяйство в нашем доме. Но...
      — Нет, нет! Рабыня нам не нужна. Ты уже раз купил рабыню. Мой прекрасный Анху, разве твоя рабыня плохо служит тебе? Право же, я так стараюсь тебе угодить! Что бы я ни делала, я постоянно думаю о тебе...
      — А я о тебе! — воскликнул Анху и, закинув голову, стал пить молодое вино из круглого глиняного кувшина.
      — Я всегда помню, мой Анху, что ты покинул свой родной Мемфис из-за меня. Что ты отказался от беспечной жизни богатого человека из-за меня. И как это случилось, что ты вдруг увидел меня в этой страшной пустыне, и как тебе пришло в голову купить себе рабыню?
      — Чёрный Лотос, в тебе такая причудливая смесь благородства, лукавства, смышлёности и горделивости! Ты только сейчас дала мне понять, что сегодня исполнился год с того дня, когда я встретил тебя в пустыне. И так как этот день у нас с тобой священный, то ты и позаботилась об угощении. А говоришь об ожерелье, будто это самое главное. Что значит золото рядом с тобой?
      — Ожерелье пригодится нам, Анху. Мы сохраним его. Кто знает, что ждёт нас впереди. А вдруг твой отец разыщет тебя и надо будет бежать из Фив? Жрец, прислуживающий самому священному быку Апису, всё может.
      — Как он найдёт меня, когда у меня совсем другое имя? Прошёл целый год, и он давно привык к мысли, что меня увели кочевники. Он понял, что искать меня так же бесполезно, как бесполезно искать крошечный драгоценный камень на песчаной тропе в пустыне. Он хотел сделать из меня жреца храма Птаха, а я давно уже понял, что создан для другого. Я люблю своё занятие и считаю его столь же священным, сколь священны занятия жрецов. Да и кто бы увековечил лик великого божества, если бы не искусные руки скульптора и художника?
      — Но когда ты покинул Мемфис с поручением отца, ты ведь не собирался поселиться в Фивах?
      — Ведь я не знал, что встречу свою принцессу, предназначенную
      мне богами. А когда я встретил свою принцессу, когда увидел печальные глаза Чёрного Лотоса, я решил, что на то воля богов, и отдал перепившимся воинам всё своё достояние — за тебя, мой Чёрный Лотос. И право же, я не жалею. Я счастлив всем, что имею. i молю великого Птаха, чтобы он простил меня и не причинил мне огорчений. Мне было бы спокойней, если бы ты сидела в этом бедном доме, а не прислуживала великой госпоже. Но раз уж так случилось, не будем печалиться.
      — Старая Тии, приглашая меня во дворец царицы в качестве прислужницы, никогда не думала, что я буду пользоваться покровительством. Великая госпожа оказывает мне предпочтение, и это очень сердит Тии — у неё надменный и злобный нрав. Она привыкла быть самой главной.
      Ты забываешь, что Тии — жена верховного жреца Эйе. Она привыкла к власти над всеми, кто ниже её. К тому же она недовольна тем, что я не продал ей свою невольницу. Я сказал, что все мы служим великой госпоже. Разве это не верно?
      — Мой прекрасный Анху, я постоянно в тревоге. И я решилась во всём признаться великой госпоже. Я сказала ей, что в твоём доме мы равны, что я не рабыня, а жена тебе. У неё доброе сердце, и она не пожелает нас разлучить.
      Анху молчал. Он вдруг мысленно окинул прошедший год и увидел, как трудно было притворяться. Он вдруг понял, как тревожно было на сердце у Чёрного Лотоса, когда она переступала порог царских покоев. Как много зависело от прихоти старой Тии. Хорошо, что великая госпожа добра и благородна. Она ни разу не обидела, не оскорбила молодую женщину. А ведь могла. У неё бесчисленное множество прекрасных дев из всех покорённых стран. «Великая госпожа помогает мне сохранить моё сокровище — мой Чёрный Лотос, — думал сейчас Анху. - Хорошо, что сделаны скульптуры богов и росписи стен у знатных. Теперь меня знают и ценят. Как мне пригодилось мастерство, приобретённое у благородного Тутмеса! Где сейчас старый художник? Как он любил своё занятие. И какое счастье мне выпало учиться у него! Впереди много хорошей работы и много счастливых дней с Чёрным Лотосом. Только бы не было причин для разлуки!» Нет, нет, он никогда не жалел о том, что оставил Мемфис и ну стал жрецом храма Птаха. Бог Птах его простит, а отца он когда-нибудь увидит. Потом, когда настанет благоприятный день.
      — Чем-то ты недоволен, мой господин? — спросила Чёрный Лотос. — Ты невесел. Почему? Ты вспоминаешь свой дом в Мемфисе? Ты был богат и беззаботен, а теперь ты трудишься день и ночь. Ты устал, мой благородный Анху. И зачем только ты встретил меня н этой знойной пустыне! Иной раз мне кажется, что я повинна в твоих бедствиях.
      — О мой Чёрный Лотос! О каких бедствиях ты говоришь? Вся моя жизнь в Фивах — одна радость. Никогда прежде, в моём богатом доме в Мемфисе, я не знал таких радостей. Только в домике старого Тутмеса. В Мемфисе я украдкой занимался любимым делом. Я высекал статуи из камня, и, когда приносил свои изваяния в храм, я говорил, что это делал невольник из страны Куш. Я хотел изображать людей и животных во всей их необычайной красоте и гармонии, а мне приходилось собирать жертвоприношения Апису и уносить в дом отца богатые дары. Я охотно отправился по поручению отца за покупкой жертвенных животных, но боги были добры ко мне и привели меня в знойную пустыню в тот час, когда ваш караван с невольниками сделал там привал. Я вижу тебя, мой прекрасный Чёрный Лотос, моя принцесса, достойная лучшего в жизни, и я занимаюсь делом, которое дорого мне, как дыхание и разлив великого Хапи, дающего жизнь нашей земле. О чём же мне печалиться, моя принцесса?
      — Но кто я, ничтожная рабыня? Разве к этому ты стремился, мой прекрасный Анху? Как грустно и прискорбно мне, что я больше ничем не владею, что нет у меня тех дивных садов, того дворца и той удивительной крепости, которой владел мой отец, правитель целой области! Всё, что было мне подвластно, я бы отдала тебе, мой прекрасный Анху. Но у меня нет ничего, кроме моей любви.
      — А твои удивительные глаза, говорящие лучше самого красноречивого языка? А вся ты, стройная и прекрасная, достойная быть для меня моделью великой Хатор, — разве этого мало? Никогда не думай о своём дворце, о своих садах и рабынях. Забудь всё прошлое и думай только о настоящем. Впереди много хорошего. Сегодня утром меня разыскал хранитель царской одежды и заказал мне несколько драгоценных сундуков. Фараон собирается в страну Пунт, и ему нужны сундуки для хранения одежды и драгоценностей. Вот уж где я дам волю своей фантазии! Вдоволь потрачу золота, перламутра, эбенового дерева и слоновой кости. После того как мои помощники так хорошо выполнили мой замысел, после того как получилось такое красивое кресло, я не боюсь никакой работы. У меня хорошие помощники, они сделают всё как следует. Важно только, чтобы мой папирус с рисунком был хорош. Да ещё нужны драгоценности для украшений.
      — А у тебя останутся обрезки для скарабея? — спросила Чёрный Лотос. — Мне хотелось бы постоянно носить с собой скарабея, сделанного твоими руками. Ведь я не могу носить с собой вот эту тяжёлую статую, которую ты сделал для меня.
      Чёрный Лотос вошла под низкие своды небольшой комнаты, где стояла на табурете чёрная статуя. В ней без труда можно было узнать молодую невольницу.
      Однако Анху сказал жене, что это изображение богини любви и радости Хатор и по воле самой богини Чёрный Лотос похожа на неё.
      Чёрный Лотос помолилась богине и пропела:
      О, как благостно и приятно, когда расцветает Золотая... Когда лучится она и расцветает!
      Пред тобой ликуют небо и звёзды.
      Тебе воздают хвалу солнце и луна,
      Тебя славят боги,
      Тебе воздают хвалу богини.
      О, как благостно и приятно, когда расцветает Золотая... 1
      Чёрный Лотос сложила к ногам богини свежие фрукты. Богиня была снисходительной и милостиво приняла скромный дар женщины.
      Гонец, посланный фараоном навстречу полководцу Хоремхебу, встретил войско в двенадцати часах ходьбы от столицы Египта Фив. Он вручил послание Хоремхебу, и, когда полководец прочёл его, го нец спросил, будет ли ответ. Хоремхеб, подумав немного, сказал, что тотчас же напишет ответ. Он удалился в свой шатёр и продиктовал писцу послание фараону:
      «Его величеству царю Верхнего и Нижнего Египта, которому дана жизнь вечно в качестве царя превосходного, Тутанхамону, возлюбленному сыну Амона-Ра, озарённому жизнью на веки вечные.
      И вот получил я преьрасное послание его величества — да будет он жив, невредим и здрав! — и понял я о великом даре. Нет нужды повторять слова, говорящие о моей преданности его величеству и готовности защищать владения царя обеих земель. Нет слов, которые смогли бы передать мои истинные и возвышенные мысли, рождённые в тот миг, когда я прочёл строки его величества, возлюбленного Ра. Меня озарил свет истины, и многое я понял в этот миг. И вспомнил я свои жертвоприношения в храме Карнака и странное благословение верховного жреца Эйе. А великий жрец говорил мне, что должен я быть на страже и должен я помнить, что есть многие достойные воины, готовые занять моё место в случае неудачи моего похода. И ещё говорил Эйе о том, что его величество, да будет он здрав и невредим, недоволен мною. И чтобы я угождал ему, Эйе, и он вознесёт молитвы, а угождать я должен такими бесценными дарами Карнак-скому храму, каких прежде не знали жрецы. И назвал он тогда немыслимое количество золота, лазурита, оникса и драгоценных камней. Чтобы добыть всё это, мне следовало ограбить все соседние страны и пойти войной на правителей, живущих далеко за пределами нашей досягаемости. И так всё это было немыслимо, что я не счёл возможным огорчать его величество, справедливейшего повелителя. Я повёл войско по пути, указанному его величеством, и постарался вычеркнуть из памяти столь необычное благословение. А теперь, прочитав между строк недосказанное, я говорю то, что знаю. А сам увожу своё войско обратно и жду гонцов его величества с новым посланием. И готов я служить верой и правдой до последнего часа...
      ... И ещё я выполню свой долг перед его величеством, возлюбленным сыном Амоиа-Ра. Я посылаю папирус, найденный моим верным телохранителем в тот час, когда он выследил неизвестного ему человека и кинулся вдогонку. По всему видно, что папирус с донесением верховному жрецу. Но почему понадобилось донесение Эйе? Разве в моём шатре решаются дела жрецов и храмов? Пусть его величество судит сам. И пусть будут здоровы жёны, вельможи, слуги и кони его величества. И пусть великий и божественный Амон-Ра покровительствует повсюду и всегда его величеству».
      Гонец увёз послание Хоремхеба, а войско прославленного полководца вернулось к стенам крепости на границе страны Куш, как повелел великий фараон.
      Фараон уже поправлялся, когда гонец доставил ему послание Хоремхеба, но он был так слаб и немощен, что отказался сидеть на троне и присутствовать при церемонии приёма иноземных послов. Он позвал Анхесенпаамон и показал ей послание полководца.
      — О чём оно говорит? — спросил фараон. — Мне кажется, что твоё недоверие к верховному жрецу Эйе справедливо. Мой жрец ведёт себя странно и непонятно. Зачем он ругал Хоремхеба, говорил обо мне, ведь я не поручал ему этого? Как мне его понять?
      — В твоём дворце, в твоём священном храме сидит хищный и злобный шакал. Ему надо поживиться, и он требует несметных сокровищ. Он требует для храма, но разве боги так ненасытны? О, я не дождусь того дня, когда место верховного жреца займёт человек благородный и мудрый, достойный прикоснуться к священным статуям.
      Фараон долго не отвечал, он казался растерянным. Но, подумав немного, сказал:
      — Эйе делает странные вещи, но он любит меня. Я помню, как он заботился о моём здоровье, как лечил меня от тяжкого недуга. И когда я думаю о его советах, то понимаю, что все они были разумны. Ведь жрецы и ремесленники могли подняться против меня, и тогда повторилось бы всё, что мы знаем из священного свитка. Я очень благодарен Эйе за то, что он напомнил мне об этом свитке. Когда мой писец прочёл мне его, предо мной воскресла страшная картина опустошения. Я понял, что может погибнуть всё царство, и я согласился тогда покинуть Ахетатон.
      — Я любила Ахетатон, — сказала в задумчивости царица. — Может быть, потому, что я не знаю этого свитка, мне было печально и прискорбно покинуть дворец моего великого отца Эхнатона. Я помню, мой великий господин, пышные дворцы справедливейшего Эхнатона. Они были так богаты и так красивы.
      — Там и жила моя божественная Анхесенпаамон, — прервал её фараон. — Но твой фиванский дворец ни капельки не уступает дворцам Эхнатона.
      — О нет, мой благородный господин, ты сам знаешь, что город, созданный великим Эхнатоном, был удивительным. А может быть, мне всё это кажется: ведь там прошли дни беспечного и счастливого детства. Я никогда не забуду последнего посещения храма, последнего при моём великом отце. Как он был прекрасен на своей золочёной колеснице, когда горячие жеребцы, украшенные султанами из страусовых перьев, неслись по улицам Ахетатона! Он любил, чтобы его сопровождали отважные воины с копьями, щитами и топорами. Эта пёстрая и шумная толпа бородатых, длинноволосых воинов, этих чёрных атлетов, кажущихся выточенными из крепкого чёрного дерева, внушали людям страх и уважение. Люди выбегали на дорогу и лежали распростершись ниц перед живым богом. А мы следовали за ним на своих колесницах. Прекрасная Нефертити отдельно, и мы, дочери Эхнатона, отдельно... И так хороши были юные жрицы, распростёртые у врат храма Атона!..
      — Я слушаю тебя, моя любимая, — улыбнулся фараон, — и мне кажется, что я вижу нашу процессию. Всё точно так же, как было при твоём великом отце, живом боге. Разница в том, что мы прибыли в храм Амона-Ра. Да ещё прискорбно моё нездоровье. Но сколько раз всё было прекрасно и восхитительно! Правда, с нами нет рядом наших детей, наследников великого престола, но они будут, мы молоды, и всё у нас впереди. Если хочешь, я оставлю тебя здесь, когда
      звездочёт станет предсказывать мне будущее. Но прежде писец прочтёт нам свиток о прошлом великих фараонов.
      Фараон ударил золотым молоточком. У ног его распростёрлись телохранители, писцы, носители опахала. С протянутыми руками они молча спрашивали, что угодно великому божественному господину. И Тутанхамон велел своему старому писцу принести свиток, который хранился в золочёном сундуке как драгоценная память о давно забытых предках.
      — Сейчас ты всё поймёшь, моя любимая, вот он уже здесь, мой писец и столь же искусный чтец старинных свитков. Читай вторую часть, — приказал фараон.
      — «Смотрите: огонь поднялся высоко; пламя его исходит от врагов страны. Смотрите: свершились дела, которые никогда не
      могли бы свершиться. Царь захвачен бедными людьми. Смотрите: погребённый соколом, он лежит на носилках. То, что скрывала пирамида, то стоит теперь пустым. Смотрите: было приступлено к лишению страны царской власти немногими людьми, не знающими закона. Смотрите: приступили люди к мятежу против урея Ра, умиротворяющего обе земли. Смотрите: столица, она разрушена в один час... тайны царей Верхнего и Нижнего Египта стали всем известны. Столица встревожена недостатком. Все стремятся разжечь войну. Нет возможности сопротивляться. Страна, она связана шайками грабителей. Что касается сильного человека, то подлый берет его имущество...»
      — Дальше, дальше! — торопил в волнении Тутанхамон, видя, как загорелись гневом глаза царицы. — Пропусти несколько строк и читай главное!
      — «...Смотрите: придворные изгнаны из домов царя. Смотрите а благородные женщины находятся на шеду — баржах. Вельможи пребывают в закромах. Тот, который не спал даже рядом со стеной, он стал теперь собственником ложа. Смотрите: владелец богатства проводит ночь, страдая от жажды. Смотрите: владельцы роскошных одеяний — в лохмотьях. Тот, который никогда не ткал для себя, — владелец тонкого полотна Смотрите: благородные женщины великого рода, собственницы драгоценностей, отдают своих детей в качестве наложниц»
      Остановись! — воскликнула Анхесенпаамон, закрыв лицо руками. — Я всё поняла, мой повелитель! В этом деле Эйе был прав. Если бы случилось такое, я бы утонула в водах великого Хапи. Столько позора и несчастий обрушилось на правителей великой страны! Если возможно такое кощунство, то я буду благословлять тот час, когда мы покинули мой любимый Ахетатон. Но теперь я буду хранить в памяти счастливые дни моего детства, когда не было ни забот, ни печали.
      — Я никому не позволю печалить тебя, моя любимая! — воскликнул Тутанхамон. — Я буду украшать все дни твоей жизни ещё лучше и щедрей, чем делал это для своей любимой Нефертити великий Эхнатон. Всё будет прекрасно. Пусть только покинет меня этот недуг. Он тяготит меня и не даёт с полным правом взяться за руль правления. О, я много всего сделаю и покажу свою мощь! Рождённый ползать — да не подымется и не увидит неба, а сильный и знатный будет повелевать.
      Фараон оживился, поднялся со своего ложа, снова ударил золотым молотком, и, когда покои его наполнились ожидающими за дверью слугами, он велел немедля вызвать к нему верховного жреца Эйе. Царица в изумлении смотрела на своего повелителя, который так неожиданно преобразился, словно обрёл волшебную силу. Она посмотрела в глаза фараона своими умными и очень красивыми миндалевидными глазами и сказала:
      — Мой господин, я никогда больше не буду осуждать старого Эйе. Я вижу, что в нём больше достоинств, чем недостатков. Он спас наше царство в самый трудный час. И мы простим ему его любовь к сокровищам. Ведь он требует их для своего великого храма.
      Царица покинула покои фараона, а в это время в другие двери вошёл Эйе. Великий правитель Египта встретил его приветливой улыбкой.
      Впервые с тех пор, как царица лишилась своих сестёр, она подумала о своём одиночестве. Сегодня ей особенно недоставало любимой сестры, чтобы рассказать ей о своих думах и тревогах. Анхесенпаамон по природе была очень правдивой и искренней. Ей было чуждо притворство и лицемерие. Пока она считала Эйе злобным и скверным, она во всём видела только дурное и в каждом его поступке усматривала коварный замысел. Но сейчас, после чтения странного свитка, когда перед ней словно ожили страшные дни бедствий и тревог, она по-новому отнеслась к требованиям Эйе покинуть Ахетатон. Впервые за последние три года царица подумала о том, что верховный жрец ничего дурного не задумал, что он проявил мудрость и прозорливость. И тогда она уже другими глазами увидела заботы верховного жреца о здоровье фараона. Анхесенпаамон вдруг подумала о том, что, быть может, ему, старому Эйе, они обязаны тем, что фараон поправился после тяжкого недуга. Её божественный супруг ещё не совсем здоров, он худ и бледен, но он возмужал, его недомогание не так опасно. Если бы Эйе не любил фараона, он бы не стал добывать редчайшие травы из подвластных Египту стран, чтобы исцелить своего господина. Нет, нет, она не должна более подозревать Эйе в дурных помыслах. А Хоремхеб? Царица призадумалась и тут же ответила себе: должен же Эйе позаботиться о щедрых жертвах Карнакскому храму. А если Хоремхеб не выполнил своих обещаний, не прислал обещанных даров, то Эйе мог и рассердиться. Да, да! Он рассердился, но без дурных помыслов. Этот свиток открыл ей глаза. В тот час, когда случилось непоправимое, великие правители Египта стали столь же беспомощными, сколь беспомощны правители страны Куш, оказавшиеся во власти завоевателей. Ведь Чёрный Лотос оказалась в их власти. Боги были милостивы к ней, и она обрела бесценных покровителей, она заслужила доверие своей божественной госпожи. И даже нашла мужа, который купил её у воинов. Но Чёрный Лотос уже никогда не сможет возвыситься в своей стране Куш. И никогда не сможет стать женой хотя бы вельможи при дворе своего владыки. Нет в стране Куш своего владыки и нет своих вельмож. Всё погибло в день нашествия. Страшно подумать, что бывает на земле, когда боги отказывают людям в своём покровительстве. Отныне она будет воздавать щедрые жертвы Амо-ну-Ра и его жене богине Мут. Она будет просить у них покровительства во всех делах великого, божественного фараона.
      Когда старая Тии явилась во дворец своей божественной госпожи, Анхесенпаамон не выгнала её, не сказала дерзкого слова, а, наоборот, снисходительно улыбнулась:
      — Моя верная Тии, сегодня мы совершим возложение щедрых даров богине Мут, пусть все мои жрицы и знатные женщины моего двора сопутствуют нам. Я откажусь от колесницы и последую в храм на своих носилках. А ты будешь рядом со мной.
      Старая Тии пала ниц и зарыдала от радости.
      К храму богини Мут потянулась процессия знатных женщин, возглавляемая самой божественной Анхесенпаамон. Молодые стройные невольники в белых набедренных повязках несли роскошные носилки с позолоченными подлокотниками и удобным мягким сиденьем. Носилки были похожи на маленький шатёр, покрытый драгоценными сидонскими тканями. Носители опахала, прислужницы и невольники бежали рядом, поднимая пыль, задыхаясь от бега и жары, обливаясь потом. За ними следовала толпа поющих жриц и носилки старой Тии, которая не имела над собой шатра и потому могла видеть, г каким любопытством всматриваются в священную процессию воины, прохожие, ремесленники, падая ниц перед божественной госпожой у доре, и, ведущей в храм.
      Старая Тии с удовлетворением видела, сколько щедрых даров приготовлено для жертвоприношения. Больше всего её порадовали прозрачные сосуды с драгоценными благовониями, недавно полученные из страны Пунт. Благовония были доставлены невольницами в крошечных сосудах, сделанных искуснейшими мастерами Сирии. Тии уже предвкушала тот счастливый миг, когда эти сосуды с благовониями окажутся в её доме. Кому, как не ей, хранить эти сокровища, предназначенные великой богине Мут? И кому, как не Тии, известно, что богине Мут вовсе не нужны эти щедрые дары, она довольствуется немногим — букетами душистых цветов из садов фараона.
      «Но почему так переменилась великая госпожа? — спрашивала себя старая Тии. — Что побудило её отказаться от прежней своей суровости? Может быть, она чует недоброе и хочет вымолить у великой богини Мут, покровительницы жён фараона, немного счастливых лет?»
      — Не будет ей счастья! — прошептала тонкими лиловыми губами старая Тии.
      Фараон сидел в саду, у бассейна, среди благоухающих цветов, поющих птиц и весёлых, резвящихся мартышек. Он держал на коленях красивую полосатую кошку, священную кошку, любимицу божественной Анхесенпаамон, и, поглаживая её своей тонкой, совсем слабой и бессильной рукой, думал о том, что он сделает, как только силы вернутся и он сможет делать всё, что захочет. Прежде всего он повторит доблестный поход к водопою, о котором рассказывает свитЪк Тутмоса. Великий фараон был так отважен, что бился со стадом слонов в сто двадцать голов. Тутмос писал, что никогда не было совершено подобное египетским царём. Так ли это?
      «Я совершил это согласно приказу мне моего отца, Амона-Ра, владыки престолов обеих земель, ведшему моё величество по доброму пути своими благими мыслями»
      «Но если сделать хороший загон, - подумал Тутанхамон, — то мне хотелось бы встретиться со стадом в сто пятьдесят слонов. Почему бы мне не превзойти Тутмоса? Сейчас же велю готовить загоны, — решил фараон. — Но ещё важнее побить хеттов. Хеттский
      царь Суппилулиума ведёт себя нагло и возмутительно. Он завоевал уже несколько городов Сирии и Финикии. Если его не остановить, то он заберётся в священные крепости Египта. Хорошо, что Хоремхеб стоит у границы Куша. Пусть стоит! А я подумаю, как бы лучше повести своих воинов против старого хеттского владыки. Да, да, сейчас же велю вызвать главного советника и прикажу ему тайно готовиться к походу. Моё величество, сын Амона-Ра, сам поведёт своё войско, свои колесницы против ненавистного Суппилулиумы. О, я ему покажу, на что способен молодой и сильный египетский фараон! Города Сирии и Палестины вернутся в божественные руки своего истинного владыки — Тутанхамона. Войско моего величества испепелит ничтожных всадников хеттского правителя. Молодой правитель обеих земель покажет ничтожным хеттам свою силу и доблесть».
      Тутанхамон вспомнил свиток того же удачливого фараона Тутмоса III, который покорил азиатов и оставил памятные надписи.
      « Я разорил его города и поселения, — писал Тутмос III, — я предал их огню, моё величество превратило их в места, которые не будут населены, я захватил всех их людей, доставленных пленниками, и их скот в бесконечном количестве, а также их вещи. Я отнял у них жито, я вырвал их ячмень, я вырубил их сады, все их плодовые деревья»
      «Я побью хеттов! Я напишу свиток, и потомство моё узнает о моих доблестях!» Размышляя так, фараон вдруг увидел разорённый им город. Пламя пожарищ. Он слышал стоны. Тутанхамону показалось, будто перед ним горящие дворцы, развороченные сады и пашни. А дым клубится, застлав ему глаза. Он в испуге сбросил кошку и протёр руками глаза, но дым не ушёл. Что же случилось? Разве уже началась битва? Фараон вскочил и закричал:
      — Пожар! Дым! Враги!.. Воины! Жрецы! Бегите...
      Чьи-то сильные руки подхватили немощное тело фараона и понесли в царские покои. Тотчас же был вызван жрец Эйе. Пришли лекари, колдуны, заклинатели, жрецы храма Амона. И никто не догадался позвать царицу, которая только что вернулась из храма
      богини Мут и отдыхала у своего прохладного бассейна. Она была одна. Ей хотелось собраться с мыслями и по-новому оценить отношение верховного жреца к великому Тутанхамону и к ней. Она вспомнила всё то хорошее, что могла вспомнить об этом старом и мудром человеке, и ей удалось понять, что он верный друг фараона, его око, его сила, его божественная мудрость. Царица вспомнила старую Тии, которая сегодня утром с рыданиями протягивала к ней руки и молила довериться ей, не отказывать ей в милостях. Необычное спокойствие и умиротворение обволакивали юную и прекрасную Анхесенпаамон. Она задремала и сквозь дрёму слышала жужжание назойливого комара и журчание воды в бассейне. Но вдруг её охватило волнение. Необъяснимая тревога забралась в душу. Что случилось?
      Она хотела вскочить и позвать слуг, но какое-то странное оцепенение сковало ей руки и ноги. Она долго боролась с этим странным и непонятным состоянием, похожим на колдовство. Когда ей наконец удалось подняться на ноги, она захлопала в ладоши, громко и настойчиво, несколько раз, словно хотела этим выразить свою тревогу.
      Двери распахнулись, и люди с рыданиями распростёрлись у её ног.
      — Что случилось? Скорее говорите.
      Старая толстая Тии, целуя кончик маленькой сандалии, давясь слезами, промолвила:
      — Великий фараон, наше солнце, наше божество, сын Амона-Ра, ослеп!
      — Ты лжёшь, старая Тии, ты выдумываешь!.. — закричала царица и бросилась во дворец своего великого господина.
      Она забыла о том, что есть носилки и невольники, она забыла о правилах поведения и церемониях. Страшная весть, словно буря, сокрушила её тоненькое хрупкое тело. Сердце мучительно билось,
      голова кружилась, в глазах темнело Она бежала, спотыкалась,
      падала и снова бежала по гулким залам дворца.
      Царские покои полны. Чужие и ненужные люди толпятся у изголовья её великого господина. Старый жрец храма Амона лепечет заклинания беззубым ртом, а Эйе склонился над юным фараоном.
      — Пустите! — закричала царица и бросилась к золочехрму ложу, где лежал недвижимо её прекрасный господин.
      Он был бледен и строг, как никогда прежде. Ни тени улыбки на тонком, благородном лице. Она опустилась на колени и нежным прикосновением руки приласкала его. Он с трудом приподнял правую руку и прикоснулся к её склонённой голове. Он сказал только одно слово:
      — Любимая...
      Сердце у него билось так сильно, словно хотело покинуть тело.
      — Прости меня, мой господин, я ничего не знала, я отдыхала. Я принесла щедрые жертвы богине Мут, она поможет.
      — Великая госпожа, позволь нам напоить божественного фараона целебным питьём, — сказал Эйе.
      Царица поднялась и, закрыв лицо руками, дала волю слезам.
      Эйе сам поил фараона из священной чаши, доставленной из храма Амона, а его главный лекарь поддерживал голову фараона. Потом лекарь стал ощупывать руки и ноги больного. Они были неподвижны. Царица никогда не видела своего господина таким беспомощным. Ей захотелось кричать, рыдать, рвать на себе волосы, как это делают плакальщицы, провожая в последний путь знатного господина, но она не позволила себе этого в присутствии Эйе, врачевателя и бедного, беспомощного фараона, который не мог двигаться, ничего не видел, но что-то слышал и понимал, если сказал ей - — любимая...
      — Спасите моего великого, моего прекрасного господина! — умоляла Анхесенпаамон, когда Эйе отошёл от ложа больного.
      Она ломала руки, обливалась слезами, но делала это молча, чтобы Тутанхамон не услышал её. Потом она обратила внимание на то, как он шарит правой рукой, и она поняла, что он ищет её и не может сказать. Тогда она снова склонилась над его ложем, поцеловала его в бледный лоб и взяла в свои руки ещё живую трепещущую правую руку. Она гладила руку и говорила:
      — Это пройдёт, мой любимый, не тревожься, не печалься. Эйе знает великие, волшебные средства, он вылечит тебя.
      Лицо фараона оставалось неподвижным, но рука его чуть-чуть шевельнулась в знак признательности.
      «Значит, он всё слышит и понимает, — подумала Анхесенпаамон, — ещё не всё потеряно». Сейчас она вызовет своего старого врачевателя и потребует от него чудодейственное питьё. Разве у него не найдётся такого для божественного фараона?
      Когда люди покинули покои фараона, Эйе сказал царице, что больному даны все лучшие лекарства мира и он вскоре подымется.
      — Тогда иди, — сказала тихо Анхесенпаамон, — оставь нас, пусть мой великий господин уснёт.
      И тотчас же после ухода верховного жреца царица вызвала своего старого лекаря и попросила его лечить по-своему. Она прочла своё любимое заклинание, которое уже много раз помогало Тутанха-мону в его частых и непонятных недомоганиях. Но сейчас уже одного заклинания было недостаточно.
      Старый лекарь велел принести живую черепаху и свежего мёду. Он тут же стал священнодействовать, для того чтобы приготовленное им снадобье было самым свежим и целебным. Он разрезал черепаху своим тонким острым ножом, извлёк из неё немного жёлчи и, смещав жёлчь с мёдом, стал смазывать веки фараона. Затем была доставлена маленькая юркая мышка. Лекарь приказал слуге крепко держать испуганную мышку, вытащил из кармана палочку с делениями и, отрезав одну тридцать вторую часть мышиного хвоста, велел сварить эту крошку мяса, смешал её с мёдом и заставил больного проглотить это лекарство.
      Затем было доставлено в покои больного пять священных кубков с целебным питьём. На каждом были отмечены травы, которыми воспользовался лекарь. Одно питьё состояло из тридцати семи трав, другое из двадцати трав, третье из семнадцати трав. Царица внимательно подсчитывала количество трав, предназначенных для исцеления великого господина. Сто десять трав — священное число. Она облегчённо вздохнула. Это священное число сулило золотой век её великому фараону. Он выздоровеет и проживёт сто десять лет.
      Лекарь сел у изголовья и стал поить фараона из священных кубков. Ему удалось дать лишь по капельке, но и то вселяло надежду. Ведь кубки были доставлены из священного храма богини Хатор, великой супруги бога Гора.
      — Всё будет хорошо, — говорил лекарь, видя слёзы на глазах божественной госпожи.
      Больной лежал неподвижно, но правая рука, которую то и дело поглаживала царица, едва заметным движением давала знать, что фараон всё слышит и всё знает. Анхесенпаамон вглядывалась в бледное лицо божественного господина и старалась понять, лучше ли ему. Веки его были прикрыты, и нельзя было узнать, как подействовали лекарства. Крупные капли пота струились по лицу. Она вытирала их тонким белым полотном и, склонившись, прислушивалась к биению сердца. Она верила в исцеление, верила в священные жертвы, которые сейчас воздавались в храме Амона-Ра, в храме богини Мут, в храме Хатор и бога Тота. Царица не скупилась и приказала обильными жертвоприношениями вымолить спасение. Но вот ровное, спокойное дыхание больного подсказало ей, что желанный сон избавил его от страданий. Усевшись в любимое кресло своего господина, рядом с золотым ложем, укрыв его тонким белым полотном, она и сама задремала от усталости и волнений. Ей снился царский дом отца в Ахетатоне, весёлые сёстры и суровый, чем-то озабоченный Эхнатон. Отец говорил ей о том, что надо беречь Тутанхамона и не надо забывать великого и всемогущего Атона, дарующего жизнь всему живому и прекрасному на земле.
      «Надо будет отправиться в Ахетатон и принести жертвы в заброшенных храмах Атона, — подумала царица и во сне спросила себя: — К чему бы этот разговор? Что он означает? И что предсказывает?»
      Безмолвно, не дыша, делали своё дело носители опахала. Они плавно взмахивали опахалами, создавая приятный ветерок. День был душный, и зной проник даже за каменные стены дворца. И вдруг
      кто-то коснулся её руки. Кто осмелился её разбудить? Ведь во всём огромном царстве не было человека, который смог бы нарушить покой божественной госпожи. И всё же кто-то коснулся её руки. Она вскочила и увидела перед собой хмурого и безмолвного Эйе, визиря, носителя опахала по правую руку царя, главного из друзей царя. Видно, она долго спала, если не услышала, как пришёл сюда верховный жрец и как поил великого господина своим лекарством. Эйе показал на неподвижное, окаменевшее тело Тутанхамона и сказал:
      — Наш великий господин взошёл в свой горизонт. Там он начнёт долгую и счастливую жизнь и там обретёт своё бессмертие.
      Великая госпожа бросилась к золотому ложу фараона и, опустившись на колени, зарыдала, как самая обыкновенная египетская женщина. Теперь, когда он уже ничего не слышал, она громко звала его, просила проснуться и повторяла священные строки из плача Иеиды по Осирису:
      Небо смешалось с землёй. Тень легла на землю.
      Сердце моё горит от злой разлуки.
      Сердце моё горит, потому что стеною отгородился ты от меня...
      Приходи! Не оставайся там один! Не будь так далёк от меня...
      Голосу царицы вторили плакальщицы, которые заполнили царские покои. Носители опахала окаменели и стояли словно чёрные статуи. Эйе монотонно читал священные строки из «Книги мёртвых», стоя по правую руку царя.
      — Сто десять целебных трав, почему они не помогли? Я верила в твой золотой век, мой великий господин. Где же он? Ты так мало прожил на прекрасной земле великих фараонов! О я несчастная!..
      Не считаясь с церемониями дворца, не обращая внимания на знатных сановников, жрецов, царедворцев и воинов, которые, пав ниц, рвали на себе волосы, одежды и причитали, Анхесенпаамон рыдала и молила любимого вернуться, словно это было возможно.
      — Никто никогда ещё не возвращался на землю из полей Налу. Но ты должен вернуться, я так хочу этого. О мой любимый!
      Обессиленную, потрясённую горем царицу с трудом оторвали от золотого ложа. Она не стояла на ногах, и во дворец, окружённый деревьями священной мандрагоры, её доставили на носилках.
      Горе царицы было безмерным. Кто мог её утешить? Она выгнала из своих покоев старую Тии, которая пришла узнать, какие будут назначены церемонии по случаю великой скорби. Царица вызвала слуг и велела принести в свой дворец позолоченное кресло божественного господина. Она хотела, чтобы кресло фараона напоминало ей о счастливых днях. Сидя на своём ложе, царица не сводила глаз с прекрасного изображения юного фараона. Так она просидела всю ночь.
      1 «Плач Исиды по Осирису». Перевод А. Ахматовой.
      В роскошных покоях царицы всю ночь горели светильники. Робкие оранжевые огоньки хорошо освещали лишь кресло с чудесным изображением царя и царицы. Всё вокруг тонуло во мраке, и не были видны служанки и рабыни, которые расположились у входа и на коленях, покачиваясь, безмолвно выражали свою скорбь, то простирая руки, то хватаясь за голову с выражением отчаяния на лице.; Изредка доносились стоны и всхлипывания. Царица молчала.
      В ту же ночь его величество, возлюбленный сын Амона-Ра, был отправлен на западный берег Хапи, в город мёртвых.
      По обе стороны реки стояли люди с горящими факелами в руках. Глядя на медленно плывущую священную барку, на которой покоилось тело земного божества, они воплями, криками и причитаниями выражали свою скорбь.
      А на священной барке стояли жрицы с венками из цветов и пели:
      ... О повелитель богов и вечности царь.
      У которого ищут пристанища все без изъятья!
      Дай мне хлеба, ячменного пива,
      Дай смолы благовонной и свежей воды алтаря твоего...
      ... В стране Заката беспробудный сон Да тяжкий мрак... Она — обитель Покоящихся в каменных гробницах.
      Её жильцы не пробудятся,
      Не свидятся с друзьями,
      Отца и мать вовеки не обнимут.
      От жён с детьми сердца их отрешились...
      На западном берегу священной реки, рядом с гробницами и усыпальницами великих фараонов, были дома бальзамировщиков, плакальщиц, строителей, воздвигающих жилища вечности, искусных скульпторов, создающих золотые маски и саркофаги с изображением божества, взошедшего в свой горизонт.
      Когда настало утро и слуги столпились у дверей покоев царицы, старая Тии с рыданиями объявила, что она была кормилицей Нефертити, и ей прискорбно, что божественная госпожа не пускает её на порог. Но царица никого не пускала к себе. Напрасно служанки и рабыни ждали за дверью. Царица предавалась печали и никого не звала к себе. Однако Чёрный Лотос осмелилась приоткрыть дверь царских покоев. Тогда госпожа сделала знак, чтобы невольница вошла. Она молча взирала на плачущую рабыню, которая рвала на себе одежды, царапала лицо и руки и в знак величайшей скорби лежала у ног царицы с распущенными волосами, обливая слезами след ма ленькой сандалии.
      1 «Плач по усопшим». Перевод В. Потаповой.
      — О моя божественная госпожа, возлюбленная его величества, о повелительница обеих земель, о прекраснейшая из женщин Египта! Как ужасно, как прискорбно, что твой возлюбленный взошёл в свой горизонт! Прикажи мне вырвать моё сердце из груди! Прикажи выколоть глаза! Прикажи умереть рядом с тобой!
      Анхесенпаамон смотрела на Чёрный Лотос равнодушно, словно не сознавая, о чём говорит невольница. Но вот в глазах госпожи что-то изменилось. Словно она проснулась от кошмарного сна и сознание вернулось к ней.
      — Поднимись и слушай меня, — сказала великая госпожа. — У меня к тебе есть дело. Приведи ко мне Анху. Он должен сделать большую работу. Я сама скажу ему, что сделать для гробницы моего великого господина.
      Но стоило госпоже произнести слово «гробница», как она тут же залилась слезами и снова, как это было вчера, вопрошала богиню Мут:
      — Зачем? Зачем? Зачем? Зачем ушёл мой прекрасный, мой божественный господин? Как это случилось? Он был так молод! Он был прекрасен! Он так мало жил!
      — Твой великий, божественный господин, твой прекрасный, благородный фараон Тутанхамон ушёл в царство Осириса, — отвечала в слезах невольница. — Оттуда нет возврата. Но жрецы говорят, что там наступает новая жизнь, более радостная и беспечная. Ведь ты позаботишься, великая госпожа, чтобы его величество не знал нужды в царстве Осириса?
      — Все богатства Египта будут сложены в гробницу возлюбленного сына Амона-Ра.
      — Но что ждёт тебя, прекраснейшая из всех дочерей Египта? У ног твоих великое царство, но кто защитит тебя?
      — О я несчастная! О я покинутая! Что ждёт меня? Кто ответит мне на этот вопрос? Боюсь, что я во власти коварного Эйе. Всю ночь я думала о нём. Всю ночь мне казалось, что питьё, которое он своими руками поднёс моему божественному господину, было отравлено. Почему меня покинул мой любимый? Не повинен ли в этом старый жрец Эйе?
      — Великая госпожа! Сейчас я позову Анху. Сын верховного жреца Мемфиса должен многое знать. Может быть, он скажет тебе что-либо?
      — Поторопись, Чёрный Лотос! Я должна узнать обо всём, что может открыть мне глаза на происшедшее.
      Чёрный Лотос не осмелилась войти в покои великой госпожи, когда Анху пал ниц перед её золотым ложем.
      — Поднимись, Анху, — сказала царица, — расскажи мне всё, что ты знаешь о ядах и отравлениях. Я знаю, тебе предстояло стать жрецом храма в Мемфисе, а жрец знает тайны, нам неизвестные.
      Лицо царицы стало суровым и строгим. В глазах не было слёз, но скорбь светилась в них, и казалось, что нежная душа этой молодой женщины-правительницы не в состоянии перенести великого горя.
      — Жрецы знают многие тайны. Им известны яды, которые могут лишить человека жизни. Но разве мог это сделать верховный жрец Эйе? Он столько лет помогал юному фараону править страной и был предан ему.
      Почтительно склонившись перед царицей, Анху старался дать ей понять, что жрец владеет многими тайнами, но что ему, Анху, не хочется назвать Эйе убийцей фараона.
      — Однако ответь мне, Анху: есть яды, от которых слепнут, становятся неподвижными и тихо умирают?
      — Есть, — ответил Анху. — Название их ничего не скажет тебе, великая госпожа.
      Анхесенпаамон долго сидела молча, опустив глаза, словно размышляя о сказанном. Затем она подняла голову, и художник увидел мужественную и суровую женщину. Сейчас она была очень похожа на своего отца, фараона Эхнатона.
      — Подбери, Анху, искусных помощников и принимайся за дело. Быть может, в царстве Осириса мой великий господин пожелает совершить путешествие и ему понадобятся сундуки для хранения одежды и драгоценностей. Сделай для него самые прекрасные на свете сундуки. Возьми для них много чёрного дерева, слоновой кости, перламутра и драгоценных камней. Ничего не жалей. Ему нравилось это кресло, и сундуки ему тоже должны понравиться там, за пределами нашей жизни. Ты угодил ему, Анху, и пусть твоё умение пойдёт на пользу моему великому господину.
      — Всё будет так, как ты велишь, великая госпожа. Никогда ещё мне не хотелось так угодить кому-либо, как сейчас. Лучшие, искуснейшие художники сделают вещи, достойные благороднейшего из фараонов. Поистине я не знаю свитка, в котором было бы рассказано о человеке более благородном. Он был так молод, он никому не причинил зла.
      — Он был умён и благороден, мой великий господин! — прошептала царица, едва сдерживая слёзы. — Иди, Анху! Торопись. Ничего не жалей для прекрасных украшений. В чём ещё могу я выразить свою любовь?
      Слова царицы потрясли молодого художника. Он ушёл с горячим желанием сделать работу ещё лучше, ещё красивее того, что было сделано им прежде. Но ещё больше запали в душу скорбные слова царицы о ядах и тайнах жрецов.
      «Она подозревает Эйе, — подумал Анху. — Великая госпожа не понимает, как случилось, что умер молодой фараон. Да и как понять эту преждевременную смерть? Как понять постоянное недомогание юного фараона? Не позаботился ли Эйе о том, чтобы в пищу фараона клали яды, которые медленно разрушают здоровье человека?»
      Верховный жрец Мемфиса, поучая сына, готовя его к высокому званию жреца, рассказывал, что у него есть драгоценные записи о целебных и вредных свойствах растений. Анху помнил, что эти редкостные свитки, хранящиеся в тайниках мемфисского храма, были переписаны лучшими писцами Мемфиса и отосланы в Фивы.
      Когда же это было?
      Может быть, четыре года назад?
      Они были сделаны для Эйе. Но нет, не для злодейства понадобились эти записи. Они понадобились для блага.
      Разве можно исцелять недуги, ничего не зная о ядах? Подумай об этом, Анху. Узнай, давно ли юный фараон стал чувствовать слабость и недомогание. Если это началось ещё в Ахетатоне, в ту пору, когда ты вернулся в Мемфис, если тогда началось недомогание его величества, то кто знает, может быть, Эйе стал виновником великой скорби.
      Чего стоит тогда власть и могущество великих? Анху, ты не должен так думать.
      Помни, что эти тайны остаются в тиши храмов. О них никогда не узнают непосвящённые. Молчи, Анху! Забудь об этом!
      И всё же Анху не мог не думать об этом. Что бы он ни делалу о чём бы ни говорил, его мысль неизменно возвращалась к трагической судьбе божественного Тутанхамона.
      Анху знал, что есть множество ядов, которыми легко извести человека, и сделать это можно незаметно для его близких. «Но зачем нужно было это делать Эйе? И без того верховный жрец подчинял своей воле юного правителя. Всё делалось так, как хотел этого Эйе. Только сейчас, совсем недавно, Тутанхамон стал более настойчивым и решительным. Может быть, это заставило верховного жреца избавиться от фараона? Но другой, новый правитель может и вовсе отказаться от услуг Эйе. Как он этого не понимает? Чёрный Лотос говорила, что великая госпожа ненавидит верховного жреца. Может быть, царица и права? Лицо Эйе и в самом деле неприятно. Оно даже порочно. Но ведь нельзя же желать несбыточного: чтобы каждый занимающий высокое место блистал красотой, благородством. Такое бывает редко. Может быть, потому так велика скорбь людей Верхнего и Нижнего Египта? Поистине люди поднимаются, чтобы рвать на себе волосы и омываться слезами».
      Так размышлял художник Анху, сын верховного жреца Мемфиса, ученик знаменитого Тутмеса из Ахетатона, муж рабыни из страны Куш. Принимаясь за великую работу для обители вечности, он долго наставлял своих молодых помощников, долго втолковывал им, как он желает сделать те вещи, которые ему заказала великая царская
      вдова. Анху от души хотел украсить обитель вечности Тутанхамона достойно величия, любви и скорби юной царицы.
      Великая царская жена не покидала своих покоев. Она сидела неподвижно, скрестив руки на груди, и в глазах её можно было прочесть скорбь и отчаяние. О чём бы она ни подумала, куда бы ни глянула — повсюду перед ней оживал Тутанхамон. Все мысли, все чувства, всё окружающее царицу было тесно связано с ним, с его величеством, взошедшим в свой горизонт.
      Искусно расписанные стены переносили её в тенистый сад, к прудам, где среди зарослей папирусов вили гнёзда весёлые птицы. Она вспоминала свои прогулки с любимым, и ей слышались птичьи голоса на рассвете и слова Тутанхамона о том, что крик ласточек и кряканье диких уток — это радостное приветствие великому богу Амону, пославшему на землю свои живительные лучи. Ей вспомнилось, как они протягивали руки к солнечным лучам и пели гимны всесильному божеству. И вдруг ей послышалось, как пели эти гимны в Ахетатоне, когда был ещё жив Эхнатон.
      О Атон, живущий, начавший жизнь...
      Теперь уже не услышишь гимнов Атону. Эйе настоял на своём, и главным божеством Фив снова стал Амон-Ра. Но о чём она думает в этот страшный час? Ей надо думать о вечном жилище для своего любимого господина. Юный фараон, веря в свой золотой век, протяжённостью в сто десять лет, не воздвиг себе гробницы. Он ничего не успел. И теперь все заботы — на ней. Десятки его предшественников, фараоны разных времён, строили себе обитель вечности задолго до своей смерти. Успеют ли теперь сделать достойное жилище в Городе вечности? Вот идут к ней жрецы, зодчие, хранители сокровищ, советники. О чём они будут говорить? Ей не хочется их видеть.
      — Пусть оставят меня, — шепчет едва слышно царица.
      И старая Тии, которая всё время на виду и всегда готова к услугам великой госпожи, даёт знак, чтобы люди покинули покои царицы.
      — Позови Маи1 — потребовала царица.
      И вот у ног её хранитель сокровищницы Маи, он же писец, сын исцелителя Ауи, рождённый госпожой Урт. Маи внимательно выслушивает все пожелания великой госпожи. Он сам записывает в свой папирус всё, что ему нужно запомнить. Великая госпожа говорит о том, что она желала бы соорудить пирамиду ещё выше и прекрасней пирамиды Хуфу, но она знает, что это невозможно. Ещё в детстве она слышала о том, как долго строятся такие пирамиды. Она хочет, чтобы обитель вечности была построена в срок, чтобы она вместила все сокровища для долгой и прекрасной жизни в полях Иалу. А самое большое её желание — чтобы воры не смогли найти священное жилище Тутанхамона, чтобы они не разграбили его.
      — Что ты скажешь мне, управитель строительными работами Маи, любимый писец его величества Тутанхамона, хранитель сокровищницы?
      — Я скажу, что хотел бы воздвигнуть пирамиду, ещё более прекрасную и более богатую, чем пирамида Хуфу. Но мне известно, что гробница Хуфу, спрятанная в пирамиде, ограблена и обесчещена. А ведь только на строительство дороги, по которой таскали камни для пирамиды, понадобилось десять лет. Есть священные записи, они говорят, что пирамиду Хуфу строили двадцать лет сто тысяч рабов. Каждые три месяца пригоняли новых рабов. Нам не построить такой пирамиды. У нас всего два месяца.
      — Два месяца? — воскликнула в отчаянии царица.
      — Но ты не печалься, великая госпожа. Гробница возлюбленного Амоном-Ра будет обителью великолепия. Я позабочусь об этом. Воры не проникнут в неё. Твой божественный супруг будет вечно пребывать в царстве Осириса среди роскоши, среди золотых колесниц и верных слуг.
      — Ты сказал — два месяца? — спросила царица. — Успеют ли сделать всё для возлюбленного Птахом, для возлюбленного Сокаром?
      В голосе царицы слышалась тревога, и Маи заверил великую госпожу, что всё будет сделано, что сокровищница фараона открыта для щедрых и прекрасных работ.
      Хранитель сокровищницы Маи ушёл, а великая госпожа приказала никого более не пускать. Она хотела побыть возле любимого кресла Тутанхамона, чтобы снова увидеть фараона таким, каким он был совсем недавно.
      «Всего два месяца! На всё, на всё! На строительство обители вечности, на бальзамирование, на подготовку к великой церемонии и ещё...»
      Анхесенпаамон гнала от себя страшные мысли, но они возникли внезапно во время разговора с Маи, и уже нельзя было избавиться от них. Это были мысли о будущем. Впервые царица подумала о том, что за эти два месяца она должна позаботиться о своей судьбе.
      Но как? Тот, кто станет её мужем, — тот и будет великим правителем Египта. Но кто он? И как можно сейчас думать об этом? Но
      если не думать, то можно погибнуть. Да, да, можно погибнуть совсем юной.
      Царица взяла в руки серебряное зеркало и увидела своё печальное и заплаканное лицо.
      Как страшно и одиноко ей, великой царской вдове. Сколько горя и страданий выпало на её долю! И как страшно жить с мыслью о том, что Эйе виновник великой скорби!
      — Помоги мне, богиня Хатор, супруга солнечного Гора, покровительница женщин! Подари мне частицу своей мудрости!
      Старая Тии громче всех рыдала по умершем фараоне. Она рвала на себе волосы и одежду, кричала, что солнце погасло и ночь спустилась над священными Фивами. Но как только она перешагнула порог своего дома, тотчас же высохли слёзы, и кормилица Нефертити стала нещадно бранить свою великую госпожу. Она жаловалась Эйе, требовала от него, чтобы он отомстил своенравной госпоже.
      — Она не пускает меня на порог своих покоев! — кричала Тии. — Она не доверяет мне, кормилице её матери! Это видят слуги и невольницы! Пристойно ли мне терпеть это?
      — Как же она может довериться тебе, когда ты её ненавидишь? — рассмеялся вдруг Эйе. — Я думаю, что человеческое сердце умеет понять истину. Оно тянется к тому, кто искренне привязан, и отталкивает того, кто лицемерен.
      — А почему тебе доверял юный фараон? Почему он считал тебя своим другом? Почему, скажи мне! Разве ты любил его?
      — Он был неопытен. К тому же в первые годы его царствования я любил его, как сына. А последнее время он уже почувствовал, в чём истина. Прошло бы немного времени, и старику Эйе пришлось бы покинуть свои священные храмы в Карнаке и Луксоре. Юный фараон вовремя ушёл в царство Осириса для вечного блаженства. Однако я должен пойти к царице со словами утешения. Что она подумает о своём верховном жреце?
      — Ты не пойдёшь к ней со словами утешения, иначе я изведу её тайным колдовством.
      — Ты не изведёшь её тайным колдовством. Ты не тронешь её, гм ничем не выскажешь своего недовольства. Она молода и несчастна. Она не знает, как себя вести. Она вызвала к себе хранителя сокровищницы Маи и поручила ему сооружение обители вечности. Она и не подумала о том, что я уже обо всём позаботился. Бедная вдова!..
      — А ты скажи ей! — воскликнула рассерженная Тии. — Пусть шает, что ты позаботился о вечном блаженстве своего господина.
      — Наоборот, я не скажу ей этого. Пусть думает, что всё делается именно так, как ей хочется. Так лучше!
      Представ перед великой госпожой, Эйе был очень приветлив. Он спросил, как здоровье молодой вдовы и нет ли надобности в целебных травах, приносящих покой и хороший сон. Затем он сообщил царице, что отправляется на западный берег Хапи в заупокойный храм, чтобы принести щедрые жертвы умершему фараону. Он не говорил царице, что священнодействие произойдёт при ней, и она поняла, что верховный жрец считает её нездоровой.
      Анхесенпаамон молча слушала Эйе. Она ни разу не посмотрела на него, ни разу ни о чём не спросила. Она не сводила глаз с изображения юного фараона на кресле и молчала.
      Если бы она могла испепелить Эйе своим взглядом, она бы сделала это. Но она не могла даже словами выразить свой гнев. Как она была несчастна!.. Она знала, что никогда не сумеет сообщить всем подданным великого господина, возлюбленного Ра, о том страшном злодействе, какое свершилось в стенах дворца. После разговора с Анху царица уже не сомневалась в том, что Тутанхамона извели ядами. Она вспомнила все те случаи недомогания, которых было много и которые всё чаще повторялись после того, как сам Эйе приносил фараону своё целебное питьё. Ведь этого не было в первые два года после их женитьбы, когда Эйе не лечил фараона своими травами. Первые два года были счастливыми. Фараон был здоровым и весёлым юношей. Он любил мчаться на своей колеснице по дорогам, ведущим в другие номы. Он часто устраивал охоту в своём заповеднике и бесстрашно убивал свирепых львов. Он любил молодое вино и радовался, когда при нём открывали запечатанные сосуды. Она вспомнила смеющегося Тутанхамона на пиршестве, когда он сам вскрыл сосуд с надписью винодела: «Год второй из дома Тутанхамона с Западного рукава».
      «Всего второй год царствования, — говорил тогда фараон, — а ведь настанет день, когда мы откроем сосуд с надписью: «Год тридцать первый из дома Тутанхамона с Западного рукава». — «А может быть, мы устроим пиршество и в год пятьдесят первый царствования Тутанхамона», — смеялся хранитель сокровищницы Маи. Тогда всё было впереди, и жизнь казалась сплошным праздником. Почему-то совсем не приходили в голову дурные мысли. Все были веселы, все были добры. Старая Тии казалась приветливой и ласковой. Она любила
      говорить о том, как ей дороги дочери Эхнатона. А потом Тии стала злой и жадной. Всё, всё переменилось. И кто бы мог подумать, что всё хорошее сразу исчезнет, уйдёт, и, может быть, безвозвратно?
      Анхесенпаамон думала об этом, глядя на изображение умершего и не слушая Эйе, который говорил ей о чём-то очень важном.
      — Заказана золотая маска. Скоро сделают золотую колесницу. Готовы скульптуры богинь-охранительниц. Готовы драгоценные сосуды.
      Эйе говорил, а царица молчала. Потом старый жрец ушёл, и вслед за этим распахнулись двери, и главный писец Тутанхамона сообщил, что прибыли гонцы из страны хеттов и с ними целый караван даров. Думая о драгоценных дарах фараону для обители вечности, Анхесенпаамон спросила, что доставили от царя хеттов. И ей ответили, что хетты пригнали множество быков, привезли тюки мягкой белой шерсти для ткацкой дворца и доставили живых леопардов, которых пожелал иметь в своём заповеднике покойный фараон.
      — Живых леопардов для царской охоты?
      Великая госпожа всплеснула руками и горестно застонала:
      — Не хочу видеть гонцов! Оставьте меня. О я несчастная!
      Шли дни, и тысячи искусных рук трудились для обители вечности. Строители воздвигали в тайном месте усыпальницу. Управитель строительными работами, хранитель сокровищницы Маи, дни и ночи проводил на Западном берегу Хапи. Ведь он обещал воздвигнуть обитель великолепия, а времени оставалось так мало, что едва ли можно было сделать самую скромную гробницу. Верховный жрец Эйе чуть ли не каждый день приезжал посмотреть, успешно ли ведутся работы, как идёт бальзамирование фараона, всё ли готово для прощальной процессии. Эйе очень заботился и хотел, чтобы об этом знали не только вельможи, жрецы и воины священных Фив, но и живущие вечно в царстве Осириса фараоны. Старый жрец требовал, чтобы повсюду были сделаны надписи, свидетельствующие о его великой заботе.
      Анхесенпаамон совсем не заботилась о том, чтобы люди и боги знали и видели, как богато и пышно она проводит в царство Осириса
      своего возлюбленного господина. Но все её мысли были заняты только одним: ей хотелось, чтобы в обители вечности Тутанхамона были самые дорогие, самые прекрасные вещи, какие могут создать искусные руки фиванских мастеров.
      В царские покои великой госпожи то и дело приходили ювелиры, скульпторы, литейщики, художники, сверлильщики драгоценных камней, стеклодувы и мастера по обработке камня. Каждый день Анхесенпаамон рассматривала что-то, и каждая вещь рождала воспоминания о счастливых днях.
      Она едва сдержала слёзы, когда Анху принёс ей драгоценный ларец для хранения бус, воротников и амулетов. На крышке ларца было дивное изображение юного фараона. Он стоял рядом с ней в беседке, увитой виноградными лозами и гирляндами цветов. Тутанхамон принимал у неё из рук букет лотосов и цветы папируса. Над головами счастливой четы была надпись:
      «Прекрасный бог, владыка обеих земель, Небхепрура, Тутанхамон, князь южного Гелиополя, подобный Ра». «Великая жена фараона, владычица обеих земель, Анхесенпаамон, да живёт она».
      А как хороши боковые стенки ларца! Чудесное изображение напомнило Анхесенпаамон, как они ловили птиц и рыб. Но это было так давно, они были тогда такими юными и счастливыми!
      «Ах, благородный Анху Как он умён и искусен!»
      — Ты угодил мне, Анху, — сказала, глотая слёзы, царица. — Ты напомнил мне о счастливых днях моей юности. Они ушли безвозвратно... Пусть и в царстве Осириса мой великий господин вспоминает эти дни.
      В один из печальных дней оплакивания великого господина, возлюбленного Амоном, Птахом, Аписом и другими богами всех номов Египта, Анхесенпаамон призналась своей невольнице из страны Куш, что тревога о будущем терзает ей сердце, лишает её сна и покоя.
      — Позволь мне сказать слово, великая госпожа. — Чёрный Лотос лежала распростершись у ног царицы и, обливая слезами золочёную сандалию, горестно вздыхала, стараясь своим сочувствием облегчить страдания великой царской вдовы.
      — Гонцы хеттского царя Суппилулиума ещё не уехали. Они могут оказать тебе великую пользу.
      — Какую, Чёрный Лотос?
      — Они могут передать правителю великой страны твоё послание. А ты попросишь Суппилулиуму прислать тебе в мужья неженатого сына.
      — А что будет, если об этом узнает Эйе?
      — Он не узнает. Я передам твоё послание в верные руки. Я дам награду. Всё будет сделано тайно от верховного жреца. Разве невольница из страны Куш не может сделать доброе дело для своей великой госпожи?
      — Дай мне папирус и краски, Чёрный Лотос. Я сама напишу своё коротенькое послание. Я не могу его доверить ни одному писцу. Ты права! Я должна воспользоваться пребыванием в Фивах хеттских гонцов, хоть и не хочу их видеть. Моё горе сделало меня свободной от церемоний. Вот с чем не согласилась бы старая Тии. Но мне всё равно, мне безразлично, что думает обо мне старая Тии.
      Анхесенпаамон взяла в руки хорошо отточенную палочку, окунула её в чашечку с краской и написала:
      «Мой муж умер, а я слышала, что у тебя есть взрослые сыновья. Пришли мне одного из них: я выйду за него замуж, и он станет владыкой Египта».
      Указав день, месяц и год царствования Тутанхамона, великая госпожа свернула папирус в трубочку и велела невольнице запечатать, завернуть в тонкое полотно и передать незаметно надёжному человеку. Она доверяла невольнице, но не прочла ей своего послания. Однако Чёрный Лотос знала, что в нём просьба прислать неженатого сына.
      Чёрный Лотос не призналась великой госпоже, что это поручение выполнил Анху. Она не сказала и о том, что мысль о браке с сыном хеттского царя также пришла в голову Анху, потому что Анху после разговора с великой царской вдовой много думал о её судьбе. Он много думал о поведении верховного жреца Эйе и пришёл к выводу, что великий фараон погиб не своей смертью.
      — А если так, — сказал Анху своей благородной подруге, — вдове его величества, возлюбленного, Ра, надо подумать о своей судьбе, о судьбе своей богатой страны.
      Бывший жрец храма Птаха отлично понимал, что сейчас, как никогда прежде, возросло значение верховного жреца. И если прежде Эйе считали всемогущим, то сейчас он единственный, кто обладает реальной властью, равной могуществу самого божественного фараона.
      Анху поручил письмо одному из гонцов, который получил в награду от художника своё изображение, сделанное на маленьком ларчике. Анху сделал портрет молодого хеттского воина на коробочке, выточенной из куска старого кедра. Гонец был счастлив, увидев своё изображение, словно отражённое в хорошем серебряном зеркале. К тому же он был польщён — ведь ему предстояло предстать пред грозным правителем страны хеттов с тайным поручением великой царской вдовы, владычицы обеих земель. Не часто бывают такие удачи. Он дал клятву, что с честью выполнит поручение.
      Когда Чёрный Лотос сообщила об отъезде хеттских гонцов, царица спросила:
      — Долго ли ждать ответа?
      — Не долго, великая госпожа, но и не быстро: две недели туда, две недели обратно. Если царь хеттов Суппилулиума поторопится, то спустя месяц ты узнаешь желаемое.
      — Это очень, очень долго! — простонала Анхесенпаамон.
      И всё же месяц прошёл очень быстро. Ведь каждый день был заполнен нескончаемыми заботами. Великая госпожа готовила дары своему прекрасному господину, а даров было множество. Все они волновали царицу, но ничто не произвело на неё такого сильного впечатления, как золотая маска фараона, запечатлевшая навеки спокойное и прекрасное лицо. Оно напоминало облик Осириса, но это был Тутанхамон. На золотом лбу были изображены коршун Нехебт и змея Буто — эмблема двух царств, которыми правил фараон. К подбородку была прикреплена искусственная борода из золота и стекла цвета лазурита. Шею охватывало тройное ожерелье из дискообразных бусин из жёлтого и красного золота и синего фаянса. Маска была так хороша, так живо передавала юное и благородное лицо фараона, что Анхесенпаамон долго не могла с ней расстаться. Она смотрела на неё и повторяла про себя слова богини неба Нут:
      «Я создала твою красоту, о Осирис, царь Небхепрура: твоя душа живёт, твои мускулы прочны, ты вдыхаешь воздух и выходишь подобно богу, как выходит Атум. О Осирис, Тутанхамон, ты выходишь и входишь вместе с Ра».
      В этот день, когда Анхесенпаамон совсем забыла думать о себе, о своём будущем, когда она думала только о вечной жизни Тутанхамона, ей сообщили о прибытии гонца от царя хеттов.
      Она принимала гонца тайно, чтобы не узнала старая Тии, чтобы не дошло до верховного жреца Эйе и чтобы не увидели царедворцы, ко всему равнодушные и умеющие лишь угождать всесильному.
      Чёрный Лотос и Анху помогли великой царской вдове в этом трудном деле, и вот Анхесенпаамон прочла наконец долгожданное послание. Но что за ответ? Разве этого она ждала?
      После бесконечных уверений в вечной дружбе и верности хетт-ский царь спрашивал: «Где сейчас сын покойного владыки? Что
      с ним случилось?»
      Хеттский царь не писал о том, что он посылает ей в мужья своего неженатого сына. Он не торопился. А бедная Анхесенпаамон подсчитала оставшиеся до прощальной процессии дни, и сердце её замерло в ужасе и отчаянии. Что же с ней будет, если хеттский царь не пришлёт к ней своего сына? Что ждёт её? Кому достанется великое и прекрасное царство? Не может быть, чтобы была загублена её молодая жизнь. Она снова пошлёт письмо хеттскому царю. Она всё ему объяснит, и он поймёт, что надо торопиться и скорее прислать ей в мужья хеттского принца.
      Едва сдерживая слёзы и волнение, дрожащей рукой царица пишет новое послание:
      «Для чего я стану тебя обманывать? У меня нет сына, а мой муж умер. Пришли мне одного из твоих сыновей, и я сделаю его царём».
      Чёрный Лотос и Анху стояли за дверью. Они должны были дать знак, если во дворце появится Эйе. Они знали, что Эйе находится на Западном берегу Хапи и что в эти дни его молитвы Анубису и Осирису должны обеспечить бессмертие фараону. Гонец прибыл тайно, и царица была уверена, что никто из приближённых Эйе не знает о нём. Однако, как только гонец покинул покои царицы, Чёрный Лотос, припав к ногам своей повелительницы, просила написать второе письмо хеттскому царю. Повторить всё, что было сказано в письме, вручённом гонцу.
      — Зачем это? — спросила царица. — Я всё сделала, и гонец заверил меня, что до конца месяца я получу желанный ответ от хеттского царя. Я сказала, что ответ не терпит отлагательства и что дорог каждый час.
      — Всё так, великая госпожа, повелительница обеих земель. Всё будет по-твоему. Однако мы всегда должны помнить, что Эйе может услышать и увидеть то, что никому не доступно.
      — Что же нам делать? Как ужасно всё это... А что будет, если Эйе убьёт этого гонца и моё письмо не дойдёт до царя хеттов?
      — Великая госпожа, мой Анху поскачет вслед за этим гонцом, и, если гонца убьют, Анху доставит письмо хеттскому царю. Мы должны позаботиться об этом, иначе уйдёт драгоценное время.
      — Зови скорее Анху, я на всё согласна. Время не терпит. Ты права, Чёрный Лотос. Дай мне новый свиток папируса.
      — Пусть Амон-Ра, Птах и богиня Хатор, пусть все боги покровительствуют тебе, — говорила царица, вручая Анху своё письмо.
      Она была так. взволнована и озабочена, что позабыла дать своему художнику какие-либо драгоценности, которые могли бы ему помочь в далёком й трудном пути. Об этом позаботилась невольница, бывшая принцесса из страны Куш. Она подняла каменную плиту в крошечной комнате своего бедного дома и вытащила из тайника драгоценный дар царицы — своё золотое ожерелье. Там же лежали её золотые браслеты, подаренные ей Анху в тот счастливый час, когда они впервые оказались на шумном базаре священных Фив.
      — Всё это может тебе пригодиться, Анху, — сказала Чёрный Лотос. — Твой путь далёк и труден. Кто знает, что ждёт тебя. Может быть, эти сокровища пригодятся тебе.
      — Это всё, что у тебя есть, Чёрный Лотос. Зачем же ты отдаёшь последнее? Я получил доброго коня из царской конюшни. Ты дала мне с собой еду и воду. Зачем же я буду отбирать у тебя последнее?
      — Мне это не нужно, Анху, А тебе это поможет. Ведь нам не пристойно просить у бедной, убитой горем великой госпожи что-либо в дорогу. Тем более не пристойно, когда мы сами предложили ей помочь. Настанет день, когда великая госпожа обретёт покой и радость, и тогда она вспомнит о нас и вознаградит, не правда ли, Анху? Возьми и ступай! В добрый час!
      Они простились у ворот, где начиналась дорога в страну хеттов. Чёрный Лотос была очень печальна. Когда пыльная туча скрыла всадника, умчавшегося С письмом египетской царицы, она почувствовала, что лицо её мокро от слёз.
      Скоро ли вернётся домой благородный Анху? И что она скажет, если Эйе вдруг спросит о нём?
      — Помоги нам, бог Луны и мудрости Тот, — шептала невольница. — Ведь Анху единственное моё сокровище. У меня никого нет на свете. Сохрани ему жизнь... или... возьми мою!
      Для великой госпожи настали самые трудные дни. Уже сорок раз всходило солнце, освещая навеки покинутый трон Тутанхамона. Уже завершалось сооружение обители вечности. Комнаты дворца были полны вещей, приготовленных фараону для долгого путешествия в царство Осириса. Анхесенпаамон верила, что её великий господин будет вечно жить в полях Налу, и ей хотелось снабдить его всем необходимым со свойственной ей щедростью. Она готова была отдать в руки искусных мастеров всю сокровищницу фараона, если бы рядом не было Эйе. Она вспоминала каждую мелочь, каждую вещь, какая когда-либо нравилась фараону. Она находила его трогательные подарки, чтобы они напоминали ему о ней, о любящей Анхесенпаамон.
      Великая госпожа то и дело вызывала к себе управителя работ обители вечности и справлялась, скоро ли будет готова гробница. Но ещё больше её тревожило, хорошо ли хранят тайну люди, воздвигающие гробницу. Она так боялась, чтобы воры не проникли в гробницу и чтобы не оставили великого господина в бедности!
      Как-то раз Маи, сообщая великой госпоже о строительных работах, показал ей небольшой деревянный ящичек, тщательно завёрнутый в полотно. В нём лежала фигурка фараона, точно такая, какой она должна быть в своём священном саркофаге. Маленькая скульптура фараона была спелёната, как мумия, и лежала на погребальном ложе с львиными головами и лапами. Голова фараона была увенчана царским уреем. Слева от фараона на ложе сидела птица Ба (душа) и прикрывала мумию левым крылом. Напротив, с правой стороны, сидел сокол Ка — двойник. Он защищал мумию правым крылом. На ложе было вырезано посвящение:
      «Сделано слугой, облагодетельствованным его величеством, тем, кто отпет хорошее и находит прекрасное, и делает это старательно для своего повелителя, который творит чудесные дела в обители великолепия, управителем строительных работ по сооружению обители вечности, царским писцом, хранителем сокровищницы Маи».
      «Сделано слугой, облагодетельствованным своим повелителем, который добывает превосходные вещи в обители вечности, управителем строительных работ на Западе, возлюбленным своим владыкой, совершающим всё по слову его, не допускающим ничего ему неугодного, тем, чьё лицо блаженно, когда он это делает с любящим сердцем, как вещь, угодную для его повелителя. Царский писец, возлюбленный своим повелителем, хранитель сокровищницы Маи».
      — Я верю, ты любишь божественного Тутанхамона, — прошептала царица, и капли слёз упали на маленькую скульптуру. Но сквозь слёзы она всё же увидела надпись на самой фигурке. Она гласила:
      «Слова, сказанные фараоном Небхепрура правогласным: «Снизойди, матерь Нут, склонись надо мной и преврати меня в одну из бессмертных звёзд, которые все в тебе!» Почитаемый Имсети, Хапи, Анубисом в месте бальзамирования Анубису, Дуамутефу, Кебехсне-бефу, Гору и Осирису».
      — Благородный Маи, его величество любил тебя, — сказала Анхесенпаамон и бережно поставила на подставку священный ящичек.
      Оставалось двадцать дней до священной процессии. Уже наполнены вином последнего урожая многочисленные сосуды, запечатанные виноделами царских погребов. Уже уложены любимые игрушки фараона, которыми он играл ещё младенцем. Уже спрятана в маленький саркофаг каштановая прядь волос великой жены фараона Аменхотепа III, повелительницы обеих земель, царицы Тии. Эту прядь хранил в своей сокровищнице юный фараон Тутанхамон, и эта реликвия будет с ним. Среди множества драгоценных украшений, утвари, мебели, колесниц, одежды, оружия, всевозможных игральных досок и костей были вещи, которые никогда ещё не видел Тутанхамон. Их впервые сделали после его смерти. Это был набор маленьких железных инструментов, каких никто никогда ещё не держал в руках. У юного фараона был только один предмет из этого редкого и драгоценного металла — перстень с камнем. А тут целый ящик с резцами, молоточками, долотами.
      «Если бы он знал, что на Синайском полуострове его рабы добыли этот редкий металл! — думала царица. — Но, может быть, он узнает? Ведь он будет жить вечно?..»
      Чёрный Лотос по-прежнему прислуживала своей великой госпоже. Но теперь она никогда не улыбалась, и движения её были совсем не такими быстрыми и грациозными, как прежде, словно к её рукам и ногам подвесили камни. Чёрный Лотос никогда не плакала при
      своей повелительнице, она молча выполняла все её приказания. Но как тягостно было это молчание!
      Однажды великая госпожа спросила:
      — Скажи мне, Чёрный Лотос, сколько коней взял с собою Анху?
      — Одного коня.
      — А если конь подохнет в этом тяжком пути? Почему он взял одного коня?
      — Ведь он уезжал тайно, будто по твоему поручению, в Мемфис, великая госпожа. Он не хозяин царской конюшни.
      — О боги! Где же истина? Я владею целым царством и для своего блага не могу распорядиться десятком добрых коней! Зачем ты не сказала мне, Чёрный Лотос? Ведь я тогда обо всём на свете позабыла
      — Но я дала ему наше сокровище, твоё царское ожерелье, великая госпожа. Если лошадь падёт в пути, Анху добудет себе новых коней взамен драгоценного ожерелья.
      — Я не подумала об этом, Чёрный Лотос. А ведь от этого зависит благополучие моей великой страны. Представь себе, что будет, если гонец не доставит моего послания, а твой Анху опоздает! Мне страшно подумать об этом. Я не говорила тебе, никто не знает об одной тайне, которую мне поведал мой великий господин всего лишь за два дня до смерти...
      Анхесенпаамон вдруг схватилась за голову в горестном отчаянии и умолкла.
      Чёрный Лотос склонилась к ногам госпожи и в низком поклоне ждала. Она не смела спросить, но ей очень хотелось узнать дворцовую тайну. И не только из любопытства. Чёрный Лотос знала, что её великая госпожа так одинока и так беспомощна, как может быть одинока и беспомощна самая обыкновенная сирота. Может быть, ей нужно помочь?..
      — Я верю тебе, Чёрный Лотос, — сказала Анхесенпаамон, — я скажу тебе то, что сидит во мне и неизвестно даже Эйе. Моё послание должно спасти не только меня, несчастную, одинокую вдову — оно должно спасти наше великое царство. Моему божественному господину стало известно, что степные племена хапиру, ставшие союзниками хеттов, устраивают нападения на города Сирии и Палестины. Они захватили много городов, завладели землями и рабами, и теперь хетты могут завладеть всем Египтом... Я ищу дружбы с царём хеттов, иначе все мы погибнем.
      — Мы не погибнем, великая госпожа! — воскликнула Чёрный Лотос. — Твоё послание дойдёт до царя хеттов.
      Великая госпожа сказала:
      — Возьми эти кольца, серьги и браслеты, я хочу вознаградить тебя за твоё бескорыстие, Чёрный Лотос!
      — Мне ничего не нужно, великая госпожа. Если Анху не вернётся, зачем мне всё это? Тогда мне и жизнь не нужна.
      — Он вернётся, он привезёт мне молодого хеттского принца. Так будет, Чёрный Лотос. И ты будешь у меня вместо старой Тии. Ты будешь главной распорядительницей всех церемоний в моём дворце. А хеттский принц поможет нам освободиться от страха нападения. И ещё он поможет нам, Чёрный Лотос, освободиться от верховного жреца Эйе. Зачем нам видеть перед собой злобного старого Эйе? Зачем, Чёрный Лотос? Я не могу его видеть. Поверь мне. Ты веришь, что всё сбудется, Чёрный Лотос?
      — Верю, великая госпожа!
      Чёрный Лотос старалась верить в благоприятный исход путешествия Анху. Но то, что сказала великая царская вдова, было ужасно. Тревога охватила бедную пленницу из страны Куш. Она вспомнила нашествие воинов Тутанхамона, которые были посланы захватить южные области страны Куш и так безжалостно увели в плен и знатных и бедных людей её страны. Она вспомнила, как их гнали по знойным пескам, связанных одной верёвкой, и подумала, что не перенесёт такого несчастья вторично. Её тревожила судьба Анху, и она укоряла себя за то, что сама уговаривала его отправиться в это трудное путешествие. Но теперь уже было поздно думать об этом. Теперь надо было ждать. Долго ли ещё продлится эта пытка, это ожидание? Увидит ли она когда-нибудь Анху?
      Весь долгий и утомительный путь Анху не переставал ждать несчастья. Он знал, что беда может настигнуть его каждую минуту. Её можно было ждать от лазутчиков, посланных жрецом Эйе. Беда могла прийти от беглых рабов и воинов, которые снуют по дорогам в поисках наживы. И хоть одежда его была скромной, он знал, что ночью могут настичь его и отобрать сокровища, спрятанные за поясом коротенькой юбки.
      Каждый день, когда солнце клонилось к закату, Анху искал надёжное укрытие для ночлега, чтобы не потерять своего коня. Иной раз ему удавалось спрятаться в пещере, иной раз он располагался под скалой, а бывало и так, что его приглашали на ночлег. На земле Ханаанской Анху посчастливилось. В предместье города Тира он остановился у хижины бедного стеклодува, чтобы попить воды. Старый стеклодув сидел у кирпичной печи и следил за тем, как плавилось стекло. У ног его, на песке, стояли крошечные голубоватозеленые сосуды для благовоний. Они были так красивы, что художник не мог не залюбоваться ими. Анху воскликнул:
      — Твои сосуды очень хороши! Они достойны стать подарком для египетской царицы.
      — Купцы охотно покупают мои сосуды и украшения из стекла, — ответил стеклодув, — но попадут ли они в обитель земных богов, вот этого я не знаю.
      Старик был равнодушен к земным богам, но зато оказал гостеприимство безвестному страннику, предложив ему еду и ночлег под сенью олив.
      — Твоё гостеприимство мне особенно дорого, — признался Анху, прощаясь с хозяином. — Твоя печь напомнила мне детство и дом моего отца, верховного жреца Мемфиса. Я помню, у такой же кирпичной печки в нашем дворе трудился старый мастер из Сидона. Я любил смотреть, как плавилось стекло. А какие удивительные вещи умел делать из стекла мастер из Сидона!
      — Скажи мне его имя, может быть, я его знаю?
      — Я не знал его по имени. Его звали просто стеклодувом. Но это было давно. Я был ещё мальчишкой, когда его отправили в Фивы. Больше мы его не видели. Однако удивительно, что он из ваших мест.
      — Нисколько, — возразил тирский стеклодув. — От деда и отца я слышал, что секрет нашего дела родился в нашей реке Бел. Когда-то, очень давно, купцы Ханаана везли издалека груз соды. Когда они высадились на песчаном берегу реки Бел и разложили костёр, обложив его камнями соды, они увидели сверкающие слитки прозрачного камня. Это было стекло, получившееся от сплава песка и соды. С тех пор люди умеют делать стекло. Но лучше всех его делают люди Ханаана, живущие вблизи реки Бел.
      — Позволь мне побывать у тебя позднее, когда я буду возвращаться домой с доброй вестью, — попросил Анху.
      Вскочив на коня, он понёсся к северным высотам ливанских хребтов, за которыми была столица хеттских правителей Хаттуса.
      Однако в следующую ночь Анху постигла неудача. Остановившись передохнуть за скалой, он лишился своего коня. Его увели ночью кочевники. Анху был счастлив, что у него остались драгоценности, которые можно было обменять на коней. Ожерелье царицы было тяжёлым, за него дали пять добрых коней и припасы для пропитания животных в пути. Теперь Анху был осторожней. Он старался останавливаться на ночлег в каком-либо селенье, чтобы не стать жертвой грабителей. Анху очень торопился, он не позволял себе и лишнего часа передышки, но в двадцатый день пути он был лишь у реки Оронт, в Сирии. И здесь, вдали от Фив, он остерегался встретить посланников Эйе, которые могли его выдать или просто убить.
      В пути Анху нередко встречал купцов, воинов, кочевников. Он старался не задерживаться в их обществе и никогда нигде ни о чём не рассказывал. Каждый раз Анху придумывал новую историю, новую причину, побудившую его отправиться в эти края. Он был очень осторожен после той неудачной ночи, когда он так крепко спал, что не услышал, как кочевники увели его единственного коня. Если бы на нём была хорошая одежда, его могли бы убить спящего, чтобы ограбить. Но полотняная юбка не привлекла внимания грабителей. Это и спасло Анху.
      «Скоро и Хаттуса», — думал Анху, очутившись в долине реки Оронт. Как он попадёт во дворец хеттского царя? Что он ему скажет? Если царь получил послание египетской царицы, то он уже отправил в Фивы своего сына. Об этом, возможно, знают стражи, стоящие у ворот Хаттусы? Если сын хеттского царя ещё не покинул дворец, то надо будет его увидеть и поторопить. Может быть, сказать ему о том, как важно прибыть в Фивы вовремя, да ещё в сопровождении многочисленных воинов, которые будут охранять хеттского принца? А что будет, если гонец погиб и не доставил послание великой госпожи? Успеет ли хеттский принц? Ведь после того, как священная процессия доставит фараона Тутанхамона в обитель вечности, должно что-то произойти. Возможно, что Эйе предложит Анхесенпаамон выбрать мужа из вельмож фиванской знати? А может быть, великая госпожа сама объявит себя правительницей обеих земель и старый Эйе будет ей помогать своими мудрыми советами? Можно было бы так думать, если бы в голову не лезли дурные мысли о злодействе. Если бы не думалось о том, что Эйе желал смерти юного фараона.
      Был жаркий полдень, когда Анху остановился у реки, чтобы освежиться и напоить коней. Берег реки был пустынным, не надо было опасаться грабителей. Анху искупался и пошёл к зелёным кустарникам, где отдыхали его кони. Уже собрав коней, он обратил внимание на белеющий в кустах кусок полотна. Он поднял его и увидел следы крови на белом полотне. Что бы это могло быть? Проверив, есть ли за поясом острый нож, Анху раздвинул зелёные ветви и пошёл дальше. Перед ним были следы страшного побоища. Среди зелёных кустов валялись тела убитых. Синие мухи жужжали над ними. Коршуны ещё не подоспели, злодейство произошло не далее как вчера, может быть уже в сумерках.
      Анху подошёл поближе и стал всматриваться в лица. Он обратил внимание на благородные черты лица молодого воина. Он снял с него головной убор, остроконечную шапку, аккуратно подшитую белым полотном, и, сорвав полотно, вытащил кусок папируса с царской печатью. Письмо было коротким. Правитель великой страны хеттов послал своего младшего сына в Египет, чтобы он женился на юной вдове фараона Тутанхамона.
      — Бедный принц! — прошептал Анху, склонившись над убитым. Он вытащил из груди принца отравленную стрелу и увидел, что стре-
      ла — из колчана египетского воина. Анху понял, что Эйе сделал своё дело. Никто другой не мог позаботиться о ранней смерти молодого хеттского принца, предназначенного в мужья юной вдове фараона. Анху снова прочёл последние строки письма...
      «... Владычица обеих земель, великая госпожа, я посылаю тебе младшего неженатого сына, пусть он станет владыкой Египта... И не будет больше войн. И настанет вечный и нерушимый мир между страной хеттов и Египтом...»
      Кто сделал это злодейство? Кому понадобилось убить юного принца? Кому? Кому?
      Анху копал землю своим широким острым ножом и сам себе задавал вопрос, на который никто бы не смог ему ответить. Он копал землю, чтобы спрятать от хищных птиц тело юного принца. Он копал и озирался по сторонам. Он знал, что, если его увидят здесь какие-либо люди, кем бы они ни были, всё равно его могут заподозрить в злодействе. И всё же он копал землю и спрятал от хищных птиц тела погибших. Теперь уже некуда было торопиться. Анху понимал, что уже ничем не поможет великой госпоже. Если ей не удастся убедить Эйе в том, что она сможет стать правительницей Египта, то она будет отдана замуж за того, кого пожелает избрать для неё Эйе. Но верховный жрец никогда не был добрым и благородным. Его никто никогда не любил, его боялись. Пробыв год при дворе Тутанхамона, Анху понял, что Эйе заслужил всё дурное, что говорили о нём во всех номах обеих земель. Нет, не случайно великая госпожа невзлюбила верховного жреца. Не напрасно она подозревала злодейство. Бедная сирота, беспомощная перед старым хитрым жрецом, как она будет защищаться?
      Потрясённый ужасным злодейством, Анху не переставал думать о тех, кто скрылся в неведомом направлении, кто будет вознаграждён за убийство. Он думал о том, какие сложные обстоятельства возникнут, как только правитель страны хеттов узнает о случившемся. «Ведь он может пойти войной на Египет! Подумал ли об этом Эйе? Но, может быть, не Эйе повинен в этом? Но кто тогда? Просто грабители? А почему бы и нет? Ведь всё унесено. Не мог ведь принц отправиться без даров, без каравана с драгоценной поклажей. Значит, караван уведён. Уведён вместе с людьми, которые его сопровождали. Убили лишь тех, кто был впереди. Пятнадцать телохранителей, которые охраняли принца. Но первым был убит принц. Он был убит и ограблен. С него сняли роскошные одежды. Угнали коней. Увели караван. Нет, это не Эйе! Старый жрец здесь не виновен. Просто не судьба бедной вдове сделать так, как ей хочется. Нашлись грабители, из кочевников. Они встретили богатый караван и напали. Возможно, что их было значительно больше, чем сопровождающих караван. Да, это возможно! Берегись, Анху, как бы и тебя не пронзили стрелой на обратном пути».
      Анху поклонился праху погибших, воткнул колчан и лук в холмик над могилой принца и, вскочив на коня, понёсся в обратный путь, подальше от страшного места. Ему казалось, что души умерших взывают о мести. И он боялся, что месть будет страшной и падёт на головы невинных египтян, которые станут рабами хеттов.
      «Только не это! Только не это! — повторял Анху, думая о войне, о рабстве, о злодействах врагов, которые давно уже объединились с кочевниками и чувствуют себя неуязвимыми. — Насколько же лучше было бы породниться с хеттами, но не воевать! А убийство принца может привести к войне».
      Теперь уж он торопился домой, чтобы скорее узнать, что там произошло. Как проводили юного фараона в обитель вечности, как вынесла всё это Анхесенпаамон, а ещё больше ему хотелось узнать о том, кто станет править Египтом. Его тревожила судьба Чёрного Лотоса. Он боялся, как бы старая Тии не погнала гордую кушскую красавицу на чёрные работы.
      Анху очень торопился. Но ему надо было соблюдать осторожность, чтобы не стать жертвой тех же злобных и коварных людей, которые убили хеттского принца. На этот раз Анху был ещё более нелюдим. Ему очень хотелось доставить во дворец печальное письмо,
      которое говорит о том, как беспомощен и одинок человек среди коварных сил, среди многочисленных богов, которым он служит всю жизнь* Мысль о том, что молодой хеттский принц мог составить счастье юной вдовы, не покидала Анху. Днём и ночью ему мерещились убийцы. Как-то раз ему приснилась пышная процессия в храм Амона, и впереди на колеснице был Тутанхамон. Анху проснулся и подумал, что бы это означало. Может быть, бог Амон-Ра сделал так, что не исполнятся дурные замыслы Эйе, а добрые намерения великой госпожи под покровительством ушедшего в поля царства Осириса фараона сбудутся?
      Долгим и мучительным был обратный путь, и чем ближе становились Фивы, тем тревожней было на сердце у Анху. Давно уже прошёл тот день, когда должны были проводить фараона в его последнее жилище. Уже что-то случилось во дворце. Что случилось?
      Но вот и ворота, у которых Анху прощался с Чёрным Лотосом. Он вошёл. Усталый, голодный, запылённый, он соскочил с коня и спросил привратника, какие новости в священных Фивах.
      Большие новости! Подобного ещё не было... Верховный жрец Эйе стал правителем обеих земель...
      Анху показалось, что земля покачнулась и каменные колонны
      падают на него. Он прислонился к стене, постоял немного, а потом пошёл в свой бедный дом, где должна была ждать его Чёрный Лотос. Теперь он уже боялся, что не найдёт её. Если возможно подобное, то можно ждать любого злодейства. А почему бы старой Тии не угнать пленницу на чёрные работы, чтобы загубить её?
      — Ты здесь, Чёрный Лотос? Какое счастье!
      Анху вошёл в свою мастерскую и увидел согнутую фигурку в жёлтом, поблёкшем покрывале. Чёрный Лотос, сидела на циновке и перебирала его инструменты. Она, видимо, не переставала думать о нём, она ждала его каждую минуту, терзаясь страхом за его жизнь да и за свою жизнь. Как изменилось её лицо, как печальны глаза.
      — Горе великое, Анху. Несчастье преследует великую госпожу. Она во власти жестокого Эйе. Я так ждала тебя...
      Чёрный Лотос ощупывала руки и плечи Анху, не веря, что он перед ней.
      — Ты жив, Анху! Ты здесь! Ты спасёшь меня! У меня больше нет великой госпожи. Мне больше нет доверия. Я не могу прийти к ней, она сама уподобилась рабыне...
      Слёзы струились из глаз Чёрного Лотоса. Она не могла говорить.
      — Я всё знаю! Я знаю даже больше дозволенного. Как только ночь спустится на землю, мы должны бежать, Чёрный Лотос. Я узнал страшную вещь. Эйе убил хеттского принца. Если бы он не сделал этого, то не стать бы ему правителем обеих земель. Он всё знал. Он всё предвидел. И он послал своих воинов, чтобы не дать юному принцу прибыть в Фивы. Теперь мы бессильны. Теперь никто уже не может помочь юной вдове. Эйе сильнее всех!
      — Куда же мы пойдём? Нас нигде не ждут. Повсюду можно столкнуться с людьми Эйе. Как он хитёр и коварен! Если бы ты видел, Анху, его великую скорбь во время священной процессии! Кто бы мог подумать, что на следующий день он женится на великой госпоже, не спросив её согласия. Кто бы мог подумать!..
      Чёрный Лотос рыдала, рвала на себе волосы, падала на колени перед чёрной статуей богини Хатор. Сердце её разрывалось от жалости к бедной вдове, ставшей женой старого тучного Эйе.
      — Чтобы стать правителем великого Египта, надо было жениться на юной вдове, — сказал Анху. — Возможно, что Эйе всю жизнь ждал этого случая и сделал так, чтобы юная Анхесенпаамон стала свободной. Горе великой госпожи громадно, но ещё не все бедствия исчерпаны. Теперь можно ждать самого худшего. Боюсь, что скоро наступит день мести и день скорби. Как бы хетты не завладели Фивами.
      И тогда Чёрный Лотос рассказала об опасениях великой госпожи. О том, как божественный фараон перед самой смертью боялся нашествия и как мудрая дочь Эхнатона решила предотвратить злодейство и потому отправила гонца с письмом к царю хеттов.
      — Великая госпожа достойна своего великого отца Эхнатона, — сказал Анху. — Боги наградили её мудростью и благородством, но они забыли дать ей немного счастья. Судьба её жестока. Мы бессильны, Чёрный Лотос. Пойдём в Карнакекий храм. Отдадим жертву всемогущему и весильному Амону-Ра и покинем Фивы. Мы пойдём в заброшенный Ахетатон. Мне говорили, что там ещё живут люди. Там мы найдём себе занятие. Сними жёлтое покрывало, Чёрный Лотос. Завернись в кусок белого полотна. Я не хочу, чтобы тебя узнали на улице. Как бы не случилось беды.
     
      * * *
     
      В сумерках двое безмолвных вошли под гулкие своды Карнак-ского храма. Мужчина держал в руках светильник. Они оставили свои жертвоприношения у ног священных статуй, а потом подошли к стеле, где была сделана посвятительная надпись юного Тутанхамона, столь щедро сделавшего свои пожертвования храму. Священная надпись оставалась прежней:
      «Я нашёл храм в развалинах: стены святилища были разрушены, дворы его заросли травой.
      Я вновь воздвиг святилище.
      Вся надпись сохранилась нетронутой. Но в ней было зачёркнуто имя Тутанхамона и стояло имя фараона Эйе.
      Гробница Тутанхамона.
      Послесловие
      «Поразительное зрелище, которое предстало перед нами в свете нашего фонаря, было единственным за всю историю археологических раскопок...» Так писа. знаменитый английский археолог Говард Картер о своём первом впечатлении, когда была вскрыта гробница Тутанхамона, египетского фараона восемнадцатой династии (1342 год до н. э.).
      «Луч нашего фонаря, — писал Говард Картер, — первый луч света, прорезавший трёхтысячелетний мрак, перебегал с одного предмета на другой. Из темноты выступили позолоченные ложа с фигурами заерей. Две чёрные фигуры фараона в полный рост в золотых передниках, в золотых сандалиях, с булавами и посохами в руках... Сундуки с тончайшей росписью и инкрустациями, алебастровые сосуды с прекрасными сквозными узорами... Из чёрного ковчега выглядывала огромная золочёная змея. Резные кресла, инкрустированный золотом трон, трости и посохи. На самом пороге комнаты стоял великолепный кубок в форме цветка лотоса из полупрозрачного алебастра. Слева виднелось нагромождение перевёрнутых колесниц, сверкающих золотом и инкрустациями, а затем за ними ещё одна портретная статуя фараона...»
      Можно представить себе радость и волнение учёных, когда их взору представились эти удивительные сокровища далёкой древности.
      Чем же примечательны эти открытия? Разве до находки гробницы Тутанхамона мы мало знали о Древнем Египте? Мы знали много, но до этого удивительного открытия, происшедшего в 1922 году, не было случая, чтобы археологам удалось открыть неразграбленную гробницу.
      Ещё в те далёкие времена — тысячи лет тому назад — грабители умудрялись проникать в замурованные гробницы фараонов, чтобы добыть оттуда сокровища, сложенные рядом с саркофагом.
      Древние египтяне верили в загробную жизнь, и фараоны, владевшие несметными богатствами, стремились воздвигнуть гробницы, в которых они смогли бы обеспечить себе благополучие за пределами земного существования.
      Сорок пять столетий назад была воздвигнута гигантская пирамида Хеопса, высота которой достигает пятидесятиэтажного дома. Она занимает площадь более пятидесяти четырёх тысяч квадратных метров. Это грандиозное сооружение строили сотни тысяч рабов. На протяжении двадцати лет нескончаемая вереница голых, истощённых, сожжённых солнцем людей с воплями и проклятиями тащила на катках тачки, гружённые камнем. Со свистом опускались бичи надсмотрщиков, и нередко на пыльной дороге оставались безжизненные тела. Тысячи рабов погибли у подножия гигантской пирамиды, но на их место пригоняли новых, и работа продолжалась. Здесь, в таинственных покоях, должна была сохраниться навеки мумия фараона. А так как египтяне верили, что после смерти человек обретает новую жизнь, то рядом с саркофагом в усыпальнице складывались громадные богатства.
      Но фараоны не находили покоя в этих усыпальницах. Люди, жившие в постоянной нужде, рискуя жизнью, проникали в тайник и грабили его. Вот почему гробницы фараонов, сохранившиеся до наших дней, оказались опустошёнными.
      Сохранились древние папирусы, повествующие о судебных делах над грабителями священных могил. В одном из таких папирусов записано признание грабителей:
      «Мы проникли во все помещения и увидели, что царица покоится... Мы открыли нх гробы, мы сняли покровы, в которых они покоились, мы нашли божественную мумию этого царя... На шее его было великое множество амулетов и украшений из золота. Голова его была покрыта золотой маской. Священная мумия была вся украшена золотом. Покровы её были вышиты серебром и золотом изнутри и снаружи и украшены всевозможными драгоценными камнями. Мы сорвали золото, которое нашли на священной мумии этого бога, все его амулеты и украшения, висевшие у него на шее, а также и покровы, в которых он покоился.
      Мы нашли и жену фараона. И мы сорвали с неё также всё. Мы сожгли их покровы... мы унесли их утварь, которую нашли при них. Там были сосуды из золота, серебра и бронзы. Всё золото, найденное на мумиях этих двух богов, их амулеты, украшения и покровы мы поделили...»
      Лорд Карнарвон и археолог Говард Картер на протяжении многих лет безуспешно вели поиски неразграбленной гробницы в Долине царей, гигантском кладбище египетских фараонов. Здесь были похоронены некогда великие и могущественные правители Египта. И вот экспедиции археолога Говарда Картера выпала величайшая удача: он нашёл почти не потревоженную гробницу Тутанхамона. И хотя фараон Тутанхамон, умерший в возрасте восемнадцати лет, не был ничем примечателен, его гробница сделала его знаменитым во всём мире.
      В маленький египетский городок Луксор, вблизи которого находится Долина царей, в 1922 году устремились учёные многих стран мира. Они ждали, что находки раскроют перед исторической наукой новые тайны жизни древних египтян. Так и случилось. Вещи, найденные в гробнице Тутанхамона, многое рассказали: о религии, обрядах, о быте, о ремёслах, об искусстве художников и скульпторов. Они рассказали об удивительном таланте этого народа.
      В тот волнующий день, когда был раскрыт саркофаг и археологам удалось увидеть мумию фараона и даже прекрасно сохранившееся лицо, Говард Картер рассказывал:
      «От лёгкого прикосновения щёточки отпали последние обрывки истлевшей ткани и обнажилось ясное и безмятежное лицо молодого человека. Оно было утончённым и культурным, с красивыми чертами, что особенно ясно чувствуется, когда смотришь на губы. Я думаю, что здесь можно отметить... изумительное сходство Тутанхамона с его тестем Эхнатоном, что замечалось уже на изображениях».
      Золотая маска в четвёртом саркофаге Тутанхамона, в котором была заключена мумия, с точностью повторяла живое лицо правителя Египта, останки которого дошли до нас через тридцать пять столетий.
      Вещи, найденные в гробнице, помогли учёным узнать многие стороны жизни древних египтян. Не только вещи, но и письмена — посвятительные надписи, сделанные рядом с изображением сцен из жизни фараона.
      В Каирском музее хранится стела. Когда-то она стояла в одном из храмов Кар-
      нака. На ней надпись, высеченная по велению Тутанхамона. Она повествует о строительных работах по восстановлению храма:
      «Я нашёл храм в развалинах: стены святилища были разрушены, дворы его заросли травой. Я вновь воздвиг святилище, я восстановил храмы и пожертвовал им всевозможнейшие превосходные вещи. Я отлил изваяния богов из золота и электрона, украсив их лазуритом и всевоаможными драгоценными камнями».
      Известно, что эта надпись была впоследствии присвоена фараоном Хоремхебом, точно так же как были присвоены посвятительные надписи о делах Тутанхамона, сделанные в других местах.
      Среди многочисленных находок в гробнице Тутанхамона особое место занимает золотой трон, который учёные считают одним из лучших произведений искусства того времени. Ножки трона в форме кошачьих лап оканчиваются львиными головами — простыми и в то же время очень реалистичными. Ручками служат великолепно изваянные крылатые змеи, увенчанные коронами. Между брусьями, поддерживающими спинку, изгибаются шесть кобр из позолоченного и инкрустированного дерева. Но красой всего трона является его спинка.
      «На спинке кресла изображён один из залов дворца. Это комната, украшенная по бокам колоннами, увенчанными цветочными гирляндами, фризом из уреев и карнизом с традиционным рисунком. Сквозь отверстие в крыше солнце посылает свои дающие жизнь благословляющие лучи. Сам фараон в непринуждённой позе сидит на покрытом подушками троне, небрежно закинув руку за спинку. Перед ним стоит его жена. У неё тонкая девичья фигура. По-видимому, она помогает фараону заканчивать туалет: в одной руке у неё маленькая ваза с благовониями или умащениями, а другой она нежно умащает плечо мужа или стряхивает каплю благовонной эссенции на его ожерелье.
      Краски спинки трона необычайно ярки и эффектны. Лица и обнажённые части тела фараона и его жены сделаны из красной стеклянной пасты, головные уборы — из сверкающего, похожего на бирюзу, фаянса, а их одежда — из серебра, которому время придало изысканный редкий оттенок. Короны и ожерелья и все орнаментальные детали панели инкрустированы разноцветным стеклом и фаянсом, сердоликом, а также совершенно неизвестным сочетанием прозрачных кварцевых пластинок с подкладкой из цветной пасты, очень напоминающих итальянскую стеклянную мозаику. И всё это на фоне листового золота, которым обит весь трон».
      Такое подробное описание трона даёт Говард Картер. Он считает, что эта вещь является вершиной художественного мастерства времени, которое учёные назвали временем Амарны (по названию деревушки, где были сделаны находки).
      Удивительно хороши портреты юного фараона и его жены Анхесенпаамон. Они вызывают необыкновенную симпатию красотой и обаянием лиц, и нам хочется возможно больше узнать о них. Мы очень мало знаем о жизни Тутанхамона, но о царице мы кое-что знаем. Одни учёные считают, что она является дочерью знаменитой Нефертити, другие считают, что она была дочерью азиатской царевны, но одно несомненно — она была дочерью фараона, реформатора египетской религии Эхнатона, о котором сохранилось много любопытных памятников и документов.
      Какова же судьба юной царицы, которая в возрасте семнадцати лет стала вдовой? Известно, что царица обратилась к хеттскому царю с посланием, в котором писала:
      «Мой муж умер, а я слышала, что у тебя есть взрослые сыновья. Пришли мне одного из них: я выйду за него замуж, и он станет владыкой Египта». Если бы хеттский царевич прибыл в столицу Египта вовремя, в течение тех двух месяцев, пока бальзамировали Тутанхамона и пока готовились к его погребению, если бы этот царевич имел с собой хеттских воинов, возможно, что Анхесенпаамон удалось бы осуществить свой план. Но, очевидно, хеттский царь боялся ловушки, он не доверял этому посланию египетской царицы. Хеттский царь не торопился, он долго обсуждал с советниками предложение Анхесенпаамон. Потом он послал гонца, чтобы узнать, как обстоят дела в Египте. А царица, видя, что время уходит, и тревожась о своём будущем, о будущем своей великой страны, в отчаянии пишет второе письмо: «...пришли мне одного из своих сыновей, и я сделаю его царём!»
      Когда хеттский царь послал наконец в Египет одного из своих сыновей, тот был убит. Фараоном Египта стал верховный жрец — шестидесятилетний Эйе. Видимо, он женился на юной вдове. Не сохранилось никаких документов, которые рассказали бы о дальнейшей судьбе Анхесенпаамон.
      Многие вещи, найденные в гробнице Тутанхамона, говорят о том, с какой любовью и заботливостью проводили в последний путь фараона. Они говорят о высоком вкусе юного фараона и прелестной царицы. Но один предмет, найденный на саркофаге, особенно взволновал археологов. Это был маленький венок из живых васильков. Цветы высохли, но сохранили свой цвет и форму. Этот венок обрамлял эмблемы коршуна и урея на лбу второго царского гроба. Можно себе представить, как скорбящая Анхесенпаамон сама возложила этот венок на саркофаг любимого мужа.
      Кстати, известно, что василёк цветёт во время жатвы, в марте или апреле. Это дало повод учёным с уверенностью сказать, что Тутанхамон был погребён между серединой марта и концом апреля.
      Многочисленные фрески на стенах дворцов и храмов Древнего Египта запечатлели воинственные сцены, когда фараон, мчавшийся на своей колеснице, разил верной стрелой своих врагов. Есть сцены, показывающие колесницу и фараона, разящего львов, или как фараон на колеснице несётся по телам убитых врагов. Но подлинные колесницы, золотые колесницы фараона, были найдены в гробнице Тутанхамона. Сверху донизу покрытые золотом, украшенные рельефными изображениями, они инкрустированы по краям тщательно выполненным орнаментом из полудрагоценных камней и разноцветного стекла в золотой оправе. Отделанные золотом парадные колесницы с их пышными украшениями и сбруей, вероятно, производили величественное впечатление во время торжественных шествий. В надписи на одной из стел Эхнатона сказано:
      «Его величество взошёл на великую колесницу из электрона подобно Атону, когда он восходит на горизонте и наполняет страну любовью своей».
      Юный фараон на колеснице, охотящийся за дичью в пустыне, изображён на крышке расписного ларца. Тут видны газели, дикие козы, страусы, дикие ослы, которых преследуют охотничьи собаки фараона. Позади колесницы изображены носители опахала, придворные и телохранители. Тут же нарисованы растения пустыни. Другая половина крышки этого же ларца покрыта превосходной композицией, где видно, как Тутанхамон охотится на львов и львиц. Художник с большим мастерством передал предсмертные судороги зверей.
      На стенке другого ларца мы видим Тутанхамона на боевой колеснице. Он поражает своих врагов — нубийцев. За ним следуют его лучники, воины на колесницах и носители опахала. Над фараоном парят охраняющие его коршуны. Они олицетворяют богиню Нехебт — покровительницу Верхнего Египта. На этом же ларце есть изображение, рассказывающее о том, как фараон поражает азиатов — северных врагов. Стоя на колеснице, он целится из лука в своих врагов, а его псы хватают раненых и убитых.
      Многие вещи из гробницы Тутанхамона рассказывают о боевых доблестях фараона, показывают бытовые сцены, изображают поверженных рабов. Так, например, один из парадных посохов завершается ручкой, на которой изображены азиат и негр, символизирующие северных и южных противников Египта. Голова, руки и ноги у азиата сделаны из слоновой кости, у негра — из чёрного дерева.
      На парадном панцире фараона есть подвеска, на которой изображён Тутанхамон. Бог и богиня приводят его к верховному богу Фив Амону. Верховный бог Амон протягивает фараону знак «анх», что означает «жизнь».
      На панели золотого ковчега изображён царь, сидящий на складном табурете. В левой руке он держал цветок лотоса и плоды мандрагоры — «адамово яблоко». У ног его сидит царица.
      Среди многочисленных ювелирных изделий, найденных в гробнице, — нагрудные украшения, подвески, серьги из золота, отделанные драгоценными камнями прекрасной работы древних мастеров. Но среди золотых предметов — перстень из железа, по всей вероятности самого драгоценного металла того времени. А в одном из ларчиков — набор железных инструментов, игрушечных, возможно сделанных для юного фараона, когда он был совсем маленьким. Браслеты с предплечий царя из золота и серебра, инкрустированные разноцветным стеклом и полудрагоценными камнями, очень разнообразны по форме. Бесчисленное множество амулетов. Воротники — ожерелья из перегородчатой эмали, сделанные из золотых кованых пластинок. Диадема царя в форме повязки, обнаруженная на его голове. Она сделана из золота, инкрустирована прозрачным карнеолом. Удивительно хороши изделия из фаянса и алебастра — всевозможные сосуды для благовоний. Прекраснейшее украшение для стола в виде барки, плывущей по пруду. Сосуд для притираний, выре-ванный из полупрозрачного алебастра. Ножками служат головы пленников, высеченные из чёрного и красного твёрдого камня. Язык лежащего на крышке льва сделан из окрашенной в красный цвет слоновой кости. Охотничья сцена и орнамент из гирлянд по обеим сторонам сосуда выгравированы на камне и инкрустированы различными цветными составами.
      Царская чаша для омовений из алебастра сделана в форме распустившегося лотоса. На чаше начертаны имена и титулы фараона, а по верхнему её краю надпись:
      «Да живёшь ты, Гор, могучий Бык, прекрасный рождениями, две богини, прекрасные повелениями своими, умиротворяющие обе страны. Гор золотой, увенчанный диадемами, угодный богам, царь Верхнего и Нижнего Египта, повелитель обеих земель Непхепрура, которому дана жизнь. Да живёт твоё Ка, и да пребудет оно миллионы лет, о возлюбленный Фивами, чей лик обращён в сторону северного ветра, чьи глаза - - источник благоденствия».
      Согласно обычаям захоронения, в гробницу покойника клались погребальные статуэтки — ушебти. Они изображают и фараона, и его слуг, и его сановников. Они делались из дерева ушебти, от которого и получили своё название. Их обязанность заключалась в том, чтобы в подземном царстве заменять умершего во всех случаях, когда ему придётся выполнять какую-нибудь тяжёлую работу. Как сказано в шестой главе «Книги мёртвых», они нужны, «когда человек обязан возделывать поля, орошать пастбища или переносить песок с востока на запад». Когда умершего призывают к какому-нибудь делу, вместо него являются эти фигурки и говорят: «Здесь я».
      В гробнице Тутанхамона на подошвах шести искусно выточенных из дерева фигурок написаны посвящения; они говорят о том, что фигурки были подарены Тутанхамону высшими сановниками. Эти посвящения гласят:
      «Сделано облагодетельствованным своим повелителем верным слугой, царским писцом Миннехтом, для повелителя своего Осириса, владыки обеих земель...» «Сделано облагодетельствованным своим повелителем Небхепрура слугой, хранителем сокровищницы Маи».
      На самой фигурке надпись:
      «Снизойди, матерь Нут, склонись надо мной и преврати меня в одну из бессмертных звёзд, которые все в тебе!»
      Маи, который преподнёс в дар фараону статуэтку ушебти, как полагают учёные, отвечал за сооружение царской гробницы.
      Каждый предмет, каждая надпись, украшения, одежда, вооружение, утварь — всё рассказывало о жизни правителя Египта тридцать пять веков назад. Но все эти находки рассказали не только о жизни и смерти фараона Тутанхамона. Они рассказали также о жрецах, которые священнодействовали в храмах и следили за выполнением сложных ритуалов. Они рассказали о вельможах, которые желали, чтобы великий фараон помнил их и в своей бесконечной жизни за гробом. Они рассказали о бесчисленных войнах и сражениях. О покорённых странах, о тысячах рабов — чёрных и белых, которые создавали дворцы и храмы. Они рассказали также о великом и бессмертном искусстве простых людей Египта. О ювелирах, резчиках по кости и дереву, о камнерезах и художниках, которые увековечили память о себе, создав удивительные произведения искусства, которые вызывают восхищение у людей через тысячелетия.
     
     
      ПРАЗДНИЧНЫЙ КОСТЁР МАКЕРЫ
     
      Макера — на языке людей хауса «кузнец». Своё имя «Макера» мальчик получил в тот день, когда ещё трудно было сказать, будет ли он кузнецом, ткачом или охотником. И будет ли вообще жить на свете. Ведь немногие дети людей хауса доживали до таких лет, когда уже можно было сказать, что духи предков покровительствуют им и даруют жизнь. Малютки нередко умирали, ещё не начав ходить и говорить слово «мама».
      Однако отец малыша, кузнец Бахаго, помо лившись перед глиняным алтарём, где стояла деревянная голова его деда, и воздав жертву духам предков, уверовал, что его сын вырастет и будет хорошим кузнецом.
      Бахаго считали удачливым. Из шестерых его детей только трое умерли совсем крошечными, а трое сыновей уже подросли и стали помогать отцу. Сейчас, когда в хижине кричал четвёртый сын, Бахаго усердно колдовал над деревянным сосудом, наполненным землёй, пальмовым маслом, костями молоденькой лани и перьями пёстрых попугаев. Затем он позвал жену и велел дать малютке немного фуры — жидкой просяной каши, которую взрослые запивают молоком коровы, а дети — молоком матери.
      Крошечный Макера не знал, что фура — самое любимое и лакомое блюдо у людей хауса. Он не хотел есть фуру. Он отбивался и барахтался в руках матери, отворачивал свою курчавую головку и кричал. А мать усердно набирала в свой рот просяную кашу, прожёвывала её и кормила своего младенца, как это делают некоторые птицы, живущие в саванне.
      Когда тьма спустилась на землю, Бахаго зажёг костёр в честь своего маленького Макеры. Он зажёг его посреди селения, где трава была вытоптана ногами весёлых танцоров. Вначале у костра собрались одни мужчины, и Бахаго стал
      им рассказывать о том, как дед, искуснейший во всей округе кузнец, учил его плавить металл и превращать бронзу в очень нужные и полезные вещи. Он рассказывал это весело, не переставая шутить и улыбаться, так что в полутьме только и видно было, как ослепительно сверкали зубы и белки больших глаз.
      — Старик хотел, чтобы я стал знаменитым мастером при дворе великого обба — царя Эдо! 1 — рассказывал Бахаго. — Знаете ли вы, что обба имеет дворец, который больше всего нашего селения? А во дворце у него множество алтарей. Говорят, что там стоят бронзовые статуи великих предков божественного правителя. Кто-то должен их сделать?
      1 Эдо — так пятьсот лет назад назывался Бенин.
      — Ты хочешь их делать? О безумец, чего ты захотел! Ты хочешь покинуть саванну? — закричал старейшина племени Маваки. — Ты хочешь бежать из родного селения, где духи предков добры к тебе? Ступай! Ступай! Ступай! Ты делаешь здесь наконечники стрел для охоты на слонов, а там ты будешь делать цепи...
      — Зачем цепи? Для чего?
      — Для своих братьев! Разве ты не знаешь, что есть земля, которую называют Невольничий берег? Туда угоняют людей хауса, йору-ба, фульбе, заковывают их в цепи и увозят в дальние страны, как скот.
      — Ты пугаешь меня, будто я собираюсь покинуть свой дом. Я никогда не покину саванну, — ответил Бахаго, — не покину своё селение! За кого ты меня принимаешь, Маваки? Разве я не вижу, как добры ко мне духи предков? Вот ты, Маваки, призвал меня в день молодой луны и дал мне прекраснейший слоновый бивень. А твой внук только вчера притащил мне тушу молоденькой ориби2. И всё это — за мои бронзовые наконечники стрел. Вам очень нужны наконечники стрел, — иначе как вы будете убивать слонов и буйволов? А я умею делать их даже с закрытыми глазами. Скажи, зачем я покину наше селение? Недаром наши предки называли его Слоновьей Тропой. Моё сердце сладко замирает, когда я просыпаюсь ночью от гулкого топота слоновьего стада. Духи предков добры к нам. Это они велели слонам бежать на водопой по тропе, проложенной мимо наших хижин. Как я могу покинуть наше селение? Я удачлив, Маваки! С тех пор как я помню себя, мы всегда имеем вдоволь мяса, пальмового вина и кое-что для обмена в прекрасном городе Кано.
      — Я не помню случая, чтобы ты побывал в городе Кано, — ответил Маваки и строго посмотрел на Бахаго — не обманывает ли кузнец старейшину племени.
      — Это было давно, Маваки. Отец брал меня с собой в Кано.
      -Ориби — разновидность антилопы.
      Я был ещё глупым мальчишкой. Но я хорошо запомнил богатый базар и улицу ткачей. Там отец обменивал бронзовые браслеты и серьги на ткани. С тех пор я никогда не бывал в Кано. Но настанет день, когда я отправлюсь туда, и со мной пойдут четверо моих сыновей. Женщины хауса ценят мои украшения, и в Кано найдётся их немало. Они дадут мне взамен самые лучшие синие ткани.
      — Я обращусь к духам предков и выпрошу тебе удачу, — сказал старый Маваки. — Но ты привезёшь мне тканей для моих жён и внуков.
      — Я не отказываюсь, привезу! Я привезу много тканей для тебя и для себя. Мой дед научил меня делать вещи такой удивительной красоты, что мне нет покоя от женщин хауса: все желают иметь мои браслеты, мои кольца и украшения для волос. Окажи мне честь, мудрый Маваки, выпей моего пальмового вина и расскажи нам о предках. Ведь старше тебя нет человека в нашем селении.
      Старейшина племени Маваки очень любил пальмовое вино — томбо. Он никогда не отказывался от угощения: это было невежливо. Он с удовольствием выпил объёмистый кувшин вина, и тогда все мужчины селения, сидящие у праздничного костра, увидели, что глаза старейшины ещё полны огня и мудрости. В ярком зареве костра они сверкали так же молодо, как и много лет назад. А хриплый голос Маваки — не так, как прежде, но всё же очень хорошо — напомнил им песнь счастливой охоты.
      Тотчас же старшие сыновья Бахаго притащили свои барабаны, к ним присоединились дудки молодых охотников, и началось веселье с песнями и плясками. Тут и женщины не стерпели. Они оставили плачущих детей в тёмных хижинах и бросились к весёлому костру Бахаго. Всем хватило пальмового вина — его долго запасала мать крошечного Макеры, четвёртого сына кузнеца, виновника торжества.
      Тростниковые хижины, приютившиеся в небольшой роще гвинейских пальм, были затеряны среди бескрайней саванны на севере Нигерии. Высокая трава скрывала здесь не только человека, но и громадных слонов. Время засухи окрашивало саванну в бурый цвет слоновьей шкуры, делало её унылой и однообразной. В эти месяцы пальмовая роща маленького селения охотников выглядела зелёным оазисом.
      Люди хауса, жившие в этом небольшом селении, очень ценили свои пальмы и берегли их. Здесь были пальмы, посаженные прадедами; они прожили уже целое столетие. Другие деревья были молоды, как дети. Но уже в четырёхлетием возрасте они приносили пользу. Молодые листья пальм использовались для еды. Старые — превращались в корзины. Из них делали кровлю для хижин. Такие крыши помогали укрыться во время дождей. Когда созревали плоды, женщины и дети принимались за приготовление масла. Мужчины же
      больше всего заботились о том, чтобы собрать много сока пальмы. Из него делалось отличное вино томбо.
      Томбо нужно было в каждой семье. То праздновали рождение сына. То отмечали удачную охоту на слонов. То вдруг удавалось убить леопарда, который ночью пробрался к хижине.
      Жена кузнеца Бахаго целых полгода с величайшим терпением готовила томбо. В глубоких тёмных ямах стояли глиняные сосуды с пальмовым соком. Когда сок начинал бродить, Бахаго обращался к духам предков. Он приносил к алтарю что-либо съедобное и просил милости, чтобы вино получилось крепкое и понравилось гостям.
      На рассвете, после весёлого празднества, Бахаго велел жене поставить у алтаря калебас1 вина в благодарность за то, что всё удалось как нельзя лучше, за то, что гостям понравилось томбо, за то, что старый мудрый Маваки обещал покровительство младшему сыну.
      1 Калебас — сосуд из сухой выдолбленной тыквы.
      — Однако не забудь выполнить своё обещание — привезти мне из Кано хороших тканей, — напомнил Маваки кузнецу, когда внуки уводили его из хижины совсем пьяного.
      — Привезу, привезу... — повторял Бахаго, провожая почтенного гостя.
      — Я уже лет пятнадцать не бывал в Кано, — лепетал Маваки, вырываясь из крепких рук своих внуков. — Если обо мне не позаботятся люди моего племени, то мне нечем будет прикрыть своё тело от солнца. К тому же я состарился, Бахаго, мне пора уже прикрывать тело от ночного холода.
      Кузнец помнил своё обещание. Он очень хотел возможно скорее отправиться в прекрасный город Кано, единственный город на свете, который он видел. Правда, время стёрло яркие картины, оставшиеся в его памяти с тех пор, когда он ещё мальчишкой сопровождал отца в Кано. С годами всё виденное словно покрылось налётом пыли, потускнело, но не потеряло для Бахаго своей привлекательности. Бахаго стремился в Кано и потому ещё усердней стал готовиться в путь. Ему надо было сделать много-много бронзовых украшений, чтобы выменять их на базаре. А делать украшения труднее, чем бронзовые наконечники стрел. Каждая браслетка, каждая серёжка требовали усердия и выдумки. Но у Бахаго были и другие заботы. Кузнец нередко занимался делом, которое прежде казалось ему развлечением, а последнее время он понял, что это дело может дать ему больше мяса и вина, чем все самые трудные работы кузнеца и литейщика. И он стал заниматься этим делом, подстрекаемый щедрыми дарами.
      Дело в том, что к Бахаго нередко обращались с просьбой вырезать деревянные головы предков для алтарей. Как-то он сделал такие головы для своих близких родственников. Потом его попросил об этом Маваки. А потом слава о нём разошлась по саванне, и к нему приходили даже из дальних маленьких селений, хотя повсюду были свои резчики по дереву, а он, Бахаго, был единственным кузнецом в Слоновьей Тропе. Всё же ему пришлось заниматься и резьбой. Бахаго давно заметил, что людям присущи всевозможные причуды. Появится такая причуда у одного, потом она переходит к другим, и многие становятся её пленниками.
      Так было и с ним. Казалось, что нет нужды обращаться к нему с работой резчика по дереву. А вот обращаются, и он не смеет отказать. Пожалуй, во многом виновата и Мать Макеры — так теперь называли жену кузнеца Бахаго. Вместо того чтобы пойти в поле и заняться посадками земляного ореха, она не поленилась отправиться в одно дальнее охотничье селение с Макерой за спиной и с деревянными фигурками в корзине. Она чуть не уморила малыша, а для чего? Чтобы заставить Бахаго вырезать ещё несколько деревянных голов для алтарей и получить за них мяса и плодов. Неудивительно, что путешествие в Кано всё откладывалось. Бахаго сердился, да и Мать Макеры становилась нетерпеливой, часто вспоминала о предстоящем путешествии, однако не помогала мужу готовиться к нему, а только мешала.
      — Зачем тебе плавить металл, когда ты можешь получить много мяса, забавляясь резьбой по дереву? — спрашивала она.
      — Ты говоришь неразумные слова, Мать Макеры, — рассердился Бахаго. — Мой дед и прадед были кузнецами. Мой отец велел мне заниматься этим делом. Наше занятие священно. Зачем ты говоришь такие слова?
      — О, я говорю хорошие слова! — закричала Мать Макеры. — Я вижу, что в саванне умирает много людей, а живые хотят иметь деревянные головы предков. Им нужны алтари, чтобы задобрить души умерших. Почему бы тебе не делать деревянные головы, если они приносят тебе выгоду? Разве легко прокормить четверых сыновей? А ещё нужно найти время, чтобы сделать украшения для базара в Кано. Не будет украшений, тогда и ходить незачем. Головы из дерева легче делать, чем плавить бронзу. Я давно это заметила. Сколько дней ты потратил на поиски камня, в котором есть медь? Вспомни, Бахаго. Может быть, ты забыл, а я запомнила — двенадцать дней.
      — Я сделаю украшения, Мать Макеры. Но мы ведь не можем пойти в Кано сейчас, когда наш малыш ещё так беспомощен. Мне кажется, что мы не должны рисковать жизнью маленького Макеры. Если он не в состоянии даже съесть фуру с молоком матери, то как он перенесёт долгий путь по знойной тропе, привязанный к твоей спине? Чего только не делает крепкое томбо! Как я мог пообещать старейшине племени, что пойду в Кано с четырьмя сыновьями? Макера может умереть, и тогда мы лишимся своего четвёртого сына, может быть, самого лучшего помощника.
      — О, я не перенесу этого! — воскликнула Мать Макеры. — Посмотри, глаза у малютки смышлёные. Как он крепко сжимает свои крошечные кулачки! Разве это не доказательство тому, что он будет крепко сжимать молот в своих руках и будет ковать прекраснейшие вещи для людей хауса? Должно быть, духи предков желают, чтобы из малютки Макеры вырос отличный кузнец. Ты прав, Бахаго! Нельзя тащить малыша на спине по знойной саванне. Нельзя тащить его в город Кано. Он ещё слишком мал и может уйти к прадеду, не став кузнецом.
     
      * * *
     
      Время шло, а Бахаго всё ещё не имел тех украшений, которые ему были нужны для того, чтобы посетить Кано. Он уже отказался вырезать деревянные головы предков. Всё свободное время, когда ему не нужно было плавить бронзу для наконечников стрел, он делал браслеты, серьги и маленькие бронзовые бусы, которые пополняли тяжёлую низку, предназначенную для самого богатого человека в Кано. Ведь бусы были священны, они помогали отгонять злых духов, они приносили в дом богатство.
      Бахаго трудился много. Он деЛал эти украшения очень тщательно, чтобы потом, в Кано, выбирать и обменивать их на хорошие вещи. Он мечтал о синих тканях для одежды себе и сыновьям. Он хотел выполнить маленькие просьбы жены. Кузнец всё прикидывал, когда же лучше пойти в Кано.
      Должно быть, Мать Макеры была права, когда пошла в дальнее селение охотников и привела в Слоновью Тропу людей, пожелавших иметь де|ревянные головы предков. Ведь в самом деле, резьба по дереву для него всего лишь забава, а сколько она дала мяса его сыновьям. Когда он перестал заниматься резьбой, стало труднее. Правда, сейчас уже помогают старшие сыновья. Мафи научился разыскивать камень, в котором спрятана медь. Он умел добывать эту медь и знает все заклинания, которые знал его дед. С тремя старшими совсем не было трудно пойти в Кано. А вот Макера ещё мал, хоть и смышлёней всех мальчишек в селении. Скорее бы он подрос!
      Но прошёл год, прошёл второй, уже настал третий, а Бахаго всё ещё не собрался. Старый Маваки вознегодовал. Как-то он пришёл к Бахаго, присел у его плавильной печи и сказал сурово, не скрывая своего недовольства:
      — Я считал тебя честным и благородным человеком, Бахаго, а ты сказал мне неправду. Помнишь, как ты обещал пойти в город Кано и хотел принести мне синей ткани для одежды? Это было в год рождения твоего младшего сына. Я отлично помню, ты давал обещание у праздничного костра Макеры. Но я не вижу, чтобы ты собрался в Кано. Мне горько, Бахаго. Скоро твоему младшему сыну
      исполнится три года, а ты не выполнил своего обещания, не пошёл в Кано.
      Старик не промолвил больше ни слова, но и сказанное было неприятно Бахаго. Он понимал, что оказался обманщиком в глазах старейшины племени, главного жреца селения. Хорошо, что разговор с Маваки произошёл наедине и люди Слоновьей Тропы не знали о нём, а то было бы стыдно перед охотниками селения.
      От деда, от отца, от всех старых и мудрых людей племени кузнец Бахаго усвоил одну непреложную истину: нельзя обманывать, нельзя давать пустые обещания. Но томбо делает человека безвольным. И вот он, Бахаго, надавал пустых обещаний. Как же быть теперь? Ведь может случиться так, что старый Маваки уйдёт к духам предков и не дождётся обещанных даров. Это будет очень нехорошо. Надо бы поторопиться в Кано. Надо лучше работать, чтобы приготовить побольше ценных вещей для обмена. Но если случится беда и старый Маваки не дождётся его, тогда он, Бахаго, принесёт все свои дары на его алтарь. Он сделает из чёрного вязкого дерева большую красивую го-лону Маваки. Он сделает её хорошо, со шрамом на лбу, который старик получил во время охоты на слонов. Маваки будет стоять на алтаре как живой. Его долго будут помнит внуки и правнуки, которым суждено жить среди диких трав саванны.
      Размешивая мокрую глину для формы и время от времени поглядывая на свою маленькую плавильную печь, Бахаго размышлял о будущем.
     
      Маленькое селение, затерявшееся в саванне на западе Африки, жило своей жизнью. Каждый как мог добывал себе пропитание. Каждый трудился для своей семьи. А когда случалось, что счастливая охота дарила людям много мяса, тогда пировали у праздничного костра и поили вином старейшину племени Маваки.
      На языке людей хауса Маваки — певец. Но старейшина племени давно уже не пел. И на охоту старик ходил редко. Только иногда ставил ловушки. Не стало сил у Маваки. Все говорили о том, что его призывают к себе духи предков.
      И настал день, когда Маваки уже не смог покинуть свою хижину. Он лежал безмолвно, не прикасаясь ни к еде, ни к прохладному вину, которое ему подавали внуки. Бахаго призадумался. Надо было
      идти в Кано, чтобы вернуться, пока старик ещё жив. Иначе душа его, переселившись в тело животного или птицы, будет недовольна дурным поступком кузнеца и станет мстить. Бахаго больше всего боялся этого. И он сказал жене, что пора собираться в Кано. Макере уже семь лет. Больше откладывать нельзя.
      — Теперь, когда у тебя за спиной уже не будет младенца, — говорил кузнец жене, — ты можешь потащить на голове корзину с вяленым мясом, с толчёным просом для фуры...
      — О, я с радостью понесу всё, что угодно! Если бы ты знал, Бахаго, как мне хочется завернуться в кусок новой пёстрой ткани с узором небесной синевы! Я так долго ждала этого дня! Я ума не приложу, как это женщины Кано делают такой красивый узор?
      Бахаго рассмеялся и с важным видом человека, всё знающего и многое видевшего, ответил:
      — Когда я был в Кано, я видел ткачих и красильщиков. Меня так удивило их занятие, что я на всю жизнь его запомнил. Можешь себе представить, узор небесной синевы делают малые дети. Я сам видел во дворе одного красильщика, как малютки не старше нашего Макеры, сидя на циновке, завязывали в белую ткань камешки, пришивали кусочки дерева, косточки от плодов. Потом, когда красильщик окунул в громадную красильную яму эту ткань, места, завязанные детскими руками, остались белого цвета. Я видел, как красильщик вытащил ткань, посушил её на солнце, снял пришитые к ней кусочки дерева, развязал камешки, и этот кусок с белыми пятнами красильщик окунул в другую яму, где был совсем слабый раствор синей краски. И каково же было моё удивление, когда я увидел на верёвке кусок ткани с узором небесной синевы!
      — Как это просто и разумно! Должно быть, этим занимались девочки? Если бы у меня были дочки, я бы пожелала заняться таким делом. Они бы нашивали камешки и деревяшки, и грубую ткань, которую мы берём у нашего ткача, можно было бы сделать очень красивой. Я этого не знала. Ведь мне ни разу не пришлось побывать в городе Кано. Давно я жду этого дня. Принесём жертву на алтарь твоего деда. Пусть нам будет удача.
      — Мы оставим ему на алтаре голову молоденькой ориби, — предложил Бахаго. — Дух деда будет доволен, он поможет нам совершить путешествие в Кано.
      Семья Бахаго двинулась в путь на рассвете. Их провожали люди всего селения. Каждый просил что-нибудь принести ему из Кано, и каждому Бахаго обещал, потому что отказывать невежливо. Просьб было так много, что Бахаго велел сыновьям запомнить, кто что попросил.
      — Макера, — сказал кузнец, — ты должен нанизать на память все наши обещания. Помни, мы должны их выполнить.
      Кузнец был очень доволен, что отправляется в Кано с четырьмя сыновьями, как и было обещано старейшине племени. Уходя из селения, Бахаго очень хотелось заглянуть в будущее, узнать, будет ли жив Маваки, когда он, нагрузив свою жену и детей дарами Кано, вернётся домой. Если старик дождётся их возвращения, то он, Бахаго, отдаст ему часть тканей. Так велят духи предков.
      Они шли по тропинке, ведущей к дороге на Кано. Шли гуськом. Впереди Бахаго, за ним жена с большой корзиной провизии на голове, за ней - — старший сын с корзиной, наполненной бронзовыми изделиями, за ним — второй, третий и четвёртый. У каждого поклажа на голове, и каждый одет в свою единственную праздничную, ярко расшитую рубаху.
      Оглянувшись, мать полюбовалась своими сыновьями. Они показались ей такими красивыми и нарядными! Она вспомнила, скольких трудов стоила ей эта одежда. Вышивать было её любимым занятием, но она редко имела свободное время, чтобы посидеть беспечно в тени пальм и, болтая с соседками, вышивать пёстрый узор на полотне. Все заботы по хозяйству лежали на ней. Целые дни она толкла в ступе просо, собирала молодые листья пальмы, раскладывала костёр. Если выпадал дождь, что бывало редко в их саванне, она, пользуясь милостью небес, сажала сладкий перец. Много было забот с приготовлением пальмового масла, со сбором сока для томбо. А ещё надо было плести циновки, на которых спали дети, корзины для хранения продовольствия. Трудно приходилось хозяйке, которая не имела дочерей. Зато путешествие в Кано сулило ей множество удовольствий. Идя по узенькой тропинке в высокой траве, она старалась представить себе шумный базар Кано, где можно купить и еду, и одежду, и украшения. Она уже мечтала о том, как завернётся в пёстрый кусок ткани, чтобы все женщины видели, как она богата.
      Они провели в пути пятнадцать дней и четырнадцать ночей. Ночи были очень холодные, и семья устраивалась в какой-либо яме, куда стлали мягкую траву и укладывались, прижавшись друг к другу. На рассвете шли дальше.
      Днём палило солнце. Но большие корзины на головах спасали от зноя.
      Шли по саванне, по следам слонов и буйволов, страшась неожиданной встречи с диким зверем. Как-то улеглись на ночлег в яме, где кишели змеи. Когда удалось избежать несчастья, благословляли духов предков.
      На пятнадцатый день семья Бахаго приблизилась к стенам Кано. Никогда ещё Бахаго не видел своих детей такими радостными и счастливыми. Перед ними высился настоящий город, какого они и представить себе не могли. Они были в восторге, когда с ними поравнялся караван верблюдов, гружённых солью, кожами и шкурами диких животных.
      Его вели туареги, люди пустыни. О них говорили, что они очень богаты, потому что добывают соль и владеют несметными стадами.
      — Посмотри, малыш, — говорил Бахаго младшему сыну, — посмотри, как забавно завывает этот старец, сидящий на верблюде с трубой в руках.
      — Для чего это он трубит и кричит?..
      — Он о деле кричит. Насколько я понимаю, он оповещает людей Кано, что прибыл богатый караван. Он извещает о караване, пришедшем с берегов Средиземного моря. Подумать только — караван шёл сюда одиннадцать месяцев! Вот так штука! Не то что мы: поднялись — и на пятнадцатый день здесь. Чудеса!
      — Смотри, отец, какие у них красивые мешки! А какая одежда! Совсем не такая, как у нас. А я думал, что красивей нашей нет ничего на свете, — воехищался Макера.
      — А кто они, эти женщины с калебасами на головах? — спрашивала Мать Макеры. — Посмотри, какие они высокие, стройные. Не пойму, кто они — не белые и не чёрные, будто бронзовые. Красивые женщины!
      — Да ведь это женщины фульбе. Говорят, что это самые красивые женщины на свете. Должно быть, так. Посмотри, какие важные. Глазом не поведут. Так гордо выступают, словно жёны самого божественного обба, царя Эдо. Но мне кажется, что это обыкновенные торговки. Посмотри, в корзинах у них масло и сыр, а в сосудах молоко. Чего только не увидишь в таком большом городе..
      Старшие сыновья то и дело убегали, чтобы полюбоваться чудесами города Кано. Раньше, когда они слышали разговоры о городе, им рисовались большие хижины и более широкие тропы, чем те, которые были протоптаны охотниками вокруг их селения. Но всё это было совсем не так. Они увидели большие дома с массивными воротами, плоскими крышами и бронзовыми шпилями, сверкающими на солнце.
      — Вот бы нам такой дом! — говорил старший сын Бахаго. — Здесь не промокнешь в самый большой дождь. Да и солнце не заберётся за эти стены. А ночью, должно быть, тепло. Разве холод пролезет внутрь такого дома?
      — Отец, останемся в Кано, — предложил Макера.
      — Духи наших дедов и прадедов ждут нас в саванне, — ответил Бахаго. — Наша хижина лучше всякого дома. Я думаю, лучшего нам не надо, Мать Макеры? Что ты скажешь?
      — Только одного хочу — побольше увидеть всего удивительного. Только сейчас я поняла, что можно жизнь прожить в саванне, не узнав множества вещей. Как я рада, Бахаго, что ты взял нас в Кано! Прежде я думала, что все люди на земле похожи на людей хауса. Я думала, что дома — это большие хижины, а самое большое лаком-
      ство — кусок мяса антилопы. Теперь у меня открылись глаза. Я узнала столько удивительного, а ведь мы только вошли в ворота города Кано. Добрые духи сопутствуют нам, Бахаго. Будем же благодарны им и не пожалеем щедрой жертвы, когда вернёмся в саванну.
      Бахаго был тронут скромностью своей жены. Мать Макеры, как он называл её с тех пор, как появился на свет младший сын, всегда была скромной и непритязательной, но прежде кузнец не замечал этого. Он был всегда занят, и ему некогда было размышлять над такими вещами. Сейчас Бахаго захотелось сделать что-нибудь приятное жене, и он предложил:
      — Мать Макеры, скажи, что тебе хочется увидеть и что хочется купить? Ведь не часто представляется такой случай. Я даже не знаю, почему мы столько лет не могли собраться сюда. Просто удивительно!
      — Я и сама не знаю, о чём просить. Как можно желать того, чего не знаешь? Мне хотелось бы увидеть белых людей. Я только один раз встретила человека со светлым лицом и светлыми волосами. Он показался мне красивым.
      — Ха-ха-ха! — рассмеялся Макера. — Что же тебе понравилось? Я, правда, никогда не видел в саванне бледнолицых, но мне кажется, что тот человек, которого мы повстречали у ворот Кано, очень болен; его долго мочили в болоте, а потом держали в яме, где закопаны кувшины с томбо, иначе не сделаешь такого бледного лица.
      Старшие братья долго смеялись над словами Макеры, но Мать Макеры не смеялась.
      — О них дурно говорил старейшина племени Маваки, — сказала она, — а мне кажется, что лицо у белого совсем не злое и даже благородное. Посмотри, вот ещё один всадник с маленькой светлой бородой. Разве можно сказать о нём что-либо дурное, Бахаго? Не надо дурно думать о людях!
      — Мне кажется, что лица могут быть хорошие, а дела дурные, — ответил с достоинством Бахаго. — Если он не обижает людей, не лжёт, не обманывает, считай его благородным. Но нам не узнать об этом на пыльной дороге Кано. Пусть живут по-своему, а мы — по-своему. Нам от них ничего не надо. Боги создали многие земли и разбросали людей большими, щедрыми горстями. Где-то живёт горсть белых, а у нас добрая горсть чёрных. Но о чём мы толкуем! Ведь нам надо поторопиться в Бирнин-Касван, на большой базар.
      — Бирнин-Касван! Бирнин-Касван! — закричали четверо весёлых, смеющихся мальчишёк.
      Их всё радовало и удивляло. Они были так веселы и счастливы, как никогда. Они даже не просили есть, не жаловались на чудовищный зной, не стремились в тень передохнуть. Впрочем, Макера, у которого сильно сосало под ложечкой, напомнил матери, что не ел со вчерашнего дня. Тогда они присели на горячей земле, где стена,
      опоясывавшая двор, отбрасывала тень и немного закрывала от жгучих лучей. Мать Макеры дала каждому остатки вяленой рыбы и просяных лепёшек.
      Они сидели в стороне от дороги, ведущей на базар, и могли видеть лишь немногих, кто шёл по этой узенькой, кривой улочке, загромождённой земляными стенами. В это время показалась женщина с большой корзиной белой пряжи на голове. Она была такая же чёрная, худая и высокая, как Мать Макеры. Бахаго понял, что это женщина хауса, и спросил, не скажет ли она, где можно добыть немного воды. Женщина, услышав родную речь и поняв, что перед ней люди саванны, тотчас же остановилась и. приветливо улыбаясь, позвала в свой дом.
      — Мы живём вот здесь, через дорогу, — сказала она. — Мой муж красильщик, у нас целый бассейн воды во дворе. Идите к нам.
      Они пошли вслед за женщиной и очутились в большом дворе, где на верёвках были развешаны крашеные ткани и мотки пряжи. Громадные ямы, наполненные раствором краски индиго, покрывали плетёные крышки, напоминающие гигантские корзины. Мужчина, прикрытый лишь фартуком, в тростниковой шляпе, мешал что-то в яме большой синей палкой. Его скуластое лицо расплылось в приветливой улыбке, когда он увидел гостей.
      — Люди хауса везде друзья. Садитесь, пейте, отдыхайте. А если хотите, я угощу вас томбо. Мне привёз его брат. Он живёт в саванне, может быть, по соседству с тобой?
      — Поистине мы братья! — воскликнул Бахаго. — Возможно, что твой брат живёт совсем близко от нас.
      Красильщик был добрым человеком. Он предложил семье Бахаго ночевать у него во дворе, а пока объяснил им, как быстрее пройти на базар, посоветовал не мешкать.
      Они шли гуськом, с корзинами на головах, проталкиваясь в шумной пёстрой толпе Бирнин-Касвана. Такого количества людей никто из них не мог себе представить.
      — Мне кажется, что здесь собрались люди из многих стран, — сказал с восторгом Бахаго, разглядывая лица, явно не похожие на лица людей хауса. Он различал людей фульбе, йоруба, эдо, но были здесь и многие другие. — Откуда?
      — Откуда эти бронзовые люди с белыми повязками на головах? — спрашивала Мать Макеры, глядя на погонщиков верблюдов из Аравийской пустыни. — Поистине мир велик и необъятен! — воскликнула жена кузнеца, не дождавшись ответа от Бахаго.
      А Бахаго, который всю жизнь слыл в саванне необычайно осведомлённым и всезнающим человеком, кузнец Бахаго просто растерялся на этом знаменитом Бирнин-Касване.
      Кузнец из саванны шёл впереди, а за ним следовала Мать Манеры. Она то и дело оглядывалась на сыновей. Ведь так легко затеряться в этой пёстрой, многоголосой толпе!
      А базар шумел и переливался всеми цветами радуги, то и дело соблазняя их своими приманками. Старший сын Бахаго, Мафи, в изумлении остановился возле горячих коней, выращенных кочев-
      никами Аравийской пустыни. Кони были так красивы, что мальчишек невозможно было оттащить от них. Мать долго уговаривала сыновей поторопиться. Но её не слышали — так громко переговаривались бедуины, ржали резвые жеребцы и оглушительно смеялись мальчишки из людей хауса. Бахаго понимал, что сыновьям здесь весело, но всё же он вытащил из толпы Макеру, швырнул его в объятия матери, а затем точно так же пинками извлёк из толпы трёх остальных. Мафи получил затрещину, и тогда все гуськом стали пробираться в торговые ряды ткачей.
      Они долго толкались в возбуждённой и крикливой толпе. Мать Макеры никак не могла выбрать нужный ей кусок ткани, уж слишком много было здесь такого, чего она в жизни не видывала, а Бахаго хотелось найти ткача из людей хауса, поговорить с ним о деле, поторговаться. И вот он нашёл такого человека под навесом из холста.
      Бахаго выложил на циновку свои украшения и по глазам ткача понял, что тот хочет их получить. Кузнец уже поверил, что ткач даст ему самых красивых тканей, и радостно сказал жене:
      — Мать Макеры, выбирай для себя ткань небесной синевы, любую.
      Мать Макеры приложила к лицу кусок ткани, и Бахаго вдруг увидел, что жена у него красивая и достойна лучшей одежды. Бахаго велел ткачу немедленно отрезать кусок этой ткани и предложил жене тут же, не откладывая, завернуться в неё, чтобы все люди Кано могли видеть, как она красива.
      «Вряд ли есть женщина на свете, которая отказалась бы от столь соблазнительного предложения», — подумала Мать Макеры. И ещё она подумала, что такое не случалось за всю её жизнь. Она отошла в сторонку и быстро завернулась в синюю с голубыми узорами ткань. После этого ей страшно захотелось, чтобы люди Кано увидели её бронзовые браслеты и большие круглые серьги, сделанные Бахаго давным-давно, но так и не обновлённые. «Если нет хорошей одежды, то и украшения ни к чему».
      Дети запрыгали вокруг матери, а Макера, позабыв, что он не дома, стал кружиться и петь что-то весёлое, рассмешив ткача и его помощников.
      Ткач из людей хауса был хитрым человеком. Он сразу понял, что кузнец из саванны простодушен и доверчив, ему явно не приходилось встречаться с купцами. Он не замедлил воспользоваться этим и довольно дёшево оценил вещи, предложенные Бахаго. Но кузнец, при внешней своей доверчивости, был смышлён. Он уже видел на базаре украшения, которыми торговали местные чеканщики и ювелиры, и сообразил, что может получить значительно больше за свои изделия.
      Вот почему они торговались до хрипоты и боли в горле. Ткач кричал, кричал и Бахаго. Ткач совал ему в нос свои ткани, а Бахаго, ничуть не смущаясь, совал в нос ткачу свои браслеты.
      Если Макера, увлечённый этой перебранкой, стоял рядом с матерью, то его братья не стали терпеть скуку и отошли в соседний ряд, где заклинатель змей творил чудеса с ядовитой чёрной коброй.
      Уму-чукву, «дети бога», — так на языке ибо назывались люди, пришедшие из местности Аро, расположенной к востоку от Нигера. Бахаго никогда не встречал людей аро и не знал, что их оракул Чукву требует в жертву людей, нанёсших ему оскорбление.
      Кузнец из саванны не знал, что жрецы аро нередко устраивают на базаре Кано богослужения перед своими алтарями. Он не знал, что жрецы вовлекают в своё священнодействие чужих людей, чтобы потом отдать их в жертву Чукве. Бахаго никогда не слыхал о том, что есть на свете «дети бога», которые причиняют людям зло.
      Когда закончилась перебранка с ткачом и привезённые в Кано украшения были обменены на ткани, сандалии и кое-какую снедь, Бахаго вместе со своим семейством решил вернуться в дом красильщика, чтобы там отдохнуть и переночевать. Ему очень хотелось поговорить с красильщиком, узнать, как живут люди хауса в городе Кано, могут ли они прокормить себя, в дружбе ли они с народом фульбе и другими людьми, которых так много на улицах и на базарной площади. Бахаго хотелось всё разузнать, чтобы потом обо всём рассказать охотникам своего селения.
      Бахаго уже предвкушал радость возвращения в родное селение. Ему уже виделся праздничный костёр, зажжённый в день их возвращения из Кано. Он представлял себе, как станет рассказывать людям Слоновьей Тропы о Бирнин-Касване. Он даже спросил Мать Макеры, много ли томбо осталось в яме после весеннего праздника. Мать Макеры так выразительно улыбнулась, что Бахаго даже почувствовал вкус томбо на губах. И ещё он подумал, что, пожалуй, все женщины селения позавидуют его жене, когда увидят её одежду с узором небесной синевы.
      — Ты стала молодой и красивой, Мать Макеры, — заметил Бахаго.
      — Я всегда была такой, — ответила спокойно Мать Макеры, — но грубая одежда не украшает женщину, а только уродует. Разве ты не убедился в этом, Бахаго? Благословен прекрасный город Кано!
      Они долго толкались на шумном, пёстром базаре, и, хотя порядком устали, всё же ничто не ускользало от пытливых глаз. Особенной наблюдательностью отличался Макера. Мать даже сказала ему:
      — Сынок, мне кажется, что у тебя глаза и спереди и сзади.
      — Вот хорошо! — обрадовался Макера. — Я ничего не упущу.
      А когда вернёмся в саванну, я целый год буду рассказывать мальчишкам о городе Кано.
      — Всё позабудешь, — возразил Мафи. — В голове у тебя ветер гуляет. К тому времени, когда мы вернёмся домой, всё у тебя вылетит из головы.
      — А вы напомните мне, — сказал Макера.
      — Напомним, — согласился старший брат. — Мы тут посмотрим на всякие чудеса, а дома всё вспомним. Вот за теми рядами гончаров и чеканщиков священнодействуют какие-то жрецы. Хочешь посмотреть?
      — Зачем это? — вмешалась мать. — В саванне у нас свои жрецы. Я устала тащить корзинку. Пойдём! Макера давно просил поесть. Пора!
      Бахаго тоже захотелось вернуться во двор красильщика, а трое старших заупрямились и стали просить отца оставить их здесь, хоть ненадолго. Они бойко рассказали отцу, как они будут добираться к красильщику, и Бахаго, довольный смышлёностью сыновей, согласился их оставить. Солнце уже близилось к закату, люди покидали базар, и кузнец был уверен, что мальчишки очень скоро вернутся в гостеприимный дом красильщика. Он вместе с сыновьями подошёл к жрецам неведомого ему племени, увидел, что вокруг них толпится народ, и не захотел оставаться здесь. Вместе с Макерой отец и мать покинули Бирнин-Касван. Они условились с Мафи, что все трое вскоре последуют за ними.
      Кривая улочка, где жил знакомый красильщик, была неподалёку от базара. Очень скоро Бахаго с женой и Макерой постучались в калитку. Хозяин отодвинул железный засов и пропустил гостей во двор.
      Бахаго внимательно посмотрел на засов, а потом спросил хозяина, почему люди хауса так странно ведут себя в городе Кано. У них в саванне никто никогда ничего не прячет и не запирает.
      — Да и дверей нет в хижинах, — рассмеялся Бахаго.
      — В саванне нет чужих людей, — ответил красильщик, — а здесь всякие люди встречаются. Разве ты не знаешь, что в Кано появились работорговцы? Не думай, что в Бирнин-Касване торгуют только вещами и скотом. Здесь торгуют людьми! И, что прискорбней всего, нередко торгуют людьми хауса. Есть на свете злые люди, которые считают возможным похитить или увести обманным путём людей хауса. А потом они сбывают их белым, прибывшим из дальних стран.
      — И ты видел этих обманутых? — спросил с тревогой Бахаго. — Ты видел людей хауса с цепями на руках? Мне рассказывал об этом старейшина племени Маваки, но я ему не очень верил. К тому же он говорил, что такое бывает в Эдо. Но разве в Кано это тоже возможно?
      — Увы, возможно! Когда я узнал об этом, — сказал красильщик, — мне не захотелось жить на свете. Я, моя жена, мои дети очень горевали. Но потом я сделал железный запор и пускаю в свой дом только хороших людей. И вот мы уже примирились с таким злом. Люди так странно устроены, что привыкают даже к самому дурному. Однако скажи, Бахаго, где твои старшие сыновья? Почему они не пришли с тобой? Или ты встретил людей из саванны?
      — Я думаю, что моим детям не грозит опасность, я оставил их на базаре. Они захотели посмотреть, как приносят жертвы жрецы аро.
      — И это ты считаешь безопасным? Разве ты не знаешь, что жрецы народа ибо из местности Аро — отъявленные злодеи, хоть и называют себя «детьми бога». Поторопись на базар, Бахаго. Я не стану отнимать у тебя драгоценное время. Пока твои дети не окажутся в моём доме, я не буду спокоен.
      Тут завопила Мать Макеры, да и сам Макера залился слезами от страха. А Бахаго бросился к калитке и в страшной тревоге побежал к базару. Теперь он укорял себя за легкомыслие и доверчивость. Он всегда думал, что жрецы — люди честные. Таким был старейшина племени Маваки. Он никогда никого не обманывал. Всем известно, что жрецы — посредники между богом и человеком, как же они могут быть злодеями?
      Бахаго бежал, не замечая людей. Словно чёрная пелена заслонила ему глаза. Он спотыкался, кого-то сбил с ног и наконец оказался у ворот базара. Он хорошо запомнил ряды гончаров и чеканщиков, где стояли жрецы со своими алтарями и где остались его сыновья. Вот здесь, возле старенького мастера в широкополой соломенной шляпе, молодая женщина продавала тыквенные сосуды, но сейчас не было женщины, не было и жрецов с деревянными алтарями, не было и мальчиков. Куда они девались? Бахаго бежал по опустевшим рядам, где утром шла оживлённая торговля горшками, высокими сосудами для вина, масла и зерна. Однако кое-кто ещё был на своих местах. Бахаго бросился к старенькому чеканщику, который, сидя на циновке, равномерно ударял маленьким молотком по бронзовой наковальне. Старик никого не замечал, занятый своим делом, и Бахаго несколько раз окликнул его, прежде чем тот поднял голову.
      — Куда ушли жрецы и люди, что их окружали? — спросил Бахаго. — Не видел ли ты трёх мальчиков в пёстрых вышитых рубашках?
      — Мальчиков не видел. Но здесь были уму-чукву, вокруг них собралась толпа. Потом я услышал крики, кого-то угнали.
      — Куда угнали? Зачем угнали?
      — Должно быть, ты не здешний и не знаешь, что к жрецам оракула Чуквы лучше не подходить. Если ему кто-либо не угодит, несчастный может стать рабом оракула, и тогда, говорят, раб может быть принесён в жертву.
      — Пожалей меня, добрый человек! — взмолился Бахаго. — Научи, куда бежать, где искать моих сыновей? Злодеи могут угнать их. Скажи, как мне их найти?
      — Беги по базару! Ищи на улицах Кано! Заглядывай за земляные стены домов! Но знай, что они хитры. Они могут тут же продать в рабство свою жертву, а те, кто торгуют людьми, умеют их прятать. Но, может быть, твои сыновья вернулись домой, пока ты здесь искал их?
      — Я побегу! Какое несчастье! Злые люди увели моих сыновей! Не знаю, что и делать! Пойду в караван-сарай, пойду на окраину города. Тревога захватила меня и колотит моё сердце. Что делать? Что делать?
      Бахаго схватился за голову и побежал к дому красильщика. Потом остановился, подумал и побежал обратно по базару, по рядам башмачников, гончаров, ткачей, туда, где продают коней и ослов. Он звал сыновей, называл их по имени, но никто не откликался. Тогда он вышел на площадь, где торговали съестным. Он бегал вокруг торговок сыром, маслом и молоком. Заглядывал за громадные корзины с горами красного перпа. Он потерял надежду и решил, что духи предков рассердились на него. Ах, если бы здесь был алтарь, он, Бахаго, принос бы жертву. Он бы не пожалел целую антилопу. И тогда, может быть, спас бы своих сыновей. Зачем он покинул саванну?
      — Проклятый Бирнин-Касван! Зачем я привёл сюда семью?
      Бахаго бежал к дому красильщика и повторял одни и те же слова: «Проклятый Бирнин-Касван!»
      Но вот и дом красильщика. У ворот стоял хозяин, а рядом горько плакала Мать Макеры. Макера кричал не своим голосом и поминутно о чём-то спрашивал мать.
      Увидев Бахаго, мать и сын бросились к нему с воплями. Они поняли, что случилась беда. Мать Макеры упала на землю, стала бить-оя, рвать на себе волосы.
      — Спаси сыновей! — кричала бедная женщина. — Спаси или убей меня...
      Не обращая внимания на крики и стенания жены, Бахаго направился к красильщику и закричал:
      — Помоги мне, добрый человек! Я сделал что-то непоправимое. Я всю жизнь верил в честность людей. Я не знал, что жрецы могут творить зло... и вот несчастье! Я не нашёл на базаре своих сыновей. Помоги мне их найти. Пойдём со мной. Ведь ты из людей хауса, мы братья. Пойдём догоним злодеев.
      Красильщик долго не отвечал. Он думал о том, что сыновья бедного кузнеца могли стать жертвой оракула Чуквы. Не станет же он говорить Бахаго, что их могут сжечь на алтаре. Эти «дети бога» могут продать мальчиков, и чужеземный корабль увезёт их в дальние страны. Нет, нет. Он не скажед1 об этом бедному человеку.
      — Город большой, — сказал красильщик. — Ума не приложу, куда идти. Ну-ка бежим скорее к западным воротам города. Там большой караван-сарай, туда пришли караваны кочевников из Аравийской пустыни. Может быть, мы захватим их?
      Они бежали к западным воротам Кано. Когда красильщик услышал плач и причитания бегущей за ними жены Бахаго, он обернулся и строго приказал женщине с сыном вернуться во двор и задвинуть железный засов. Они бежали, непрестанно останавливаясь и оглядываясь по сторонам — не встретятся ли жрецы аро. Бахаго уверял, что он узнает их по бритым головам с кисточкой на макушке. Да и красильщик встречал этих «детей бога» и знал, как они зыглядят.
      -- Будь они прокляты! — повторял он, от души жалея бедного кузнеца из саванны. — Зачем ты вздумал оставить сыновей на базаре? Если бы я знал о твоей беспечности! Зачем я не предупредил тебя?
      В караван-сарае толпились люди. Во дворе стояли только что прибывшие караваны. Люди спорили, таскали тюки, толкали друг друга. Но жрецов аро здесь не было. Их не оказалось и в другом караван-сарае у восточных ворот Кано.
      — А если ходить по улицам и заглядывать во дворы? — спросил Бахаго.
      — Нет, так ничего не выйдет. Кто нас пустит в свой двор? Лучше пойдём по дороге, ведущей в Эдо. Может быть, там мы встретим этих злодеев. Если даже не найдём твоих сыновей, может быть, кое-что узнаем у проезжих людей.
      Они пошли по дороге на Эдо. Отчаяние сломило Бахаго. Он едва плёлся, и красильщик торопил его. Впереди старый погонщик вёл трёх заморённых верблюдов. Красильщик подошёл к нему, протянул просяную лепёшку, что была у него за поясом:
      — Скажи, добрый человек, не проходил ли здесь караван, не видел ли ты жрецов племени ибо из местности Аро? Знаешь, есть у них оракул Чуква?
      Погонщик показал на дорогу и сказал, что совсем недавно здесь прошёл небольшой караван верблюдов. Всего пять или шесть. Впереди ехали какие-то люди, завёрнутые в белые покрывала, а за ними шёл большой верблюд, к нему была привязана корзина.
      — Эта корзина была похожа на клетку, — говорил погонщик. — Я отлично помню, в ней сидели мальчишки.
      — В пёстрых вышитых рубашках? — закричал Бахаго.
      — Нет, голые. А за этим верблюдом шло ещё несколько, и на них сидели такие же люди в белых покрывалах. Может быть, это и есть жрецы аро? Я не знаю.
      — О горе нам! — воскликнул красильщик. — Я вспомнил, не далее как вчера в Бирнин-Касване появились люди, которые говорили, что хотели бы купить мальчиков для охраны великого обба. Мне рассказал об этом ткач, который через день забирает у меня крашеную пряжу. Эти люди спрашивали у него, не знает ли он, кто продаст мальчишек. Они говорили, что охранники обба живут в довольстве и сытости, что одежда у них пёстрая, красивая. Должно быть, твоих сыновей отправили в Эдо.
      — Зачем ты говоришь такие страшные слова? Я считал тебя другом, ведь ты человек хауса!
      — Я должен сказать тебе, Бахаго, всё, что знаю. Где же ты будешь искать сыновей, если я не скажу тебе правду? Ты должен пойти вот по этой дороге, ведущей в Эдо. Ты должен ходить вокруг дворца божественного обба и спрашивать каждого, кто пожелает с тобой разговаривать, и тогда, может быть, ты что-нибудь узнаешь.
      — Ведь это очень далеко! Почему ты думаешь, что в клетке были мои сыновья?, Где я возьму верблюда? Как я догоню этих злодеев? У меня не на что купить верблюда. Пешком я пройду целую вечность. Скажите, добрые люди, что мне делать?..
      Бахаго то простирал руки к безвестному погонщику верблюдов, то обращался к красильщику. Он был в полной растерянности. Он не хотел поверить'в такое несчастье.
      — Не теряй времени. Вернёмся домой, заберёшь жену с сыном, и пойдёте по этой дороге, — сказал красильщик. Он взял Бахаго за пле-
      чо. — Не печалься, настанет день, и ты войдёшь в ворота Эдо. Ты узнаешь всё, что следует узнать. Не думай, что ты сумеешь войти во дворец божественного обба, что ты сможешь пасть к ногам великого правителя Эдо, Только раз в году его можно увидеть на великом празднестве, когда делаются самые большие приношения духам предков. Редко бывает, чтобы простой человек смог увидеть божественного обба. Но кто-нибудь из охраны дворца, быть может, пожалеет тебя и скажет тебе, где твои сыновья. Поверь мне, ты найдёшь своих сыновей. При дворе найдётся знатный господин, которому ты сделаешь полезные вещи, и он тебе поможет.
      Бахаго шёл, не видя под собой земли, не слыша слов красильщика. Он стонал, покачивался из стороны в сторону, останавливался, ломал руки и всё повторял:
      — Жрецы аро увели моих сыновей! Жрецы аро увели троих старших сыновей! Бахаго, не умирай от горя, не упади на дороге, не утони в слезах. Бахаго, иди в Эдо, спасай своих сыновей!.. Скажи мне, добрый человек, почему они взяли моих сыновей? Ведь они никому не причинили зла!
      — В Кано давно уже говорят о том, что жрецы аро похищают детей и продают их. Если твоих детей продадут во дворец, то считай себя счастливым. Ты сможешь увидеть их когда-нибудь.
      Бахаго старался поверить в добрые предсказания красильщика, но страх перед неизвестным приводил его в смятение. Кузнец вдруг бросился на дорогу, стал загребать руками землю и выть, как пёс, которого избили и выгнали из дома. Он стонал, причитал и проклинал свою беспечность. Красильщик поднял его с земли.
      — За что такое наказание? — вопрошал Бахаго. — Я был счастлив и весел. Я имел мясо и томбо. Я делал бронзовые наконечники стрел и вырезал деревянные головы для алтарей. У меня есть жена и было четверо прекрасных сыновей. Что я наделал? У меня остался один Макера. Один-единственный сын...
      — Ты был беспечным, Бахаго, и духи предков наказали тебя. Ты не должен был оставлять детей на базаре, у алтаря жрецов аро. Ты не должен больше стонать и причитать. Надо спешить в Эдо. Мне жаль, что я не имею верблюда. Я бы дал его тебе.
      Пока они возвращались в дом красильщика, добрый человек старался уверить Бахаго, что всё будет хорошо, что он найдёт своих детей и вернётся в своё селение. Но Бахаго не слушал. Он понял, что потерял не только сыновей, но и веру в людей. Если жрецы могут быть такими обманщиками, если они могут похитить детей, а потом продать их, то как можно верить людям? Нет, нет, теперь он не может быть доверчивым.
      Бахаго долго молчал. А потом рассказал красильщику о своих сомнениях.
      — Ты неправ, — возразил красильщик. — На земле есть много
      добрых людей. Их больше, чем дурных. Если бы хорошие люди взялись за руки и пошли против дурных, то всем нам стало бы легко жить. Поверь мне, так будет когда-нибудь.
      Красильщик говорил убеждённо, и Бахаго поверил ему. Когда они вошли во двор, увешанный крашеными тканями и мотками пряжи, Бахаго уже решил, что надо, не медля ни минуты, отправляться в Эдо. Он хотел верить, что там найдёт своих сыновей и вызволит их из беды.
      Добрая женщина, которую они сегодня утром встретили с корзиной белой пряжи на голове, утешала Мать Макеры, а её дети увели Макеру в дом и показывали ему свои игрушки. Люди хауса в этом доме стали настоящими братьями, но ничто не радовало Бахаго. Он так долго готовился показать детям этот богатый город, а теперь они должны покинуть его в скорбном молчании. Они провели в Кано всего лишь день. Сегодня утром они были веселы и счастливы. И вот радость улетела подобно редкой птице.
      Они простились с хозяевами дома.
      — Мы вернёмся в саванну? — Макера спросил так серьёзно. Он изменился за этот день. Будто повзрослел.
      — Вернёмся, сынок, — отвечала мать.
      Она шла по пыльной дороге, в обрывках новой одежды небесной синевы. На ней уже не было бронзовых бус с причудливой чеканкой, которыми она ещё утром так гордилась. Она разорвала нитку и рассыпала бусы.
     
      ПРОЩАЙ, СЛОНОВЬЯ ТРОПА!
     
      Они шли долго. Путь был трудным. Когда покидали Кано, унося на голове корзины с провизией, подаренной им добрым красильщиком, небо было ясным, ничто не предвещало сухого, горячего ветра пустыни. Но только два дня семья Бахаго двигалась под ясным, безоблачным небом. На третий день ещё на рассвете Бахаго не увидел солнца. Он терпеливо ждал. Он шёл и смотрел в небо, но тёмное покрывало пыли всё больше заслоняло его. А потом пыль стала клубиться и столбами поднималась вверх, сжигая на своём пути зелёные рощи и посевы. Нечем было дышать. Некуда было спрятаться.
      — Беда! Харматтан! 1 — сказал Бахаго. — Мы сделали что-то недозволенное, Мать Макеры. Духи предков недовольны нами. Посмотри, даже небо гневается!
      1 Харматтан — пыльная буря.
      Стараясь вспомнить все свои проступки за последний год, которые могли так рассердить добрых духов, Бахаго размышлял о том, что, может быть, они недовольны уходом семьи в Кано. Может быть, они подумали, что Бахаго навсегда бросил саванну и алтарь, где вся семья так старательно приносила жертвы? А может быть, умер старый Маваки и дух его жаждет синих тканей? Когда теперь он, Бахаго, попадёт в свою саванну? Когда он увидит свою хижину? Когда положит на алтарь голову молоденькой антилопы?
      Они шли долго, а харматтан будто преследовал их. Мать Макеры накинула на лицо своего единственного сына обрывок синей ткани, боясь, чтобы пыль не попала ему в глаза.
      — Сынок, — сказала она ему, — я не знаю, когда мы найдём твоих братьев. Не заболей, сынок.' Заверни голову. Побереги глаза. Пусть они будут зоркими, и пусть ясной будет твоя голова.
      Они шли больше месяца. Они прошли несколько городов. Когда они очутились в городе Ифе, главном городе народности йоруба, Бахаго захотел возложить жертву на алтарь богов народа йоруба. От старого Маваки, старейшины племени, Бахаго слыхал, что вожди йоруба считают себя потомками бога. Он знал, что йоруба считают Ифе центром мира, потому что боги воздвигли его на земле, когда ещё не было городов. Конечно, в другое время они бы осмотрели этот удивительный город, но сейчас Бахаго было всё безразлично. Единственное, что обрадовало его, когда они прибыли в Ифе, — это то, что Эдо было уже ближе. Человек хауса сказал ему, что остаётся несколько дней пути.
      Теперь они шли ещё быстрее. Они не позволяли себе и лишней минуты отдыха. Бахаго не пропускал ни одного проходящего каравана.
      Как-то случилось, что они, присев у дороги на горячей земле, ели вяленые бананы. В это время мимо них промчались всадники. Мать Макеры схватила мужа за руку и закричала:
      — Посмотри, Бахаго, знакомый человек! Белый человек из Кано. Ты помнишь мужчину со светлой бородой?
      — В самом деле! — удивился кузнец. — Я его узнал. Но посмотри, за ним плетутся люди в цепях. Посмотри, молодые чёрные люди в цепях. А шествие замыкает рослый верблюд. Посмотри, на нём белый человек с плетью. Помнишь, Мать Макеры, ты говорила, что тебе понравилось лицо белого человека, оно показалось тебе благородным, а я сказал: «Лицо может быть благородно, а дела могут быть дурные».
      — Дела их дурные! — прошептала Мать Макеры, смахивая с леры.
      Настал день, когда семья Бахаго вошла в бронзовые ворота Эдо, великой столицы богатого царства. Как ни тревожно было на душе у Бахаго, город Эдо поразил его. Он был ещё красивей и многолюдней Кано. Они увидели широкие улицы, обсаженные рядами пальм, дворцы с башнями и превосходных бронзовых птиц на шпилях.
      — Посмотри, какие громадные бронзовые птицы охраняют дворец! — воскликнул Макера. — Посмотри, отец, таких птиц мы никогда не видели.
      — Молчи! — сказал отец. — Это духи, покровители царского рода. Да ещё вот эта громадная медная змея охраняет дворец. Посмотри какая! Вот где умелые кузнецы и литейщики. Мне такого никогда не сделать!
      — А может быть, сделаешь, — сказала Мать Макеры.
      Она верила в искусные руки своего мужа. Ей казалось, что нет таких вещей, каких не смог бы сделать Бахаго из той горячей бронзы, которая плавилась в его маленькой печурке с вечным огнём.
      — Вот какие копья у воинов. Посмотри, Макера, как разукрашены у них щиты. Неужели твои братья будут так же стоять здесь у ворот, с такими злыми лицами, безмолвные как статуи?
      Они долго ходили вокруг дворцовых стен, украшенных медными барельефами, на которых можно было увидеть семью божественного обба, царских сановников, военачальников. Бахаго в изумлении рассматривал эти удивительные изображения.
      — Подумать только! — воскликнул Бахаго. — Я и не знал, что можно сделать такое.
      Каждый раз, когда Бахаго приближался к страже, охраняющей дворец, воины молча протягивали вперёд копья, давая понять, что они готовы проткнуть тяжёлым бронзовым копьём каждого, кто отважится подойти к воротам дворца. Однако надо было узнать, где помещается дом для охранников, где искать сыновей и здесь ли они.
      Они шли по улицам, усаженным зелёными пальмами, и не знали, кто живёт в этих домах, так красиво сделанных из плетёного тростника, из резного дерева. Бахаго с завистью заглядывал во дворы, окружённые резными колонками, где стояли каменные или глиняные алтари с большими головами предков. Он никогда прежде не видел таких больших голов. Духи предков в Слоновьей Тропе были намного скромней, и для них Бахаго вырезал совсем небольшие головы.
      Перед домами нередко зеленели лужайки, на которых паслись овцы и козы. Возле одной из них Макера остановился и с завистью смотрел на мальчугана, который играл с белой козочкой. Все очень устали, но они не позволяли себе отдохнуть, пока им не встретится хоть один человек из людей хауса, который хоть что-нибудь им объяснит.
      — Пойдём на базар, Бахаго, — предложила Мать Макеры. — Там мы скорее найдём человека из людей хауса. Не зная языка ибо, мы долго будем бродить без толку, не сумеем поговорить, ничего не узнаем.
      Они двигались по шумному, оживлённому базару, вокруг было много удивительного, но никто из них ни разу не выдал своего восхищения.
      Все трое были озабочены одной и той же мыслью: как бы найти хоть одного человека из людей хауса. И они нашли этого человека. Это был ткач, и на языке людей хауса его называли просто Масаки. Так и окликнула его жена, которая помогала ему раскладывать свёртки красивых пёстрых тканей.
      — Поторопись, Масаки! — повторила женщина.
      Бахаго показалось, что он попал в родной дом. Он подбежал к незнакомцу и, хватая его за руки, с радостью воскликнул:
      — Будь здоров, мой друг Масаки! Как я рад тебя видеть!..
      — А я не помню тебя, — ответил Масаки. — Кто ты такой? Что-то я не припомню тебя...
      — Да и мудрено было бы припомнить меня. Ты вовсе не знаешь меня, я из саванны. И Мать Макеры, и мой сын Макера — все мы из саванны. Нас привело сюда великое горе. Сделай доброе дело, посоветуй, где нам искать наших сыновей.
      И Бахаго начал торопливо рассказывать Масаки о своём страшном путешествии в Кано, о том дне, который начался так счастливо на Бирнин-Касване, а закончился так печально на дороге, ведущей в Эдо.
      Масаки молча выслушал кузнеца. Он повёл глазом и увидел слёзы на глазах своей жены.
      А Мать Макеры рыдала навзрыд, словно сейчас только узнала о тяжкой судьбе своих сыновей.
      — Я всегда знал, что у великого божественного обба есть много-много воинов и много охранников, — сказал Масаки, — но я никогда не задумывался над тем, откуда он их берет. Разумеется, их привозят молодыми, а потом долгой муштрой делают такими, каких вы видите у ворот. Они зорко охраняют вход во дворец, они безмолвны и суровы. С ними никто никогда не заговаривает. Их просто боятся. Я бы не желал, чтобы моих детей постигла такая участь. Уж лучше ковать наконечники стрел, ткать или охотиться на слонов. Но что поделаешь, когда есть божественный обба — бог на земле. Тебе будет трудно, на-
      берись терпения. Ты не сразу узнаешь то, что хочешь узнать. Тебе надо жить в Эдо. Возможно, настанет час, когда ты встретишь кого-либо из своих сыновей у ворот дворца. Как зовут твоего старшего сына?
      — Мафи '. Моя жена была уверена, что он и в самом деле будет превосходящим. Так мы и назвали его.
      — Я скажу всем знакомым людям, чтобы они помнили имя Мафи и чтобы они спрашивали о нём, когда столкнутся с людьми из дворца. А ты делай то же самое.
      — Я никого не знаю здесь! Ты один у меня в Эдо, добрый друг Масаки. Когда я узнаю людей, я буду всех просить об этом. Но хватит у меня терпения, вот этого я не знаю.
      Ткач Масаки объяснил Бахаго, где находится улица литейщиков, где улица ткачей, сказал, что рядом живут резчики по слоновой кости, знахари и собиратели целебных трав. Каждый селился на той улице, где ему положено по его занятиям.
      Они долго шли по улице литейщиков. Она была далеко от просторных, красивых дворцов. Это были такие же глинобитные хижины, в каких жили люди Слоновьей Тропы. Но они были более просторны, и люди Эдо умели их красиво украшать. Казалось, что один двор лучше другого.
      — Все чужие вокруг, — сказал Бахаго жене. — Тревожно у меня на сердце. С каждым часом надежда всё дальше уходит от меня. Что делать, Мать Макеры? Плохо мне, да и тебе плохо. Впору вернуться домой. Может быть, пойдём обратно и будем ждать, когда наши сыновья сами придут домой? Будем терпеливы.
      Мать Макеры молча слушала печальные речи мужа, а потом, собравшись с силами, словно сбросив с себя тяжкий груз, указала на кривую улочку:
      — Нет, Бахаго! У нас есть Макера, мы должны что-то делать. Сейчас ты войдёшь вот в этот двор с резной калиткой. Ты видишь, из-за стены вьётся синий дым? Я слышу стук молота о наковальню. Там кузнец. Ты войдёшь Бахаго, и спросишь совета. Узнаешь, не нужен ли помощник. Ты начнёшь работать, а потом будешь искать покровителей. Мы отсюда не уйдём. Нам надо вернуться в Слоновью Тропу с сыновьями.
      — Ты права, Мать Макеры, но ты забыла, что это не Слоновья Тропа. Там я один-единственный кузнец. Я знаю, что меня ждут там. Моим охотникам нужны бронзовые наконечники стрел. А здесь великое множество таких мастеров. Целая улица! Я здесь никому не нужен. Беда, Мать Макеры!
      — Ты пойдёшь и узнаешь, нельзя ли стать помощником кузнеца вот в этом дворе. Ты сделаешь это, Бахаго. Для нас. Для наших сы-
      'Мафи — на языке людей хауса «превосходящий».
      новей. Мы со вчерашнего дня ничего не ели. Недостойно тебе морить нас голодом.
      Бахаго не стал спорить. Он пошёл в тот двор, из-за стены которого вился синий дым. Он увидел за работой такого же кузнеца, как и сам он. Но по всему было видно, что тот из племени эдо. Бахаго кое-что понимал на их языке. И он обратился к незнакомцу со словами привета. Тот улыбнулся, закивал головой, оставил свой горн и подошёл к Бахаго. Он долго повторял:
      — Хауса, хауса, саванна — очень хорошо.
      Бахаго как мог рассказал ему о своём несчастье, о том, что должен найти работу и должен научиться делать бронзовые скульптуры для божественного обба.
      — Если я буду бывать у ворот дворца, — пояснил Бахаго, — я, может быть, узнаю о судьбе моих сыновей.
      Как ни плохо он говорил, человек народа эдо понял Бахаго. Он сказал, что хочет помочь своему другу из саванны. Кузнец Эдо показал на плавильную печь, на хижину, на одинокую пальму и сказал, что всё это для Бахаго.
      Бахаго тотчас же кинулся за калитку, позвал жену и Макеру, привёл их во двор, а потом взял в свои руки большую мозолистую руку ремесленника и крепко пожал её. Хозяин повёл Мать Макеры в свою хижину, что-то сказал жене, и та с приветливой улыбкой стала угощать гостей. Она усадила их под навес, подала им бананы, а затем побежала к яме, где, так же как и у Бахаго в саванне, стояло прохладное томбо. Она поставила перед гостями глиняную чашку и знаком предложила отведать вина. Затем она послала свою девочку к горящему очагу, и та принесла миску такой же дымящейся просяной каши, какую делала у себя дома Мать Макеры.
      Макера при виде еды не стерпел и потянулся к ней. Он взял в руки большую деревянную ложку, обгрызенную зубами своих сверстников, и стал есть. Дети уселись рядом и внимательно рассматривали Макеру.
      А в это время хозяин дома повёл Бахаго под навес, где лежала груда мокрой глины и валялись обломки глиняных форм тех самых бронзовых птиц, которые так понравились Бахаго, когда он впервые увидел их на башнях дворцов. Бахаго поднял обломок птичьей головы и с улыбкой подал хозяину. Ему хотелось узнать, как делают эту форму. Бахаго был искусным кузнецом, но ему прежде никогда не приходилось делать бронзовые скульптуры.
      А кузнец Эдо взял в руки мокрую глину и стал лепить самого обыкновенного петуха с длинным пышным хвостом, с могучими лапами и высоким гребнем. Он делал это быстро и с такой лёгкостью, как сам Бахаго делал свою работу. Когда скульптура птицы была готова, но ещё недоделана во всех деталях, хозяин сказал, что закончить форму можно будет лишь тогда, когда она высохнет. Все детали надо будет делать воском, иначе не будет той тонкой отделки, которой гордятся мастера Эдо.
      Бахаго ничего подобного никогда не видел. Он спросил своего нового друга, нет ли у него скульптуры, которую он должен отделывать воском. Мастер долго копался в углу под навесом и принёс небольшую птицу с длинным клювом и короткими дожками. Вначале он показал её Бахаго, а потом взял глиняный сосуд с растопленным воском и залил им скульптуру толстым слоем. Через некоторое время, когда воск застыл, можно было приниматься за работу. Они уселись рядом, кузнец Эдо взял бронзовую палочку и стал наносить тонкие линии по воску. Бахаго увидел, как гладкая, словно общипанная птица вдруг обрела перья, хвост, хохолок и глаза. Она словно ожила. Бахаго заулыбался. А мастер взял в руки ком мокрой глины и снова покрыл фигуру птицы.
      — Теперь пусть постоит на солнце несколько дней, — сказал он, осторожно укладывая на крыше хижины форму птицы. — Когда высохнет, я подогрею её, воск вытечет, и тогдц я залью в оставленное отверстие горячую бронзу. Она заполнит всё пространство между двумя слоями глины. Когда бронза остынет, я разобью форму, и тогда ты увидишь настоящую птицу. Такая птица безмолвна, но зато она может долго жить на башне царского дворца.
      — Мне это очень понравилось, — признался Бахаго. — У нас в саванне никто не знает подобного секрета. А тебе не жаль поделиться со мной этой тайной?
      — У нас в Эдо есть целая улица кузнецов и литейщиков. Они делают подобным образом все бронзовые скульптуры, — ответил с улыбкой кузнец Эдо. — Мне не жаль. Учись, если хочешь. Поживи у меня, будешь со мной работать, потом сам станешь делать такие вещи. Тебе не приходилось вырезать деревянные головы из чёрного дерева?
      — Приходилось. Я сделал много таких голов для алтарей. В Слоновьей Тропе каждый желает иметь свой алтарь для жертвоприношений духам предков, а головы не всякий умеет вырезать.
      — Тогда тебе нетрудно будет научиться делать головы из глины. Важно, что в руках твоих есть такое умение. Оставайся!
      Впервые с тех пор, как случилось несчастье, Бахаго вдруг обрёл уверенность и надежду, которых ему так недоставало всё это время. Он был очень благодарен незнакомцу и снова вспомнил слова красильщика из Кано о добрых людях, которые должны объединяться, чтобы победить зло.
      — Я не буду тебе в тягость, добрый человек, — сказал Бахаго. — Сейчас ты увидишь, какие хорошие ткани я дам тебе. Мать Макеры всю дорогу из Кано несла их на голове. Желание добыть их заставило нас пойти в Кано, а там случилось несчастье. Беда привела нас в Эдо.
      Бахаго схватил корзину, в которой были сложены свёртки пёстрых тканей, и стал выбрасывать их ца циновку.
      — Бери, добрый человек! Ты щедро делишься со мной своим богатством, а я поделюсь с тобой своим достоянием. Оно не велико, цр ото всё, что я имею.
     
      * * *
     
      Утро следующего дня Бахаго провёл на улицах Эдо. Когда он встречал людей хауса, он спрашивал их, не знают ли они что-либо о жрецах аро, об оракуле Уму-Чукву. Но люди ничего не знали об этом.
      Однажды Бахаго разговорился на базаре с одним горожанином-горшечником.
      — Скажи мне, брат, попросил его Бахаго, — как ты думаешь, мои сыновья могут быть растерзаны, убиты, сожжены в угоду оракулу Чуквы?
      — И не думай об этом! Жрецы аро известны тем, что они вовсе не приносят жертв своему оракулу. Прикрываясь его именем, они уводят пленников, а потом продают их. Но как ты сможешь узнать, кому проданы твои сыновья, вот этого я тебе не скажу. Если бы найти этих жрецов! А вдруг твои сыновья сумеют бежать?
      — Ах, если бы сумели! — застонал Бахаго. — Тогда я должен вернуться в саванну. Боюсь, они найдут пустую хижину и подумают, что мы погибли. Снова тревога колотит моё сердце. Что мне делать? Скажи, добрый человек!
      — В саванне твои сыновья не погибнут. Им помогут люди твоего селения. Но искать их нужно здесь. Ищи их повсюду: на базаре, у ворот дворца. Принимайся за работу и заручись покровительством знатного господина.
      — Об этом говорил мне Масаки. Теперь я понял: меня погубила моя доверчивость, — признался Бахаго. — В саванне никто никого не обманывает, а в городе повсюду только и жди обмана. И зачем это я пошёл в Кано?
      — Но, может быть, они схитрят, убегут. Ты говоришь, что сыновья твои смышлёные, толковые.
      — В саванне они были смышлёными, а в неволе? Не скажу! Не знаю! Мои сыновья выросли в саванне. У нас никто друг друга не обманывает, ни один не таится от другого. Они не умеют хитрить. Я не должен на это рассчитывать. Я воспользуюсь предложением хозяина, который принял меня, как брата. Я поучусь у него и стану кузнецом при дворе великого обба.
      — Вот и хорошо, — согласился горшечник. — Только помни: таких злодеев, как жрецы аро, не так уж много. Ты разуверился в людях, это плохо. Мне ты можешь довериться. Мы с тобой братья! Мы люди хауса! Приходи ко мне, если будет нужда в чём-либо. Приходи поговорить о деле.
      На том они и распростились. И хоть у Бахаго было тяжко на сердце, он понимал, что сделал очень важное и нужное дело. Он принял решение. Он останется в Эдо.
      — Отец, ты видел мать обба, ты был во дворце?
      — О чём ты спрашиваешь, сын? Разве кузнеца пустят в священную обитель обба?
      Вот уже семь лет, как мы живём в Эдо, а ты не знаешь, что обитель обба священна, и задаёшь такие вопросы.
      — А где ты видел мать обба? Она у тебя получилась такой молодой и красивой. —
      Макера восхищённо цокнул языком. — Как это может быть, когда обба такой старый и даже не стоит на ногах. Я сам видел, своими глазами, его держали, когда он садился в носилки. Его подняли на руки, как младенца...
      — Тащи глину и помалкивай! Тащи попроворней, что ты мешкаешь? Солнце уже забралось под навес. Скоро зной прогонит нас в хижину. Поставь корзину поближе, так мне неудобно брать глину. Ну и бестолковый же ты, Макера! Не быть тебе литейщиком.
      — А где спрятан толк?
      Макера рассматривал глиняную форму женской головы, приготовленную для бронзовой скульптуры. Глина была покрыта толстым слоем воска. Это была голова царицы. Красивая женщина с большими глазами, с приятными чертами лица, в высокой плетёной шапочке, с тяжёлой ниткой драгоценных бус.
      — Мать обба очень красивая! — повторил Макера с видом знатока и, шлёпнув себя по худой ляжке, согнал громадную злую муху.
      Он не торопясь складывал глиняное месиво в большую, как лохань, корзину, сплетённую из старых крепких листьев гвинейской пальмы. Когда отец снова выругал его, Макера попытался поднять корзину, но не смог сдвинуть её с места.
      — Ну-ка пошевеливайся, сын! — прикрикнул Бахаго. — О чём ты думал, когда набивал эту корзину глиной? Теперь тебе её не поднять.
      Макера не растерялся. Он схватил обрывок верёвки, свитой из тонких крепких лиан, привязал его к корзине и потащил тяжёлый груз поближе к отцу. Не оглядываясь, Бахаго взял большой мокрый ком и бросил на безголовое туловище обба.
     
      БАХАГО ЛЕПИТ СТАТУИ
     
      — Меси глину, поторапливайся! Вот-вот солнце заберётся под навес...
      Мальчик послушно месил, подливал воду и разминал глину тонкими, как палки, ногами. Он скользил по ней, падал, поднимался и снова мял глину, помогая себе деревяшкой. Его худенькое тело, мокрое от пота и потому похожее на тёмную бронзу, напоминало одну из скульптур, которые украшали алтари и жертвенники во дворе обба. Мальчик задыхался от усталости, рот его был раскрыт, и белые зубы стиснутые от напряжения, ослепительно сверкали. Руки у него были узкие и тонкие, с длинными пальцами. Они казались очень слабыми и хрупкими, однако Макера хорошо справлялся со своим делом и поспевал за отцом, который работал быстро и уверенно. Они должны были закончить отделку туловища священной статуи до того, как горячие лучи солнца прогонят их в хижину. А когда они свалятся на циновку, усталые и голодные, скульптура будет сохнуть на солнце. Во вторую половину дня солнце уйдёт из-под навеса, и тогда отец станет лепить голову обба — самое трудное в работе литейщика. Ведь всё зависит от формы. Если форма будет хорошей, то и скульптура получится такой, какой она должна быть.
      Подтаскивая к отцу новую корзину месива, Макера снова спросил:
      — Почему так обидели мать обба и сделали ей только голову? И почему сам великий обба такой высокий, толстый да ещё с топором в руках?
      — Ты уже подрос, сынок, а мало знаешь, — ответил уже более ласково отец. Он уже успел сделать туловище обба, и теперь, окунув руки в лохань с водой и наслаждаясь прохладой, он мог без раздражения отвечать сыну. — Пора бы уж знать, что голова — вместилище судьбы, средоточие силы и мысли. А если мать обба священна, то и голова её священна. Я никогда её не видел. Я и представления не имею о том, как она выглядит. Я думаю, что она стара и уродлива. Но изображение её должно быть прекрасно, иначе...
      - А что иначе? Что иначе? — допытывался Макера.
      Отец не сразу ответил, и Макере надоело ждать. Он был нетерпелив.
      — Иначе полетят наши головы, сынок!
      — Голова священна... А руки, разве они не священны, не разумны?
      Мальчуган не успел досказать свою мысль, как вдруг очутился в грязной лохани. Отец швырнул его одним движением сильной руки.
      — Руки делают всё, что им приказывает голова. Мои руки получили приказание бросить тебя в лохань, чтобы ты перестал тратить время на пустые разговоры. Руки — средоточие силы. Они тоже священны. Помни, сын! Настанет день, когда ты сам станешь лепить
      священные головы обба, его предков, его родственников, его сановников. Ты будешь плавить бронзу, чтобы делать эти головы на веки вечные для дальних-дальних потомков правителей Эдо. Спасибо нашему другу, который принял нас, когда мы пришли в Эдо бездомные и несчастные. И хоть братья твои ещё не вернулись домой, я всё же верю, что духи предков покровительствуют нам, иначе твой отец, Бахаго, не стал бы знаменитым кузнецом при дворе правителя Эдо.
      Бахаго вдруг умолк и задумался. В сущности, трудно было говорить о покровительстве предков. Его дед, душа которого давно уже поселилась в теле голубой цапли, явно отвернулся от него. Иначе почему же столько лет он не может найти своих сыновей? Он сейчас сказал Макере, что он, Бахаго, стал знаменитым при дворе обба. А какой прок от этого? Вот уже семь лет, как он делает из бронзы священные изображения людей, птиц и животных. Он уже угодил многим важным сановникам. Ему сказали, что лучшие его вещи стоят во дворце и украшают алтари божественного обба. Однако никто не помог ему в его несчастье. Все его надежды давно уже потеряны. Если бы он знал, что никогда не увидит, что никогда не найдёт своих сыновей, он бы не остался в Эдо. Он вернулся бы в своё родное селение, в саванну.
      Макера, который, так же как и отец, оставил работу и пошёл в хижину, чтобы немножко отдохнуть, размышлял о том же. И он сказал отцу:
      — Ты знаменит, отец, но братья мои всё ещё не вернулись. Как ты думаешь, где сейчас мои братья?
      Бахаго лежал на циновке, закинув руки за голову и глядя на солнечный луч, устремившийся к маленькой грязной пятке сына, всё думал о том, что никогда не покидало его и что преследовало его во сне и наяву.
      — Может быть, бежали твои братья. Может быть, вернулись в нашу хижину и живут в саванне. Сейчас нам этого не узнать. Если бы ты был постарше, сынок, я бы послал тебя туда, и ты бы всё узнал. А мне нельзя покинуть Эдо. Теперь я уже здесь прикован невидимыми цепями. Когда даёшь слово большому господину, нельзя его обманывать. А я каждый раз даю такое слово, обещаю сделать новую статую, ещё одну голову. Время идёт, не останавливаясь, в Эдо люди так же умирают, как и в Кано, как и в саванне. Всем нужны головы предков, всем нужны алтари.
      Рядом с Бахаго, на гой же грязной тростниковой циновке, примостился Макера. Он с удовольствием отдыхал после утомительной работы и после того, как набил живот бананами. Должно быть, он съел чрезмерно много бананов. Живот на его тощем теле так смешно раздулся, что стал похожим на барабан из шкуры молоденькой антилопы. Макера лежал и думал обо всём, что сказал ему отец. Все эти годы он видел печаль в глазах отца и слёзы матери. Теперь уже мать никогда не была весёлой, как прежде, в саванне. Бывало, придёт соседка, скажет что-нибудь смешное, и мать начинает весело смеяться. А теперь она даже не улыбается. Как ей помочь? Как найти братьев? Отец стремился в Эдо, надеясь, что здесь встретятся жрецы аро или работорговцы, у которых можно было бы откупить сыновей. Конечно, они бы вернулись в саванну, если бы не это несчастье. Макера с грустью вспоминал родную саванну. Но с каждым годом в его памяти оставалось всё меньше и меньше тех дней, когда он был ещё крошечным Макерой и все его любили и ласкали. Зато в памяти хорошо сохранилось путешествие в Эдо. Он запомнил дремучие леса, гигантские баобабы, пёстрых птиц и страшную ночь, когда отец чуть не погиб, преследуемый леопардом. Он запомнил бурю с небывалым ливнем, когда гром сотрясал землю и небеса, а молнии слепили глаза. Запомнил отца, ставшего на колени с мольбой к небу, чтобы буря не унесла их. Отец говорил тогда, что не удивился бы, если бы этот сильный воющий ветер, вырывавший с корнями могучие деревья, подхватил всё их семейство и унёс куда-то далеко, за пределы Нигера. Трудным был их путь, нелёгкой была жизнь в Эдо. Разве он не видит, как всегда озабочен отец? Как он тревожится, когда работа бывает уже готова и нужно её отнести какому-нибудь важному господину? Правда, за работу отец получает всё необходимое. Как и в прежние времена, мать толчёт в ступе просо и варит фуру. Нередко удаётся зарезать козу или овцу. Они всегда сыты. Но нет радости в их жизни. И хотя Макера научился разговаривать на языке эдо, у него нет сверстников, с которыми можно было бы позабавиться. Он постоянно занят работой, постоянно помогает отцу.
      Размышления Бахаго и Макеры были прерваны приходом матери. Мать Макеры принесла миску горячей похлёбки, поставила её на циновку, села рядом с мужчинами, но не взяла в руки ложки, не стала есть.
      — О чём ты печалишься? — спросил Бахаго. — Что-нибудь случилось?
      — Беда большая! У горшечника увели детей!
      — Кто увёл? Когда?
      — Я шла за просом, вдруг услышала вопли за оградой их дома. Я заглянула в щёлку, вижу — люди из дворца обба связывают одной верёвкой всех детей горшечника. Пятерых взяли. А когда несчастный горшечник схватил своего трёхлетнего малыша, его отшвырнули в сторону, а мальчугана взяли. «Ему всего три годика, оставьте его мне! — кричал он. — Как я буду жить без них? И зачем мне тогда лепить эти горшки?» А люди из дворца погнали детей. И тогда горшечник стал швырять им вслед горшки. Дети кричали, мать рвала на себе волосы и просила убить её. А горшечник как безумный колотил горшки. Я видела, как воины обба погнали детей ко дворцу.
      Мать Макеры схватилась за голову и стала раскачиваться из
      стороны в сторону. А потом, уже не сдерживая рыданий, ткнулась лицом в земляной пол.
      Бахаго бросил ложку.
      — Скажи, что было дальше? И почему я ничего не знаю об этом?
      — Я видела, как мать побежала за детьми, но не догнала их, упала на дороге. Когда горшечник подбежал к ней, он увидел, что она мертва. Сердце у неё разорвалось. У меня железное сердце. Почему оно не разорвалось, когда увели моих сыновей?
      — Я сделаю для горшечника деревянную голову его жены. Голова этой женщины будет такой же прекрасной, как вот эта бронзовая голова матери обба. Он поставит её на алтарь и каждый день будет ей класть приношения.
      — Где же он их возьмёт? Он стал безумным. Он никогда больше не сделает ни одного горшка.
      — А разве ты его не накормишь, Мать Макеры? Заберём его в свою хижину. У него такое же несчастье, как и у нас. Но мы надеялись, что вернём сыновей. И мы трудились. А на что надеяться ему? Беда большая!
     
      ТЕНЬ СЫНА НА СТЕНЕ ХИЖИНЫ
     
      Прошло ещё три года. Семья Бахаго по-прежнему трудилась, создавая скульптуры для многочисленных алтарей божественного обба. Макера уже стал самостоятельным кузнецом. А главное — он лепил глиняные формы для литья лучше и быстрее, чем отец.
      Бахаго только удивлялся, откуда это взялось. Иной раз ему казалось, что сын его владеет какой-то тайной. Иной раз Бахаго присматривался к работе сына и восхищался. Особенно Макере удавались лица. Они были очень выразительны.
      Как-то отец сказал сыну:
      — Знаешь, сынок, мать всё ещё тревожится за тебя. Вот уже три года как в нашей хижине живёт горшечник, потерявший своих детей, а она всё вспоминает тот страшный день, когда их уводили. И только сегодня сказала мне, что не перенесёт горя, если Макеру уведут.
      — Я же не маленький! Я никого не боюсь. И матери скажу, чтобы не боялась и не думала об этом. Ты сам говорил мне много раз, что нас не могут тронуть, раз мы работаем для божественного обба и его сановников. Нам только надо приносить жертвы духам предков и просить их, чтобы они сохранили жизнь обба, чтобы он не умер.
      Я узнал, отец: когда умирает обба, всякий может пострадать. Мне рассказывали, что, когда умер предыдущий обба, его дух пожелал забрать с собой самых лучших слуг, самых лучших ткачей, кузнецов, горшечников, портных, чеканщиков. Не знаю, так ли, но тот человек сказал мне, что вслед за обба ушли сотни людей.
      — А ты спросил, как это произошло?
      — Он сам рассказал, — ответил Макера. — Эти люди стояли у тела умершего. Они оплакивали его, а в это время один из важных сановников называл их по именам и говорил: «Великий обба призывает тебя». И каждого из них приглашали к великому обба. Человек выходил из толпы, и воины уводили его в соседний двор. Больше их никто никогда не видел.
      Бахаго молча слушал сына и мысленно молился за здоровье обба. Сегодня обба жив, значит, Макера будет дома, его никуда не уведут.
      В один из дней в хижину Бахаго пришёл слуга из дворца и спросил, сможет ли Бахаго сделать скульптуру — маску женской головы из слоновьего бивня. Она была нужна к ближайшему празднику, который обба особенно любил и почитал. Это был праздник весенних посадок, когда великий обба собственными руками сажал первый клубень ямса и освящал его своими молитвами.
      Бахаго долго размышлял, выгодно ли ему браться за это дело. Он не знал, принесёт ли оно ему пользу или вред. К тому же он не был уверен, что у него хорошо получится такая работа. Когда он был помоложе, он очень хорошо вытачивал из дерева головы мужчин и женщин. Он любил вырезать деревянные игрушки. Но вот уже десять лет он этим не занимается. У него даже нет инструмента. А что, если он испортит слоновий бивень? Никогда не знаешь, что ждёт тебя. Всегда может прийти беда. Бахаго не знал, что ответить. А в это вре мя Макера, который рассматривал кусок слоновой кости, сказал:
      — Я могу сделать эту маску. Но пока я буду над ней трудиться, я ничем не смогу помогать отцу. Бронзовые птицы, которые мы должны сделать для нового дворца обба, будут сделаны позднее.
      — Башни ещё не скоро будут построены, — ответил слуга, — с птицами можно подождать. Возьми, Макера, слоновую кость и принимайся за дело.
      Макера стал спрашивать, какой величины должна быть маска и как пользуется ею великий обба.
      Царский слуга рассказал Макере, что маска небольшая, величиной с ладонь, что обба носит её на поясе и сделать её нужно очень хорошо. Правитель Эдо любит только очень красивые и очень дорогие вещи, а скверные вещи вызывают у него только гнев.
      Макера сказал, что он бы сделал маску лучше, если бы видел, какие красивые и дорогие вещи носит великий обба. Ведь ему ни разу не довелось его увидеть. Только давно-давно, когда он был ещё маленьким, ему пришлось как-то видеть процессию, которая подошла
      кo дворцу. Он был тогда ещё несмышлёным мальчишкой и думал, что обба очень стар; он видел, как поддерживали божественного правителя под руки, и решил, что обба не может стоять на ногах. А ведь ото было не так.
      Слуга весело рассмеялся.
      — Десять лет назад ты считал его старым? Да ведь он был совсем-совсем молодым тогда!
      — И пусть живёт подольше! — воскликнул Бахаго. — Пусть будет молодым. Однако расскажи нам, какие украшения любит обба.
      Царский слуга уселся на циновку, попросил прохладного томбо и сказал, что самое прекрасное украшение, которым очень гордится обба и которым может гордиться весь царский род, — это драгоценные бусы. У божественного обба есть ожерелья из кораллов, шлифованных раковин, из драгоценных камней.
      — Их очень много, они очень красивы, — рассказывал слуга, хвастаясь тем, что он всё это видел. — Во всей стране не найдётся такого количества бус! Тяжёлые нитки висят у повелителя на шее, груди и животе. Каждое утро он начинает словами: «О бусы, когда я надеваю вас, даруйте мне мудрость и не допускайте ко мне злых духов и разные бедствия!»
      — Я буду очень стараться и сделаю подвески, достойные божественного правителя Эдо, — сказал Макера. — Только не торопи меня. Дай мне хорошо поработать. И заплати как следует. Ведь мне надо ещё сделать резцы для работы по кости. Это должны быть очень хорошие, крепкие резцы. Меня нельзя подгонять.
      — Я вижу перед собой юношу, — заметил царский слуга, — а слышу слова, старца. Ты всё сказал. А я всё понял. Поверь мне, если работа будет хорошей, ты получишь заслуженную награду. Хранитель сокровищ, который ведает всеми украшениями обба, человек щедрый. Он хорошо платит за работу, которая ему нравится. Твой отец давно уже стал уважаемым человеком. А теперь я скажу хранителю сокровищ, что подрос сын Бахаго и что ему следует запомнить ещё одно имя — Макера.
      Когда царский слуга ушёл, Мать Макеры бросилась к сыну со слезами радости и сказала, что добрые духи вознаградили её за все страдания и мучения. Вот теперь она видит награду. Только у неё есть одна просьба к сыну.
      — - Не откажи, сынок, послушай меня, сделай себе бусы и носи их постоянно. Пусть они даруют тебе мудрость и предохраняют от злых духов.
      — Из чего же я сделаю себе такие бусы? У меня нет кораллов, нет сердоликов и даже морских раковин нет.
      Но тут вмешался Бахаго и сказал, что добудет на базаре морские раковины и сам отшлифует их. Ему очень понравилась мысль жены оградить Макеру от опасности. Бахаго не покидала тревога о том, что
      будет, если умрёт божественный обба. Ведь дух его может потребовать великие жертвы. А что, если он назовёт имена своих кузнецов, литейщиков, косторезов? Вдруг назовёт Макеру? Не лучше ли бросить работу в Эдо и потихоньку бежать в саванну? Ни Кано, ни Эдо не принесли его семье счастья. Он так и не узнал о судьбе своих сыновей. Сейчас он сделает бронзовых птиц для башен нового дворца, а Макера — подвеску для обба, а потом надо уходить. Весь долгий путь от Эдо до Слоновьей Тропы они будут надеяться, что сыновья ждут их в родном селении. Прошло столько лет, они подросли и давно уже поняли, что самое драгоценное в жизни — свобода. А дома уже всё переменилось. Должно быть, старейшиной племени стал сын Маваки, его старший сын, отличный охотник. Он примет семью Бахаго, поможет поставить хижину в хорошем месте, даст мяса и пальмового вина. Пожалуй, если бы они вернулись в саванну, всё селение приняло бы их, как самых дорогих гостей. Но пока он ничего не скажет жене. Только тихонько будет поторапливать Макеру. Хоть сын и выпросил себе много времени для работы, он, Бахаго, добьётся своего и сделает так, чтобы драгоценная подвеска была готова значительно раньше.
     
      * * *
     
      Много дней Макера трудился над горном. Он делал очень крепкие бронзовые резцы для тонкой резьбы по кости. Ему очень хотелось всех удивить. Уже не надо было месить мокрую глину и сушить на солнце слепки. Теперь он мог сидеть в прохладной хижине, на чистой циновке и не торопясь делать эту тонкую и очень кропотливую работу. Он решил сделать женскую голову в прекрасном головном уборе царицы, с нитками красивых бус на шее.
      Макере очень хотелось сделать красивое лицо, но как достичь совершенства? Он знал, что отец нередко, когда принимался за работу, ходил к воротам дворца, чтобы увидеть знатного господина и потом вылепить подобие его лица. А как быть ему, Макере? Ведь делать резьбу по слоновой кости значительно труднее, чем лепить из глины. А ещё страшно от мысли, что эту подвеску будет носить сам великий обба. Макера всё думал об этом и тревожился. Ему помог случай.
      Макера сидел за работой, а мать в другом конце хижины плела циновку. Макера рассеянно посмотрел в её сторону и вдруг увидел, что лицо матери очень красиво. Высокий лоб, пухлые красивые губы, маленькие уши и большие печальные глаза. Макера весело рассмеялся и уверенно взялся за резец. Он сделает лицо матери. Только глаза не будут такими печальными, какие он видит сейчас. Они будут весёлыми, какими были в саванне, когда он, Макера, был ещё маленьким. А как он сделает головной убор? Плетёная шапочка, которую обычно носят царицы, должна иметь какие-то изысканные украшения. О, его выдумка поразит даже обба, не только хранителя сокровищ. Головной убор этой женщины будет украшен головами белых людей — португальцев. Последнее время они часто появляются на улицах Эдо. Говорят, они прибывают с единственной целью — закупить чёрных рабов. А если он сделает головы португальцев на шапочке царицы, то все поймут, что это будет означать желание людей Эдо завладеть головами португальцев. Это очень понравится божественному обба.
      Целыми днями трудился Макера над подвеской. Пока ещё не видно было выражения лица, мать не обращала внимания на работу сына. Но однажды утром, когда Макеры не было в хижине, она взяла в руки подвеску и застыла в изумлении. Ей показалось, что она увидела своё отражение в водоёме, который был у них во дворе. Это было её лицо. И хоть Макера сказал себе, что сделает лицо матери с весёлыми глазами, он сделал их такими, какими они были на самом деле. Большие печальные глаза словно заглядывали в душу, говорили о скорби, о перенесённых страданиях. Казалось, что они выражают удивление. Так или иначе, но Мать Макеры узнала себя и долго рассматривала драгоценную подвеску из пожелтевшей слоновой кости. В этот день она с особенной любовью готовила еду для сына. Она принесла ему прохладного вина и сказала:
      — Выпей, сынок, бодрее будешь! Твоя работа требует большого терпения!
      Макера трудился от зари до заката. И всё же прошло много дней, прежде чем на шее маленькой скульптуры появились очень красивые бусы, а на голове — плетёная шапочка. Оставалось лишь сделать украшения — головы португальцев.
      Как-то Бахаго сказал жене:
      — Когда подвеска будет готова, мы уйдём в саванну. Покинем Эдо. Может быть, сыновья вернулись домой?
      — Я с радостью это сделаю. Я постарела, мои ноги уже не такие быстрые и не такие сильные, как прежде, но я полечу как на крыльях. Мы живём здесь в постоянном страхе перед великим обба. Зачем нам это? Мы не нашли наших сыновей. Вернёмся в саванну. Может быть, они там.
      Сыну пока не говорили о задуманном. Сын трудился. Драгоценная подвеска становилась всё лучше и лучше. Мать любовалась ею каждую свободную минуту.
      — Поверь, сынок, — сказала как-то мать, — когда божественный обба увидит твою работу, он вознаградит тебя и сделает тебе добро. Знаешь, что он тебе скажет?
      Макера усердно вырезал крошечные головы португальцев. Он был так увлечён своим занятием, что не откликнулся на её слова. Верней, он не прислушался к ним. Но мать спросила:
      — Ты даже не хочешь знать, что скажет тебе божественный обба?
      — Но ведь он ничего не скажет. Он не увидит меня. Разве отец
      мало сделал ему прекрасных статуй? Однако отец ни разу не увидел правителя Эдо. Десять лет отец трудится для дворца.
      — Не всякому, сынок, дано видеть богов! Но я верю, ты предстанешь перед ним, и тогда он скажет: «В награду за твоё усердие, Макера, я даю тебе коралловые бусы, а ещё даю тебе слово: весь твой род, до пятого колена, — все будут под покровительством дворца. В роду Бахаго не будет рабов» Ты выслушай всё это, сынок, и попроси найти твоих братьев.
      Мать умолкла, посмотрела на сына своими большими скорбными глазами и припала к его худым чёрным ногам.
      Он никогда этого не скажет, — ответил хмуро Макера. — Боги не говорят с простыми людьми. А ты перестань думать о рабах. Мои руки приносят пользу божественному обба, зачем же он станет меня продавать? Не плачь, Мать Макеры! Ты уже пролила потоки '¦лез, а у тебя стоит нетолченое просо. Лучше сделай мне просяную лепёшку.
      — Верно, сынок, — улыбнулась Мать Макеры.
     
      * * *
     
      Макера трудился с таким усердием, какого отец никогда прежде за ним не замечал. Костяная подвеска потребовала большого терпения. Казалось, его и не хватит у Макеры. Она отняла больше времени, чем лепка самой сложной статуи. И всё же настал день, когда в хижине Бахаго снова появился царский слуга. Попивая прохладное томбо, он рассматривал превосходную работу Макеры. Головы португальцев так обрадовали и насмешили его, что он завизжал от восторга, хлопнул юношу по плечу и сказал, что такой мастер очень понравится обба.
      — Великий обба будет щедрым, — повторял царский слуга, подливая себе вина из кувшина и подмигивая Бахаго, который глаз не сводил с почтенного гостя и с нетерпением ждал, когда же тот будет с ним расплачиваться.
      Но вот уже выпито всё томбо, уже спрятана в тростниковую корзинку драгоценная подвеска, царский слуга уже собрался уходить, а вознаграждения всё нет и нет. Словно его и не полагалось. Тут уже Бахаго не вытерпел и спросил:
      — Разве божественный обба ничего не прислал за эту работу?
      Он напомнил царскому слуге о том, сколько труда вложил Макера в эту безделушку и как ждал счастливого дня, когда можно будет порадовать божественного господина.
      Царский слуга выслушал все эти слова спокойно и невозмутимо. Но не торопился с ответом. Бахаго даже рассердился и принялся месить груду мокрой красной глины во дворе.
      Уходя, царский слуга сказал Макере, что награду он получит во дворце божественного обба. Её выдаст сам хранитель бус и украшений.
      — А разве пустят моего сына во дворец божественного обба? — спросила в волнении Мать Макеры. — Лучше бы ты, добрый человек, сам расплатился с юношей. Постарайся!
      — Я бы посчитал за счастье попасть под своды дворца великого обба, — ответил царский слуга. — Разве много таких счастливых на земле? Твой Бахаго ещё не видел божественного обба, а работает для него сколько лет. О чём ты говоришь, несмышлёная женщина?
      Мать Макеры смутилась и тут же стала благодарить царского слугу за честь, оказанную её сыну. Она не стала рассказывать ему, как тревожно у неё на сердце и как не хочется ей отпускать своего единственного сына во дворец. Она кланялась до тех пор, пока царский слуга не скрылся за низкой глиняной оградой, отделявшей двор Бахаго от кривой, грязной улочки кузнецов и литейщиков Эдо.
      Бахаго в ярости месил красную глину, когда Мать Макеры рассказала ему обо всём.
      — К добру ли это? — спрашивала женщина озабоченно. — Если Макере угрожает что-либо дурное, оставим здесь всё сделанное тобой. Уйдём в саванну, да поскорее...
      — Ты говоришь неразумное! — рассердился Бахаго. — Сын пойдёт и получит всё, что ему полагается за подвеску, а потом мы скажем ему о своём намерении вернуться в саванну. Он обрадуется. Поверь мне! А пока пусть он идёт во дворец. Он так долго трудился над этой подвеской! Он так хотел угодить божественному обба. Не иначе как его хотят наградить. Для чего бы его позвали во дворец? Подумай только, Мать Макеры, твоего сына вызывает сам великий обба. Чем же ты недовольна?
      Мать Макеры с изумлением смотрела на Бахаго. Она впервые услышала от него такие слова. Эти слова вселяли надежду на лучшее будущее. Вот уже десять лет она жила в постоянной тревоге. Она разучилась смеяться. Сколько горьких слёз она пролила, прячась в тёмной хижине, чтобы муж и сын не видели её! И вот настала такая счастливая минута. То, что она приняла как несчастье, как дурное предзнаменование, обернулось дорогой к счастью. И как она не подумала о том, какая им выпала редкая удача! На всей их улице нет кузнеца, который побывал бы во дворце и видел божественного правителя Эдо. Ведь он равен самому богу. Он всё может и во всём велик. Ах, какая же она глупая женщина! Надо скорее дать Макере праздничную одежду. Не надо мешкать. Должно быть, царский слуга уже вручил великому обба драгоценную подвеску.
      — Знаешь ли ты, что должен делать, когда перешагнёшь священный порог? — спрашивала с тревогой мать. — Знаешь ли, что должен пасть ниц и долго лежать у ног своего божества?
      — Знаю, всё знаю! Сколько раз я слышал об этом на базаре. Царские слуги всем рассказывают об этом. И хоть мало кто видел великого обба, каждый знает, что бы он сделал, если бы ему довелось перешагнуть порог дворца.
      Когда Макера предстал перед отцом в праздничной одежде, когда отец увидел его чистые руки и вымытые ноги, сердце Бахаго радостно забилось. Сейчас он верил только в удачу. Обба жив, обба здоров, обба доволен — чего ж;е ещё желать?
      — Иди, сынок, — сказал Бахаго. — И пусть счастье посетит нашу хижину. Вернись с драгоценными бусами. Великий обба самый богатый человек на земле.
      Макера стоял у глиняной стены хижины и внимательно слушал Бахаго. Ему так не терпелось поскорее попасть во дворец, он едва сдерживался, чтобы не побежать. Однако он был вежлив и терпелив к старшим. Так его учили с младенческих лет. Макера стоял у хижины, и тень его падала на светлую стену, увеличивая его курчавую голову и худые длинные руки. И мать, следившая за каждым движением сына, вдруг увидела эту удивительную тень, словно на стене был живой Макера. Сама не зная почему, то ли от непонятной тревоги, то ли от любви, большой, бескрайней, как саванна, ей захотелось запечатлеть эту тень на стене своего жилища, и она воскликнула:
      — Стой, Макера, не двигайся! А ты, Бахаго, взгляни на тень твоего сына. Вот она какая на стене нашей хижины. Замажь её красной глиной, да получше, чтобы Макера был с нами до тех пор, пока великий обба не отошлёт его обратно домой. Скорее, Бахаго, принимайся за дело!
      Макера стоял неподвижно, а отец торопливо набрасывал на светлую стену своей хижины комья мокрой красной глины. Он быстро размазывал эту глину, а Мать Макеры с волнением следила за ним. Она видела, что ему трудно сделать задуманное, потому что собственная тень Бахаго ложилась рядом. И всё же Бахаго выполнил просьбу жены. Он попросил Макеру отойти от стены и умелой рукой подправил изображение сына. Мать Макеры увидела то, что хотела увидеть. И тогда она сказала:
      — Беги, Макера! Пусть счастье идёт с тобой рядом! Возвращайся поскорее!
      И когда сын ушёл во дворец, полный радостных надежд, Мать Макеры стала любоваться его тенью на стене своей хижины.
      — Бахаго, — сказала Мать Макеры, — как ты думаешь, я не рассержу добрых духов, если поставлю перед этой тенью миску горячей фуры и печёные бананы?
      — Если ты их не обделишь, не оставишь без приношений, — ответил Бахаго. — Я всегда считал, что надо угождать добрым духам. Когда мы забываем о них, они перестают делать добро. И тогда приходит беда.
      Бахаго умолк — он увидел слёзы на глазах жены. Он понял, что она думает о пропавших сыновьях. Эти мысли не покидают и его. Он думает об этом постоянно, когда месит глину, когда лепит головы великих предков обба, когда просыпается тёмной ночью в душной хижине. Должно быть, сыновья точно так же думают о своей матери, о своём отце. Когда же он увидит их?
     
      ГДЕ ЖЕ СЫНОВЬЯ БАХАГО?
     
      Прошло десять лет с того памятного дня, когда трое старших сыновей Бахаго были уведены жрецами уму-чукву. В памяти Бахаго на всю жизнь остался этот жаркий день на базаре в Кано. Весёлые шутки, смех детей и вопли матери, бившейся на земле от горя и отчаяния.
      И сыновья Бахаго не забыли тот день. Хоть жизнь их переменилась.
      Когда жрецы уму-чукву похитили их и спрятали в одном из домов на окраине Кано, братья звали на помощь, били кулаками в стену, кричали и просили отпустить их к родителям. А когда они, обессилев,.стали горько плакать, растирая кулаками распухшие от слёз глаза, появился старый жрец аро с миской горячей похлёбки. Мальчишки не ели весь день. Они проглотили похлёбку и тут же свалились в тяжёлом дурмане. Очнулись они уже поздней ночью. Крепкая, сплетённая из прутьев клетка покачивалась на спине верблюда, словно лодка на волнах. Старший из братьев, Мафи, хотел было подняться, но стукнулся головой о клетку и упал на своих братьев. Над ними было чёрное звёздное небо. Вокруг тишина, только погонщик с хлыстом плёлся рядом и приговаривал что-то на непонятном языке. Братья ничего не помнили и долго не могли понять, что с ними произошло. Они спрашивали друг друга, пытаясь вспомнить, что было на базаре в Кано. Первым пришёл в себя Мафи. И когда он понял, что их куда-то увозят, стал кричать, ломать клетку, проклинать жрецов:
      — Проклятые жрецы! О мы несчастные, всеми покинутые! Нас увозят! Нас обманули! О, мы никогда не увидим отца Бахаго! О, мы никогда не увидим Мать Макеры! Прощай, Слоновья Тропа! Прощай, саванна! Прощай, саванна! Великая беда пришла! Зачем она пришла?
      Так причитал Мафи, покачиваясь и обливаясь слезами. Братья, обнявшись, рыдали.
      — Нам дали сонной травы! — закричал Мафи, поняв причину своего беспамятства.
      И тогда братья увидели верблюда, идущего позади, и на нём жреца аро. Он дал знак погонщику, и плеть со свистом обожгла руки, вцепившиеся в крепкие прутья клетки. Мафи съёжился, сжался в клубок и опустился рядом с плачущими братьями. Так прошла ночь. А наутро жрец аро подошёл к ним и сказал, что, если они будут выть, кричать и ломать клетку, он оставит их без еды да ещё велит отхлестать плёткой. А если будут вести себя хорошо, то он накормит их и даже позволит выйти из клетки поразмяться.
      — Отпусти нас домой, покажи нам дорогу в саванну! — взмолился Мафи. — Отец и мать ищут нас. Макера плачет. Мы никогда ещё, ни разу в жизни, не расставались, отпусти нас!
      — Ты глуп, как телёнок ориби, — рассмеялся жрец аро. — Зачем же я сопровождаю вас? Не затем ли, чтобы доставить во дворец Эдо? Ведь я получу награду за свою хитрость.
      И снова Мафи завыл и забился о стенки клетки, а братья вторили ему дружным плачем.
      — Не войте, несчастные щенки! Я не стану продавать вас на корабль. Вы попадёте во дворец божественного обба. Вам выпало великое счастье, а вы воете, как голодные псы.
      — Во дворец великого обба? — Сердце Мафи сжалось от страха.
      Кто он, великий обба? И что с ними сделают? Что будет с отцом
      и матерью? Что станет делать без них Макера?
      Мафи ничего не знал о великом обба, ничего не знал о городе Эдо. Он знал и любил саванну, и ему больше всего в жизни хотелось вернуться в свою хижину и скорее обнять маленького Макеру. Мафи очень любил Макеру и не мог себе представить жизнь вдали от младшего брата.
      — Эй, скажи нам, кто такой великий обба? И что это такое Эдо? — спросил Мафи жреца. — Сколько времени надо пробыть там? Когда можно будет вернуться в саванну?
      В ответ Мафи услышал громкий смех. Жрец просто надрывался от смеха. Мафи не получил ответа. Его братья непрестанно задавали ему вопросы. Но что он мог им ответить? Они то и дело вспоминали Слоновью Тропу, вспоминали пиршество перед уходом в Кано, когда мать дала им большую миску фуры, надоила свежего козьего молока, и у каждого в руках была ложка, сплетённая из тонкой сухой травы.
      Мафи старался восстановить в памяти всё, что произошло в Кано. Они беспечно стояли возле алтаря жрецов уму-чукву и прислушивались к непонятному лепету старика в белом покрывале. И зачем только они подошли к этим жрецам? Что им нужно было у чужих алтарей? Если бы они вместе с Макерой вернулись в дом красильщика, не случилось бы с ними этого несчастья.
     
      * * *
     
      Много-много дней тряслись они в этой клетке. Братья плакали и жаловались, когда затекали ноги. Иногда удавалось уговорить старика, и он развязывал верёвку, раскрывал клетку и выпускал их, чтобы побегать немного. Но при этом он не расставался с плёткой.
      Настал день, когда верблюд остановился у ворот большого, красивого города. Погонщик открыл клетку и велел братьям выйти. Они были у ворот Эдо, столицы богатого царства. Жрец аро привёз их, чтобы продать во дворец божественного обба. Охраняемые плетью, братья пошли по зелёным, с красивыми домами улицам Эдо. Здесь было столько всего удивительного, что Мафи не переставал восхищаться.
      — Никогда не поймёшь, что такое Эдо, пока сам не увидишь, — говорил он, тараща глаза и стараясь рассмотреть людей, дома, растения.
      У ворот дворца братьев стал осматривать старший охранник. Он велел открыть рот и показать, целы ли зубы. Проверил руки и ноги, нет ли переломов, спросил, не болят ли глаза. И когда убедился в том, что мальчишки здоровы, он уплатил жрецу аро положенное и велел одному из воинов, стоявших у ворот, отвести новичков во двор охранников. Там их должны были обучить трудному и почётному делу — стоять на страже во дворце.
      Им бы горевать сейчас и плакать о потерянной свободе, но они ещё не поняли своего несчастья. Потрясённые богатством дворца, они даже перестали думать о своих близких, о Слоновьей Тропе. Они шли за охранником из одного двора в другой и молча рассматривали всё невиданное и небывалое.
      — Смотрите, — толкнул Мафи братьев, — вот таких великанов можно вырезать из чёрного дерева. Клянусь, этого не умеют в саванне. Посмотрите, эти громадные статуи поддерживают головами крышу. А какая резьба на этой крыше из дерева! Там, должно быть, очень прохладно. Вокруг столько красивых деревьев растёт! И птицы поют, как на рассвете в лесу. Вот где живёт божественный обба! Как много ему нужно дворов, домов, галерей и садов! А сколько воинов здесь! Сколько рабов и слуг!.. Для чего эти пёстрые птичьи перья? А как красиво здесь одеты женщины!
      Только поздно ночью, оставшись втроём на жёсткой циновке, братья погоревали о близких, вспомнили саванну и старейшину племени Маваки.
      — Если бы он знал, что нас похитили, — прошептал на ухо младшему брату Мафи, — он бы поставил на свой алтарь хорошие приношения и выпросил бы нам свободу. Но как он узнает?
      Они уснули, не успев даже поговорить о том, что их тревожило. Во сне они снова были дома, в родной саванне. И Мафи, как бывало
      прежде, торопился к праздничному костру с барабаном на голове. Но вдруг барабан стал невероятно тяжёлым, и юноша вместе с ним угодил в костёр. Тело его обожгла резкая боль. Он вскочил с криком от удара кожаной плети. Точно так же вскочили его братья. Перед ними был старый воин, который должен был научить их премудрости стоять на страже.
      — Если вы сами не будете подниматься на рассвете, — сказал старый воин, — то вас подымет моя плеть. Будьте послушны и преданны божественному обба, тогда вы получите хорошую службу и щедрое вознаграждение. Если же проявите непокорность, то вас продадут белым, и корабль увезёт вас туда, откуда никто никогда не возвращался.
      Дрожа от страха и глотая слёзы, мальчики пошли вслед за воином, который был известен среди молодых охранников как человек суровый, строгий и взыскательный. Его боялись и покорялись ему беспрекословно. Так сделали и сыновья Бахаго.
      Очень скоро Мафи научился подниматься вместе с солнцем, без плети старого воина. Он будил братьев и сам старался растолковать всё то, что им внушал строгий наставник. Постепенно все трое усвоили, что, стоя на страже в покоях божественного обба, нельзя даже чихнуть, нельзя повести глазом, нельзя вымолвить и слова. Нужно ртоять безмолвно и недвижимо, как стоят бронзовые статуи в громадных, с богатым убранством комнатах дворца. Их учили кланяться важным сановникам, различая их по одежде и по количеству бус, которые украшали шею каждого знатного господина. Их учили падать на землю и долго лежать, уткнувшись носом, не шелохнувшись, если доведётся встретить божественного обба.
      — Запомните, щенки: великий обба — бог на земле, — говорил им старый воин.
      Первое время было очень трудно. Казалось, что никогда не поймёшь весь сложный порядок жизни в этом дворце, в этом богатом и страшном святилище, где обитал бог страны Эдо. Каждый вечер, перед сном, братья со слезами и болью в сердце вспоминали родной дом. Они укладывались на одной циновке, обнявшись, и засыпали с чувством страшной, невозвратимой потери. Их никуда не выпускали, и они понятия не имели, как можно бежать из этой западни.
      Но время шло, и Мафи стал привыкать к мысли, что впереди у них беспечная жизнь в достатке и даже веселье. Они нередко видели, как развлекались молодые воины, которые уже прошли трудный путь обучения и теперь выполняли своё почётное дело. Им казалось, что жизнь у этих воинов куда более беспечная, чем у молодых охотников саванны. К тому же им часто говорили о том, что саванну нужно забыть, что родной дом ничего не стоит, если он остался среди диких трав, где-то далеко от великого города Эдо. Постепенно меркли воспоминания о родной хижине, о любимом брате
      Макере, об отце и матери. К тому времени, когда их поставили у вхо-да в священные покои божественного обба, трое сыновей Бахаго уже не печалились, не искали спасения. Они примирились с неизбежным. А Мафи даже был склонен считать себя счастливым. В самом деле, что было бы с ними, если бы их продали белым и увезли на корабле закованными в кандалы?
      Если бы старый суровый воин позволил молодым охранникам выходить за ограду дворца, то — кто знает? — может быть, трое сыновей Бахаго повстречали бы у ворот дворца уже поседевшего и всегда печального кузнеца из саванны, своего отца. И тогда они узнали бы, как семья Бахаго очутилась в Эдо и как все трудятся, ищут и ждут их, не теряя надежды много лет.
      Но во дворце был строгий порядок. Старый воин никогда не выпускал за ограду никого из молодых охранников. Сыновья Бахаго привыкли к этому. С годами они всё реже жаловались на свою судьбу.
      За десять лет, проведённых в стенах дворца божественного обба, братья стали неузнаваемы. Их не узнал бы даже отец, потому что они стали взрослыми и очень изменились. Их не узнала бы даже мать, потому что на них было богатое и красивое убранство. У них были нарядные щиты, высокие головные уборы и блестящие запястья на руках и ногах, каких никто никогда не видел в саванне. И хоть Бахаго отлично знал, как выглядят воины великого правителя Эдо, он вряд ли мог себе представить своих сыновей в таком же богатом убранстве.
      Мафи и его братья хорошо несли службу. Они научились угождать тем, кто был силён, кто носил несколько ниток бус и пользовался доверием правителя. Сравнивая себя с рабами, которых нередко пригоняли во дворец для тяжких работ, Мафи и его братья считали себя удачливыми. Им даже льстило то, что они, сыновья безвестного кузнеца из саванны, стояли у трона самого великого человека на земле.
      Нередко отряд молодых воинов, охраняющих трон в дни великих торжеств, становился свидетелем удивительного зрелища. Сотни молодых, прекрасных юношей и девушек Эдо танцевали перед божественным обба. Искусные барабанщики с величайшим усердием отбивали ритм, всё более усиливающийся. И наступал момент, когда бой барабанов и танец напоминали ураган. В такие минуты трудно было устоять спокойно, казалось, что какая-то колдовская сила сорвёт тебя с места и бросит к танцующим. Таких танцоров никто не видел в саванне. Да и вообще никто в саванне не смог бы себе представить всего богатства дворца, всей пышности одежд и красоты многочисленных жён обба. Мафи давно уже решил, что обба — самый счастливый человек на всей земле. Ведь ему всё подвластно и каждое его желание — закон. Мафи видел, как много искусных людей трудятся, чтобы
      угодить великому правителю Эдо. Подвластные обба вожди племён приносили к ногам повелителя слитки золота, серебра и бронзовые украшения. Ткачи доставляли ему такие красивые ткани, каких не делали даже в Кано. Каждый день во дворец приносили горы плодов — необычайных, невиданных, каких не было даже у старейшины племени Маваки, самого мудрого человека в Слоновьей Тропе.
      В дни больших торжеств обба принимал ещё более удивительные дары. Ему привозили из джунглей пантер, леопардов, львов и обезьян, громадные шкуры удавов и крокодилов, головные уборы из перьев пёстрых попугаев. Но эти перья украшали головы безвестных юношей 1 печальными глазами, которых угнали из родных селений и сделали воинами обба.
      Сыновья Бахаго ничему не удивлялись. За годы, проведённые во дворце, они ко многому привыкли. С одним они не могли примириться: они возмущались, когда видели купцов, которые покупали чёрных рабов. Рабов обменивали на породистых коней, доставленных из Аравийской пустыни. Их очень ценили в Эдо. За доброго коня великий обба, не задумываясь, отдавал пятнадцать молодых, здоровых рабов. Во дворце ходили слухи, что этих людей гонят на рудники и там они трудятся, прикованные цепями к скалам.
      Думая об этом, сыновья Бахаго чувствовали себя счастливыми, хоть и нелегко было стоять неподвижно знойными долгими днями.
     
      * * *
     
      Когда Макера очутился за воротами святилища, когда стража, стоявшая у порога дворца, впустила его и старый сановник, ведающий сокровищами, повёл его во внутренние помещения, вряд ли он мог подумать, что здесь, совсем рядом с ним, находятся его братья. В семье Бахаго давно уже отчаялись что-либо узнать о братьях. Макере почему-то всегда представлялось, что их угнали в далёкие края такие же белые люди, как тот, со светлой бородкой. Макера следовал за сановником из одного помещения в другое и всё старался рассмотреть удивительные украшения на стенах, на бронзовых столбах. Его восхищению не было предела. За годы, проведённые в Эдо, они с отцом изготовили много хороших вещей, но сейчас Макера увидел, что были у правителя Эдо куда более искусные мастера. Чего только они не делали из бронзы!
      Макера шёл и думал о том, какое счастье ему привалило и как хорошо, что он взялся сделать эту подвеску из слоновой кости. Если бы он не взялся за это, то работа была бы поручена тем искусным резчикам, которые живут на соседней улице, а ему, Макере, никогда бы не увидеть этого святилища.
      «Пусть не будет никакой награды, — думал Макера, — пусть не дадут драгоценных бус, пусть я только вернусь на свою улицу и рас скажу кузнецам и литейщикам обо всём, что увидел здесь, — большей награды мне не надо».
      А старый сановник всё вёл его бесконечными дворами, мимо дворцовых построек, мимо резных деревянных террас, мимо каких-то удивительных растений и благоухающих цветов. Он привёл его на конец в большой, просторный двор, где работали такие же кузнецы, как Бахаго.
      — Вот и твоё жилище, Макера! Отныне ты будешь при дворе ве ликого обба. Здесь твоё место! Искуснейшие мастера Эдо трудятся здесь. Они счастливы. Ведь они служат земному богу. Здесь ты будешь жить! Здесь тебя будут кормить...
      — Как — жить здесь? Ведь я пришёл получить награду за мой труд. Разве великий обба недоволен моей работой? Ему не понравилась голова красивой женщины? А головы португальцев вместо украшений? Я так старался...
      Ком застрял в горле Макеры. Он не мог больше сказать ни слова. Нет, он не заплакал. Он с младенчества знал, что мужчина не должен плакать. Но с ним что-то случилось. Какая-то тревога забралась в сердце, печаль запеленала его и крепкими руками схватила за горло. Такого с ним ещё никогда не было. Что же произошло? Макера силился вспомнить, как всё это получилось. Он вспомнил, как человек из дворца захотел сделать драгоценную подвеску из слоновой кости, а он, Макера, предложил ему свои услуги. И что же было в этом дурного? Нелегко ему было сделать эту подвеску, но он справился с нею. Отец и мать радовались. Ни одна вещь не казалась им такой хорошей. Вся семья ждала большой награды. И как было не ждать? Ведь за хорошую работу всегда следует награда. И вот теперь вместо награды — эти страшные слова. Может быть, он, Макера, не понял старого важного сановника? Он спросил:
      — Ты скоро отпустишь меня домой? Я согласен без вознаграждения. Отпусти меня. Пусть работа останется тебе. Отдай её обба. С меня хватит и того, что я побывал во дворце. Отпусти.
      — Ты говоришь неразумные слова, юноша. Я объяснил тебе, какая великая честь оказана твоему отцу, твоей матери и тебе. Ты будешь жить здесь. Пройдёт время, ты привыкнешь и даже не захочешь возвращаться домой. Тебе понравится. Ты видишь, как много людей трудятся в этом дворе? И в других дворах живут люди с такими же умелыми руками. Они создают много хороших вещей для великого правителя Эдо. Не упрямься и не вздумай бежать, тебе это не удастся. Принимайся за дело. У тебя умелые руки, но голова у тебя пустая. Зачем твердишь — домой! Где твой разум? Оставайся, принимайся за дело.
      Старый сановник повернулся и пошёл прочь, а Макера, схватившись за голову, вдруг закачался и завопил, словно в него попала
      отравленная стрела. Его окружили люди, которые трудились у горнов, месили глину, чеканили. Они окружили юношу и стали расспрашивать, что с ним случилось. А один из тех, кто вырезал из перламутровых раковин большие красивые бусы, повесил на шею Макеры нитку бус и зашептал:
      — О бусы, даруйте ему мудрость, изгоните из него злых духов, не подпускайте к нему тревог и бедствий!..
      Макера вдруг пришёл в себя. Столько чужих людей. Столько любопытных глаз. Стыдно. И всё же он сказал:
      — Я один остался у своего отца Бахаго, у своей матери. Они без меня погибнут. Меня позвали во дворец, чтобы расплатиться за драгоценную подвеску из слоновой кости. Я старался. Я хотел угодить божественному обба. Царский слуга был доволен, велел прийти сюда за наградой... Он обманул меня.
      — Бедный юноша! — сказал чеканщик, оставив работу. — Откуда ты мог знать, что каждый, кто удостоится чести войти сюда, уже не может вернуться обратно. Такое случилось и с нами. И вот мы живём здесь, а наши близкие ничего о нас не знают. Они могут подумать, что мы увезены к белым. Они могут подумать, что нас уже нет в живых. А мы здесь. И ты будешь с нами, юноша. Не печалься. Так захотели духи предков. А может быть, нас призвали сюда предки божественного обба? Старый сановник всегда нам говорит, что нам покровительствуют добрые духи.
     
      * * *
     
      Весь этот день Макера размышлял над тем, как бежать отсюда. Если бы ему удалось это совершить, он бы вместе с родителями вернулся в саванну. Он бы никогда больше не захотел жить в Эдо и не стал бы трудиться на это жестокое божество,. Пусть люди говорят, что в этом счастье, но он, Макера, не видит в этом счастья. Он сейчас так же несчастен, как в тот день, когда исчезли его братья. За что же столько бед?
      В этот день трое старших сыновей Бахаго, охраняя трон божественного обба, стояли молча, как бронзовые изваяния. Братья Макеры давно забыли думать о своём младшем любимом брате. Теперь они уже редко вспоминали Бахаго, свою мать, старейшину племени Маваки. Они стали взрослыми, важными и очень уверенными в себе. Они с пренебрежением смотрели на людей в цепях, которых приводили в дар божественному обба. Они больше думали о тех развлечениях, которые можно себе позволить в часы, когда не надо нести службу. Теперь они уже знали, что должны считать себя счастливыми, потому что они не участвовали в походах, где их могли убить.
      Они были счастливы от мысли, что великий обба жив и здоров. Они знали, что если он умрёт, то дух его может пожелать увести их вслед за собой.
     
      * * *
     
      Бахаго несколько дней провёл у ворот дворца в ожидании Макеры. И каждый раз, когда он возвращался домой, он видел плачущую жену и приношения у домашнего алтаря. Бахаго не мог объяснить Матери Макеры, почему так долго не возвращается сын. Он знал, что сын должен выйти из ворот дворца, — ведь его позвали, чтобы расплатиться за хорошую работу. А когда прошло несколько дней и Бахаго увидел, что его ожидания бесполезны, он стал думать о том, как бы повстречать того царского слугу, который прежде ходил к нему, а теперь словно забыл к ним дорогу.
      Бахаго не знал о том, что у царского слуги были сейчас совсем другие заботы. Теперь он ходил к другим ремесленникам и приглядывался, выбирая более искусного, чтобы так же хитро увести во дворец. Царский слуга, давно знавший Бахаго, увидев работу Макеры, сразу понял, что такого нельзя упускать. Такого надо было доставить во дворец. И он сделал своё дело. Теперь он старался заполучить другого, не менее искусного.
      Каждое утро Мать Макеры ставила миску с едой перед тенью сына, замазанной красной глиной. Когда она смотрела на рослого и, как ей казалось, очень красивого юношу, изображённого на стене, ей представлялось, что он рядом с ней. Когда не было Бахаго, она с ним разговаривала. А иной раз даже ждала ответа. Но тень молчала.
      — Может быть, его продали? — спросила как-то она у мужа.
      — Продали? У него золотые руки. У него золотая голова. Его заставили делать работу для дворца. Потом он вернётся. Подожди ещё, Мать Макеры! Надо быть терпеливой. Просто наш Макера превзошёл меня, превзошёл многих искусных мастеров. Он лепил глиняные формы, а оказалось, что в нём сидит дар резчика по кости. У него много терпения, Мать Макеры. Больше, чем у нас с тобой.
      — Духи предков наградили его бесценным даром, Бахаго, но
      лучше бы этот дар не вышел наружу. Пусть бы сын был с нами.
     
      * * *
     
      Они долго ждали, они ждали целых полгода. За это время Бахаго стал седым, а Мать Макеры стала плохо видеть от слёз. Старый горшечник в минуты просветления спрашивал:
      — Почему не видно Макеры? Я его люблю!
      Бахаго молча в исступлении месил красную глину, а Мать Макеры не сводила глаз с тени сына на стене хижины.
     
      * * *
     
      Макера трудился. Вначале ему было тяжко и очень печально, а потом он стал привыкать. Макеру окружали добрые люди, люди с хорошими руками и с такой же несчастливой судьбой. Они старались друг другу помочь, придумывали себе развлечения в те недолгие часы отдыха, которые наступали в сумерках.
      Как-то старый сановник — начальник двора, человек, которому обба доверил самых лучших мастеров своего царства, — пришёл и позвал искусного кузнеца, приказав ему взять инструмент, чтобы сделать работу в тронном зале дворца. Этот мастер из народа йоруба, по имени Олове, с большой готовностью последовал за старым сановником. Ведь он уже много лет не выходил за пределы двора ремесленников. Он был готов покинуть его ценою жизни.
      Олове остановился на зелёной лужайке, окружённой изгородью, где паслись белые козы и блеяли овцы. Он так давно не видел животных! Во дворе, где он жил, не было ни травинки. Олове нагнулся, сорвал несколько зелёных травинок и прижал их к губам. Ему показалось, будто он вдохнул аромат зелёной долины, покинутой им много лет назад.
      Что и говорить, он очень скоро убедился в том, что не здесь следовало искать счастья. Но пока он жил на улице литейщиков, пока рядом с ним были жена и дети, он ещё надеялся на удачу. А вот когда его заманили в эту ловушку, он понял, что всё потерял. Ведь жизнь его мало чем отличалась от жизни рабов.
      Олове должен был сделать новые подлокотники на тронном кресле великого обба. Ему поручили сделать золотые подлокотники и снять серебряные. Его привели в тот час, когда правитель Эдо отдыхал в прохладных комнатах дворца и когда у кресла стояли только охранники. Это были молодые, красивые воины. Олове по лицам узнал, что они из людей хауса, и ему очень захотелось поговорить с ними, но ему мешал старый сановник. Однако старику наскучило стоять тут на солнце. В этот час знойные лучи забирались даже под резную крышу террасы и стоять здесь было жарко и утомительно. Старик ушёл в тень, а Олове тут же тихонько обратился к одному из охранников. Он сказал:
      — Я вижу, вы из людей хауса. Давно ли вы здесь?
      — Я делал отметины на палке, — ответил старший. — Каждый год отмечал надрезом. Одиннадцать отметин — одиннадцать лет.
      — Откуда вы?
      — Из великой саванны, есть там одно селение, где люди более счастливы, чем люди Эдо. Это Слоновья Тропа. Был у нас отец, Бахаго. С тех пор как нас похитили жрецы уму-чукву, мы не видели ни отца, ни матери, ни младшего брата Макеры.
      — А сколько же вас?
      — Трое. Я старший, Мафи.
      Старый сановник прервал разговор Олове с сыновьями Бахаго. Впрочем, разговор вёл только Мафи, младшие молчали. Они привыкли всегда молчать, когда стояли на посту. Мафи ответил, потому что сам не прочь был узнать, откуда Олове.
      Когда Олове в сумерках вернулся в тот двор, где работали ремесленники, он собрал вокруг себя кузнецов, литейщиков, резчиков и стал им рассказывать во всех подробностях о том, что повидал за день. И к слову рассказал о трёх сыновьях кузнеца Бахаго, которых одиннадцать лет назад пригнали из саванны.
      — Повтори! Всё повтори! — воскликнул Макера, заглядывая в глаза Олове и не веря своим ушам. — Знаешь ли ты, что это мои братья? Ты понимаешь, Олове? Случилось чудо, нашлись мои братья! Возможно ли это? Люди, скажите, может такое случиться?
      — До ведь это случилось! — воскликнул Олове.
      Он был счастлив, что принёс такую радость бедному юноше. Все старые мастера жалели Макеру. И не только жалели — они уважали его за удивительное мастерство.
      — Это всё возможно! — повторили вслед за Олове другие люди. — Теперь надо искать случая, чтобы свидеться. Мы тебе поможем, Макера. Теперь ты не должен печалиться. Добрые духи пришли к тебе, а злые отступили.
     
      * * *
     
      Через несколько дней, когда старый сановник пришёл проверить работу своих мастеров, они обратились к нему со странной просьбой. Они попросили сделать для Макеры одно доброе дело: позволить ему посмотреть тронное кресло великого обба. Посмотреть в тот час, когда обба спит и когда, кроме охранников, никого нет под крышей резной террасы.
      — Сделай, добрый человек, такую услугу Макере. Это будет ему наградой за его труд. Посмотри, как он хорошо сделал свою работу.
      И Олове показал сановнику небольшую изящную солонку, вырезанную из слоновой кости. На солонке были изображены весёлые, смеющиеся люди хауса. Они сидели, взявшись за руки, мужчины и женщины, сидели в кружок, поддерживая головами мисочку для соли. Солонка была так хороша, изображённые на ней люди хауса были такими весёлыми, что старый сановник не смог отказать в просьбе и пообещал мастерам выполнить её.
      Однако Макере долго пришлось ждать обещанного. Он так томился, что Олове, ставший теперь его другом, пожалел юношу. Однако он строго сказал ему:
      — Имей терпение, Макера. Без него не проживёшь во дворце великого обба.
      Макера томился, ждал и не мог дождаться желанного дня. Они тянулись бесконечно. К огорчению Макеры и его друзей, старый сановник больше никого не звал делать работу в том святилище, где побывал Олове.
     
      БРОНЗОВЫЙ ВСАДНИК БАХАГО
     
      — Хотел бы я знать, сколько времени могут продержать во дворце Макеру? — спрашивал Бахаго своего соседа, который научил его делать бронзовые скульптуры и был добрым другом кузнеца из саванны.
      — Это зависит от старого сановника, который является начальником всех ремесленников дворца. Должно быть, Макера понадобился ему для большой работы. Ходи к воротам дворца, может быть, встретишь царского слугу. Кто ещё скажет тебе, кроме него?
      Но Бахаго и без того часто ходил к воротам дворца. Он уже хорошо знал лица царедворцев, которых ему пришлось повстречать. Он видел, как открывались ворота по приказу главного охранника. Бахаго на всю жизнь запомнил бронзовую скульптуру священной змеи с раскрытой пастью, словно готовой проглотить целого леопарда. Но царского слуги не было.
      Как-то раз, вернувшись домой, он обрадовал Мать Макеры новостью: уже видны башни, для которых он сделал бронзовых птиц.
      — Должны же прийти за птицами.
      — Давно должны, а всё не идут. Никогда ещё царский слуга не исчезал на такой долгий срок. Может быть, он умер? Может быть, духи предков призвали его к себе?
      Это предположение жены очень взволновало Бахаго. Что же он будет делать, если случилась такая беда? И к кому тогда обратиться? Ведь охранники не разговаривают.
      — Я знаю, что делать, — сказала Мать Макеры. — Мы возьмём всех этих птиц, принесём их к воротам дворца и потребуем, чтобы их забрал начальник двора ремесленников. Если они ему нужны, он их заберёт. А мы увидим его и спросим про Макеру.
      — Ты хорошо придумала это, только смотри, как бы охранник не проткнул тебя копьём.
      — Никогда не думала, что подвеска, сохранившая моё лицо, принесёт нам несчастье. Что же нам делать, Бахаго?
      Они ещё не придумали, что им делать, как вдруг пришёл царский слуга, которого Бахаго уже не надеялся увидеть.
      Бахаго так обрадовался, что даже не стал его укорять. А цар-
      ский слуга, должно быть, не чувствовал за собой никакой провинности. Он был весел и приказал людям из дворца забрать всех бронзовых птиц, сделанных Бахаго.
      — Я с тобой расплачусь, — сказал царский слуга. — А если хочешь, расскажу тебе про Макеру. Он понравился начальнику двора ремесленников.
      — Расскажи хоть что-нибудь! Мы боялись, что уже нечего рассказывать о нашем сыне. Да и тебя, боялись, не увидим.
      — Я видел Макеру. Он доволен! Он работает. Хорошую работу делает. Теперь ему уже не дают лепить глиняные головы для литейщиков, он делает резьбу по кости.
      Мать Макеры впилась глазами в его лицо, словно старалась прочесть на нём что-то недосказанное. А Бахаго, опустив голову, думал о том, как же узнать истину. Наконец Бахаго решился и спросил царского сдугу, нельзя ли ему повидать сына. И почему сына заперли за стенами дворца и не выпускают? А Мать Макеры вдруг, не сдержавшись, зарыдала, не стесняясь чужого человека.
      — Замолчи! — прикрикнул на неё Бахаго. — Дай слово сказать!
      — Зачем же лить слёзы? — спросил царский слуга. — Твой сын удостоен великой чести, а ты, глупая женщина, не понимаешь этого. Пройдёт немного времени, Макере станут доверять и позволят навестить вас.
      Царский слуга был немногословен. Он забрал всё, что было сделано кузнецом для дворца обба, оставил ему в уплату несколько кусков ткани, пару кож, какие-то ремни, немного проса и сказал, что Бахаго должен и впредь старательно работать, если он хочет пользоваться расположением божественного правителя.
      — Помни, Бахаго, — сказал царский слуга, — гнев обба страшен.
      Кузнец не решился ответить царскому слуге по достоинству. Но
      когда хижина опустела, гнев Бахаго вышел из него горячим потоком. Проклиная правителя Эдо и всех его царедворцев, кузнец призывал погибель на их головы.
      — Он угрожает мне гневом обба, а я больше ничего не боюсь! Всё самое дурное уже обрушилось на нас. Я бы хотел сжечь дворец обба с его воинами и слугами. Только мне жалко Макеру.
      И всё же Бахаго набрался терпения, он ждал сына. А Мать Макеры каждый день на рассвете ставила пищу у стены хижины, где сохранилось изображение уходящего Макеры. Бедная женщина нередко целовала глиняную пятку сына. Когда не бывало Бахаго, она гладила сына по курчавой голове и говорила ему ласковые слова. А потом, словно очнувшись и почувствовав шершавую поверхность стены, убегала в хижину и принималась за какое-либо дело, чтобы отвлечь себя от печальных мыслей. Теперь она уже реже думала о трёх старших сыновьях, потому что время разлуки с ними было слишком велико и отдалило её от них.
      Как-то Мать Макеры сказала Бахаго:
      — Если бы ты сделал что-нибудь удивительное, тебя бы, может быть, пустили во дворец и ты бы увидел Макеру. У тебя золотые руки, Бахаго, ты всё можешь. Подумай о Макере, ведь ты его любишь.
      Бахаго всю нрчь думал над словами жены. Конечно, он на всё готов, чтобы спасти сына. Но что он может сделать? Всё, что он умел, он уже сделал. Чем он может удивить царского слугу, жрецов, хранителя сокровищ? И тем более совсем невозможно удивить самого божественного обба. Однако что-то надо было придумать. И Бахаго придумал. Он решил сделать бронзового всадника со Священным топором в руках. Он хотел изобразить божественного обба сидящим на прекраснейшем коне. В руках обба — топор, упавший с неба.
      Для этого Бахаго стал ходить к воротам дворца, чтобы как следует рассмотреть хорошего коня. Он ходил несколько дней подряд и увидел такого коня. Его привели люди в белых одеждах, жители Аравийской пустыни, пожелавшие взамен за горячего скакуна получить рабов и рабынь. Бахаго подошёл к ним, спросил разрешения потрогать коня и не сдержался: спросил людей в белых одеждах, много ли они получат за этого красавца. И один из людей пустыни сказал:
      — Если божественному обба'очень захочется иметь этого скакуна, он не пожалеет пятнадцати невольников.
      — Ты хочешь купить рабов? — спросил, не скрывая своего ужаса, Бахаго. — Людей ремесла? Пастухов? Или умеющих возделывать землю для посадок ямса?
      — Пожалуй, лучше всего пастухов.
      Это успокоило Бахаго. Это означало, что сегодня Макере не угрожает опасность. Сегодня его никуда не отдадут.
     
      * * *
     
      Кузнец принялся за работу. Он никогда ещё так старательно не делал глиняных форм. Ему помогала Мать Макеры. Она месила глину. И хоть ноги её были не такими сильными и крепкими, как у Макеры, она делала работу хорошо, и Бахаго был доволен. Он сделал красивого коня, но совсем не похожего на того прекрасного скакуна, за которого купец пожелал получить пятнадцать рабов.
      Бахаго никогда прежде не делал такой скульптуры, ему было трудно. К тому же у него не было бронзы, чтобы сделать большую скульптуру. И хоть конь был невелик, а всадник совсем маленький, всё вышло как нельзя лучше.
      Всадник был похож на многочисленные фигуры обба и его предков, каких немало сделал Бахаго за годы, прожитые в Эдо. Высокий головной убор всадника был с причудливыми украшениями, на шее — тяжёлые бусы, а в руках — священный топор, который отгонял гром и молнию.
      Прошло много-много дней, прежде чем была закончена эта глиняная фигура всадника. А ещё больше дней прошло, прежде чем это глиняное изображение было залито горячей бронзой.
      Бахаго трудился втайне от царского слуги, оставляя работу лишь для того, чтобы приготовить форму для новых скульптур. Когда царский слуга приходил к нему, Бахаго показывал ему недоделанные фигурки петухов, ястребов, попугаев, а всадника не показывал. Мать Макеры всегда вовремя накрывала бронзового всадника циновками. Скульптура была небольшая, а работы было много.
      — - Когда же мы увидим Макеру? — спрашивал Бахаго царского слугу. — Ты давно обещал. Мы одни на всём белом свете. Разве ты забыл, что три старших наших сына угодили в лапы жрецов уму-чукву? Я говорил тебе об этом. Я просил твоей милости. Где же твоё сердце?
      — Я помогу тебе увидеть Макеру. Я обещаю тебе, что сегодня же скажу ему о том, как вы ждёте его. Пусть надеется на встречу. А увидитесь вы во время большого торжества, когда на площади перед дворцом божественный обба будет призывать добрых духов и будет приносить жертвы перед бронзовыми и деревянными изображениями своих предков. Я позабочусь, чтобы Макера был на этом торжестве, а ты с Матерью Макеры сможешь повидать его.
      На этот раз царский слуга не обманул. Он выполнил обещанное. Он увидел Макеру и рассказал ему обо всём. Радости Макеры не было предела. Теперь он знал, что живы его братья и что живы его родители. И если добрые духи придут ему на помощь, то все они встретятся, а встретившись, никогда уже не расстанутся. Они все уйдут в саванну. Им больше не нужен прекрасный город Эдо. Им не нужны дворцы божественного обба. Они дадут друг другу клятву никогда не посещать города Кано, где бродят злобные жрецы уму-чукву. Они вернутся в саванну. И, если жив старый Маваки, вождь племени мудрый Маваки, они будут его почитать и приносить ему дары.
      Когда Макера ночью у костра рассказал Олове и другим кузнецам и резчикам обо всём, самый старший из резчиков по дереву подошёл к Макере, сел с ним рядом и сказал:
      — Послушай, юноша, осталось двадцать пять дней до того дня, когда на площади дворца будет великое торжество. Я и мои помощники сделали для этого торжества деревянные скульптуры предков божественного обба. Деревянные идолы нам помогут.
      — Как они смогут помочь? — горячо спросил Макера.
      — Послушай, юноша, я задумал нечто удивительное? Тебе надо повидать своих братьев и договориться с ними. Понимаешь? Накануне того дня, когда будет торжество, они должны быть свободны. В этот день им не следует быть в охране. В этот день я должен увидеть их. Я выведу их за ворота дворца.
      — Их же не выпустят! — воскликнул Макера. — Разве ты забыл слова Олове?
      — Не торопись, послушай старого человека. Двадцать пять дней я буду трудиться для этого. В трёх больших деревянных фигурах я выдолблю отверстия. Я сделаю так, что в каждой статуе сможет поместиться один из твоих братьев. Я сделаю большие отверстия в головном уборе каждой статуи, чтобы твои братья не задохнулись, пока мы будем их перетаскивать за ворота дворца и устанавливать на площади у священных алтарей. Алтари эти ставят ночью, и божественные изображения мы также всегда устанавливаем ночью. Жрецам, занятым приготовлениями к священнодействию, будет не до нас. Ты понял, юноша, что я задумал?
      — Не знаю, как и благодарить тебя! — закричал Макера и бросился обнимать старого резчика.
      Теперь только бы увидеть братьев. Но как это сделать? И тут на помощь пришёл Олове. Он то и дело напоминал старому сановнику о давнем его обещании.
      И вот в один из жарких дней, когда божественный обба отправился на покой, во дворе ремесленников появился старый сановник. Он позвал Макеру и велел ему следовать за ним в святилище обба. Старый сановник привёл Макеру к трону божественного обба, за которым стояли трое охранников.
      Это его братья? Но как они изменились! Макера никогда бы их не узнал, если бы Олове не рассказал, как они одеты. На братьях были богатые доспехи. Макера молча рассматривал трон и всё ждал, когда старый сановник отойдёт в сторону. И он дождался. И тогда Макера тихо спросил:
      — Здесь есть Мафи? Здесь его братья?
      — Кто ты? Откуда ты знаешь Мафи и его братьев?
      — Я Макера, сын Бахаго! Братья, вы не узнаёте меня?
      Трое охранников, которые уже много лет привыкли стоять безмолвно и неподвижно, подобно бронзовым статуям, вдруг забыли об этом. Они оставили свои места за троном и бросились обнимать Макеру. Они тискали его, целовали и смеялись. Они были так рады, что даже позабыли о том, где они находятся. К счастью, зной прогнал старого сановника, и никто не мог помешать. А Макера тотчас же рассказал им о задуманном. Рассказал о том, что в канун дня торжества, вернее, в ночь они должны находиться вблизи ворот ремесленников, чтобы старый резчик смог спрятать их в своих статуях и вынести за ворота дворца.
      Макера рассказал о том, как найти улицу литейщиков, и велел укрыться в хижине Бахаго. Он знал, что в эту ночь Бахаго уже займёт место на площади, как это сделают многие простолюдины, которые хотят увидеть великое торжество. Он рассказал о том, как царский слуга пообещал ему помочь повидать родителей. И тогда все четверо поняли, что близок счастливый час свободы и что недолго уже осталось томиться в этом святилище.
      Бахаго неустанно трудился над изображением божественного всадника. Ему надо было закончить бронзовую статую ко дню торжества. Он хотел увидеть на площади перед дворцом самого хранителя сокровищ и предложить ему взять эту статую во дворец, взять безвозмездно, с одним только условием: чтобы Макера вернулся домой.
      И вот день торжества. Накануне, ночью, Бахаго и Мать Макеры в последний раз чистили и полировали превосходного бронзового всадника. Они делали это при свете факела, и, несмотря на то что скульптура была всего лишь в один локоть, всадник казался им таким величавым — настоящим божеством. Мать Макеры не переставала восхищаться красотой коня. Божественного обба она боялась. И если она решилась очень тщательно, до блеска, отполировать коня, то к всаднику она не прикоснулась. Это сделал сам Бахаго, произнося при этом какие-то одному ему известные заклинания.
      Однако они не решились взять с собой эту скульптуру. Перед самым уходом Бахаго поставил её посреди хижины и решил позвать слугу обба, чтобы тот забрал этот дар и вручил его самому правителю Эдо, передав ему просьбу кузнеца вернуть Макеру домой.
      Они отправились на площадь в темноте и заняли места поблизости от алтарей.
     
      * * *
     
      А в это время резчик по дереву в последний раз проверял, насколько хорошо и незаметно приоткрываются задние створки в божественных изображениях предков обба, которые должны были на этот раз помочь сыновьям кузнеца Бахаго получить свободу. Старый резчик никогда не видел Бахаго и сыновей его тоже не видел. Он знал только Макеру и знал, какие несчастья постигли эту семью. Но ему очень захотелось помочь безвестному кузнецу из людей хауса. Ведь он тоже был из людей хауса, хотя никогда не бывал в саванне.
      Деревянные статуи были сделаны очень искусно. Хорошо, что с самого начала они были задуманы такими большими, намного больше человеческого роста. Иначе не осуществилось бы желание Макеры.
      Но вот люди, живущие за воротами ремесленников, подняли статуи и понесли их. У ворот они остановились. И тут к ним подошли трое из охраны божественного обба. Макера узнал своих братьев. Со слезами радости смотрел он, как старый резчик помогал им забраться в деревянные статуи.
      — Не бойся, Макера, — сказал старый резчик, — твои братья не задохнутся, я обо всём позаботился. Я думаю, что им трудно будет
      стоять неподвижно, но ведь они привыкли, да и недолго им придётся ждать в деревянных темницах.
      — Да, нам не привыкать, — согласился Мафи.
      В полутьме сверкнули его ровные белые зубы. Но Макера не услышал раскатистого смеха своего старшего брата. Мафи уже разучился смеяться весело и заразительно, как он делал это в саванне, помогая отцу плавить бронзу для наконечников стрел.
      — Когда настанет утро и ты уже будешь свободным, — сказал старый резчик, обращаясь к Мафи, — пойди к базару и вблизи южных ворот найди маленький домик с крышей из резного дерева. Такой крыши нет больше нигде. Под этой крышей жила моя семья. Всем, кто ещё жив, передай моё благословение, скажи, что я здесь, а душа моя с ними. Руки мои трудятся для обба, а мысли мои5 — под крышей моего дома. Передашь?
      — - Передам, добрый человек. Почему же тебя никто не смог посадить в такую статую? Почему не помогли тебе бежать отсюда?
      — Таких больших статуй прежде не делали. Да и воспользоваться ими можно лишь в день такого торжества. А торжество бывает раз в году, и нужно, чтобы духи предков во всём покровительствовали тебе. Если через год наступит такой же день и если обба велит сделать такие же большие статуи из дерева, то кто знает, может быть, ещё кому-нибудь посчастливится вырваться отсюда.
      Люди потащили статуи, а Макера, позабыв осторожность, побежал за ними. Он выскочил бы за ворота, если бы старый резчик не отшвырнул его.
      — Наберись терпения, Макера, — прошептал старик, показывая ему крепко сжатый кулак. — Своей торопливостью ты всех нас погубишь. Дождись утра, глупая голова. Ведь хранитель сокровищ обещал выпустить тебя за ворота на торжество. Так терпи же..
      Всю ночь на площади у дворца суетились люди. У алтарей стояли жрецы в передниках, с бронзовыми браслетами на предплечьях, с ожерельями на шее, с глубокими рубцами на лбу и на груди.
      В громадных клетках метались леопарды и львы, оглашая площадь страшным рычанием. Крепкие клетки, сколоченные искусными мастерами, были надёжны. Звери, доставленные охотниками из дремучих тропических лесов, бесновались. Неподалёку от рычащих зверей лежал в гигантской корзине живой питон, священная змея, которой должны были отдать на съедение пантеру и рысь. Питон был самым большим из всех, какие встретились отважным охотникам за змеями в течение целого года. Однако он был намного меньше того бронзового питона, который свесил свою раскрытую пасть над главными воротами дворца великого правителя Эдо.
      Вокруг алтарей горели костры, собирались жители из дальних и близких селений, жаждущие увидеть великого обба в священном облачении, расшитом красными кораллами.
      Пока ещё тихо и безмолвно стояли барабанщики. Но все знали, что, когда начнётся торжество, гром и рокот барабанов заглушат вопли ликующей толпы, восторженно встречающей божественного обба. Рядом стояли деревянные и кожаные барабаны, а возле них — чёрные полуголые люди с телами, смазанными жиром, умеющие извлекать из барабанов то громкие и тревожные, то приглушённые, мягкие, рокочущие звуки. Барабанщикам предстояло много потрудиться, пока будет длиться церемония жертвоприношений. Никто не знал, чего пожелает великий правитель Эдо. Может быть, он принесёт в жертву диких животных, а может быть, обречёт на священную гибель людей. Во всей стране не было более великого и более грозного человека. Обба был равен земному богу. Но если будут принесены в жертву грозному богу люди, то барабаны должны заглушить предсмертные крики несчастных.
      Деревянные статуи, поставленные рядом с алтарями, хранили тайну трёх беглецов. Братья Макеры могли выйти на волю только тогда, когда у алтарей не будет жрецов. Люди, принёсшие статуи, ждали, когда же можно будет приподнять створки деревянных божеств. Чтобы отвлечь внимание жрецов, старый резчик подбежал к корзине со священным питоном и закричал:
      — Люди, священная змея покинула свой дом!: Беда случилась, люди!
      Жрецы бросились на этот крик. А в это время открылись деревянные створки на священных статуях, и сыновья Бахаго скрылись в ночной темноте. На пустынных уличках они бежали изо всех сил, а когда до них доносились голоса людей, которые спешили к месту торжества, Мафи и его братья прятались в тёмных проёмах глиняных оград или прижимались к стволу тенистого дерева. Люди шли с факелами, весело переговариваясь. Одни тащили на головах корзинки с провизией, другие были увешаны связками бананов. Все знали, что священнодействие может затянуться на несколько дней. Надо было позаботиться о еде и питьё для детей, да и себя не забыть.
      — Посмотрите, — сказал Мафи братьям, когда увидел четверых мальчишек с калебасами на головах. — Они в том возрасте, в каком мы были, когда покинули саванну и пошли в Кано. Посмотрите, как они веселы. Отец освещает им путь высоко поднятым факелом. А мать то и дело повторяет: «Не уходите в темноту, вас могут увести злые люди...»
      У Мафи защемило сердце. Он вспомнил саванну и путешествие в Кано, когда мать точно так же просила их не уходить в темноту.
      — Как давно это было! — прошептал Мафи. — Как долго мы бродили в тёмной чаще жизни, более страшной, чем чаща тропического леса. Нас лишили родителей, нас превратили в рабов. Теперь я понял это.
      — Мы даже ни разу не видели этого торжества на площади перед
      дворцом, — ответил брат. — Мы мало отличались от тех бронзовых статуй, которые стояли вокруг трона. Нам нельзя было выйти за ворота. И так могла пройти вся жизнь. А для чего? Чтобы угодить обба? Как ты думаешь, Мафи, он в самом деле богаче всех людей на земле?
      — Может быть, он и богаче, а мы будем счастливей в своей саванне.
      Сыновья Бахаго были спасены. Старый резчик выполнил свой замысел. Но что сделает с ним главный жрец? Вот он уже приближается к дому священной змеи. Сейчас жрец увидит питона и тогда... За жрецом следуют его помощники. В руках у них факелы. Они могут выжечь глаза. Они могут зажарить на костре. Они могут бросить его, старого резчика, в клетку с питоном. Ах, почему он, глупый человек, не догадался открыть клетку и выпустить питона! Надо было открыть клетку, выпустить змею, а потом уже крикнуть. Но желание скорее отпустить юношей затмило ему разум. Он поспешил, и теперь его ждёт страшная расправа. Вот уже близок свет факелов. Видны злые и гневные глаза главного жреца. А питон, словно назло, сотрясает клетку своим сильным и мощным телом..
      — Зачем ты обманул меня, ничтожный человек? — закричал главный жрец, представший перед резчиком в своём торжественном рблачении. В свете факелов была хорошо видна юбка из шкуры леопарда и бусы на длинной морщинистой шее жреца. — Безумный человек! Ты отвлёк меня от священнодействия для того, чтобы посмеяться надо мной?..
      Вцепившись в плечи старого резчика своими большими цепкими руками, главный жрец тряс старика, словно желая вытрясти из него все внутренности. Но старый резчик молча переносил все оскорбления. Он молчал даже тогда, когда жрец обрушился на него с кулаками. Когда резчик повалился на землю с окровавленным лицом, жрец дал знак своим помощникам вернуться к священным статуям.
      Они торопились, надо было подготовиться к жертвоприношениям духам предков. Целое стадо жертвенных животных было доставлено из окрестных селений. Обычай предков требовал и человеческих жертв, но это уже зависело от прихоти великого обба. Если земное божество пожелает угодить добрым духам, то сделает знак. Жрецы всегда готовы выполнить волю земного бога.
     
      * * *
     
      Уже светало, а за воротами двора ремесленников никто не спал. «Удастся ли побег Макеры? Сумеют ли убежать и скрыться до рассвета сыновья кузнеца Бахаго?» — об этом думали все обитатели двора, подчинённые старому сановнику.
      Больше всех тревожился сам Макера. Уже вернулись резчики по
      дереву, которые вытаскивали деревянные скульптуры на площадь, а старого резника всё не было. Никто не знал, куда он девался. Макера подумал, что его, может быть, обрекли на гибель и отдадут на съедение тому гигантскому питону, о котором все сейчас говорили, хотя никто его не видел. Макере казалось, что все охранники, вся стража, все сановники знают о побеге его братьев. Он даже позабыл о том, что, кроме нескольких друзей, никто больше не знает о том, что в охране дворца есть его братья. Макера призывал добрых духов, моля их о милости. Он ходил по двору, искал старого резчика и не находил его.
      «А может быть, он убит за то, что спрятал в чреве статуй сыновей Бахаго? Кто скажет, куда исчез старый резчик?»
      Макера горевал, не находил покоя.
      Наконец пришло утро. Ворота со скрипом растворились и пропустили на площадь всех людей дворца, которые должны были участвовать в великом торжестве. Вместе с другими вышел на площадь и Макера. Он тут же кинулся к толпе ремесленников, расталкивая всех. Он искал своих родителей. Они стояли печальные, состарившиеся.
      Й вдруг к ним протянулись худые горячие руки. Они обвились вокруг плеч матери, а затем Макера припал к голове Бахаго и ощутил тёплые слёзы, катившиеся по морщинистым щекам кузнеца.
      — Отец, бежим! Мать, торопись! Скорее!
      Они выбирались из безмолвной толпы. Взоры людей были устремлены к воротам дворца, где уже показались алые носилки и опахала, сделанные из перьев пёстрых птиц. Все с нетерпением ждали, когда из-под шёлкового балдахина покажется голова божественного обба. За носилками следовали вельможи в сверкающих одеждах, с драгоценными бусами на шее, многочисленные воины в богатом вооружении. Никто не обратил внимания на семью Бахаго, которая наконец выбралась из толпы и кинулась в ближайший переулок, чтобы незаметно добраться домой.
      А в это время трое сыновей Бахаго уже сидели в хижине своего отца. Они уже отведали просяные лепёшки, которые с любовью приготовила Мать Макеры. Они уже много раз с любопытством рассматривали бронзового всадника и, перебивая друг друга, рассуждали о том, как всё переменилось за эти годы. Они были поражены тем, что все эти годы их родители жили рядом с ними и ничего не знали о своих сыновьях.
      — Мы считали себя знатными, — говорил Мафи, — а мы были пленниками обба. Как же случилось, что эта жизнь казалась нам сладкой?
      Снаружи послышались голоса, и вслед за тем на пороге появился старый седой человек. Мафи кинулся к нему, а отец, решив, что это люди из охраны дворца и что они хотят причинить им зло, бросился бежать, увлекая за собой Макеру и худую печальную женщину.
      — Это наша мать, это наш отец! — воскликнул Мафи.
      И тогда лишь Макера запрыгал, закружился и стал хохотать как безумный.
      — Бахаго, это твои сыновья! Мать Макеры, покорми своих детей! — кричал Макера, толкая братьев в объятия матери.
      Все кричали, смеялись. Мафи щупал мозолистые руки отца и хлопал его по плечу, словно хотел проверить, крепко ли стоит на ногах кузнец из Слоновьей Тропы.
      — Эти руки сделали всадника? — спрашивал Мафи отца. — Может быть, эти руки сделали тех бронзовых птиц, которые мне пришлось посадить на маленькие башни дворца?
      — Эти руки!
      Бахаго протягивал руки к сыновьям и повторял:
      — Руки Макеры связали нас!
      А когда сыновья стали расспрашивать о том, как это случилось, что руки Макеры объединили семью Бахаго, кузнец вдруг вспомнил:
      — Мать Макеры, ты боялась, что твоё изображение на священной подвеске принесло нам несчастье и лишило нас последнего сына. Ты думала, что мы уже никогда не увидим Макеру. Теперь ты видишь, что подвеска, сделанная Макерой, принесла нам счастье. Как хорошо, что Макера взялся за это дело! Если бы ты, Макера, не пошёл во дворец обба, нам бы никогда не пришлось увидеть твоих братьев.
      И снова они целовались, обнимались и, перебивая друг друга, рассказывали о том, о чём давно хотели поведать друг другу.
      — Однако нам надо торопиться, — сказал Макера. — Наша беспечность погубит нас. Как только придёт смена караула и вас хватятся, будет объявлена тревога. Я многое узнал за воротами ремесленников. Там были добрые люди. Отец, когда мы вернёмся в саванну, я прежде всего сделаю изображение Олове, а потом сделаю изображение старого резчика. Это он трудился столько дней, чтобы помочь нам.
      — А я смотрю на Макеру и глазам своим не верю, — признался Мафи. — Когда мы расстались, он был совсем малышом, а теперь такой разумный и умелый. Молодец Макера!
      И снова, уже в который раз, Мафи рассказывал о том, как его и братьев спрятали в больших статуях, как тащили их по площади и как страшно было стоять в тесной темнице, не имея возможности повернуться.
      — Бедный старый резчик так и не вернулся, — - сказал опечаленный Макера. — Может быть, его кто-нибудь выдал?
      Всем четверым сыновьям Бахаго было грустно, оттого что за них пострадал хороший человек, принёсший им такое добро.
      — Но, прежде чем покинуть Эдо, я должен выполнить просьбу старого резчика: зайти в его дом вблизи южных ворот, у базара, — сказал Мафи. — Старый резчик дал нам свободу, пусть хоть его семья узнает о том, что ночью, в канун торжества, он был жив.
      — Тогда возьми этого всадника, — предложил Бахаго, — заверни его в тряпку и потащи в дом старого резчика. Скажи его родным, что за этого всадника они могут просить царского слугу вернуть им отца. Хранитель сокровищ знает цену этой вещи. Ведь я сделал этого всадника, чтобы вызволить Макеру.
      Мафи тотчас же завернул в тряпку драгоценную скульптуру и побежал к базару. На нём была вышитая рубаха, которую мать приготовила на случай, если сыновья вернутся домой. Теперь никто не смог бы подумать, что ещё вчера Мафи был охранником у трона великого обба. Очень скоро Мафи нашёл резную деревянную крышу маленького дома. Он вошёл в калитку и столкнулся со старым резчиком, который вместе с женой и детьми готовился покинуть свой дом. Иначе для чего были свалены в кучу мешки и корзины, калебасы и деревянные скульптуры предков?
      — Ты здесь, хороший человек? А мы тревожились о тебе.
      — Я рад тебя видеть, Мафи. Я был избит и уполз окровавленный. Жрецы думали, что я мёртв. Но мне удалось в сумерках уползти и покинуть площадь перед дворцом.
      — А мы бежим в саванну, — сказал Мафи. — Я принёс этого всадника, чтобы выручить тебя из плена. Отец думал, что твои родные обменяют всадника, отдадут его во дворец, а тебя заберут домой. Я рад отдать тебе этого всадника. Получи за него что-либо хорошее для своей семьи. Прощай!
      — Мы встретимся ещё на большом базаре в Кано! — крикнул вслед Мафи старый мастер. — Там мы обменяем всадника.
      Пока Мафи бегал к домику старого резчика, семья Бахаго собралась в дорогу. Мать Макеры сложила в корзинку еду, простилась с очагом, простилась со своей хижиной, на стене которой осталась тень Макеры, а потом позвала старого гончара, который с удивлением таращил глаза на молодых весёлых парней, и они пошли.
      У ворот великого и грозного города Эдо их ждал Мафи. В этот час, когда с площади у дворца доносились вопли людей, рычание животных и тревожный бой барабанов, у ворот не было стражи, и можно было уйти, не боясь воинов обба. В этот час все улицы города были пустынны.
      Как только семья Бахаго очутилась за воротами, все пустились бежать по пыльной дороге, время от времени оглядываясь, страшась погони. Но погони не было. Они покинули Эдо в счастливый час великого торжества, которое должно было продлиться несколько дней.
      Они шли без устали целый день, до заката. Только Мать Макеры задыхалась от быстрой ходьбы да Бахаго всё время оглядывался, нет ли погони. Братья были веселы, словно перед ними уже расстилалась саванна. Они были свободны и не хотели больше думать об опасности. Они верили в счастливое возвращение. Все они хотели поскорее увидеть свою саванну.
      — Теперь нам есть о чём рассказать у праздничного костра в саванне, — заметил Мафи и с лукавой усмешкой хлопнул по плечу Макеру. — Помнишь, Макера, как тебе хотелось побольше всего запомнить в Кано, чтобы рассказать своим сверстникам в Слоновьей Тропе? Кто бы мог подумать, что твоё желание исполнится через столько лет.
      — В самом деле, сынок, кто бы мог подумать, — вмешался в разговор Бахаго. — Пути жизни так же извилисты и загадочны, как тропы в саванне, когда бурые, жёсткие травы скрывают в своих зарослях самого крупного слона.
      В сумерках, когда город Эдо был уже далеко позади, Бахаго позволил всем передохнуть, поесть и поговорить о будущем.
      — Тебе не жаль города Эдо? — спросила Мать Макеры. — Теперь ты уже никогда не будешь делать головы божественных предков обба. У тебя никогда не будет такой большой литейной.
      — Мне ничего не жаль, Мать Макеры. У нас четверо прекрасных сыновей, разве это не богатство? Мы снова будем делать бронзовые наконечники стрел. Мы снова будем получать в награду мясо антилопы, а томбо сделаем сами.
      Как много лет прошло с тех пор, как они тащились по этой дороге! Но, как и прежде, впереди всех шёл кузнец Бахаго, за ним шла Мать Макеры, а за ней четверо сыновей. Только на этот раз уже не было шустрых и непокорных мальчишек. Шли взрослые люди, узнавшие жизнь. Они научились ценить свободу.
      В грозном Ненине
      Послесловие
      Перед нами воин на коне, в царском головном уборе, с небесным топором, отгоняющим гром и молнии, со священными бусами на шее. Важно восседает на коне царь Бенина, правитель одного из древнейших государств Южной Нигерии.
      Это одна из бронзовых скульптур, которая была сделана безвестным мастером Бенина, возможно, пятьсот лет назад. В ту пору Бенин назывался царством Эдо, и правил им божественный обба — всемогущий царь, особа священная, наделённая магической силой.
      Искусные ремесленники и строители Эдо воздвигли величественные дворцы, украшенные деревянной резьбой и прекрасными бронзовыми скульптурами.
      Когда европейцы впервые пришли в Бенин, они увидели большой город, окружённый земляным валом и глубоким рвом, который, по всей вероятности, заполнялся водой, когда городу угрожала опасность. Через весь город, от одних городских ворот к другим, тянулись прямые, широкие улицы, обсаженные пальмами. Дома из краснозёма были окружены дворами, где искусственные водоёмы создавали прохладу и наполнялись в дни обильных дождей. Кровли домов, нередко украшенные деревянной резьбой, делались из старых листьев гвинейской пальмы. Открытые веранды служили жилищем; здесь воздвигались алтари в честь духов предков. В честь духов предков приносились жертвы, ставились деревянные головы, олицетворявшие умершего, ставшего после смерти божеством.
      Чем богаче был человек, тем обширнее было строение, а самым большим и богатым сооружением в древнем Бенине был дворец правителя.
      Царю принадлежали все земли, многочисленные рабы и военнопленные. На дворец божественного обба трудились искуснейшие ремесленники.
      Предки царского рода в Бенине обожествлялись, и культ покойных царей, превратившихся в воображении подданных в богов, был государственной религией Бенина. Отлитая из бронзы голова представляла обожествлённого покойника. Может быть, поэтому дворцы правителей Бенина были заполнены несметным количеством бронзовых скульптур. Но здесь были не только человечьи головы и монументальные скульптуры воинов. Здесь было множество превосходно Исполненных скульптур зверей и птиц.
      По мнению советского учёного профессора Ольдерогге, эти фигуры должны читаться «смелый, как пантера; могучий, как бык; сильный, как слон». Обожествлялась змея, в которую, по представлениям бенинцев, вселялся дух умершего. Над главными воротами дворца сверкала на солнце большая медная змея с головой, свисающей вниз. По верованиям бенинцев, присутствие змеи якобы обеспечивало урожай, а следовательно, и общее благополучие людей.
      Самые свирепые и хищные животные Африки символизировали царскую власть. Бронзовые скульптуры леопардов и львов необычайно выразительны и своеобразны. Вот перед нами охотник с собакой, несущий на плечах убитую антилопу. Скульптура сделана очень условно, но настолько выразительно, что возникает образ живого человека с определённым характером, сильного и мужественного.
      Голландец Ниендаль, посетивший в те времена Бенин, писал:
      «Они почитают бога и дьявола одновременно в человеческих образах и даже в образах животных... Они принимают за бога всё, что в природе есть необычного, и приносят этому жертвы. Каждый сам себе жрец и служит своим богам... Каждый владелец фетишей или жрец имеет своего особого идола. У бини, как и у йоруба, фетишами оберегали от молний».
      Может быть, эти скульптуры, которые служили когда-то для священнодействия на алтарях, и представляют нам сейчас искусство далёкого Бенина?
      Когда же родилось это искусство? Откуда пришли сюда, на побережье Нигера, люди этой культуры? Давно ли они обосновались на этой земле?
      Учёные-исследователи уже знают, что Нигерия была заселена в эпоху раннего палеолита, может быть 250 тысяч лет назад.
      В Центральной Нигерии, там, где сливаются реки Нигер и Бенуэ, уже в наши дни работали археологи. Они раскрыли следы жизни людей железного века Африки, культуры наиболее древней из всех известных пока науке культур, которые существовали на землях южнее Сахары.
      Учёные предполагают, что расцвет этой культуры, названной «Нок», относится к V веку до нашей эры. Культура железного века пришла на смену культуры каменного века. В музее города Лагоса хранится очень древняя плавильная печь — фурма, а в ней лежит каменное топорище, которым, вероятно, пользовались ещё тогда, когда впервые изобрели эту печь и начали плавить металл.
      Древние плавильщики Нок существовали задолго до того, как узнали это искусство первые мастера плавильного дела в Западной Африке. Спустя многие столетия узнал тайну превращения металла в бронзовые скульптуры народ йоруба в государстве йфе, когда зародилось на земле Нигерии прекрасное искусство скульпторов и литейщиков. Однако существует легенда о том, что царь государства Ифе, где жил народ йоруба, примерно в 1350 — 1400 годах прислал царю Бенина Огуоле мастера бронзового литья, который научил людей Бенина своему искусству. Может быть, эта легенда и не совсем правдоподобна, но несомненно то, что прекрасное искусство бронзовой скульптуры Бенина родилось в Западной Африке задолго до прихода белых людей.
      В 1485 году, когда в Бенине появились первые португальцы, они увидели большой город, достигший расцвета и величия. Сохранилось описание этого города, сделанное голландским врачом Ольфертом Даппером в книге «Описание африканских стран», изданной в 1668 году.
      «...Дворец царя так же велик, как город Гарлем, и обнесён вокруг особой стеной, кроме той, что окружает город. Дворец состоит из множества великолепных домов и прекрасных длинных четырёхугольных галерей, почти такой же величины, как Амстердамская биржа. Галереи эти покоятся на высоких столбах, снизу доверху покрытых медью с изображением военных подвигов и битв».
      Бронзовые рельефы Бенина рассказывали о великих битвах, о богослужениях, о празднествах и трудах бенинцев.
      Царю Бенина подчинялись тысячи небольших селений, где жили охотники, землепашцы, ремесленники и воины, подвластные великому обба. И художники.
      которым предстояло украсить богатый дворец правителя, изображали на рельефах сцены своей жизни, которая, подобно летописи, сохранила этот рассказ до наших дней.
      Вот военачальник со свитой. Он высок, на нём головной убор знатного господина и много бус на шее, признак его величия. В руках у него щит и священный жезл. А свита его состоит из маленьких фигур, полуодетых, у них нет священных бус, дарующих людям благополучие и предохраняющих от злых духов. Вот леопарды с оскаленной пастью, готовые напасть. Это символ царской власти, неограниченной и обожествлённой.
      Как же случилось, что погибло это великое царство и надолго были забыты прекрасные произведения искусства мастеров Бенина?
      Это случилось в те годы, когда на водах Атлантики появились невольничьи суда, увозившие свободных людей йоруба, хауса, канури в страны Европы, где начала процветать работорговля. Вначале появились португальские и испанские каравеллы, затем — быстроходные шхуны, а позднее большие паровые суда стали увозить чёрных рабов в Америку.
      Известный негритянский учёный и общественный деятель Уильям Б. Дюбуа считает, что работорговля стоила Африке 100 миллионов человек.
      В 1472 году португальцы высадились в устье реки Бенин, вслед за ними последовали купцы — работорговцы из Голландии, Англии и Франции. В те годы появилось название одного из центров работорговли — «Невольничий берег».
      Вот что мы узнаём из дневника одного из путешественников XVII века Антера Дуке:
      «Мы получили взнос на борту корабля капитана Поттера...» — это пошлина, которую взимали города старого Калабара с торговых кораблей.
      «Корабль капитана Эспиналя отбыл, имея на борту 328 рабов...»
      «Корабль Поттера отплыл с 350 рабами...»
      «В три часа пополудни капитан Феруэзер отбыл с 377 рабами...»
      «Мы увидели, как судно Комбесбоша ушло с 280 рабами...»
      Невольничьи корабли уходили к устью Нигера, а оттуда брали курс к берегам Америки.
      В 1829 году англичанин, по имени Уолш, который плыл из Бразилии на британском фрегате «Северная звезда» в южной части Атлантического океана, стал свидетелем чудовищного злодейства. Он писал о том, что фрегат задержал невольничье судно, и, когда он, Уолш, поднялся на борт этого судна, он увидел все ужасы, каким подвергаются люди Африки, попавшие в рабство. «Груз корабля состоял из 505 мужчин и женщин. За 17 дней плавания матросы выбросили за борт 55 трупов. Люди сидели между палубами, в зарешечённом трюме. Он был так низок и мал, что несчастным приходилось сидеть тесными рядами между ног друг у друга. Ни днём, ни ночью они не могли прилечь или даже изменить позу. На коже их виднелись клейма - - разные, поскольку рабы принадлежали нескольким хозяевам. Эти клейма, как с полным равнодушием рассказал помощник капитана, выжигают раскалённым железом на груди или на руке раба... Многие из рабов занимали не более одного
      квадратного фута площади и не могли подняться с пола, несчастных мучила страшная жажда».
      Это зрелище потрясло Уолша, но его спутники, «которые давно плавали у Африканского побережья и видели много невольничьих кораблей», неся патрульную службу по ликвидации работорговли, уверяли, что порядки на этом судне не так уж плохи». Здесь высота помещения, где находились рабы, достигала трёх футов трёх дюймов, тогда как на других судах она была значительно меньше. Обычно с шеи и ног раба до конца плавания не снимали колодок; на судне, которое посетил Уолш, рабы не были закованы.
      В 1700 году Уильям Босман, голландский агент в Эльмине, сообщил на родину, что Бенин больше не заслуживает названия города. Он писал:
      «Прежде эта деревня была очень густо застроена, ныне же дома выглядят как сараи бедняков и находятся на большом расстоянии друг от друга».
      Можно представить себе покинутые селенья. Брошенные поля. Бедность и запустение, воцарившиеся там, где некогда процветали ремёсла, где жили смелые и отважные охотники, где возделывали поля земледельцы. Многие тысячи умелых людей были угнаны в рабство. Обнищавшая страна оказалась во власти ненасытных жрецов. И даже правитель страны, прежде всемогущий обба, не мог подчинить себе жрецов. В 1897 году город Бенин был уничтожен артиллерией её величества Виктории, королевы Великобритании. Исчезла, была стёрта с лица земли некогда богатая столица Бенинского царства, а вместе с ней надолго была забыта культура народа эдо.
      Случайные находки археологов, а позднее и специальные научные исследования позволили воскресить трагическую картину гибели Бенинского царства. И перед нами оживают страницы жизни, быта и нравов трудолюбивого народа, создавшего свою самобытную культуру. Эта культура не канула в вечность. И сейчас, когда Нигерия обрела свою независимость, она снова расцветает и даёт людям свои несметные сокровища.
     
     
      ВОЛШЕБНАЯ АНТИЛОПА
     
      ын Леопарда победил!» Весть об этом передавалась из уст в уста, и вскоре вся степь узнала об этом. О победе юноши, которому впервые доверили отряд лучников, говорили повсюду. У костров, где женщины готовили пищу, на пастбище среди пастухов, и даже дети, бегающие взапуски с крошечными ягнятами, и те рассказывали друг ДРУГУ о великом событии.
      — Он угнал огромное стадо! — повторяла Дочь Антилопы, старая, безобразная женщина, которую нередко называли Сломанный Нос.
      Ещё в детстве она попала под копыта разъярённого быка, и, когда дождь обмыл её окровавленное лицо, оказалось, что нос сломан и повреждена кость правой щеки. Дочь Антилопы была безобразной, но властной и уверенной в себе женщиной. Ведь старейшина племени Старый Леопард приходился ей родным братом, а сын Старого Леопарда — племянником.
      Старая женщина взобралась на самый высокий холм и, прикрыв ладонью глаза от слепящего солнца, вглядывалась в даль. Она хотела первой увидеть небывалое.
      — О женщины! Я вижу тёмную лавину. Клянусь, она превратится сейчас в стадо быков, коров и буйволов! Они несутся сюда подобно урагану. Такого я ещё никогда не видела! Пусть гром снесёт мне голову, если я не вижу впереди всех своего племянника. Сын Леопарда самый отважный из лучников!
      Женщины и дети бежали к холму, торопясь посмотреть на удивительное зрелище. Голые, лишь прикрытые небольшими фартучками из мягкой телячьей шкуры, с бусами из диких ягод и коровьих зубов, белеющих на чёрных телах, с курчавыми головами, молодые женщины были очень привлекательны. Но прекрасней всех была внучка колдуньи. Она была тоненькая и строй-
      ная, а глаза у неё были большие и влажные, как у газели. Вместе с нею прибежали подруги — целая стайка крикливых, весёлых девушек. За ними приковыляли старики и старухи, побросав в пещерах маленьких детей, которые копошились в мягкой траве, кричали и заливались слезами.
      — Он достоин почестей и похвал! — кричала Дочь Антилопы. — Сегодня я отдам ему головной убор из белых перьев священной птицы. О женщины! Он будет очень красив в этом удивительном наряде! Вы не видели, как разукрашено его тело? А я видела. Такого нет даже у старейшины племени. Всмотритесь в кривые линии, сделанные искусной рукой. Вы увидите волшебную антилопу, головы птиц и быков. О женщины, вы ещё не знаете, как это украшает и придаёт мужество охотнику!
      Дочь Антилопы ткнула рукой в грудь Маленькую Газель, так что та едва не упала. Девушка вздрогнула и робко подтвердила:
      — Ни у кого нет подобного! Никто не знает, как это делается. Я всех спрашивала. Даже моя бабка, старая колдунья, не умеет этого делать.
      — Не знают? — усмехнулась старуха. — Откуда вам знать? В нашей степи никто этого не знает. А вот мой племянник нашёл человека, который всё знает и всё умеет!
      — А ты видела, что у него изображено на груди? — спросила женщина с младенцем на спине. — Ты можешь сказать нам, на что это похоже? Все говорят об этом, а никто ничего не видел. Ведь твой племянник не позволяет подойти близко. Почему он не даёт нам потрогать это изображение?
      — Чего захотели! Потрогать изображение, наделённое колдовской силой! Ты хочешь, чтобы он лишился своей великой силы? А кто пригнал для нас это стадо? Кто, женщины?
      Вопли безобразной старухи пугали женщин, но в то же время внушали величайшее уважение к Сыну Леопарда, который обрёл колдовскую силу.
      — Я давно вижу, что кривые надрезы на ваших лицах и животах не помогают вам получить большую добычу! — кричала Дочь Антилопы. — Клянусь силами небесными — громом и молнией, ливнем и водопадами, — никто не сможет превзойти отважного!
      Вперёд пробилась старая колдунья по имени Горькая Трава. Она знала целебные травы и заклинания, умела делать надрезы на теле, приносящие удачу.
      Растолкав девушек, колдунья закричала:
      — Не клянись, Дочь Антилопы! Не ври, Дочь Антилопы! Наши юноши и девушки умеют стрелять из лука и бросать копьё. Разве моя Маленькая Газель не притащила вчера барашка? А у неё на груди те самые кривые надрезы, в которые ты не веришь. Я хорошо делаю надрезы, они помогают. Я и тебе их делала. Как бы люди чужого
      племени узнали тебя, Дочь Антилопы, если бы не глубокие рубцы, говорящие о нашем древнем племени! Мы родились вместе с землёй и травами, давным-давно. И тогда уже были рубцы на лицах наших предков. Ты старая хвастунья! Я рада, что бык сломал тебе нос!, Я ему велела.
      — О женщины! Я проткну её копьём!
      Дочь Антилопы кинулась к колдунье и стала таскать её за длинные седые космы. А женщины хохотали, хватались за бока, раскачивались из стороны в сторону и подзадоривали безобразную старуху. Тут к ним подскочила Маленькая Газель. И хоть с виду она была хрупкой, руки у неё были сильные. Она оттащила свою бабку, которая не переставала вопить и проклинать Дочь Антилопы. И тогда безобразная старуха, взобравшись на вершину холма, стала снова рассказывать о том, как силён и отважен её племянник и что нет ему равного в степи.
      — Если бы ему сшили одежду из шкур самых редких животных, — говорила она, — если бы собрали перья самых пёстрых птиц, ничто не смогло бы сравниться с красотой его наряда. И этот редкостный наряд обладает такой великой силой, что небольшой отряд лучников смог угнать целое стадо
      Стадо приближалось к загону, и, видя, как велика удача молодых лучников, люди внимательно прислушивались к словам властной женщины, умеющей подчинять себе. Каждой матери хотелось бы наделить своего сына магической силой и бесстрашием. А если таинственные знаки, сделанные на теле охотника, помогают лучше, чем кривые надрезы, сделанные колдуньей, то зачем тогда делать их? Надо научиться делать такие же удивительные знаки. Но как?
      Он и в самом деле был красив, Сын Леопарда. Его гибкое, стройное тело, украшенное причудливым рисунком, вызывало восхищение женщин и зависть мужчин. Всё было загадочным. И хоть прошло два новолуния с тех пор, как люди увидели эти знаки на теле юноши, а в степи только и говорили о них. В каждой семье вспоминали тот день, когда Сын Леопарда вдруг скрылся, а потом вернулся в свою хижину и отец с трудом его узнал.
      — Кто это сделал? — спросил он, ткнув палкой в грудь сына.
      Старик сидел на корточках и отделывал наконечники стрел. Рисунки на теле юноши настолько поразили его, что он вскочил, захлопал в ладоши, запрыгал вокруг сына и стал бормотать заклинания.
      — Не верю Это мой сын? Или всё это мне кажется? Такого я ещё не видел! Я, который всё знает и всё видит...
      Старик пристально вглядывался в рисунок на теле сына и цокал языком от восторга. Что и говорить, Старому Леопарду очень хотелось видеть в своём сыне существо необычное, способное возвыситься над другими, но не над ним. Пусть была бы удача сыну, но он бы никогда не позволил, чтобы сын превзошёл его в чём-либо. А ведь
      старик нередко думал о том, что ему недолго уже быть старейшиной племени и что кто-то должен его заменить. Но кто может его заменить? Только самый удачливый в охоте. А может ли быть хорошая охота без колдовства, без заклинаний и наговоров?
      Люди степи умели делать только очень простые знаки — кривые надрезы на груди, на бёдрах, на лице. А вот такого старик ещё ни разу не видел. Когда он впервые посмотрел на пёстрый рисунок, он показался ему непонятным. Но когда сын объяснил ему, что можно при желании увидеть на груди антилопу, а на бёдрах — маленьких муфлонов, он сразу же всё это разглядел. А как только он разглядел волшебную антилопу на груди и маленьких муфлонов на бёдрах, так тотчас же ему пришла в голову отличная мысль — ¦ немедля бежать к тому колдуну, который это сделал. И он потребовал:
      — Веди меня к нему! Куда ты ходил? Почему ты не сказал мне?
      — Не спрашивай, отец. Не скажу. Он не велел. Если скажу — вся сила уйдёт..
      — Скажи сейчас же! Отец всё должен знать. Кто посылал тебя на охоту? Кто спрашивал об удаче гадюку, идущую по песку? Твой отец. Говори! Говори!
      — Не скажу.
      — Когда ты ушёл в последний раз, я хотел узнать твою удачу. И я увидел длинный-длинный след гадюки. Я подстерёг её и задал ей много вопросов, а ответы были самые хорошие. Я принёс тебе удачу. А ты не говоришь. У тебя тайна перед отцом, старейшиной племени. Постыдись!
      Отец долго кричал, но случилось необычайное: сын, чувствуя себя неуязвимым и более сильным, чем отец, не выдавал своей тайны. А старик, поняв, что сын его обрёл какую-то неведомую силу и, может быть, способность возвыситься над ним, рассердился. Глаза его налились кровью. Он схватил свою дубину, стал наступать и замахнулся на юношу. Сын Леопарда бежал. Ему было стыдно и горько. Но желание сохранить для себя волшебную силу было сильнее привычной покорности перед властью старейшины и отца. Он понял, что пошёл против обычаев племени. Но волшебная антилопа на его груди словно подгоняла его. Он бежал за дальние холмы, подальше от людей, чтобы никого не видеть и ни о чём не рассказывать. Он хотел возможно скорее испытать счастье хотя бы с небольшим отрядом лучников. Он задумал охоту, от которой зависело его будущее. Надо только хорошо подготовиться к засаде у дальнего водопоя. Там собирается большое стадо диких животных. Хорошо бы угнать их в степь, в загон. Это очень трудно. Это редко удавалось людям степи. Но, может быть, ему поможет волшебная антилопа?
      Так размышлял Сын Леопарда, когда поссорился с отцом и готовился к большой охоте. И вот всё получилось — удача пришла.
      С ним было всего лишь несколько лучников, а добыча огромная. Теперь все поймут, какой он обладает силой. Его даже могут сделать вождём племени. Отец давно уже не имел такой удачи. И, может быть, сегодня ночью, при ярком пламени костров, когда Дочь Антилопы отдаст ему заслуженную награду — головной убор из белых перьев священной птицы, — люди его племени начнут кричать, хлопать в ладоши и приплясывать, требуя, чтобы он заменил отца. А почему бы и нет? Разве удача не покинула его отца? Старик уже забыл то время, когда умел пригонять в степь такое многочисленное стадо.
      Теперь Сын Леопарда метался с копьём в руках среди ревущих, разъярённых коров и быков. Одно неосторожное движение, и он может оказаться под копытами или быть поднятым на рога.
      Юноша нёсся по степи с копьём в руках, с луком и колчаном за плечами, обливаясь потом, запылённый и задыхающийся. Под ним была дикая лошадь, недавно только объезженная. Прежде он бы никогда не решился загонять на ней стадо. А теперь, когда он почувствовал свою силу, ему всё нипочём. Лошадь была горячая и бесстрашная. Она неслась подобно ветру пустыни, ноздри её раздувались, и казалось, что из них исходит жар. Но она покорилась юноше.
      И теперь он будто слился с ней. Иной раз ему чудилось, что он сам — обладатель четырёх лошадиных ног.
      Сын Леопарда был доволен. Он видел, что лошадь отвечает ему на его постоянные заботы своей покорностью. Может быть, потому, что он каждый день обдавал её прохладной водой? Он сам видел, как она вздрагивала и благодарно смотрела на него. А перед походом с лучниками он смазал пчелиным мёдом превосходную просяную лепёшку, которую тайно сунула ему Маленькая Газель, и отдал её лошади. Ему очень хотелось самому съесть эту лепёшку. Он хорошо знал, что Маленькая Газель много дней бродила по степи и собирала горстями зёрна дикого проса. Потом она толкла его в каменной ступе, потом сделала тесто и пекла на горячих углях возле своей пещеры. Разве есть на свете еда более вкусная, чем такая лепёшка да ещё смазанная мёдом? Девушка, желая показать ему своё расположение, сделала эту еду. Это было хорошо, потому что он больше никого не посвятил в свою тайну.
      Никто, кроме Маленькой Газели, не знал о задуманном. Даже молодые лучники. И вот, съев эту лепёшку, лошадь помогла ему в походе. Без неё ему бы никогда не иметь такой удачи. Но, может быть, она помогала потому, что так велела его волшебная антилопа? Сейчас, когда он помогал лучникам загонять стадо, только сейчас он понял, как велика удача. Его отец, Старый Леопард, старейшина племени, самый искусный охотник в степи, и тот давно уже не видел подобного. Старика давно покинули добрые духи. С тех пор, как он стал плохо слышать, с тех пор, как у него стали уходить силы. Почему такое случилось с отважным Старым Леопардом? Почему? Может быть, он не имеет больше тайн? Может быть, он не знает больше секретов? Бедный старик, он просил отвести его к тому колдуну, который сделал магические рисунки. Но разве он, Сын Леопарда, может изменить своему слову? Рваное Ухо не простит. Он может проклясть, тогда жди большой беды. Всё племя Старого Леопарда может погибнуть. Тайну надо беречь, не выдавать её никому. Старик говорил это давно, когда в руках его было ещё много силы, а в глазах светилась мудрость. А сейчас он позабыл о том, чему так усердно учил сына. А может быть, не забыл, а просто нуждается в силе? Как же ему добыть её?
      Сын Леопарда носился по степи, и крепкая плеть из шкуры буйвола свистела над головами разъярённых быков. Он видел, что уже близок к цели. Вот сейчас они подойдут к загону, и тогда можно будет броситься на землю и отдохнуть. А что скажет отец, разгневанный, озадаченный непонятным? Что он скажет, когда увидит это стадо?
      Стадо ещё не пригнали в загон, женщины ещё не перестали спорить о том, была ли когда-нибудь большая добыча, а весть о великой удаче Сына Леопарда облетела степь. Все радовались, зная, что пришли дни сытости и веселья. Ведь всякая удача всегда сопровождалась многодневным празднеством.
      — А Старый Леопард знает? — спросила не без ехидства Горькая
      Трава, обращаясь к женщинам, но явно ожидая ответа от Дочери Антилопы. Ведь, кроме сестры, никто не мог знать, что думает об этом старейшина.
      — Старому Леопарду всё известно, — ответила с достоинством Дочь Антилопы.
      Она произнесла. это достаточно громко, чтобы услышали все собравшиеся на холме, «но она сказала это не только для тех, кто был рядом с ней, — она хотела, чтобы люди всего племени знали, как их благополучие зависит от её брата и от племянника.
      Дочь Антилопы не знала о том, что старейшина поссорился с сыном и что сын впервые отправился на большую охоту, не сказав об этом отцу и рассчитывая лишь на помощь волшебной антилопы, изображённой у него на груди.
      Сестра старейшины племени была не кроткого нрава. Об этом знали все женщины племени, которых она нередко обижала, но и часто опекала. Если её властный голос не помогал ей убедить непокорных, то она не задумываясь лезла в драку. Однако это не мешало ей вскоре как ни в чём не бывало прийти на помощь к обиженной. В сущности, она давно уже подчинила себе всех женщин племени. И Старый Леопард не раз говорил о том, что сестра чрезмерно властна.
      Старик дремал в своей хижине, когда услышал крики женщин и детей. Вначале он подумал, что случилась беда, что молния упала с неба. Он вскочил и, бормоча заклинания, выбежал из хижины. Но когда увидел людей на холме, услышал про удачную охоту, обрадовался и побежал посмотреть. Он увидел огромное стадо, такого давно не бывало в его загоне. Кто же пригнал? Кто ходил на такую большую охоту без его ведома?
      — Это кто пригнал? — спросил он.
      — Твой сын. Разве ты не посылал его? — воскликнула Дочь Антилопы.
      — Я давно говорил с гадюкой, идущей по песку. Я помог заклинанием...
      Старик говорил о гадюке, а сам думал о волшебной антилопе. Теперь он понял, какую силу она дала сыну. С ним пошло всего лишь два десятка молодых лучников. И они смогли пригнать такое стадо?
      Если бы он, Старый Леопард, узнал тайну такого колдовства, он позабыл бы о своей старости. А теперь копьё старейшины перейдёт к сыну. Теперь все люди племени поверили в могущество Сына Леопарда.
      Старик долго всматривался в движущуюся лавину и прислушивался к рёву быков. Он уже плохо различал звуки, они доносились до него приглушёнными. Но зрелище подсказывало ему звуки, и в мыслях его они удесятерялись в силе и превращались в гул. Эти звуки напоминали ему о счастливых днях молодости, когда он ещё не был вождём племени, а был просто хорошим охотником. Как хитро он ставил ловушки у водопоя! Как метко посылал свою стрелу в хищника! Он всегда возвращался с добычей. Не может быть, чтобы всё это ушло безвозвратно. Как хочется вернуть былую силу и ловкость. И мысли его снова вернулись к волшебной антилопе.
      — Почему же твой сын не открыл тебе тайны? — услышал он словно издалека женский голос. — Наши сыновья тоже хотят быть сильными! Почему только твой сын это сделал?
      Женщины кричали, перебивая друг друга, и все обращались к нему. Их крики словно разбудили старика. До чего же назойлива эта Дочь Антилопы, его младшая сестра, с горечью подумал старейшина и отмахнулся от неё.
      — Он достоин стать старейшиной племени! Какое стадо он пригнал нам!.. — кричала Дочь Антилопы.
      Старый Леопард, рассерженный и злой, сбежал с холма и, отплёвываясь, проклинал свою родную сестру. Теперь он уже возненавидел и её, и волшебную антилопу, и сына. Старик понял, что должно свершиться неизбежное. Ему придётся отдать своё копьё сыну. А это значит, что он признается в своём бессилии. Если бы он сам пригнал такое стадо, никто не отвернулся бы от него. Но силы его покинули. Он стал совсем беспомощным. Уж лучше бы вовсе не было этого стада!
      Теперь вся степь поняла, что молено обойтись без его советов, без его заклинаний, без его мудрости. Он готов отдать копьё сыну, передать ему власть над племенем, но только бы вернуть себе силу, тогда он покажет всему племени, на что способен Старый Леопард... Он должен узнать тайну.
     
      * * *
     
      А в это время Маленькая Газель, сидя у своего костра, с гордостью думала о том, что удача на охоте не случайна. Молодые лучники этого не знают, но ведь она помогла им. Это она пошла по тропе, ведущей к дальнему водопою, и клала камни на каждом хол-
      ме, у каждой скалы, даже у входа в ущелье. Они не знают, что этим Маленькая Газель задобрила злых духов. Может быть, они и не заметили её следов, обрызганных белой землёй, растёртой с жидким жиром муфлона. Она позаботилась, чтобы духи ветра, воды и пещер были добры к путникам, чтобы им была удача.
      Сейчас, вспоминая всё это, Маленькая Газель радовалась, что помогла охотникам. Правда, было обидно, что не удалось ей самой участвовать в походе. Но когда она попросила об этом Сына Леопарда, когда привела к нему подруг, Сын Леопарда только спросил её, не хочет ли она стать такой же безобразной, как его тётка, которая попала под копыта быка. Нет, она этого не хотела. Она всегда знала, что её считают самой красивой среди девушек племени, и это заставляло её тратить немало времени на поиски украшений. Ведь нелегко собрать ровные белые зубы коров, не так просто уговорить старика, который умеет делать отверстия в зубах, чтобы их нанизывать на тонкое, высушенное сухожилие и сделать нитку бус. Зато сегодня, когда будет большой праздник у костра, она наденет свои украшения, и тогда все увидят, что она в самом деле красива.
      Ночь спустилась чёрная, звёздная. И, словно отражение звёзд в степи, запылали огни. Весёлые костры собрали вокруг себя людей из хижин и пещер. Даже старые, кто едва плёлся с палкой, и совсем крошечные, для кого ночь и день одинаковы, — все были на торжестве. Целые туши быков и антилоп, подвешенные над кострами, сулили обильное угощение. Аромат жареного мяса приятно щекотал ноздри. В курчавых волосах юношей торчали перья пёстрых птиц. У девушек белели ожерелья на груди и браслеты из скорлупы страусовых яиц. Все кружились в стремительной пляске, шутили, смеялись, хватали куски дымящегося мяса. Все радовались изобилию и сытости.
      Дочь Антилопы, увешанная бусами до самого живота, была особенно нарядной и торжественной. В руках она держала искусно сделанный головной убор из белых перьев священной птицы. По её настоянию сегодня устроено это празднество. Она отлично знает, что старейшина не хотел этого. В прежнее время ей бы не удалось, а сейчас её упрямство и настойчивость победили старика. Ей пришлось немало покричать — она доказывала правоту задуманного. И Старый Леопард сказал, что отдаст копьё сыну. И всё это она посчитала нужным сделать после того, как увидела ревущее стадо диких быков, пригнанных в загон. Она хорошо знала, что людям всего племени теперь предстоит беспечная жизнь. Больше не придётся голодать. А женщинам так надоело собирать дикие плоды, зёрна проса и ставить ловушки на маленьких зверушек!
      — Женщины! Сегодня Сын Леопарда обретёт ещё большую силу и мудрость, после того как я надену на его голову эти белые перья. Он станет ещё красивей.
      — Опять хвастает! — ворчала Горькая Трава.
      А Старый Леопард сидел у костра строгий и молчаливый. Теперь уже осталось недолго ждать того мгновения, когда все почести и вся сила перейдут к его сыну. Должно быть, злой дух посетил сегодня старейшину племени. Почему-то на сердце у него так скверно, словно туда попала капля яда с отравленной стрелы. Старик всё старался отбросить дурные мысли, прогнать зависть, которая глодала его, как леопард гложет кости. Кому он завидует? Собственному сыну? Должно быть, это стыдно. А ему не стыдно. Он никому об этом не скажет, но он завидует ему, и злость кипит в нём. Пусть скорее Сломанный Нос отдаст сыну головной убор из перьев священной птицы. Тогда он, всеми отвергнутый, крикнет на всю степь то, что ему не хочется...
      «Будь старейшиной! Возьми моё копьё! Я стар...»
      Он, всеми отвергнутый, скажет это, и никто не узнает, как тяжко ему признаться в своей беспомощности. Он бы хотел гордиться удачами сына, но ему мешает злой дух. Как усердно он нашёптывает ему дурные мысли! И это веселье у костра злит его...
      — Много говорите, много смеётесь! — закричал вдруг старик и стал бросать в девушек обглоданные кости.
      Но вот забили барабаны, сделанные из бычьих шкур, и все окружили молодого удачливого лучника. Он стоял у самого большого костра, а рядом с ним стояла Дочь Антилопы. Когда она знаком остановила бой барабанов и заставила людей замолчать, Сын Леопарда опустился на одно колено. И тогда старая безобразная женщина, сгибаясь под тяжестью бус, которые болтались на животе и мешали ей, очень бережно надела ему белый головной убор. Тут старейшине племени и надо было сказать, что он отдаёт своё копьё, но он не успел. Это сделали за него другие. Все собравшиеся у костров словно забыли о доблестях Старого Леопарда, забыли о его мудрости, забыли о его умении приносить добычу. Они, словно сговорившись, закричали: «Будь старейшиной!» А потом завыли и стали кружиться вокруг его сына.
      И тогда старик грузно, будто кто-то придавливал его к земле, поднялся, взял в руки своё копьё и молча вручил его сыну. А потом, согнувшись, поплёлся в свою хижину. Ему казалось, что он уже мёртв, что злые духи уносят его из степи, отрывают от близких людей, от знакомых скал, от зелёной долины. Он подумал, что так умирают львы, и ему стало очень горько, словно капля яда с отравленной стрелы попала в самое сердце.
      Долго ещё веселились у костра. Долго ещё молодые лучники — участники похода — хвастали своими доблестями. Но вот закончилось пиршество, и молодой старейшина племени, усталый, но счастливый, остался наедине со своими мыслями. Лёжа у догорающего костра и глядя в чёрное звёздное небо, он размышлял о случившемся. Большая победа окрылила его, но, если бы его спросили, откуда она пришла, он бы не смог ответить. Он не знал, помогла ли
      ему волшебная антилопа, изображённая на груди, гадюка ли, идущая по песку? А может быть, те люди, что живут среди скал и пещер, далеко от их зелёной степи?
     
      ОТКУДА ВОЛШЕБНАЯ АНТИЛОПА?
     
      Юноша задремал, так и не найдя ответа на свой вопрос. Он дремал недолго и вдруг вскочил, стряхнул с себя дрёму, в удивлении огляделся вокруг и прислушался. До него донёсся рёв животных из загона. Он радостно рассмеялся и повалился на землю у погасшего костра. В какое-то мгновение во сне он вдруг почувствовал себя обыкновенным лучником и будто отец по-прежнему был старейшиной. Словно ничего не случилось. Но он услышал рёв животных, а рядом с ним на земле валялся головной убор из белых перьев.
      Всю ночь он провёл в загоне. Всю ночь он старался успокоить разбушевавшихся быков. Ему здорово досталось от них. Он устал. И как удивительно было, когда, проснувшись вместе с солнцем, он понял, что всё это ему приснилось. Его вдруг обуяла радость. Появилось ощущение какой-то волшебной, необъяснимой силы. Он словно поднялся над людьми своего племени и возвышается над ними, как вон та высокая гора. И не потому, что его избрали старейшиной. Сейчас он не думал об этом. Его возвышает над всеми тайна, которой он владеет. Он гордится ею и в то же время мучается. Так трудно её держать в себе! Разве он может рассказать о колдуне в шкуре муфлона, который расписал его тело причудливым узором? Всё, о чём сказал колдун, — всё сбылось. Когда колдун колол его остриём крепкого камня, когда он втирал в него чёрный пепел, он говорил:
      «Твоё тело распухнет, юноша; ты будешь кричать, как лев, пронзённый стрелой. Вокруг тебя будут толпиться злые духи, но ты не бойся, я прогоню их. Они уйдут, а в тебе останется сила».
      Когда колдун сделал для него изображение тех самых животных, которые сейчас бее.нутотся в загоне, он сказал, что эти изображения принесут ему удачу. Всё сбылось. Но если он, сын старейшины, хочет быть самым удачливым среди охотников своего племени, он должен хранить эту тайну. Его отец всегда владел тайнами, и в этом была его сила. А теперь, когда их не стало, он потерял свою силу.
      Сын Леопарда стал вспоминать тот день, когда он совсем случайно забрёл в пещеру неведомого ему колдуна. Это было на двенадца-
      тый день пути. Он долго шёл тогда по степи, перевалил через высокие горы, пробрался между скалами и вышел к водоёмам. Он всматривался в следы зверей, искал большую добычу. И вдруг увидел людей другого племени. Они не умели делать себе хижин из трав и жили в пещерах. А может быть, они не делали хижин потому, что имели великое множество пещер? Он зашёл в пещеру, которая была поодаль от других. И он увидел старого человека, который, сидя на корточках и бормоча заклинания, растирал в каменной ступе какое-то месиво красного цвета. У ног его лежала только что забитая газель. Старик вырезал куски горячего жира и толок их в каменной ступе, смешивая с красной землёй. Он долго растирал это месиво круглым камнем. А потом взял пучок перьев, окунул их в каменную ступу и стал водить по гладкой поверхности стены. И вдруг из-под рук его запрыгали настоящие муфлоны и газели. Они были красные, они родились в ступе! Такого ещё никогда не видел Сын Леопарда. Он весь затрепетал от восхищения. Но подойти не решился.
      Когда же из-под рук старого колдуна вдруг выскочил громадный слон, которого преследовал совсем юный маленький лучник, Сын Леопарда не стерпел, и вопль восторга огласил пещеру. Старик не видел его, юноша стоял в сторонке, скрытый большим камнем. А когда он, пренебрегая опасностью, выскочил из-за укрытия, колдун замахал руками, закричал и стал угрожать юноше своей дубинкой.
      — Кто водит твоей рукой? Как это у тебя получается? Разве муфлоны могут быть такими маленькими, чтобы прятаться в твоей каменной ступе? Я вижу, ты колдун и обладаешь великой силой!
      На юношу смотрел старый человек с обвисшей губой и рваным ухом. Он будто пронзил его своим пристальным взглядом чёрных глаз. Потом старик нахмурился, подумал о чём-то и спросил:
      — Может быть, ты из племени Леопарда? Иначе мне бы не понять тебя. Моё племя говорит на другом языке. А я помню язык племени Леопарда.
      — Ты всё знаешь! Ты всё можешь! Такого колдуна нет в нашей степи! — воскликнул Сын Леопарда, не скрывая своего восхищения. — У нас никто не знает о тебе, почему же ты знаешь о нас? Ведь я сын Старого Леопарда.
      — У меня в животе запрыгали газели. Я весь дрожу от удивления. — Старик захохотал и, схватившись за голову, зашептал: — В мою пещеру пришёл посланец моего врага, Сын Леопарда! Я расстался с ним давно, когда этот юноша ещё не родился. Я расстался с ним тогда, когда он хотел меня убить и когда я хотел его убить. У него остались шрамы на правом плече, а у меня рваное ухо. — Он снова посмотрел на юношу и спросил громко: — Сколько же дней ты шёл сюда? Почему мои охотники никогда не попадали в ваше селение?
      — Я знаю почему, — быстро ответил Сын Леопарда.
      Глаза у него разгорелись. Он был в восторге от того, что узнал. Ведь отец никогда не хотел рассказать ему о том, кто сделал ему такие глубокие шрамы, от которых можно было умереть. Так вот кто это сделал! А почему?
      — Я знаю, почему твои охотники не шли в нашу сторону. От наших хижин до ваших пещер большой путь — двенадцать дней. А водоёмов в пути мало. Вокруг вас журчит и поёт прекрасная прозрачная вода. Зачем же им было идти в нашу страну? А я шёл к воде. У воды всегда видны следы животных. Я искал такое место, где бывает на водопое много животных. Я шёл по их следам. Я хочу добыть много мяса.
      — И ты выследил, наглый юноша? Как ты осмелился войти в мою пещеру? Я никого не пускаю к себе. Но я рад твоему приходу. Я узнал, что жив Леопард! Теперь уже Старый Леопард.
      Старый колдун вдруг умолк и, опустив голову, сидел неподвижно. Сыну Леопарда даже показалось, что он уснул. Но Рваное Ухо не спал, он вспоминал прошлое. Он снова увидел себя вот -таким же молодым и горячим, каким стоял сейчас перед ним сын Старого Леопарда. Он бежал с копьём, догоняя буйвола, и вдруг увидел целое стадо. К счастью, оно промчалось мимо, вправо от него, к водоёму. Запуская копьё в свою жертву, он, Рваное Ухо, уже думал о том, как он завтра устроит облаву, как пойдёт во главе большого отряда охотников, как получит богатую добычу — целое стадо буйволов. Он метко бросил своё копьё. Радость пела у него в груди, когда ему удалось тут же, неподалёку от водопоя, освежевать животное. Но, когда он собрался уходить, оставив хищникам остатки мяса и костей, к нему подошёл Леопард. Он был ещё молодым и не знал, станет ли когда-либо старейшиной племени.
      — Я выследил это стадо, — сказал он. — Забудь, что ты видел сегодня. Я приведу своих охотников, а ты не вздумай мешать, я не люблю, когда мне мешают.
      Они были соперниками. Их племя не имело более удачливых и бесстрашных охотников. Леопард был слишком самонадеян. Рваному Уху не хотелось ему уступать и вместе идти на облаву к этому водопою. Хотелось превзойти соперника. И он швырнул копьё, чтобы повредить правую руку Леопарда, а в это время Леопард успел своим копьём оторвать ему ухо. Леопард — сын старейшины, Рваному Уху было опасно возвращаться в селение. Обливаясь кровью, он пошёл неведомо куда. После долгих скитаний он забрёл в эти пещеры. Здесь у него началась новая жизнь. Здесь новым был не только язык, но и обычаи. Здесь был мудрый старец, который знал тайну красной и жёлтой земли. Он и научил юношу с рваным ухом вытаскивать газелей из каменной ступы.
      Вспоминая годы, прожитые в этой пещере, Рваное Ухо нисколько не сожалел о случившемся. Здесь он стал человеком, более великим, чем Старый Леопард. Здесь его уважали. Его боялись и угождали ему богатыми приношениями. Он полюбил людей, принявших его в то тяжёлое время, когда он остался один. Но сейчас он размышлял над тем, как сделать, чтобы Старый Леопард почувствовал силу колдовства своего соперника.
      Увидев жалкие рубцы на лице и на плечах юноши, Рваное Ухо понял, как он может отомстить своему сопернику через много лет. Он наградит юношу тайной, которая даст ему силу и находчивость.
      А если Сын Леопарда превзойдёт отца, если он сделает нечто необычное, то копьё старейшины перейдёт к сыну, а Старый Леопард ещё при жизни останется в стороне от всех дел племени. Вот когда он испытает горечь одиночества. Вот когда он почувствует, что никому не нужен и всеми отвергнут.
      — Я мог бы убить тебя, чтобы сохранить тайну моей каменной ступы, но я этого не сделаю, — сказал колдун. — Я даже помогу тебе. Только дай слово, что ты не скажешь об этом никому, даже Старому Леопарду. Когда ты вернёшься к своим, ты забудешь обо мне и будешь молчать. Иначе тебе будет плохо.
      — Я буду молчать и сделаю всё так, как ты велишь. Только помоги мне своим колдовством. Мне не дают покоя антилопы и газели, которые при мне прыгнули на стену пещеры. Расскажи, для чего ты это делаешь? Какая от них польза? Я готов отдать тебе часть добычи, Рваное Ухо, только расскажи.
      Юноша сгорал от нетерпения. Никогда ещё он не видел ничего подобного, никогда ещё не было тайны, которую ему так хотелось бы постичь. Он смотрел, как старик водит уверенной рукой по стене пещеры, и ему казалось, что животные, которые родились сейчас у него на глазах, обладают какой-то непостижимой волшебной силой. Но какой?
      - — Когда охотник ищет добычу, — сказал старик, — он должен иметь зоркий глаз. А когда он посылает стрелу в голову быстрой газели, у него должна быть верная рука. Человек должен знать, что он умнее животного, он должен верить в свою победу. А как поверишь, если у тебя нет священных изображений этих животных?
      — Этому помогают животные, рождённые в твоей ступе? Не можешь ли ты, Рваное Ухо, сделать кое-что для меня? Если твоё колдовство поможет мне завладеть тем большим стадом, которое я выследил у дальнего водопоя, я отдам тебе половину добычи. Согласись, сделай это!
      Старик не торопился с ответом, а потом сказал нечто такое, что поразило юношу. Он предложил вначале разукрасить тело юноши волшебным узором. Он сказал, что тогда Сын Леопарда превзойдёт отца и не будет ему равных среди всех охотников племени. Он сказал, что никогда не дрогнет рука. И вот тогда Сын Леопарда остался в пещере, а старик трудился много дней. Юноша не знал, что он делает. Он только знал, что должен терпеть и молча переносить ужасную боль, которую старик причинял ему, надрезая кожу на его теле острым камнем. Старик оставлял кровавые следы на груди, на бёдрах, на руках. А затем, произнося какие-то заклинания, посыпал надрезы чёрным пеплом и втирал его в тело. После этого юноша не знал покоя ни днём ни ночью. Боль была так велика, что нельзя было подняться. Иной раз казалось, что злые духи собрались вокруг и призывают его к себе.
      — Если хочешь быть отважным, — говорил старик, — терпи! Разве тело твоё не страдало, не плакало, когда тебе делали эти рубцы на лице? А теперь у тебя всё тело будет разукрашено. Если присмотреться внимательно, то можно увидеть даже волшебную антилопу на твоей груди. Надо уметь видеть. На бёдрах у тебя будет прыгать целое стадо маленьких муфлонов. Только знай: если не пригонишь целое стадо быков и буйволов, я прокляну тебя, не будет тебе удачи.
      Сын Леопарда потерял счёт дням и ночам, проведённым в пещере старого колдуна. Когда тело его раздулось и нельзя было прикоснуться к тем местам, которые были иссечены острым камнем, он было пожалел о своей доверчивости. Но после того как старик смазал ему раны тёплым жиром муфлона, ему стало легче. А потом боль утихла. И настал день, когда можно было покинуть пещеру, пойти к дальним водоёмам за добычей.
      И тогда старик дал ему своих лучников, которые помогли ему вернуться в степь с большой добычей. Сын Леопарда выполнил своё обещание, и лучники чужого племени угнали для Рваного Уха значительную часть стада.
      Сейчас, вспоминая происшедшее, Сын Леопарда ещё больше захотел научиться вытаскивать из каменной ступы стада жирафов, быков и муфлонов.
      Но как этому научиться?
      Где найти цветную землю, которую можно смешать с горячим жиром животного? Ведь колдун не скажет. Если бы Горькая Трава согласилась сказать, откуда она берет белую землю... Она не скажет. Она верит в кривые линии, которыми сама разукрасила всех юношей племени. А теперь, когда она подралась с Дочерью Антилопы, разве V неё узнаешь про белую землю? Может быть, спросить об этом Маленькую Газель?
     
      * * *
     
      Люди степи с нетерпением ждали нового похода молодого вождя племени. Им очень нравилось жить в довольстве и беспечно поедать мясо, добытое молодыми лучниками. Но Сын Леопарда пока молчал и ничего не говорил о новом походе. Прежде чем пойти в такой поход, он решил снова повидать Рваное Ухо и попросить его сделать на стене своей пещеры изображения таких же быков, антилоп и газелей, какие топчутся сейчас в загоне. Молодой вождь задумал ещё кое-что. Он задумал во что бы то ни стало добыть цветную землю, чтобы самому попытать счастья, самому сделать изображение волшебной антилопы на какой-нибудь скале. Но сделать это он мог только с участием Маленькой Газели.
      Сын Леопарда пока не просил у Маленькой Газели белой земли, не просил помочь ему. Он предложил пойти с ним к старому колдуну. Как и прежде, в первом своём походе, он прибыл к Рваному Уху на двенадцатый день.
      Когда они вошли в пещеру, старик размешивал в ступе белую землю. К удивлению Маленькой Газели, которая с трудом сдержала свой вопль восторга, колдун нарисовал женщину, украшенную магическими знаками и перьями белой птицы.
      Маленькая Газель знала, что из белых перьев священной птицы делают головной убор для старейшины племени или для очень сильных и отважных охотников. Но она не знала, что ими могут быть женщины. Значит, здесь, среди этих скал, есть такие сильные и отважные женщины, которые носят головной убор из белых перьев священной птицы.
      Сын Леопарда стоял молча, скрытый выступом скалы. Он знаком дал понять Маленькой Газели, что надо молчать и быть незаметной, чтобы кое-что подглядеть, пока старик не увидел их. Юноша впервые стал свидетелем того, как старик рисовал женщину. И он понял, что если иметь белую, красную и синюю землю, то всего можно достичь. Ему снова захотелось овладеть этой тайной, чтобы больше не ходить к Рваному Уху и чтобы удача всегда была рядом с ним и рядом с людьми его племени.
      А Рваное Ухо трудился над изображением духа — покровительницы пещер, воды и ветра. Старик давно задумал сделать это изображение, которое дол.ж но было предохранять жилище людей его племени от небесных вод, ниспадающих водопадами. Совсем недавно такие водопады забрались в пещеры людей, живущих в низине, затопили пещеры, и тогда погибло много маленьких детей, которых матери не успели вынести тёмной ночью среди разбушевавшихся вод.
      Всё было бы хорошо, если бы Маленькая Газель не чихнула. Старик тотчас же вскочил, побежал к выходу и увидел за уступом знакомого ему юношу и Маленькую Газель.
      — Зачем ты здесь? Разве тебе не помогла волшебная антилопа?
      — Она и тебе помогла, -ответил с достоинством Сын Леопарда. — Я доволен. Только мне этого мало. Я хочу ещё большей добычи. Я хочу много жирафов и страусов. Не поможешь ли ты мне? А когда я выслежу стадо, я отдам тебе половину.
      Рваное Ухо не бранился, не угрожал. Он только спросил, доволен ли Старый Леопард добычей и много ли скота запрятали в загон. Когда Сын Леопарда рассказал ему о том, как обижен отец и как велика удача молодого вождя, колдун вдруг вскочил, захохотал, запрыгал и сказал, что сделает для Сына Леопарда много прекрасных изображений.
     
      * * *
     
      Маленькая Газель была очень догадлива. Когда они покинули пещеру, она сама спросила Сына Леопарда, не хочет ли он взять у неё белой и красной земли, которую бабка притаскивает откуда-то из-за дальних холмов.
      — Если у тебя будет такая же, как у колдуна, каменная ступа с горячим жиром животного и красной землёй, то, может быть, и ты сумеешь вытащить из этой ступы нужных тебе животных? — спросила Маленькая Газель.
      — Мне нужна белая и красная земля, и я попробую это сделать.
     
      ТАЙНА МАЛЕНЬКОЙ ГАЗЕЛИ
     
      Он не увидел и не спросил, для чего ей нужна такая земля Она захотела, чтобы Сын Леопарда попытался сам сделать изображения тех животных, которых он хотел добыть в походе с лучниками.
      Маленькая Газель рассказала Сыну Леопарда о своих находках и показала ему найденные ею сокровища. Юноша ещё ни разу не брался за это дело, но тут загорелся, тотчас же отправился к загону, пригнал небольшого муфлона, зарезал его, вытащил горячий жир и стал приготовлять краску, как это делал Рваное Ухо. Они пришли с Маленькой Газелью к пещере, которая была ими выбрана для этой цели, и Сын Леопарда, впервые окунув в краску пучок перьев, стал водить ими по стене. В ступе у него была отличная красная земля, но:, кроме пятен, он ничего не увидел. Что же это такое? Он так усердно старался изобразить голову быка. Юноша призадумался, как же быть. В его пещере стена была более шершавой, чем стена в пещере старого колдуна. Надо было что-нибудь придумать. И он придумал. Он взял острый осколок кремня, взял каменный молот и стал высекать на стене изображение головы быка таким, каким он мысленно его видел. Он работал быстро, в нетерпении, ему хотелось скорее узнать, получится ли задуманное. А Маленькая Газель стояла
      Маленькая Газель целыми днями бродила среди скал по крутым тропкам, спускалась в ущелья в поисках драгоценной земли. И она была вознаграждена. Она нашла не только белую землю, но и красную, жёлтую, синюю. Это было уже целое богатство. Ничего не сказав Сыну Леопарда, она перетаскивала эту землю в больших корзинах на голове. Она делала это поздней ночью, чтобы никто
      позади, следила за движением его рук и шептала заклинания, которые постоянно твердила её старая бабка, когда хотела помочь внучке в каком-либо деле:
      — «Духи пещер, добрые духи, покровители охотников, помощники лучников, помогите Сыну Леопарда, пусть он выполнит задуманное...»
      Потом, вспомнив о чём-то, Маленькая Газель отошла в сторону, вытащила из-за пояса сплетённого из трав передника горсть зёрен священного растения, бросила на траву у входа в пещеру, высекла огонь и стала выкуривать злых духов из пещеры. Она укоряла себя за то, что совсем позабыла об этом. Ведь она взяла с собой эти зёрна, так дурно пахнущие на огне, для того чтобы выкурить злых духов, но так увлеклась занятием Сына Леопарда, что забыла это сделать.
      Юноша, хотя и был занят своим делом, заметил, чем занимается Маленькая Газель. Дурной запах сожжённых зёрен дошёл до него и дал ему понять, как заботлива и внимательна к нему внучка старой колдуньи. Он давно заметил, что Маленькая Газель знает множество разных тайн, которые поведала ей старая бабка. Горькая Трава научила её находить красную землю. От бабки она узнала, как выкуривать злых духов. Но если он сам умел колдовать с зёрнами священного растения, то, где добыть цветную землю, он не знал. Находка Маленькой Газели обрадовала его не меньше, чем та добыча, которая сделала его вождём племени. Он подумал о том, что Рваное Ухо не имеет синей и зелёной земли. А он, Сын Леопарда, имеет. Теперь всё зависит от его рук да ещё от того, захотят ли добрые духи, чтобы он расписал стены волшебными перьями, смазанными красной и жёлтой землёй.
      Быстро работая резцом, Сын Леопарда размышлял над удивительным чудом, которое свершилось с ним при встрече с Рваным Ухом.
      «Он открыл мне глаза на то, что было рядом со мной и было мне неведомо. Я не знал, что стены пещер таят сокровища. Их можно взять, на них можно посмотреть, стоит только постараться. Вот сейчас я вытащу из глубины неведомую голову быка. Я возьму пучок перьев, опущу в красное месиво, приготовленное в каменной ступе, проведу красной землёй по следу, оставленному резцом, и на меня глянет настоящий бык, могучий и красивый. Он скажет мне о том, что в стене я найду целое стадо таких быков и накормлю людей племени Леопарда».
      — Маленькая Газель, — воскликнул радостно Сын Леопарда, — ты думала, что антилопы и жирафы живут только в каменной ступе старого колдуна, а они оказались и здесь, в стене этой пещеры. Посмотри!
      Он провёл по следу, пробитому острым кремнём, пучком перьев, смазанных красной землёй, и девушка ахнула. Она увидела голову быка с могучими рогами, с раздутыми ноздрями и глазами, устремлёнными куда-то вдаль. Маленькая Газель не стерпела и воскликнула:
      — Ты не оставишь быка безногим! Ты сделаешь его с хвостом и копытами, чтобы добрые духи увидели, каких ты хочешь пригнать быков к нашим жилищам. Я ещё поколдую, пожгу немного священных семян, а ты продолжай. В твоей каменной ступе сидит хороший бык. Поверь мне, старый колдун мог бы подумать, что это сделано его руками.
      В этот день Сын Леопарда нё успел закончить свою работу. Когда сумерки спустились на землю, он спрятал каменную ступу за скалой. Там же, в тростниковой корзине, он оставил драгоценную цветную землю. Больше всего он боялся детишек, которые всюду бродили и всё хватали. На душе у него было радостно, словно тайна согревала ему сердце. Но ещё радостнее было от того, что есть с кем поговорить об этой тайне. Он понимал, что ему трудно было бы одному хранить в своей душе и в своей памяти всё происшедшее. Правда, если бы уйти далеко в степь, можно было бы поговорить с добрыми духами, но ведь они не отвечают. А если поговорить с Маленькой Газелью, тогда услышишь ответ и получишь добрый совет.
      Никогда ещё мясо муфлона не казалось таким вкусным и ароматным. Насытившись, Сын Леопарда обратился к внучке старой колдуньи:
      — Помоги мне, Маленькая Газель. Пойди к моему отцу, приведи его в эту пещеру, покажи ему быка на стене и скажи, что колдун поможет ему вернуть силу и ловкость молодости. Ты сделаешь это, когда бык будет иметь ноги и хвост. Приведёшь его на рассвете. Добрые духи велят мне помочь отцу. Я верну ему силу и зоркость. Я не хочу видеть печаль на его лице. И зачем мне нужно его копьё? Я был глуп, когда обрадовался несчастью отца. Дочь Антилопы виновата. Она знает колдовство, она умеет внушить свою волю каждому, кто стоит рядом с ней. Она первая закричала: «Будь главой племени!» Дочь Антилопы злая...
     
      * * *
     
      Когда Старый Леопард пришёл на рассвете в пещеру, первые лучи солнца вырвали из темноты могучего красного быка, который, казалось, сойдёт сейчас со стены и убежит в степь. Старик долго рассматривал изображение быка, а потом сказал:
      — Колдун, сделавший это, должен вернуть мне силу молодости. Я готов терпеть боль, голод и даже злых духов не испугаюсь.
      Тогда вошёл в пещеру Сын Леопарда. Он сказал, что добрые духи наградили его великим умением и он отдаёт его отцу. Он уложил старика на мягкой траве, взял острый кремень и стал делать надрезы на груди. Брызнула кровь, и юноша зашептал заклинания.
      Старик ничего не видел. Голова его была закрыта листьями зелёной травы. Он терпел ужасную боль, но не жаловался, не кряхтел, а только скрежетал зубами. Это длилось долго и, казалось, никогда не кончится. Не так-то легко было сделать изображение антилопы на груди остриём маленького кремня. Но к тому времени, когда сумерки сгустились, работа была закончена, и Сын Леопарда взял горсть пепла, чтобы втереть его в порезы, нанесённые на тело. Он делал всё точно так же, как делали это искусные руки Рваного Уха. Он очень верил в удачу. Когда всё было закончено и старик заметался, рхваченный внутренним огнём, Сын Леопарда сказал:
      — Отец! Всё, что я узнал у колдуна Рваное Ухо, я отдал тебе. На груди твоей уже живёт волшебная антилопа. Её не сразу увидишь. Надо уметь смотреть. Она вернёт тебе силу молодости. Ты не страшись боли, не бойся огня. Он придёт изнутри и охватит твоё тело. Так было со мной. Потерпи, и ты станешь сильным. Я не хотел посылать тебя туда, к красным скалам. Это далеко для человека, имеющего много дней позади. Ты долго жил, отец. Может быть, столько же, сколько этот камень. Я боялся, чтобы ты не упал от усталости. Я верну тебе копьё, отец. Ты снова будешь дарить нам свою мудрость.
      — Я доволен! Я терплю огонь. Он сжигает меня. Ты слышишь, как стучат мои зубы? Они прыгают. Я не могу их остановить. Я слышу рёв многочисленных быков. Я буду терпеть, иди.
      — Мы не уйдём, — сказала Маленькая Газель. — Мы сделаем настойку из целебных трав. Мы будем поить тебя, Старый Леопард. Мы погасим пламя в твоей груди.
      Девушка приготовила целебную настойку из ароматных трав и подала её старику в скорлупе страусового яйца. Но он не смог поднять головы. Старого Леопарда бил сильнейший озноб. Он не мог говорить, так дрожала челюсть. Тогда сын приподнял голову отца и помог напоить его горячим настоем. Однако старику не становилось лучше. При свете факела было видно, как закатились глаза; дыхание стало тяжёлым, хриплым, как у раненого муфлона. Сын Леопарда не знал, чем помочь отцу. Он побежал в селение, притащил ягнёнка, зарезал его и напоил старика кровью животного.
      Они молча сидели у изголовья Старого Леопарда, и каждый повторял заклинания, которые должны были изгнать из пещеры злых духов и вернуть старику силу и бодрость. Они сидели так всю ночь. А на рассвете, когда солнечный луч коснулся вначале головы быка, а потом Старого Леопарда, они увидели, что старик мёртв.
      Страх и отчаяние охватили Сына Леопарда. Он не поверил несчастью. Он ощупывал руки и ноги, приподнимал голову старика, ужасался тому, что тело отца похолодело. Он озирался, ему казалось, что сейчас он увидит злых духов, которые загубили старика. Почему же они пришли сюда? За что они отобрали жизнь у старика? Он был мудрым. Может быть, они хотели причинить боль сыну? Но Сын Леопарда никому не причинил зла. Он сделал добро, пригнав такое превосходное стадо в загон. Он дал старикам и детям много мяса. Он узнал тайну магического изображения животных. Теперь охотники племени Леопарда будут всегда с добычей. За что же он наказан? Почему? Старик любил сына, но ещё больше он любил своё занятие — охоту. Он пошёл на мучения для того, чтобы вернуть себе силы, а лишился последнего — жизни.
      Сын Леопарда и Маленькая Газель, не скрывая своей скорби и слёз, пришли в селение, чтобы рассказать о случившемся.
      — Он дарил нам мудрость! Он дарил нам своё умение! — кричали люди племени, с воплями и завываниями провожая старейшину в последний путь.
      Они похоронили его с почестями, как полагалось, положив рядом с умершим шкуру быка, голову леопарда и всё то оружие, которым владел старик.
      А когда окончилась церемония, Сын Леопарда вернулся в пещеру. Он хотел вытащить из каменной ступы много быков, антилоп и буйволов. Ему надо было расписать громадную стену пещеры, чтобы показать добрым духам, какое стадо он желает иметь.
      Молодой вождь племени не переставал думать о том, как лучше повторить свой поход к дальним водопоям, чтобы пригнать ещё много быков и буйволов. Пока люди степи ещё не знали об этой пещере, надо было закрывать проход большими камнями. Ведь случайно могут зайти и увидеть то, чего не следовало видеть.
      Чтобы не тратить много времени, Сын Леопарда стал делать маленькие изображения животных. Он писал их всё лучше и лучше. И, когда получалось, любовался ими. Его очень обрадовала маленькая группа жирафов, где мать облизывала своих детёнышей. Они стояли на зелёной траве, над ними висел осколок синего неба, и были они похожи на оранжевые цветы. Они казались юноше точно такими, какими он видел их в зелёной степи, когда эти красивые животные мчались к водопою или тихо пощипывали траву.
      Сын Леопарда трудился много дней. Маленькая Газель постоянно - помогала ему, приносила драгоценную землю, нашёптывала заклинания. Она каждый день устраивала костёр у входа в пещеру и сжигала семена священного растения. Она научилась очень хорошо размешивать цветную землю с горячим жиром и каждый раз готовила месиво в ступе. Никогда ещё она ничему так не радовалась. Её поразило, что юноша, выросший рядом с ней в этой зелёной степи, обладает такой удивительной магической силой. Её радовало, что она посвящена в эту тайну. И что Горькая Трава, её бабушка, которая всё знала и всё умела, не знала этого. А к старой колдунье обращались все женщины племени: когда болели их дети, когда дохли телята на пастбище, когда старики вдруг лишались зрения и когда
      молодые не могли постичь того, что им надо было постичь, чтобы перехитрить зверя. К бабке обращались даже в том случае, когда вдруг ночью лев задирал быка или уносил на спине антилопу. Горькая Трава была мудрой, а вот того, что делается в этой пещере, она не знала. И Маленькая Газель, думая об этом, радовалась и веселилась как никогда прежде.
      — Ты всё можешь, Сын Леопарда, — сказала она, когда увидела прекрасные изображения тех животных, которых хотел добыть молодой лучник. — Однако я не вижу здесь страуса, а мне бы очень хотелось, чтобы у нас появились страусы и чтобы можно было сделать ожерелье из скорлупы страусовых яиц. Когда мы были там, у Рваного Уха, мимо пещеры бежала женщина, она гнала козу. Наверно, хотела подоить её. Ты видел эту женщину? У неё был сосуд в руках.
      — Не помню, не видел!
      — Я хочу сказать не о женщине, и коза нам не нужна. Я увидела на ней ожерелье из скорлупы страусовых яиц. Такого ожерелья ещё никогда не делали в нашей степи. Да и скорлупы нет. Давно не находили яиц. Вот если бы найти страуса да собрать много-много яиц!.. Вот тогда.
      Сын Леопарда не дал договорить, он перебил Маленькую Газель и, усмехнувшись, ответил:
      — Девушки всегда легкомысленны. И ты, внучка Горькой Травы, такая же легкомысленная, как и твои подруги. Вам нужно ожерелье, а никто из вас не подумал, что для похода к дальним скалам нужно много яиц, чтобы сохранить в скорлупе воду. У племени Рваного Уха охотники берут с собой в дальнюю дорогу очищенную от яйца скорлупу с маленьким отверстием. У последнего водоёма, который встречается им на пути, они наполняют скорлупу свежей водой, затыкают отверстие пучком травы и уносят с собой до заметного места, где лежит большой камень или высятся холмы. Там они закапывают эти хранилища воды. И когда на обратном пути жажда начинает мучить людей, у них есть спасение. Мы могли бы закопать воду у трёх дальних холмов, тогда бы не мучились жаждой на обратном пути.
      — Пусть будет так, — сказала смущённо Маленькая Газель. — Добрые духи подсказали тебе разумное.
      — Они ещё стали показывать мне сны, — признался юноша. — Я каждую ночь вижу во сне эту стену. Я вижу даже тех животных, которых ещё не успел изобразить, а только собираюсь это сделать. А вчера я видел во сне носорога и целое стадо буйволов. Но все они пронеслись мимо меня так быстро, что я с трудом их разглядел. А когда побежал за ними, чтобы как следует рассмотреть их, я вдруг проснулся и увидел себя в своей хижине.
      — Ты знаешь, что сказала мне бабка? Она сказала, что есть места, где растёт много прекрасных деревьев. У нас есть только три
      дерева. Мы считаем их священными и у подножия их совершаем таинства. Но есть места, где много-много таких деревьев. И не только таких, а ещё более толстых и ветвистых. Никто не знает их названия, а плоды едят. Откуда узнала об этом Горькая Трава? Какие мудрые люди сказали ей об этом? Только я верю в это. Я хочу, чтобы ты это увидел.
      — И ты это увидишь, Маленькая Газель. Все мы пойдём искать зелёные рощи. Все девушки, владеющие луком, должны приготовить побольше стрел. Нам помогут эти изображения! — Он показал на пёструю, красиво расписанную стену пещеры, освещённую сейчас яркими лучами солнца. — И ещё нам поможет волшебная антилопа. — Молодой вождь племени коснулся рукой странного украшения, сделанного на его груди руками Рваного Уха.
     
      К ДАЛЬНИМ СКАЛАМ
     
      Сын Леопарда уговорил своих сверстников пойти к дальним скалам, где зеленели рощи, текли быстрые реки. Никто точно не знал, где это находится и сколько дней понадобится для этого перехода. И всё же молодые пошли, влекомые азартом юноши-вождя.
      Люди всей степи провожали отважных. Они знали, что в смелом походе лучники добудут много мяса. Дочь Антилопы долго твердила об этом. Как было не поверить?
      И вот пошли юноши и девушки, вооружённые луками и копьями. Шли гурьбой, весело переговариваясь. Одни погоняли стадо муфлонов, другие вели быков, стараясь их обуздать крепкими ремнями и плетью.
      Девушки тащили на головах поклажу. В корзинах, сплетённых из трав, хранилось лакомство — сушёная саранча. Совсем недавно тёмная туча саранчи опустилась на степь, и вскоре исчезла вся зелень трав. Зато люди собрали великое множество прожорливых козявок и долго лакомились ими. Лучники направились в сторону восхода. Далеко впереди рисовались в синем небе очертания гор. Туда ещё никогда не ходили люди племени Леопарда.
      Они шли много дней, останавливаясь лишь тогда, когда надо было поесть или напоить животных. Ни знойное солнце, ни горячий ветер, ни чрезмерная прохлада ночи не мешали им продвигаться быстро и уверенно. Костры раскладывали под вечер и подвешивали над огнём туши муфлонов.
      Перед сном рассказывали друг другу страшные истории о таких
      же походах далёких предков, которые когда-то жили у большой воды, а потом почему-то ушли в зелёную степь. А почему? Никто не знал.
      Переход был трудным, но никто не жаловался. Все были веселы и довольны тем, что впереди их ждёт неведомое.
      В пути они не раз встречали пастухов, которые обращались к ним на непонятном языке. Иной раз они проходили ущельями и видели, как среди скал люди устроили жилища. Здесь были видны высокие, просторные пещеры. В сумерках пещеры светились оранжевым пламенем костров. Оттуда слышались крик, смех, плач детей, блеяние ягнят. Иной раз к людям из племени Леопарда подходили любопытные и знаками пытались объясниться, узнать, откуда незнакомцы.
     
      * * *
     
      Как-то на закате они подошли к ближним горам. Красные скалы были словно охвачены пламенем. Они побежали к этим скалам, чтобы ближе посмотреть их, пощупать. Никто из них никогда не видел ничего подобного. Но, когда они приблизились, солнце уже ушло, и скалы оказались такими же, какие были на их земле. И вдруг все закричали, замахали руками и кинулись к водопаду, который с шумом низвергался в пропасть и рассыпался жемчужными брызгами. Маленькой Газели показалось, что она видит удивительный сон. Внизу была целая роща высоких кипарисов, а несколько поодаль от них розовели небольшие озёра, словно чаши, наполненные чистой, прозрачной водой.
      — Посмотрите! — закричала молоденькая девушка. — Посмотрите, какие жёлтые цветы на высоких красивых кустах! Пойдём к ним!
      Они не знали, куда им броситься раньше. Одни побежали к водопаду, другие спустились к зелёной роще, третьи побежали срывать цветы мимозы. А Маленькая Газель спустилась по скале к серебристому озеру и, когда увидела своё отражение в нём, опустилась на колени и стала шептать слова благодарности духам воды. Она никогда ещё не видела такого круглого, красивого озера, не видела жёлтых цветов мимозы и целого леса зелёных деревьев. Но что это? Из-за кустов мимозы показалась чья-то оранжевая голова. Сын Леопарда прыгнул туда и спугнул жирафа.
      — Мы ещё не повстречали стада быков и буйволов, — сказал он, — но мне кажется, что мы достигли большего. Как вы думаете, люди степи? Я уходил за много дней от наших хижин и пещер. Были скалы и ущелья, но я никогда не видел такого удивительного водопада, таких озёр. Посмотрите на эти деревья, как прохладно в их тени! А кто из вас может сказать, что был у жилища, где обитают духи воды? Никто!
      Он умолк и стал прислушиваться к шуму водопада. Ему показалось, что вода говорит о чём-то очень важном и нужном. И стало печально от мысли, что невозможно понять этот говор. Думал так не только Сын Леопарда. Об этом думали все, кто пришёл сюда из далёкой степи.
      — Каждый, кто хочет увидеть своё отражение, может сделать это! — воскликнула Маленькая Газель. — Ступайте туда, к этой чаше, наполненной прозрачной водой. Дух воды здесь щедро швыряет прохладные струи. Посмотрите, какое это удивительное озеро. Как хотелось бы жить в таком месте! Если пригнать сюда самое большое стадо быков, ему хватит воды на всю жизнь!
      — Но если здесь живёт жирафа с детёнышами, — сказал один молодой лучник, — то, может быть, и страусы гуляют где-нибудь поблизости? Надо поискать, может быть, мы найдём много страусовых яиц. Вот будет лакомство!
      Когда ночь спустилась над зелёной рощей и звезды отразились в маленьком озере, люди степи разложили костры и стали готовить себе пищу. За скалами не было такого холода, какой свирепствовал в открытой степи тёмной ночью. И это отметили девушки. Здесь всё казалось им прекрасным. Каждый из участников похода не столько думал о добыче, сколько об этой благословенной земле.
      Сын Леопарда сказал Маленькой Газели:
      — А что, если мы покинем нашу степь и все уйдём сюда, к этим красным скалам, к жилищу духов воды? Здесь хорошо, здесь красиво. Здесь можно устроить хорошую облаву. Должно быть, много разного зверья приходит сюда на водопой. А ещё я подумал, что вблизи воды можно разрыхлять землю камнем и посадить зёрна дикого проса. Тогда вырастет много зёрен. Так делают люди племени Рваного Уха. Если бы мы покинули свою степь и пришли сюда, то я бы сказал всем старым и молодым женщинам, чтобы они разрыхлили землю вблизи жилища духов воды и посадили кое-что полезное. Не только просо. Есть ещё и другие растения. Для того чтобы получить горсть проса, ты собирала маленькие колоски, отягощённые зерном.
      — Старики не поверят, — ответила Маленькая Газель. — Старики не пойдут. Твой отец никогда бы не пошёл. И другие не пойдут. Старики упрямы. Этому не бывать!
      — А если все молодые, кто пошёл с нами, кто пожелает сюда вернуться, скажут своим старикам? От них многое зависит.
      Когда они поняли, что пришли к жилищу духа воды, они обрадовались, они увидели, что дух добрый, щедрый.
      — Может быть, нам просто пригнать сюда свои стада? Нам только нужно посмотреть, хороши ли будут жилища среди этих скал. Узнать, много ли пещер, где могут жить матери с маленькими детьми. Обо всём нужно подумать. Но разве можно оставить здесь эту рощу и вернуться в степь, где горячий ветер сжигает травы и высушивает водоёмы?
      — Но мы ещё мало всего увидели. Может быть, здесь бродят львы и пантеры? Может быть, ядовитые змеи не дадут нам пройти в пещеры? Ведь мы не знаем, кто живёт на этой земле — добрые или злые духи?
      Утром, едва солнце показалось из-за гор, все уже рассыпались среди красных скал и зелёных рощ. Притаившись, пробирались среди цветущих кустов мимозы и вдруг остановились в изумлении. Перед ними было такое дерево, какого никто из них никогда не видел. Казалось, что люди всего племени могли укрыться под его зелёным шатром. Молодые лучники, взявшись за руки, стали вокруг дерева, и оказалось, что обнять его смогли пятнадцать человек.
      — Вот дерево, о котором говорила моя старая бабка! — закричала Маленькая Газель. — Посмотри, Сын Леопарда, видел ли ты когда-нибудь подобное дерево? Но как нам рассказать об этом?
      — Нам легко рассказать: стоит только раскрыть нашу тайну, показать стены нашей пещеры и сделать изображение этого удивительного дерева рядом со стадом быков. Мне не хотелось бы раскрывать тайну, но без этого никто не поверит нам и никто не согласится совершить этот путь в двадцать дней и двадцать ночей, чтобы посмотреть на то, что мы увидели. Мы не пойдём на большую охоту. Мы не станем искать страусов и жирафов. На охоту мы пойдём потом. Сейчас мы вернёмся в свою степь и расскажем об увиденном. На обратном пути нам нужно оставлять знаки. Мы возьмём с собой красных камней, чтобы задобрить духов гор и отметить свой путь. Если каждый день перехода будет отмечен хоть одним камнем, и то нам будет легче вернуться сюда.
      Люди степи возвращались с большим грузом красных камней. Часть камней они должны были оставить на перевалах у входа в ущелье, а часть этих красных камней, каких никто никогда не видел в степи, нужно было принести в свои хижины, чтобы все увидели, что рядом с обыкновенными скалами бывают такие красные скалы. Девушки наломали ветвей мимозы, собрали у озера большие красные цветы. И хоть знали, что всё это увянет в пути, они хотели принести эти доказательства увиденного чуда.
      Они шли двадцать дней и двадцать ночей. Они по-прежнему кормились мясом муфлонов и останавливались у воды. Но теперь на каждой остановке были оставлены красные камни, которые должны были помочь им вернуться к жилищу духа воды.
      Они вернулись в степь очень уставшие, без всякой добычи, не зная, как встретят их там и что скажет Дочь Антилопы, которой беспрекословно подчинялись все женщины. Но Сын Леопарда был уверен в справедливости задуманного. Ночью у костра он рассказал об увиденном. Когда речь зашла об удивительном дереве, под зелёным шатром которого могли бы спрятаться от солнца все люди племени, Дочь Антилопы вскочила, простёрла руки к небесам и закричала:
      — Такого не бывает! Это сон ленивого лучника! У вас нет добычи, и вместо мяса, вместо стада вы принесли нам эту выдумку. Уж не думаете ли вы, что мы поверим вам и бросим степь?
      — Мы не уйдём отсюда! — закричали старики. — У нас здесь стада. Зачем нам сажать зёрна проса? Разве мы не можем обменять мясо антилопы на горсть семян проса? Кто это придумал? Кто заставит нас поверить во всё это?
      — Сон мог присниться одному из нас! — воскликнула Маленькая Газель. — Но как мог присниться один сон всему отряду лучников? А если вы хотите увидеть дерево, которого никто из вас никогда не видел, Сын Леопарда поможет вам в этом. Пройдёт два дня, и вы увидите это дерево.
      — Они безумны! Они лишились разума! — закричал старый охотник. — Они говорят неразумные слова. Они берутся показать нам дерево, которое растёт у дальних гор, за двадцать дней ходьбы. Как это можно сделать? И кто это сделает? Я прожил долгую жизнь, я многое видел и многое узнал от мудрых людей, но такого ещё ни разу не слышали мои старые уши. Боюсь, что злые духи повредили разум наших молодых лучников. А без разума не может быть ни охоты, ни добычи. Не знаю, можно ли даже пасти стада, не имея разума.
      Долго спорили. Вспоминали Старого Леопарда, при котором никогда бы не случилось подобного. Иные даже вступили в драку. Снова вцепились друг в друга Дочь Антилопы и старая колдунья, единственная из женщин, которая поверила Маленькой Газели. Ведь она давно-давно, когда была такой же тоненькой и красивой, как Маленькая Газель, когда ещё не знала заклинаний и не умела разговаривать с духами гор, воды и ветра, тогда она услышала об этом дереве от мудрого человека, который пришёл издалека. Всю жизнь Горькая Трава колдовала и просила добрых духов помочь людям найти это удивительное место на земле. И сейчас она поверила, что добрые духи услышали её и захотели ей помочь.
      Дочь Антилопы, которая ещё совсем недавно так гордилась своим удачливым и смелым племянником, не поверила Сыну Леопарда. А кроме того, она не хотела покидать степи, где прожила жизнь и где похоронила своих предков. Она была уже старая и не очень сильная. Её пугал дальний путь. Она боялась, что не удастся угнать многочисленное стадо быков, которое было сейчас в загоне и сулило им беспечную жизнь не меньше чем на три новолуния.
      Молодой вождь, не теряя времени, тотчас же принялся за дело. У него была зелёная земля. Он стал высекать на шершавой стене пещеры изображение чудесного дерева, чтобы показать его всем людям племени и убедить их в том, в чём ему очень хотелось их убедить. Вот уже больше двадцати дней и двадцати ночей, пока они возвращались в степь, он непрестанно думал о великом переходе людей степи к жилищу духов воды. Теперь он заставит их поверить.
      Он усердно трудился. Он сделал очень хорошую траву, смешав зелёную землю с горячим жиром муфлона. Он нарисовал золотистый ствол необъятной толщины и зелёный шатёр ветвей, точно такой, какой ему запомнился. Маленькая Газель едва успевала растирать месиво в каменной ступе. Ей пришлось ходить к скалам, где была жёлтая земля, — иначе как покажешь золотистый ствол?
      Но всё было готово. И вот настал день, когда Сын Леопарда позвал людей, чтобы они увидели то самое дерево. Люди пошли. И впереди всех не дети, не молодые лучники, не пастухи с собаками, которые покинули пастбища и пришли к хижинам по такому удивительному случаю, — впереди всех, задыхаясь и спотыкаясь, бежали старики, за ними ковыляла безобразная женщина со сломанным носом, Дочь Антилопы, которая перестала верить своему любимому племяннику и обвиняла его во лжи и вымысле.
      Солнце освещало стены пещеры. Сын Леопарда сделал рисунки у самого входа. И вот люди подошли ко входу И вопли, такие же
      вопли, какими встречали богатую добычу, разнеслись по степи. Люди не верили своим глазам. Никто из них ничего подобного никогда не видел. Здесь было и многочисленное стадо быков, и семейство жирафов, и бегущие буйволы.
      — Кто это сделал? — спросила Дочь Антилопы, вглядываясь в удивительное стадо, рассыпавшееся по шершавой стене пещеры. — Кто это сделал? — снова спросила она. — Скажи, Сын Леопарда! Что ты задумал?
      — Я хорошее задумал. Я хочу показать вам, какими стадами мы будем владеть, когда отправимся туда, к дальним скалам, за двадцать дней ходьбы, где живут духи воды. Вы бы послушали, как они поют и говорят нам о том, что жить среди красных скал весело и привольно!
      Дочь Антилопы в ярости смотрела на племянника, которого она всегда любила и опекала. Ей было обидно, что отважный и бесстрашный лучник, который мог легко пригнать многочисленное стадо быков, антилоп и муфлонов, что он вдруг задумал такое скверное дело. Старая безобразная женщина кричала, размахивала руками, угрожала и призывала женщин своего племени послушаться её, не идти за молодым вождём племени. А Горькая Трава, почти слепая и слабая здоровьем, но сильная духом и своей мудростью, закричала:
      — Женщины, не верьте ей! Не одна только Маленькая Газель, не только молодой вождь племени — весь отряд лучников, все видели это дерево, все видели обиталище духов воды и зелёную долину. Мы пойдём туда и найдём там своё счастье. Не верьте ей! Она хитра и злобна, Дочь Антилопы. И ещё я вам скажу, женщины: она никогда не отличалась разумом.
      И тут случилось что-то невообразимое. Дочь Антилопы набросилась на Горькую Траву и стала её душить, а Маленькая Газель вце-
      лилась в руку безобразной женщины, которая в ярости готова была убить колдунью. И все увидели, что старый охотник, самый старый среди людей племени, схватился за живот и стал хохотать.
      Спорили долго. Не скоро прекратилась драка. И только когда Сын Леопарда оттащил в сторону изнемогающую тётку, а Маленькая Газель увела свою бабку, только после этого стало тихо и молодой вождь снова обратился к людям, уговаривая их покинуть степь.
      Сын Леопарда понимал, что его замыслу мешает прежняя удача. Если бы сейчас не было в избытке мяса, если бы в загоне не ревели животные, пригнанные сюда издалека, и если бы люди его племени не рассчитывали на беспечную жизнь в степи, тогда бы они последовали за ним.
      Маленькая Газель была очень грустна. Ей хотелось вернуться в зелёную рощу. Она всё чаще вспоминала прохладные брызги водопада и жёлтые цветы мимозы, иссохшие ветки которой она хранила. Она долго думала над тем, как уговорить людей уйти к красным скалам. И вдруг ей пришла в голову одна мыль. Ведь совсем не трудно было избавиться от стада, которое топтало землю по ночам, желая покинуть загон. Разве трудно остаться на ночь у загона, сломать ограду и выпустить животных — пусть убегут в степь! А когда исчезнет это стадо, когда не станет мяса и нечего будет есть, тогда Дочь Антилопы сама попросится в кипарисовую рощу, а за ней последуют все женщины племени.
      Маленькая Газель рассказала об этом Сыну Леопарда. Он даже удивился тому, как просто и легко осуществить замысел, который не давал ему покоя, с тех пор как они вернулись в свою степь. В самом деле, его прежняя удача помешала теперь людям степи оторваться от привычного места. Ведь, кроме небольшого отряда лучников, никто не знал, что их ждёт. А переход предстоял долгий и утомительный. Нелегко было подняться со всеми детьми и больными стариками. А если бы все пожелали сейчас же, немедля отправиться в зелёную рощу, то всё равно им не удалось бы угнать стадо, которое досталось с таким трудом. Дикие быки разбежались бы да ещё покалечили бы немало людей.
      Молодого вождя племени не страшило будущее. Ему казалось, что добыча сама поджидает его. Ведь ему помогала волшебная антилопа. И он решил тёмной ночью выпустить стадо из загона и освободиться от препятствия, которое стало на его пути. Если бы Старый Леопард был жив, он бы не простил ему этого. Если бы узнала об этом Дочь Антилопы, она сорвала бы с его головы белые перья священной птицы, закричала бы на всю степь и призвала женщин забросать его камнями. Он знал, что Дочь Антилопы с детских лет любила его и покровительствовала ему, но он знал также, что Дочь Антилопы может быть страшной в своей ярости.
      Сын Леопарда должен был выполнить задуманное. Об этом знала только Маленькая Газель. Надо было теперь придумать, как сделать, чтобы пастухи, охраняющие стадо, не выдали его.
      Маленькая Газель, как только узнала, в чём трудность, тотчас же придумала, как это сделать. Она выпросила у бабки травы для сонного питья и приготовила напиток, разбавив его сладким соком диких ягод. Она принесла это питьё пастухам, они выпили его, и вскоре их храп слился с рёвом быков. Тогда Сын Леопарда сломал перегородку, воздвигнутую с таким трудом, и стадо устремилось в степь.
      Услышав топот и рёв, люди проснулись, выскочили из хижин и пещер, не понимая, что случилось. Дочь Антилопы решила, что молодые лучники пригнали ещё одно стадо, и стала было восхвалять своего племянника. Но в это время прибежали женщины и рассказали, что сломана ограда и что стадо убежало. Тут Дочь Антилопы завопила, сожалея о том, что не зарезала вчера муфлона и сегодня уже нечего будет жарить на костре. Стадо неслось к дальним холмам, а Сын Леопарда с луком и стрелами в руках мчался вслед за ним, стараясь обогнать его и делая вид, будто хочет вернуть его обратно. Ему помогали молодые лучники, но всё было напрасно. Настало утро, а люди всё спорили, не расходились.
      — Женщины, случилось несчастье! — кричала Дочь Антилопы. — Добрые духи отвернулись от нас! Сын Леопарда не смог остановить стадо. Теперь мы долго не будет иметь мяса. Наши дети останутся без молока.
      — Мы не пропадём, — ответила Горькая Трава. — Мы пойдём к обиталищу духа воды, там мы получим всё!
      Женщины, огорчённые и растерянные, стали прислушиваться к её словам, некоторые требовали немедленно двинуться в путь.
      Тут вышел самый старый в племени охотник и сказал:
      — Старейшина племени вырастил своего сына, он сделал его отважным лучником и дал ему силу побороть льва и пантеру, но если бы он посчитал его замысел дурным, то он своими руками пустил бы в него стрелу.
      — И ты считаешь это дело дурным?
      — Сын Леопарда задумал дурное!
      Молодые лучники стали бранить старика, стали требовать, чтобы он немедля призвал всех почтенных людей племени следовать за молодыми. В это время вернулся Сын Леопарда. Запылённый, уставший, задыхающийся от бега, он ворвался в толпу и закричал:
      — Люди степи, нам нечего терять, а впереди много хорошего. Мы будем идти только двадцать дней. Я своими глазами видел дерево, под которым может найти тень всё наше племя. Добрые духи помогли мне. Они научили меня вытаскивать из каменной ступы всё, что мне захочется, всё, что я вижу. Там есть много озёр. На стенах этих пещер я изображу всех животных, каких мы пожелаем иметь. Мы их подчиним себе! Там будет большая охота. Ведь каждому жи-
      вотному — даже льву, даже слону — хочется пить. Я сам видел, как они шли на водопой. Пойдёмте, люди степи!
      Долго ещё люди степи спорили, ссорились и кричали. Плакали дети, блеяли ягнята, пригнанные пастухами с пастбища, лаяли собаки. Но вот снова поднялась на высокий холм Дочь Антилопы. Снова заслонила своей чёрной рукой глаза от солнца. И, глядя на людей, стоявших у холма, сказала:
      — Пойдёмте, люди! Нам нечего терять! Теперь я поняла, что Сын Леопарда знает великую тайну. На груди у него волшебная антилопа, она уже раз принесла нам счастье. Пойдёмте, она ещё раз принесёт нам счастье.
      Услышав смех и шутки среди женщин, Дочь Антилопы закричала:
      — Как вы смеете не верить мне? Вы глупы, ваша глупость загубит ваше потомство. Оставайтесь, а я пойду за молодыми лучниками.
      И, гордо подняв свою уродливую старую голову со сломанным носом, Дочь Антилопы подошла к своему племяннику и сказала:
      — Веди нас!
      Собирались недолго. Нужно было только добежать до дальних пастбищ и сказать пастухам, которые охраняли небольшие стада коров, дающих пропитание детям, что задуман великий переход.
      Больше всех суетились старухи. Нужно было позаботиться о целебных травах на случай мора в пути. Нужно было забрать с собой сушёные плоды и ягоды, остатки вяленого мяса и рыбы. Матери хватали своих малышей, игравших в тени лёгких хижин.
      Сын Леонарда торжествовал. Вместе с ним радовалась и ликовала Маленькая Газель. Её желание исполнится. Если бы она не придумала, как избавиться от стада, добытого благодаря волшебной антилопе, вряд ли люди степи согласились бы покинуть эту землю.
      По знойной степи потекла шумная, чёрная, в облаках пыли, лавина. Племя Старого Леопарда покидало степь. Теперь, когда уже тронулись с места, не очень веря молодому вождю племени, многие сожалели о том, что не Старый Леопард ведёт их. Иные горевали о покинутой степи.
      Но вот остановились у первого водоёма и увидели сложенные у воды красные камни. И надежда вернулась к ним. Ведь Сын Леопарда говорил, что путь их будет уложен красными камнями и что эти камни отгонят злых духов и покажут дорогу в кипарисовую рощу.
      Они шли долго, значительно дольше, чем шёл отряд молодых лучников во главе с Сыном Леопарда. Много было бед в пути. Болели старики. Трудно было таскать на спинах детей. Казалось, что злые духи сопутствуют им и постепенно уводят с собой стариков и детей. Матери оставляли умерших детей на съедение хищным птицам и, проклиная замысел молодого вождя племени, продолжали свой путь.
      Дочь Антилопы старалась утешить несчастных матерей, обещала
      им покровительство на новом месте среди красных скал. Сейчас, когда уже были покинуты насиженные места, она считала своим долгом поддерживать своего племянника и помочь ему привести племя туда, где их ждёт счастье. Старая безобразная женщина никому не призналась в том, что заставило её поверить молодому вождю племени. Она, которая хотела сорвать с него головной убор из белых перьев священной птицы, теперь преклонялась перед ним. Дочь Антилопы увидела прекрасных животных на стенах пещеры. Она поверила, что эти изображения помогут охотникам стать ещё более удачливыми и отважными. И ещё она хранила одну тайну: на новом месте она задумала сделать посевы священных трав. Когда она ходила на поиски съедобных растений, в степи она приметила, что растений этих с каждым годом становилось всё меньше и меньше, пески заносили их, а маленькие речки, которые питали зелёные участки, постепенно высыхали. Она видела, что прежде щедрая земля становилась злой. Когда мудрая старая женщина узнала о том, что есть обиталище духов воды, она поняла, что земля вокруг шумных, весёлых водопадов будет щедрой и доброй, а это было очень нужно людям, которые росли в её племени.
      Они долго шли по знойной степи, изредка охотясь на животных. Иногда они останавливались у воды, запасались ею, ловили рыбу. Когда были сыты, тогда веселились. Когда бывало голодно, тогда бранили молодого вождя племени. Но настал день, когда люди племени Старого Леопарда бросились на землю и завопили от радости. Они увидели красные скалы, шумный брызжущий водопад и цветущую долину вокруг него. Здесь начиналась новая жизнь.
      Послесловие
      Знаете ли вы, что величайшая на нашей планете пустыня Сахара не всегда была мёртвой землёй?
      Было время, когда вместо знойных песков расстилалась здесь бескрайняя зелёная долина, текли реки, зеленели рощи пальм и кипарисов, а среди ныне мёртвых и пустынных скал жили люди, которые занимались охотой, рыбной ловлей, скотоводством.
      Следы этой очень далёкой жизни сохранились в труднодоступном горном районе Центральной Сахары — Тассили — Аджер. Французская археологическая экспедиция Анри Лота открыла здесь наскальные росписи, сделанные древними обитателями Сахары много тысяч лет назад.
      «То, что мы нашли в лабиринте скал Тассили, — пишет Анри Лот в своей книге, озаглавленной «В поисках фресок Тассили», — превосходит всякое воображение. Мы открыли сотни и сотни росписей с десятками тысяч изображений людей и животных. Одни рисунки располагались особняком, другие представляли собой сложнейшие ансамбли. Изображённые на них сцены жизни древних обитателей этих мест, будничные занятия, развлечения, религиозные обряды нетрудно истолковать. Они несомненно относятся к жизни различных народов, населявших массив в разное, но бесспорно давнопрошедшее время... Нас поразило разнообразие стилей и сюжетов, которые мы обнаружили при исследовании многочисленных наслоений и рисунков... Короче говоря, мы очутились как бы в величайшем музее доисторического искусства. Некоторые рисунки поражали своим мастерством...»
      Пытаясь установить связь между прошлым и настоящим Сахары, французский учёный Анри Лот посвятил много лет путешествиям и исследованиям этой пустыни.
      Он искал следы ушедших поколений Сахары и в такой же мере изучал быт, нравы и обычаи современных обитателей — туарегов, которые, возможно, являются далёкими потомками тех охотников и пастухов, которые оставили на скалах изображения людей и животных.
      Нередко учёные находили каменные орудия первобытных обитателей Сахары. Вблизи высохших рек то и дело встречались стоянки древних рыбаков, об этом говорили груды рыбьих костей. А рядом — скелеты гиппопотамов и слонов. К югу от Хоггара, у подножия скал Ин-Геццама, были найдены человеческие скелеты, кости животных и тысячи осколков глиняной посуды. Найдены бесчисленные доказательства того, что ныне безлюдная и мёртвая земля Сахары когда-то была населена многими поколениями людей.
      Ещё задолго до исследований Анри Лота многие учёные занимались изучением этой громадной пустыни, которая на протяжении тысячелетий оставалась загадкой для человека.
      Древние географы предполагали, что засушливый период в Сахаре наступил за пятьсот лет до нашей эры.
      В V веке до нашей эры знаменитый путешественник из Галикарнаса Геродот, отец всей истории, как его позднее назвали учёные, первый рассказал о землях, расположенных к югу от залива Сирта, которые необитаемы и покрыты песчаными дюнами.
      Об особенностях пустыни Сахары писали такие известные географы древности, как Страбон и Плиний Старший. Эти описания относятся к I веку до нашей эры и к I веку нашей эры. В ту пору в Сахаре ещё встречались слоны, жирафы и хищные животные. Вокруг небольших рек, которые потом исчезли, жили люди. Там были зелёные оазисы.
      Но чем больше опустошалась земля Сахары, лишённая воды, чем меньше становилось там животных и пески поглощали некогда зелёные рощи, тем больше люди сомневались в том, была ли прежде жизнь в Сахаре. И настало время, когда античные учёные высказали предположение, что Сахара — дно высохшего древнего моря. Появилась легенда о том, что как раз здесь, среди знойных песков, была когда-то цветущая страна Атлантида.
      Обстоятельное изучение Сахары, прекрасно организованная экспедиция Анри Лота доказали, что Сахара никогда не была дном высохшего моря. Что здесь не было легендарной Атлантиды. И что засуха, ставшая гибельной для жизни растений и животных, а вследствие этого и человека, имела другие причины. Учёные узнали, что в период неолита, когда Сахара была зелёной и цветущей, ныне мёртвые земли её были центром кипучей жизни. Многочисленные племена жили здесь среди скал, в зелёных долинах, где текли быстрые реки. Стада животных были источником жизни и благополучия десятков поколений.
      Изображения, найденные на скалах и в гротах Тассили, дают представление о жизни на этой земле в те далёкие времена, о которых нам ничего не известно и о которых мы ничего не могли бы узнать, если бы древние художники не увековечили в прекрасных фресках сцены жизни, рассказавшие нам о прошлом.
      Быки, буйволы, антилопы, лошади и муфлоны, страусы и жирафы живут на шершавых стенах пещер уже долгие тысячелетия.
      Вот охотники с луком и стрелами настигли стадо резвящихся антилоп.
      Вот мчится к водопою могучий слон. А вот погоняет стадо ловкий лучник, тело которого расписано причудливым узором, а голова покрыта париком из перьев белой птицы.
      Вот смотрит на нас колдун в маске муфлона, а рядом с ним голая женщина, которая, возможно, была больна и пригласила всемогущего и мудрого колдуна произнести свои заклинания, чтобы выгнать из неё злых духов и дать ей покой и благополучие.
      Здесь можно увидеть танцующих женщин, охотников на привале, резвящихся антилоп и играющих детей.
      Изучая тысячи рисунков, сохранившихся на стенах пещер и на скалах, учёные
      узнали, что Сахара была когда-то огромным пастбищем и что она была местом рождения многих культур.
      Установили несколько периодов жизни древней Сахары. Период охотников, или период буйвола. Скотоводческий период. Период пастухов-всадпиков, имевших колесницы. Это время учёные относят к древней истории и связывают его с цивилизацией Древнего Египта. Последним считается период верблюда, который наступил в начале нашей эры.
      Самые древние изображения — маленькие фигурки людей, нарисованные лиловатой охрой. Их туловища изображены схематически, у них большие круглые головы, одежда в виде набедренной повязки, а вооружены они палками, изредка луком или гарпуном. Учёные назвали это стилем «круглоголовых людей».
      Позднее искусство древних художников совершенствовалось, и появились многоцветные рисунки. Люди показаны более рослыми, и художники изображали их более искусно. Животные более выразительны. Они предстают перед нами в прыжках, в беге, в трогательных семейных группах, когда мать ласкает детёнышей.
      Время скотоводческого периода передано древними художниками необычайно правдиво.
      Анри Лот называет эти произведения «величайшей в мире натуралистической школой».
      На этих фресках люди и животные изображены в самых естественных позах, с такой точностью и с таким вкусом, которые говорят об удивительной наблюдательности художников.
      Фрески этого времени чаще всего сделаны красной охрой, а для того, чтобы воспроизвести масть животных или выделить отдельные детали, употребляли белую и жёлтую краски.
      По всей вероятности, в те времена стада диких быков носились по бескрайним зелёным пастбищам и были добычей отважных охотников.
      Их видели повсюду, и потому изображения быков встречаются очень часто и все они необыкновенно выразительны и красивы.
      Но ещё более поразительны изображения лучников, женщин и громадных животных, возможно обожествлённых древним человеком. Сотни прекрасных фресок поражают своим тонким мастерством, необыкновенной наблюдательностью и вкусом. Они вызывают у нас чувство величайшего восхищения.
      Фрески Тассили приоткрыли завесу над таинственной историей пустыни Сахары. Они позволили заглянуть в то далёкое время, о котором мы никогда не могли бы узнать, так как от него не осталось никаких следов. Эти изображения оказались столь красноречивыми и обстоятельными, что смогли заменить подробнейшую летопись.
      В труднейших условиях безводной и знойной пустыни, каждый день подвергаясь бесчисленным опасностям, участники археологической экспедиции Ацри Лота на протяжении долгих шестнадцати месяцев с величайшим энтузиазмом вели исследования, чтобы раскрыть загадку пустыни Сахары, загадку, которая долгие века волновала умы человечества.
      Теперь мы знаем, что иустьтня Сахара была когда-то зелёной и плодородной, что бесчисленные стада животных находили здесь пропитание и воду. А среди зелёных рощ жили люди, которые в очень давине времена, тысячи лет назад, многое знали и многое умели.
      А если на этой земле, занесённой сейчас мёртвыми песками, лишённой воды и растительности, была когда-то жизнь, не значит ли это, что настанет день, когда жизнь снова вернётся сюда и эта безжизненная земля станет обитаемой?
      И, когда мы думаем об этом, нам хочется представить себе тех людей, которые некогда населяли земли Сахары, представить художников, которые с таким удивительным усердием и мастерством воспроизвели картины своей жизни. Нам хочется понять, для чего они делали эти прекрасные росписи, с какими мыслями и чувствами они принимались за свою работу.
      И хочется от всего сердца поблагодарить мужественных учёных, которые своим самоотверженным трудом раскрыли перед нами эти интереснейшие страницы истории.
     
     
      РОКОВАЯ СТРОКА ПАМЕДЖАИ
     
      Памеджаи высекал на камне строки священной надписи, то и дело заглядывая в свиток, доставленный ему писцом. Он высекал эти строки на стене храма, словно по волшебству возникшего среди скал на берегу священного Хани. Строки ровно ложились на розовой стене, чтобы увековечить величайшее событие, свершившееся на тридцать четвёртом году царствования великого божественного фараона Рамсеса.
      Он писал о том, как фараон Рамсес победил хеттов во время битвы при сирийском городе Ка-деше на реке Оронт:
      « Он захватил их войско самолично, на глазах у всей армии. Он создал себе имя этим навеки. Они будут помнить победу его руки. Кто ускользнул от его длани, тех он поразил своим словом. Мощь его среди них подобна горящему факелу и спустя много лет, в течение которых страна их погибала и опустошалась из года в год бедствиями...»
      Памеджаи помедлил, снова прочёл высеченные резцом строки и призадумался. Эта надпись увековечит победу над хеттами. Но есть, должно быть, надписи на стенах и на камнях, которые увековечили победы фараонов над страной Куш? Хотелось бы знать: кто и когда протянул свою длань к земле его предков, так разумно названной страной Отрогов Земли?
      Он писал о победе Рамсеса над хеттами, а думал о покорении страны Куш. Да и как можно было не вспомнить об этом — ведь там осталась его семья и, может быть, живы престарелые родители? Хотелось бы знать, какому фараону понадобилась страна Куш? Кто сделал её людей достоянием египетских правителей?
      Высекая строки о победе Рамсеса над хеттами, он вдруг отчётливо увидел круглую тростниковую хижину и две пальмы над ней. Он вспомнил мать, сидящую в тени пальмы, увидел, как она плетёт из диких трав лёгкие красивые сосуды, миски и чашки. Покидая дом, он унёс с собой ложку из травы, сделанную матерью. Эта ложка и сейчас хранится у него как талисман. Перед ним предстал худой и чёрный, словно обугленный, с неизменным копьём в руках, отец. Памеджаи увидел его уходящим на охоту; на спине его висел круглый, вырезанный из шкуры жирафы щит. Он вспомнил его робкую улыбку па морщинистом лице. Сейчас ему показалось, что, если бы он вернулся в родные края, он увидел бы вот так же уходящего на охоту отца и мать, занятую плетением. Но он тут же подумал, что не увидит их никогда. Ведь с тех пор тысячи раз сменялись день и ночь, а люди в стране Куш не так уж долговечны. И какой-то голос внутри его говорил ему: «Их нет, Памеджаи...» И от этих мыслей вдруг стало горько на сердце. Очень горько! Горько от того, что не увидит он своих близких. И не менее горько от сознания, что уже ушёл безвозвратно самый большой кусок жизни.
      И вот он, Памеджаи, раб, увезённый в Египет много лет назад, из юноши превратился уже в зрелого человека. Его чёрные курчавые волосы посеребрились, а в глазах появилась печаль. Он стал совсем другим человеком. И всё, что он думает, и всё, что он делает сейчас, совсем не похоже на то, что он смог бы думать и делать у себя дома, когда он пас скот на зелёных холмах Нубии и вместе с отцом ходил на охоту. Давно уже нет того Памеджаи. Но его изменили не только годы: он изменился в тот день, когда пришли в страну Куш воины фараона, чтобы угнать в города великого царства Кеми людей Куш.
      С тех пор он много раз спрашивал себя: почему пришли? Он помнит, ещё тогда, давно, в пути, люди говорили о том, что страна Куш богата золотом, чёрным деревом и слоновой костью. И ещё говорили, что из стволов пальмы дум делают превосходные корабли, а корабли нужны фараону для новых походов. Но теперь Памеджаи понимает, что самое большое богатство, которое похитил фараон, — тысячи рабов. Их пригнали в страну фараонов, чтобы воздвигнуть дворцы и святилища. И Памеджаи видел, как трудились люди, прибывшие вместе с ним. Одни добывали камень в каменоломнях, другие обрабатывали этот камень и воздвигали из него дворцы и храмы, третьи возделывали поля и виноградники. Очень многое могут руки человеческие! Но то, что они сделали здесь, среди красных скал, казалось Памеджаи самым удивительным. И, несмотря на то что это удивительное родилось у него на глазах, оно оставалось для него загадкой.
      Он не мог понять, откуда люди узнали, что можно выдолбить храм в обыкновенной горе. Откуда они узнали, что скалы в этой горе именно такой твёрдости, какой они должны быть для того, чтобы их можно было долбить, резать и превращать в статуи. Ведь могло случиться так, что раздолблённая гора вдруг вся бы осыпалась? А ведь этого не случилось. Говорили, что великий жрец фараона, главный жрец, сам всё задумал и сам всё увидел. Какое же волшебство помогло ему? Но без волшебства он бы не мог узнать, что камень поддастся кирке и что внутри этих скал можно высечь громадные залы, а в этих залах поставить статуи бессмертных богов. Какой же силой обладает этот главный жрец, если он всё смог предвидеть и угадать! Он задумал необычайное, а невежественные рабы осуществили это.
      И вот сейчас в глубине святилища, на расстоянии в сто двадцать локтей от входа, высятся четыре статуи бессмертных богов, и каждый день на рассвете солнечный луч проникает вглубь, в самое сердце горы, и озаряет изображение Рамсеса. Божественный фараон предстаёт в образе Осириса. Так бывает каждое утро на рассвете. А в дни великих молебствий лучи восходящего солнца выхватывают из кромешной тьмы трёх бессмертных богов, оставляя во тьме лишь статую владыки царства мёртвых Птаха.
      Интересно, как узнал великий жрец, что солнечный луч проникнет в глубину пещерного храма и озарит лица богов? Кто ему об этом сказал? И кто научил людей делать это великое чудо?
      Памеджаи отлично помнил тот день, много лет назад, когда сюда, к пустынным скалам, были пригнаны толпы рабов. Он помнил, как мёртвая тишина и безмолвие пустынного берега были разбужены звоном кирки и молота. И по мере того как вынимали куски камня, и по мере того, как вырисовывались стены святилища, все неискушённые с удивлением увидели, что красная скала имеет множество оттенков, в зависимости от того, как освещает её солнце. На рассвете она была совершенно розовой. Днём она выглядела ярко-красной. А к вечеру — лиловой. Казалось, что происходит какое-то волшебное превращение. Но истину знал только верховный жрец, который задумал этот храм. И Памеджаи казалось, что мудрость жреца ведёт кирку и резец. Иначе как бы всё это свершилось?
      Долго, очень долго трудились люди, прежде чем были готовы гладкие стены, на которых можно было высекать священные изображения фараона и строки, повествующие о великой битве на реке Оронт.
      Тогда Памеджаи, ученик старого искусного камнереза Пао, начал небывалую для него великую работу. Памеджаи было поручено изобразить фараона Рамсеса во время битвы, когда его мужество и бесстрашие было видно всему войску. Работая резцом, Памеджаи должен был показать на стене святилища фараона на колеснице, несущейся навстречу врагам, с натянутым луком. Царь бесстрашно взирал на ощетинившихся хеттов, и резчику надо было сделать его изображение так, чтобы его величество Рамсес словно бы увидел своё отражение таким, каким оно было в тот великий час.
      Тогда ещё был жив искусный камнерез Пао. Это он научил его, Памеджаи, удивительному мастерству. Пао был прислан из священных Фив. С ним было немного умелых людей. Но зато ему дали много молодых здоровых юношей с крайнего юга страны Куш, соотечественников Памеджаи. Пао каждому показал, что делать, и зорко следил за работой. Его помощники, словно тени, следовали за каждым из молодых и помогали им то словом, то плетью, то пинком. Но далеко не все овладели резцом. И худо было неумелым. Их погнали в каменоломни. А вот ему, Памеджаи, повезло. Пао его похвалил.
      И каждый раз, давая новую работу, Пао показывал, как её делать, объяснял, где таится удача и где подстерегает зло. Вначале Памеджаи высекал колонны, подпорки, обелиски. Потом из рук его выходили нарядные вазы и головы львов. Не скоро ему доверили великую работу, но такой день настал. После многих хороших и славных работ Пао сказал, что доверит ему, Памеджаи, дело, которое должен был бы выполнить сам. Нужно было изобразить на стене самого земного бога. Но не красками, а резцом.
      Никто не знает, как билось сердце Памеджаи, как дрожали руки, когда он выбивал на твёрдой стене первые борозды, первые линии, из которых потом сложилось священное изображение. И когда перед ним возникла голова великого фараона, он, раб Памеджаи, доверился своим рукам, как доверяются богу, и руки послушно всё сотворили.
      И вот на стене ожил облик Рамсеса, и стало видно, как он обвязал вожжи вокруг пояса, чтобы свободнее владеть руками в бою. Воевал он бесстрашно, и надо было показать, как бегут от него враги. Только он, Памеджаи, знает, сколько долгих дней провёл он у этой стены и как страшился этой работы. Больше всего, как он помнит, ему помогло доброе слово Пао. Этот искуснейший из искусных ни разу не похвалил ни одного из тех, кого знал Памеджаи. Он без жалости послал их грузить камни, под тяжестью которых многие свалились и уже никогда не поднялись. А вот ему он подарил доброе слово, и оно так помогло Памеджаи, что работать вдруг стало легко и хорошо. Когда ему пришлось показать, как пастух в страхе угонял своё стадо, он принялся за это дело с особенной любовью и знанием. И не только потому, что уже многое умел, а потому, что вдруг очень хорошо представил себе своего отца, который пас стада где-то у Отрогов Земли. Он представил себе, как его отец бежит от вражеской стрелы, бросив деревянное копьё, воздев руки в небо в величайшем ужасе и отчаянии. Он очень усердно трудился над сценой убегающего пастуха, и наградой ему было доброе слово камнереза Пао:
      — Теперь я знаю, что твой отец имел своё стадо и облик его в сердце твоём.
      Памеджаи потерял счёт дням, которые он провёл за своей трудной и замысловатой работой. Он не мог считать дни не только потому, что был слишком занят, но и потому, что в пещере было темно и работать нужно было при свете факелов.
      Памеджаи было ещё трудно, потому что он никогда не видел подлинной битвы и не мог представить себе всё величие царского подвига и всё ничтожество падших врагов. И так, преодолевая всё, что мешало ему, Памеджаи делал свою работу. Иной раз он обращался с вопросом к самому Пао; старый камнерез никогда не отказывал ему. Он считал его своим учеником. Это по милости Пао Памеджаи стал изучать иероглифы и медленно, с большим трудом, читал папирусы. Когда Пао узнал, что Памеджаи делает это охотно, он поручил его одному искусному писцу. Это был добрый старый человек. Его круглое лицо всегда улыбалось, а в умных, добрых глазах то и дело сверкали весёлые искорки. Своим умом и благородством Хори возвышался над Памеджаи и ему подобными, однако он никогда не показывал своего превосходства, а наоборот, всегда разговаривал как с равными и нередко рассказывал такие увлекательные истории, что хотелось слушать без конца.
      Пао научил его искусству резчика, а писец Хори — грамоте. Спасибо Владыке жизни, что он отдал его в такие добрые руки. Не будь этого — кости Памеджаи давно бы уже белели на знойном солнце под Фивами. Но вот он жив и невредим. Он сделал великие работы. И через много лет он пишет на стене святилища то, что приказано его величеством, сыном Амона — Ра.
      Вспоминая первые годы своего пребывания в стране фараонов, Памеджаи размышлял над тем, как удивительно сложилась его судьба, судьба пастуха из страны Куш, раба. Когда он родился у Отрогов Земли, его отец был уверен, что сын, так же как и он, будет пасти стада, ходить на охоту и собирать манну небесную — те сладкие выделения тамариска, которые горячий ветер пустыни изредка приносил на пастбища. Памеджаи и не помышлял ни о чём другом. Он рос вместе с овцами, ходил за ними с рассвета до заката. Мало видел людей. Вместе со своими сверстниками он лакомился жареной саранчой, когда удавалось собрать немного. Он бы мог прожить так до самой старости, не узнав о том, что в руках у него таится дар изображать всё виденное и даже невиденное.
      Если бы в ту пору ему сказали, что он постигнет искусство писца, это великое искусство, доступное лишь избранникам, он бы не поверил. Если бы ему сказали, что вместо деревянного копья в руках у него вдруг окажется резец и с помощью его он сможет на гладкой стене сделать изображения людей и богов, он бы удивился и сказал: «Такое чудо может свершиться где-либо, но не здесь...» Однако всё это свершилось после того, как воины северной части Куша, люди племени маджаи, пришли к Отрогам Земли и стали угонять людей в столицу фараонов.
      Маджаи — враждебное племя. Давно говорили о том, что они стали наёмниками фараонов. Однако никто не думал, что маджаи согласятся угнать в рабство своих собратьев. Да и трудно было представить себе, что в столице божественных фараонов нужны молодые пастухи из Отрогов Земли. Это было непонятно тогда, когда они жили в своих тростниковых хижинах в маленьком селении. Но это стало понятно, когда тысячи нубийцев оказались в городах Египта. Здесь были нужны крепкие руки. И он, юноша с бронзовым телом и курчавой головой, пастух Памеджаи, оказался среди многих тысяч рабов.
      Их гнали по знойной пустыне голодными. Они страдали от жажды. Памеджаи запомнил горькие слёзы. Они душили его весь долгий путь. Нелегко было расстаться с хижиной отца. Он был единственным у своей матери и первое время видел по ночам во сне её скорбное лицо. Но всё это прошло, и теперь, когда он дописывает строки священного свитка на стене этого удивительного храма, ему даже кажется, что маджаи сделали для него что-то хорошее. Они помогли ему открыть глаза на прекрасный мир. Они помогли ему познать то, что никогда не открылось бы ему, если бы он оставался пастухом. Дорогой ценой он купил этот новый, открывшийся ему мир. Чёрная завеса невежества, отгородившая от пастушка большую жизнь, была приподнята мечом людей маджаи.
      Удивительно! Как это понять?.. И кто мог бы рассказать об этом, чтобы поняли и ум и сердце? Мог бы рассказать старый Хори. Он много хорошего рассказал юному Памеджаи. Но Хори уже нет в живых. Только память о нём сохранилась у Памеджаи и, словно уголёк от погасшего костра, светится в его сердце. Как жалко, что не стало Хори! Не менее печально, что нет уже никого из тех, кто был угнан из его родного селения вместе с ним. В сущности, он, Памеджаи, совсем один. Может быть, потому ему так дорого всё, что он делает, и даже то, что он пишет сейчас.
      Памеджаи снова вытаскивает из-за пояса свёрнутый свиток и сверяет написанные строки. Эти строки говорят о царе хеттов. Это его мысли.
      «Уже давно страна наша находится в упадке, и господин наш Сутех гневается на нас. Небо не посылает нам дождя, все страны стали врагами и вместе сражаются против нас. Соберём же всё имущество наше, и пусть моя старшая дочь будет во главе его, и понесём дары примирения благому богу Рамсесу, чтобы дал он мир нам и могли бы мы жить».
      Так сказал царь хеттов, а потом он повелел отправить к царю Египта свою старшую дочь и нести богатую дань перед ней, «состоящую из золота, серебра, рабов и лошадей без числа, быков, коз и овец десятками тысяч. Не было счёта вещам, которые они принесли...» В папирусе было записано всё по порядку. Он повествовал о том, какой прекрасной была хеттская царевна на своей колеснице, как велико было войско, сопровождающее её, как пышно была разодета её свита. Царский летописец рассказывал о том, что туман, застлавший небо, вначале скрывал великое зрелище и божественный Рамсес мог бы его не увидеть во всей дивной красоте, если бы бог гор не внял его мольбе и не засиял лучезарным светилом в небе, разогнав туман и холод. И тогда царь Египта увидел красоту хетт-ской царевны и пригласил её в свой дворец. А воины царя Египта смешались с воинами хеттского царя, и началась великая дружба на веки вечные.
      Надпись, которую ему доверили высекать, рассказывала, как извечные враги Египта стали вечными друзьями. Это была очень важная надпись, поучительная надпись для потомков. И потому камнерез Памеджаи много раз подсчитывал строки, вымерял их, прикидывал — всё ли ляжет на этой стеле стройно и красиво. И высекал он надпись настолько красиво, что Пабеса, увидевший её в самом начале работы, помощник главного писца, Пабеса, был восхищён.
      Так Памеджаи работал много дней, каждый раз перечитывая священный свиток. И всё же он плохо рассчитал. В то утро, когда он увидел, что приближается к нижнему краю стелы, он снова развернул свиток и обомлел. Он понял, что надпись не уложится. И хоть последующие строки он вырезал мелкими иероглифами, он вскоре добрался до самого края стелы, не сумев уложить всех строк свитка. Конец священной истории остался у него в руках недописанным.
      Когда Памеджаи увидел это, тревога охватила его. Его обуял ужас. В глазах потемнело. Сердце забилось часто и тревожно. У него было такое ощущение, словно его повели на казнь. Верней, он сам
      себя казнил. Что скажет писец Пабеса, который доверил ему эту надпись! Пабеса хвалил его, а он, Памеджаи, не оправдал доверия.
      Что скажет великий жрец? Не прогонит ли? А если прогонит, то куда? Очень страшно попасть в каменоломню. Особенно страшно теперь, после многих лет труда, который принёс ему, Памеджаи, радость.
      Памеджаи подумал об этом и сказал сам себе: «Поистине этот труд принёс тебе радость. Горько будет тебе навсегда покинуть это святилище со статуями у входа; лики их обращены к восходящему Солнцу. И как они прекрасны! Судьба швыряла тебя, Памеджаи, с места на место, подобно тому, как великий Хапи швыряет маленькую лодку рыбака. Ты видел прекрасные города фараонов, их дворцы и храмы, но подобного чуда ты ещё не видел».
      Закончив последнюю строку, мелко и неровно вырезанную на стеле, Памеджаи остановился перед гигантскими статуями божественного фараона, которые отражались в водах священной реки. Почти шестьдесят локтей в высоту! Вчера, когда он последним покидал храм, чтобы отдохнуть короткой ночью, он при свете луны внимательно рассматривал скульптуры. А потом, почувствовав усталость, присел вблизи статуй, и вдруг ему показалось, что он, Памеджаи, такой маленький и ничтожный рядом с ними. И он вдруг перестал верить в то, что их воздвигали не так давно, при нём, когда он здесь работал. Он перестал верить в то, что эти статуи созданы руками таких же людей, как и он. Памеджаи подумал, что, может быть, эти божественные великаны пришли откуда-то... А может быть, спустились с неба? Странное чувство обуяло его. И он вспомнил слова, которые писал на стеле:
      «Небо в руках твоих, и земля под ногами твоими, и свершается всё, что ты замышляешь...»
      Поистине и небо и Земля в руках Рамсеса. Если на тридцать четвёртом году царствования фараон воздвиг это святилище и если... если он женится на молодой царевне, прибывшей к нему с несметными сокровищами, разве это не доказательство того, что свершается всё, что ты замышляешь?
      «Что ждёт тебя, Памеджаи? Кто даст тебе совет? Кто подскажет человеку с Отрогов Земли, рабу, камнерезу? Если бы был жив Хори... О если бы был жив Хори... он бы сказал, что сделать. А Пабеса? Может быть, скажет, а может быть, и не скажет. Он хороший человек. Он никогда нам не делал зла. Но он очень важный. Он подчиняется великому жрецу. Он бывает во дворце самого фараона. Он знает его многочисленных жён и детей. Он слишком большой человек. Нет, нет, Памеджаи, ты должен сам подумать, что сделать. Не жди совета от Пабесы. У него и так много забот. Очень трудно быть великим писцом фараона».
      Памеджаи покинул храм последним. Давно уже ушли другие камнерезы и скульпторы. У лее взошла луна, и гигантские статуи ' . . . богов снова показались ему пришельцами из других миров. Он полюбовался ими и пошёл в свою убогую хижину на краю маленькой деревни, где жили рабы. Не зажигая светильника, Памеджаи нащупал в углу миску с остатками варёных бобов, поел и сел у порога, размышляя о случившемся. На сердце её было тяжко и тревожно. Сегодня ему очень нужно было бы поговорить с кем-нибудь. Но с кем? В деревне, где он жил, не было ни одного человека с Отрогов Земли. А люди других племён могут не понять его. Не может лее он обратиться к грузчику из сирийцев, который живёт рядом. Он грубый человек — чуть ли не каждый день избивает жену и маленького
      сына. Постоянно слышна брань. Должно быть, тялский труд сделал его злобным и неприветливым. Одноглазый каменотёс — простодушный человек, но с ним невозможно говорить: он совсем оглох после того, как надсмотрщик ударил его по уху своей толстой палкой.
      «Нет у тебя никого, Памеджаи, а был добрый друг Хори. Вот с кем хотелось бы поговорить».
      И тут Памеджаи вспомнил про фигурку своего умершего друга. Как же он не подумал о ней! Вот с кем он может поговорить обо всём. И хоть ответа не последует, потому что никто никогда ещё не слышал голоса человека, ушедшего в царство Осириса, Памеджаи знал и верил, что Хори услышит его и поймёт.
      Он взял в руки фигурку улыбающегося писца, погладил чёрный базальт и стал говорить так, словно перед ним был живой Хори.
      — Ты слышишь своего ученика Памеджаи? Худо мне. Послушай меня. Ты был мне добрым другом. Ты украсил мою жизнь и вытащил меня из тьмы. Ты научил меня мудрости и дал мне разум. Ты возвышался надо мной, как небо над землёй, и всё же подарил мне свою дружбу. А мне не хватает разума, Хори. Что делать? Трудно мне покинуть храм. Ты знаешь его. При тебе ведь воздвигли колоссы у входа. Ты не мог их забыть, Хори. Всю жизнь мою я отдал этому храму. Мне было очень трудно и одиноко. Ты думаешь, друг Хори, что жива та красивая девушка, с которой можно было лепить статуи. Нет её. Она ушла вскоре после тебя. Ты помнишь Несихонсу? Она вместе с другими рабынями зачищала стены святилища. Эти женщины толпились в полутьме храма, и мы никогда не видели их. Но в то утро, когда ты принёс мне священный свиток и мы сидели на горячем камне у входа в храм, мимо нас прошли рабыни. И вот ты тогда остановил младшую из рабынь, спросил её имя и сказал мне: «Посмотри, Памеджаи. Когда будешь делать скульптуру богини, тебе достаточно посмотреть на Несихонсу — и получится отличная скульптура». Тогда я увидел громадные глаза, испуганные и печальные, потом я уже никогда не забывал этих глаз, и каждый день ранним утром я торопился на работу, чтобы скорее увидеть Несихонсу и дать ей что-либо. Горсть фиников или головку чеснока. Она принимала это с благодарностью и с доброй улыбкой. Я не успел тебе сказать, как я был счастлив видеть по утрам маленькую рабыню. Мысль о том, что я могу сделать ей что-нибудь доброе, постоянно радовала меня. Я должен признаться тебе, Хори: как-то я даже стащил немного фиников у одной женщины. Но не для себя, для маленькой рабыни. Мы мало говорили с ней. Мы всегда были заняты. Но я мечтал о том, как, закончив работу в этом храме и получив от тебя, Хори, похвалы, я попрошу дать мне кое-что для хозяйства, чтобы жениться на этой доброй и красивой девушке. Но ты умер, Хори. И теперь, даже если бы мне и удалось получить что-либо для хозяйства, мне ничего не нужно. Несихонса умерла. Она была слишком хрупкой и слабой для такой тяжёлой работы. А я не получу похвалы. Беда случилась, Хори. Я плохо рассчитал строки свитка, и теперь я должен бежать, У меня мало сил. Я не смогу добывать камень в каменоломнях. Там я пробуду недолго. Я умру. А мне хочется ещё пожить. Я должен бежать, Хори. Ты видишь и знаешь всё. Ты поймёшь меня, ты не рассердишься. Я уйду из этого святилища, Хори...
      Памеджаи прижал к груди маленькую фигурку писца, затем завернул её в обрывок полотна, собрал в тростниковую корзинку свой скарб, резцы с молотками и, выйдя из хижины, стал крадучись выбираться из деревни.
     
      Вчера, возвращаясь с работы, Памеджаи очень внимательно посмотрел, где сидит охранник. Загон для рабов охранялся круглые сутки. Бежать было трудно и опасно. Внутри загона рабы передвигались свободно. Они могли ходить из хижины в хижину, могли разговаривать друг с другом, могли драться. А вот выйти за деревянные ворота, где сидел охранник, было почти невозможно. Выходили только на рассвете, когда шли на работу, а возвращались на закате. С тех пор как он стал рабом, он постоянно помнил, что является чьей-то вещью. Но, видимо, вещью ценной, потому что бесконечно много раз какой-нибудь писец заносил его в список и каждый раз проверял и отмечал. Он отмечал присутствие его, Памеджаи, на работе. И рядом с его именем делал какой-то знак, который показывал,
      сколько успел сделать за день Памеджаи, какую он принёс пользу. Так он прожил свои годы в постоянном страхе, что произойдёт что-то дурное, если он оступится, чего-то не выполнит. Каково же было ему сейчас, когда он собирался совершить преступление, за которое полагалось лишиться головы! Он решился бежать. И завтра, когда все жители этих хижин отправятся в святилище, его уже не будет в этой толпе. Так он задумал. И тот, кто проверяет и записывает, непременно увидит это. Среди многих сот людей он увидит, что Памеджаи недостаёт. Тотчас же будут посланы охранники, и они начнут рыскать по всей округе. Если поймают, худо будет ему, Памеджаи.
      И всё же, как ни трудно, как ни опасно, а он должен что-то изменить в своей жизни, должен рискнуть. Но как это сделать?.. Так некстати светит эта полная луна, словно шарит своими серебряными лучами. Как выбраться отсюда? Памеджаи ещё не решил, что он сделает. Но он подумал, что если, спрятавшись за выступом глиняной стены, он увидит в полночь, как уляжется на своей циновке охранник, он попробует незаметно, тихо, как тень, проскользнуть мимо него. Но если окажется, что сон охранника чуток и ему, Памеджаи, грозит опасность, он тогда, не задумываясь, стукнет его молотком по виску и побежит. Другого выхода нет. Всё равно за побег полагается смерть... И за убийство полагается смерть. Пусть уж все провинности будут собраны писцом в одно место и записаны против его имени. Пусть его ищут. Ведь если он не убежит, останется и будет продолжать свою работу, то всё равно жить ему осталось ровно столько дней, сколько пройдёт до того времени, когда верховный жрец увидит кривые строки на стеле, прочтёт последнюю строку и поймёт, что раб Памеджаи дважды ошибся. Он не только потеснил строки и написал их некрасиво и мелко... Но, главное, так скверно рассчитал строки свитка, перенесённые на стелу, что большой кусок посвятительной надписи остался у него в свитке. Вот где главная беда. От этой беды надо бежать во что бы то ни стало.
      Вначале Памеджаи положил инструменты и всё самое необходимое в тростниковую корзинку. Но когда подошёл к хижине, стоящей на краю маленького поселения рабов, он решил, что в руках у него не должно быть лишних вещей, на которые можно обратить внимание. Он связал всё своё достояние в два небольших узла. Перебросил их через плечо, а сверху покрылся очень старым рваным покрывалом, которое уже много лет помогало ему спасаться от огненных лучей солнца во время долгих и тяжких переходов. Вот теперь, когда он отбросил корзинку, ему было спокойней идти к воротам.
      Когда ему встретились двое подвыпивших — они явно хлебнули пива, которым торговал старый толстый пивовар, — Памеджаи спрятался в тени полуразрушенной хижины, чтобы эти люди не увидели его. Теперь он шёл вдоль глиняной стены, которая отделяла посёлок рабов от большой дороги, ведущей в Икен. Стена была высокой и гладкой; при помощи молотка можно было сделать пробоину, зацепиться за эту пробоину и прыгнуть. Но под стеной мог быть охранник. Однажды молодой раб, вздумавший бежать, сделал пробоину в стене на высоте своей головы и очень успешно перевалил через стену, но прыгнул рядом с охранником, и тому только стоило обернуться, чтобы схватить неудачника. С ним жестоко расправились. При всех живущих в этом посёлке рабах его избили до смерти.
      Теперь, когда Памеджаи уже оказался в тени этой глиняной стены и мог скрываться в высокой траве, он передвигался бесшумно, прислушиваясь к каждому звуку и постоянно оглядываясь. Сейчас у него была забота, как выбраться из ворот. Но как только эта забота будет позади, как только он окажется на дороге, ведущей в Икен, самое страшное, что может случиться, — встреча со жрецами, которых было великое множество в храмовом хозяйстве, выросшем рядом со святилищем. Каждый жрец считал себя самым главным, и каждый считал себя вправе проверить и узнать, что за человек идёт по пыльной дороге в полном одиночестве, куда он направляет свои стопы.
      В сторожке у ворот у охранника был голосистый петух. Ровно в полночь он возвестил время и этим очень пощог Памеджаи, который решил, что в течение двух-трёх часов после полуночи он должен выполнить свой замысел.
      Но вот и выступ, самый близкий к воротам. Спрятавшись в тени его, можно было видеть, что делает охранник, которому не полагалось сидеть в сторожке, и потому он спал на циновке у ворот. Памеджаи казалось, что до него доносится храп охранника. В этот поздний час всё спало вокруг, и, казалось, нет живого существа, которое могло бы встретиться Памеджаи. Памеджаи стал медленно и тихо продвигаться к воротам и вдруг услышал какой-то шорох и чавканье. Он остановился и насторожился. Он спрятался среди кустов и стал пробираться меж колючих ветвей. И вдруг наткнулся на осла, который мирно пощипывал траву, пользуясь тем, что привязь была длинной и давала ему возможность передвигаться. Памеджаи быстро вытащил ячменную лепёшку, протянул её ослу, и, когда тот занялся едой, Памеджаи оторвал кусок своего покрывала и стал обвязывать ноги осла. Теперь он повёл осла на поводу, приманивая его лепёшкой. Так они подошли к воротам, где спал охранник. Памеджаи остановился и стал думать, как ему пробраться в ворота вместе с ослом. Ведь если ему удастся скрыться вместе с этим животным, то побег его намного облегчится. Но может быть и наоборот: если осёл вдруг заупрямится и не захочет двинуться с места, вряд ли будет время с ним возиться. А ещё хуже будет, если он закричит неожиданно.
      Может быть, никто не обратит внимания, но каково будет ему, Памеджаи, изнывающему от страха... К счастью, пригодилась лепёшка. Вот так, тихонько, заманивая осла лепёшкой, можно его увести подальше от ворот, к левой части стены, и, может быть, попытаться подняться на стену... Что будет, то будет! Если бы у него были верёвки, он бы смог связать охранника, пока тот спит. Но верёвки нет. Можно было бы заткнуть ему рот большой тряпкой и замотать голову, пока он не проснулся. Но тогда негде будет спрятать всё, что Памеджаи унёс с собой. Этот обрывок покрывала очень ему нужен в пути. Как хорошо, что охранник спит!..
      Памеджаи так внезапно собрался в побег, так ещё не продумал грозящие ему препятствия, так ещё был не подготовлен, что на мгновение блеснула мысль, не вернуться ли в свою хижину и отложить побег хотя бы на один день. Да нет, он не должен больше рисковать. Он не должен появляться в святилище. Ведь каждую минуту любой из надсмотрщиков-жрецов может раскрыть его тайну, увидеть эти кривые строки — и тогда уже не спасёшься. «Ты должен, Памеджаи, сейчас, немедленно на это решиться». Он схватил верёвку, привязанную к шее осла, снова протянул ему кусок лепёшки и совсем бесшумно, потому что копытца были подвязаны, двинулся вперёд вдоль стены и, наконец, выбрал место, где решил сделать задуманное. Он поставил осла у самой стены, вскочил на него, ухватился за край стены и поднялся. Когда он сел верхом на стену и взглянул вниз, он увидел, как мелькнула тень охранника, делающего обход с наружной стороны. Охранник скрылся за поворотом. Наступил решительный момент. Памеджаи схватился за край стены, на какое-то мгновение повис над землёй — и прыгнул. Он ушибся не так сильно, как думал, и, не размышляя, побежал в тень смоковниц, которые росли недалеко от ворот. Прижавшись к стволу дерева, он ждал, когда охранник снова обойдёт глиняные стены поселения рабов. И когда увидел, как тот снова скрылся за поворотом, Памеджаи побежал по пыльной дороге, ведущей в Икен. Сейчас он был доволен тем, что светит луна и что хорошо видно на далёкое расстояние. Он видел пустынную дорогу, и это вселяло надежду.
      Памеджаи бежал к реке. Но не туда, где выгружались суда, доставлявшие к святилищу мраморные плиты, фрукты, овощи и жертвенных животных. Он бежал туда, где были лодки рыбаков и где он мог рассчитывать на их помощь. Он задумал попроситься на лодку, которая отправится с рыбой в сторону Икена. Но там, где стояли лодки и были люди, уже было не безопасно. Он не мог открыто обратиться к кому-либо. Он должен был вначале разобраться в том, какие здесь люди. Бедный раб ему ничем не поможет. Свободный рыбак из деревушки, что была неподалёку, если он небогат и никем не обижен, — он может вдруг откликнуться на просьбу. Но как его разгадать?
      Памеджаи спрятался за большой лодкой, оставленной на причале, и, сидя в тени высокого борта, приглядывался к людям, которые суетились у своих лодок, и выбирал, к кому подойти. Вот этот старый, костлявый, с лысой головой и громадной шишкой, торчащей из-за уха? У него злое лицо, к нему страшно подойти. Он, должно быть, больной человек. Он может обругать, да ещё позовёт кого-нибудь. А этот молоденький мальчишка-нубиец... Он, видимо, не один здесь. Он раб. У него клеймо на руке. Да вот и его хозяин — какой-то чиновник. Но они отплывают. Пусть плывут. А кто это идёт? О!.. Да это жрец из святилища!.. Памеджаи, берегись! Скорей в воду! Даже если тебя съедят крокодилы, это будет лучше, чем попасть в руки этого жреца. Какое у него злое лицо! Говорят, что он очень богат и очень жаден. Подальше от него, Памеджаи...
      Памеджаи стал быстро отползать к корме, которая была над водой, и тут же незаметно нырнул. Ему удалось пробраться меж лодок, которые стояли близко друг к другу и скрывали его. И так он тихонько плыл подальше от причала, к лодкам рыбаков, которые отчаливали от берега. Рыбаки с сетями наизготове стояли под парусами и ждали мгновения, когда старший прикажет опустить сети в священные воды Нила. На рассвете нередко бывал хороший улов, и люди возвращались с сетями, полными живой бьющейся рыбы. Вот здесь, в этой лодке, двое рыбаков-егицтян. Это не рабы. Вот к ним надо попроситься и предложить им свою помощь без вознаграждения, только бы они согласились высадить его на противоположный берег реки. Больше ничего.
      Памеджаи взялся за борт лодки и обратился к рыбакам.
      — Я свободен, могу вам помочь. Хотите? Я всё равно дожидаюсь брата.
      — Ступай, ступай! Нам нечем тебе платить. Сами ничего не имеем.
      — А мне ничего не надо. Просто для забавы помогу вам закинуть сети. Не отказывайтесь от крепких рук.
      — Возьмём его! — предложил старший, долговязый и очень худой, с медными браслетами на ногах. — Если ему ничего не надо, пусть поможет нам. Лишние руки не повредят. Прыгай. Боюсь, что не очень ты расторопен.
      Они вышли на середину реки и стали забрасывать сети. Памеджаи так старательно помогал, словно сам был заинтересован в хорошем улове. Потом хозяин лодки велел плыть дальше, туда, где вчера были поставлены сети, недалеко от того места, куда хотелось попасть Памеджаи. Он обрадовался и подумал, что ему будет удача.
      Они долго тащили сети и, к удивлению рыбаков, вскоре наполнили лодку трепещущей рыбой. Долговязый рыбак в медных брасле-
      тах на ногах уже не скрывал своего восторга. Он то и дело хлопал по плечу Памеджаи, приговаривая:
      — Да ты удачлив! Давно нам не было так весело от пляски рыб. Оставайся с нами, вместе будем ловить рыбу. А продавать её будет моя жена. Она ловка жарить рыбу.
      — Я должен торопиться, меня ждёт брат. Подкиньте меня к тому берегу, вот и будет мне награда за помощь.
      Памеджаи перекинул через плечо свои узлы и поблагодарил рыбаков, когда они поплыли к берегу. Рядом с ними проходили лодки рыбаков, богато украшенные ладьи жрецов и купцов. Был слышен смех, шутки. Кто-то бранился и жаловался на неудачу, кто-то восхищался богатым уловом. Всё было так мирно и хорошо, что Памеджаи захотелось отбросить свои тревоги и остаться здесь, у этих приветливых рыбаков.
      «О я несчастный, — подумал Памеджаи, — я не могу распорядиться своей судьбой, я должен подчиниться злому року. Ведь стремлюсь я к столь малому...» «Ты неправ, Памеджаи, — сказал ему какой-то голос из глубины его существа. — Ты стремишься к самому большому — ты хочешь спасти свою жизнь, которая никогда ещё не была в такой великой опасности. Разве это малое? Для такого дела надо призвать весь свой разум и всё своё терпение...»
      Лодка рыбаков уже подходила к берегу, когда Памеджаи обратил внимание на большую лодку и стоящего посреди неё жреца со шкурой пантеры через плечо. Памеджаи мгновенно бросился на дно лодки, скрючился и, опустив голову между колен, стал перебирать рыбу, отбрасывая в сторону мелочь и собирая в кучу более крупную.
      — Посмотри, какую крупную рыбу поймали рыбаки, — сказал слуге жрец, — предложи им взамен кувшин с полбой.
      Услышав слова жреца, Памеджаи ещё ниже согнулся, чтобы скрыть своё лицо.
      К счастью, рыбаки не пожелали полбы и быстро подвели лодку к берегу. Памеджаи выскочил из лодки, но тут же должен был вернуться.
      Благодарный хозяин от щедрого сердца предложил ему немного рыбы с собой.
      Уже рассвело. Встреча с жрецом снова напомнила Памеджаи, как опасно показываться среди людей. Он решил уйти куда-либо на целый день, чтобы скрыться от людских глаз.
      А в это время писец Пабеса сидел за папирусом и писал послание своему господину.
      «Я прибыл в Пер-Рамсес-Мериамон, будь он жив, здрав и невредим, и нашёл его весьма и весьма процветающим.
      Это прекрасная область, нет похожей на неё, и, подобно Фивам, сам Ра основал её.
      Столица, приятная для жизни. Поля её полны всяким изобилием, и она снабжается пищей ежедневно. Её пруды полны рыб, а её озёра — птиц. Её поля зеленеют травами, и растительность — в полтора локтя. Плоды в садах подобны вкусу мёда, закрома её полны ячменём и полбой, и они поднимаются до неба. Лук и чеснок, цветы в роще, гранаты, яблоки, маслины, фиги в плодовых садах. Сладкое вино каенкема превосходит мёд. Красные рыбы удж из канала столицы Воды Гора дают соль и натр. Корабли её отбывают и прибывают, и обилие пищи в ней ежедневно.
      Радостно пребывание в столице... Пойдёмте отпразднуем её праздники неба и начало времён года!
      Юноши великого Рамсеса в праздничном одеянии ежедневно. Сладкое оливковое масло на их головах с новыми причёсками. Они стоят у своих дверей, и их руки полны ветвями, зеленью, букетами...
      Пребывай, будь счастлив, ходи, не покидай её... Рамсес, возлюбленный Амоном бог».
      Пожелав здравия и благополучия своему господину, писец Пабеса свернул свиток и приложил свою печать. Он спешил сообщить обо всём виденном, потому что старший над ним Аменемопет ждал вестей. Пабеса не стал писать о том, что было известно господину, а ему было известно, что великий Рамсес воздвиг новую столицу на месте старинного города Авариса, которым когда-то владели гиксосы. Отсюда было удобнее управлять городами Верхнего и Нижнего Египта. Отсюда было ближе к сирийским владениям, подвластным правителю с тех пор, как хетты стали друзьями и больше не посягали на сирийские земли.
      Пабеса был восхищён дворцами и храмами Пер-Рамсеса, но ещё больше его восхищали плоды земные. Здесь каждому пахарю воздавалось за его труды множеством прекраснейших плодов. Всё нравилось Пабесе. Но было здесь и нечто удивительное. Знающего и многое видевшего писца поразили толпы чёрных людей. Они были пригнаны сюда из страны Куш, из царства Пунт и других жарких стран, покорённых фараонами. Эти страны вместе с податями поставляли тысячи рабов.
      Пабеса видел, что всюду, где воздвигаются дворцы и храмы, трудятся чёрные люди. Их же он видел среди полей, садов и виноградников. Пабеса побывал во всех городах фараона. Он бывал во дворцах во время пышных церемоний и в храмах в часы священнодействий. Он исписал сотни папирусов, которые хранил верховный жрец Египта для великих потомков божественного фараона. И, как человек, много видевший, он мог сравнивать. Нередко ему приходили в голову самые неожиданные мысли. Он то и дело сравнивал преимущество одного занятия перед другим. Может быть, это осталось с детских лет, когда старый писец заставлял его писать на доске о преимуществах занятий писца перед другими. Он на всю жизнь запомнил такие строки:
      «Не будь человеком без разума, не имеющим воспитания! И ночью тебя учат, и днём тебя воспитывают, но ты не слушаешь никаких наставлений и делаешь то, что задумал... И львов обучают, и лошадей укрощают, — что же касается тебя, не знаю подобного тебе во всей стране. Заметь это себе!»
      Пабеса запомнил слова, которые бичевали, как плеть, и запомнил плеть, которая оставила на спине огненные следди Тогда он научился запоминать. А потом он научился видеть и размышлять.
      Недавно, когда он был у второго порога священного Хапи и видел рабов, которые волокли огромные плиты из каменоломен, он подумал, что труд грузчиков самый тяжкий и неблагодарный. Рабы тащат огромные плиты по проложенной ими же дороге, а за ними идёт надсмотрщик с плетью и не позволяет остановиться ни на минуту. Если грузчик, изнемогая от усталости, остановится, в тот же миг плеть оставит кровавый след на его спине. Несчастный долго будет помнить эту плеть и днём, и бессонной ночью.
      Глядя на них, Пабеса нередко думал о том, что боги покровительствуют ему, дав ему в руки такое прекрасное ремесло. Рядом с грузчиком каменотёс, стоящий с резцом и молотом под знойным солнцем с рассвета до заката, — каменотёс, которому постоянно хочется есть, потому что горсть полбы и головка чеснока — ничто в этот долгий-долгий день, выглядит счастливчиком рядом с грузчиком. Но раб-баш-мачник ещё более счастлив, если он искусен в своём деле. Если он сумеет сделать сандалии для жрецов или знатных царедворцев, то получит щедрое вознаграждение. Однако башмачников десятки, а грузчиков и каменотёсов — тысячи.
      Пабеса видел, как падали замертво люди, пригнанные из страны Куш к берегам Хапи,. где воздвигали пещерный храм. Если бы им делали могилы, то ими было бы занято всё пространство вдоль берега реки. Но рабам не делали могил.
      Когда Пабеса учился в школе, когда он прочёл первые свитки, у него появился интерес к каждой написанной строке. И всё, что он читал, говорило ему о мудрости, величии и могуществе жрецов и фараонов. Мудрые жрецы уверяли, что сами боги даруют фараонам рабов. Ведь рабы приходят вместе с победой. Пабеса верил в эго.
      Сейчас Пабеса торопился в обратный путь к пещерному храму, который должен был посетить божественный Рамсес. Верховный жрец поручил Пабесе проверить надпись на стеле, которая увековечила брачный союз Рамсеса с хеттской царевной. Пабеса был уверен, что раб Памеджаи достаточно грамотен, чтобы хорошо выполнить свою работу. Ещё покойный Хори говорил о том, как легко читает Памеджаи самые замысловатые надписи. Памеджаи долгое время был скульптором, и от работы, которую он очень хорошо выполнял, его отвлекли только потому, что среди камнерезов он был самым грамотным. Пабеса знал, что, когда будет сделана надпись на стеле, Памеджаи будет поручена статуя любимого сына Рамсеса — Аменхеркеп-шефа. Фараон приказал сделать статую сына у входа в храм. Почему он пожелал изобразить этого сына? Говорят, что у него двести детей, чем же этот лучше других? Подумав об этом, Пабеса улыбнулся. Даже он не смог бы ответить на такой вопрос.
      С тех пор как умер Хори, Пабеса стал первым помощником у главного писца фараона. Никому не поручали таких сложных папирусов, какие доставались Пабесе. Выполняя поручение главного писца, он так много узнал и увидел, что смог бы даже подсказать великому фараону, как поступить в том или другом случае. Но его не спросят, потому что рядом с фараоном всегда мудрость верховного жреца.
      Однако Пабесе довольно и того, что он имеет. Пока он ещё молод и силён, он быстро и легко выполняет трудные поручения. Вот сейчас, после того как он прочтёт надпись на стеле, он отправится к дальней крепости с причудливым названием «Обуздавшая чужестранцев». Наместник фараона в стране Куш Хеканахт очень тревожится, всё ли благополучно у стен этой крепости. Но там всё благополучно. С вершин неприступных башен хорошо видны дали, и можно всегда подготовиться к нашествию врага. В последний раз, когда Пабеса видел «Обуздавшую чужестранцев», он удивился, как угрюмо и неприветливо там. На небольшой скалистой вершине, где высились стены крепости, свистели холодные ветры и кружились клубы чёрной пыли. Ветер бил в лицо часового-нубийца, который пристально вглядывался в даль пустыни. Когда-то предки этого нубийца возделывали эту суровую землю у подножия скал и довольствовались плодами своей земли. Они пасли скот. Они были бедны и невзыска телъны. Они даже не знали о том, как богата их земля золотом, серебром и медью. У них не было медных рудников и плавильных печей. Всё это было сделано по велению фараонов, когда нубийцы стали рабами.
      В давние времена на этих землях были целые рощи пальмы дум. Из неё выдалбливали плоскодонные лодки и строили корабли для
      дальних странствий. И теперь встречается пальма дум, из которой рабы-нубийцы сооружают корабли для фараона. Чёрное дерево, которое увозят сейчас в священные Фивы, прежде шло для вытачивания небольших скульптур. Они очень искусны — люди страны Куш, нубийцы юга и севера. Должно быть, когда-то они были дружны и обменивались плодами своих трудов, а теперь их сделали врагами. Люди севера страны Куш нападают на людей юга и помогают воинам фараона угонять их в рабство. Люди одной земли враждебны между собой. Неслыханное дело! Кто знает, что было бы, если бы они были едины. Старинные свитки рассказывают немало поучительного, когда даже самые ничтожные и неимущие, объединившись под властью смелого вождя, низвергали самых великих.
      Может быть, Пабеса и не думал бы об этом, если бы в своё время ему не пришлось многое услышать от Хори, который не верил жрецам и священным свиткам, но зато чрезмерно верил самым простым и даже ничтожным людям. Пабеса знал о том, что Хори подружился с рабом Памеджаи. Он долгое время осуждал за это Хори, но потом, когда ближе узнал Памеджаи и поверил в его дар, он и сам стал относиться к нему с уважением.
     
      ПАМЕДЖАИ БЕЖАЛ
     
      Когда Пабеса оказался вблизи второго порога, в местности, называемой верхним колодцем, он вдруг встретил Памеджаи, которого искал в храме возле стелы. Писец был крайне удивлён, когда не застал Памеджаи за работой. Ещё больше его удивило то, что надсмотрщик не знал, где Памеджаи, и был зол, когда Пабеса обратился к нему с вопросом.
      Памеджаи бросился на колени и низко склонился к земле.
      — О великий, о мудрый Пабеса, помоги! Ты не знаешь, какая беда случилась. Великая беда! Теперь меня бросят в каменоломню...
      — Не знаю, какая беда случилась. Ты говоришь так бессвязно, словно тёмный человек, не умеющий читать папирус. Какая беда случилась?
      — Я очень старался. Я всё рассчитал. Я писал брачную стелу, имея вот этот свиток за поясом. Все мои иероглифы были ровными и красивыми. И строки выстроились подобно воинам фараона. Но я плохо рассчитал, и последние строки не уложились. Стела недопи-сана. Боюсь, что великий фараон не стерпит такой оплошности. Я бе-
      жал из храма и искал тебя много дней. Я знаю, ты мудрый человек, ты скажешь мне, что делать.
      Памеджаи стоял рядом с писцом фараона и, глядя в его лицо, старался прочесть на нём свой приговор. Но лицо Пабесы было непроницаемо. И хотя писец сочувствовал камнерезу, он ничем не показал своего сочувствия. Он безмолвно и как будто даже равнодушно слушал Памеджаи. Сейчас он пожалел о том, что не прочёл стелу до конца и не посмотрел последние строки, расположенные так низко, что пришлось нагибаться. Он прочёл верхние строки, написанные чётко и красиво. Сейчас, когда Памеджаи рассказал ему о своём несчастье, он понял, что раб прав. В самом деле, верховный жрец может его покарать за оплошность.
      — Всё это очень прискорбно, Памеджаи. Ведь ты не впервые выполняешь такую работу. Как же это случилось с тобой? Очень скоро в этот храм прибудет Рамсес со своей молодой супругой, и верховный жрец обязательно прочтёт ему строки на брачной стеле, и когда он дочитает до конца, у него тотчас же появится желание наказать тебя. Что он придумает, никто не знает. К тому же тебе известно, что не дождёшься прощения от злого и коварного скульптора царя.
      Обливаясь слезами, Памеджаи снова рухнул на землю и, касаясь сандалий Пабесы, молил его о помощи.
      — Я думаю, Памеджаи, что тебе надо бежать. Я никому ничего не скажу. Если меня спросят о тебе, я скажу, что видел тебя очень больным. Пусть думают, что ты где-нибудь свалился замертво. Если эта весть дойдёт до скульптора царя, то это спасёт тебя. А я потом помогу тебе перебраться к самым дальним границам Египта, и ты получишь работу там, где воздвигают новую крепость.
      — Не знаю, где же мне скрыться, великий господин. Может быть, скрыться пока в Икене? Туда прибывают караваны и суда с нубийским золотом.
      — Ты прав, Памеджаи. В Икене много людей. Да и кому придёт в голову искать тебя в Икене после того, как станет известно, что ты был тяжко болен.
      — Спасибо тебе, великий господин, писец Пабеса. Я знаю, ты не оставишь меня. И пока я могу держать в руках резец, ты не отдашь меня в каменоломни. Ты ведь знаешь, что там могут работать только очень молодые и крепкие. А человеку, пробывшему в рабстве целых пятнадцать лет, уже невозможно взять в руки кирку и молот.
      — Ступай, Памеджаи. Я помню — тебя очень ценил Хори. На этот раз я постараюсь сделать так, как сделал бы Хори.
      Памеджаи стоял, опустив голову и не в силах остановить горячих слёз. Сейчас он больше всего печалился о том, что никогда больше не сможет увидеть пещерный храм и прекрасные статуи, отражающиеся в водах великого Хапи. Сейчас он понял, что полюбил этот храм и эти статуи так, будто это были живые создания.
      Камнерез хотел спросить писца о том, настанет ли день, когда он снова сможет вернуться к своей работе, но он не решился спросить.
      — Скажи, Памеджаи, что тревожит тебя? Ведь мы решили, что в Икене тебе будет безопасно. Может быть, ты думаешь о смерти? Не думай об этом. Я постараюсь сделать так, чтобы о тебе забыли.
      — Всё это верно, — согласился Памеджаи. — Я знаю, ты сделаешь так, как сделал когда-то Хори. Он спас меня, когда я был ещё молодым и неграмотным. Я не стану рассказывать о том, что он сделал для меня. Но если бы не он, я бы попал ко второму порогу, в «Каменное чрево». Оттуда не вернулись люди из Отрогов Земли. А сейчас я думаю о том, что бежал бы к себе домой, но мне уже невозможно жить без резца. Я должен заниматься своим делом. Ведь я отдал ему половину своей жизни. С тех пор как я узнал, что резец мой таит в себе чудесную силу, я не могу с ним расстаться. Посуди сам, Пабеса, мой господин, каково мне теперь отказаться от своего занятия и пойти пасти скот. Отныне всё переменилось для меня. Отроги Земли уже не так мне дороги, как священный храм на берегу Хапи.
      — Беги в Икен, — ответил Пабеса. — Жди меня там.
     
      В ИКЕНЕ
     
      Всю дорогу до Икена Памеджаи думал о том, как несчастлива его судьба. Сейчас, когда он попал в беду, оказалось, что на всём белом свете нет человека, который захотел бы ему помочь. Вот он идёт по знойной дороге один-одинёшенек, и нет с ним близкого друга, и нет никакого достояния, и снова, как в далёкой юности, нет у него еды и нет поклажи. Его чёрную измождённую спину прикрывает рваный кусок полотна. На нём маленький фартучек, а в узелке чёрная фигурка Хори, да ещё талисман — скарабей, сделанный из сердолика. Священный скарабей помогал ему прежде. А сейчас это единственная вещь, которую он может обменять на какую-либо еду. И хоть скарабей дорог ему как память о Хори — ведь Хори подарил ему кусочек сердолика, — сейчас настало то трудное время, когда придётся отдать скарабея. Хорошо, если дадут за него несколько лепёшек, горсть фиников да ещё бы мешочек бобов.
      Размечтавшись об этом, Памеджаи ещё больше прежнего почувствовал голод и ускорил шаг, чтобы скорее добраться до Икена.
      Но вот уже виден Икен. Что ждёт его здесь?.. Не поймают ли?
      Но Пабеса ведь знал, когда сказал, что лучше идти в Икен. Поймать его могут только те люди, которые хорошо его знают, а они далеко отсюда. Все они живут у пещерного храма, у второго порога Хапи.
      «Прежде всего добуду себе поесть, — подумал Памеджаи, входя в ворота Икена. — Какой хороший город Икен! Так много людей... Здесь легко затеряться среди грузчиков, среди торговцев и корабельщиков. Я вижу людей с Отрогов Земли. Не печалься, Памеджаи, всё будет хорошо»
      Он шёл по улицам Икена и всё думал, к кому бы обратиться с предложением взять священного скарабея и дать взамен еду. Но он не решился обратиться к первому попавшемуся человеку на улице он пошёл в порт, туда, где грузились суда. Он увидел суда, гружённые чёрным деревом и слоновой костью. Он увидел грузчиков-нубийцев, которые тащили на головах сверкающие на солнце слитки меди. Его внимание привлекли клетки со львами и леопардами. Грузчик-нубиец тащил на спине шкуры леопардов. Памеджаи пошёл за ним. И когда грузчик остановился передохнуть, он протянул к нему сердоликового скарабея и сказал на своём родном языке:
      — Добрый человек, ты брат мне, мы оба с Отрогов Земли. Может быть, тебе нужен этот талисман на счастье? Дай мне за него немного еды. Я очень голоден.
      Узнав, как скромны требования Памеджаи, грузчик-нубиец тотчас же сбегал на судно и принёс всё, о чём мечтал Памеджаи. Мало того, он дал ему ещё несколько головок чеснока. И Памеджаи радостно рассмеялся, когда собрал всё это богатство в своё рваное покрывало.
      Прощаясь с Памеджаи, грузчик сказал:
      — Ты кстати пришёл ко мне, брат. Выгружать шкуры самых страшных хищников — пустое занятие. А вот когда надо выгружать клетки с хищниками, вот тогда важно иметь с собой священного скарабея, Мой брат погиб оттого, что лев протянул лапу из клетки и нанёс ему смертельные раны.
      — Мой скарабей тебе поможет, друг...
      Памеджаи так понравилось в порту Икена, что он тут же на берегу расположился, чтобы отдохнуть и посмотреть, как живут здесь люди. К тому же он вдруг понял, что может увидеть здесь бесчисленные дары подвластных фараону правителей, которые хотят задобрить Рамсеса и заслужить его благоволение. Спрятавшись в тени большой ладьи, Памеджаи так и уснул, положив под голову узелок с едой. Все его достояние уместилось под головой.
      А рядом разгружались суда. Откуда-то доставили сюда горы страусовых перьев. Должно быть, их привезли для опахал всем двумстам дочерям и сыновьям фараона. Горы пёстрых с золотом страусовых перьев! Памеджаи спал и не видел, как вереница рабов перетаскивала корзины, полные виноградом, фигами, гранатами и маслинами.
      Он проснулся только на рассвете следующего дня, и то не сам, а с помощью старого нубийца, который дал ему хорошего пинка. Судно уходило от причала, и, заметив спящего, корабельщик разбудил худого, с седеющей бородой человека без покрывала и без сандалий.
      Вскочив, Памеджаи не сразу понял, где он, а потом, увидев свой узелок, вспомнил всё, рассмеялся, схватил его и побежал. На душе у него было необыкновенное чувство свободы — чувство, которого он не испытывал с самого детства. Сегодня никто не мог его погнать, выругать, заставить таскать тяжести. Никто не мог приказать делать трудную и непонятную работу. Он волен, как птица, и может пойти куда угодно и делать что угодно.
      Памеджаи пошёл по городу. Он размышлял о том, что для полного счастья и для безопасности ему хорошо было бы сделать татуировку на лице. Но где найти человека, который это сделает? Да и платить нечем. Он остановился у колодца. Сюда приходили женщины с кувшинами. Они набирали воду и, ловко подбросив кувшин на плечо, уходили прочь, гордые и красивые. Сюда приходили старики и дети. Памеджаи молча смотрел на незнакомых людей, не решаясь обратиться к кому-либо с вопросом. Так он провёл несколько часов. И хотя неизвестно было, найдётся ли здесь нужный ему человек, Памеджаи решил его искать именно здесь, у этого колодца. И вот когда солнце уже клонилось к закату, вдруг появился высокий худой ста-
      рик в маленьком фартучке, с головой, повязанной пыльным куском полотна, — старик, который привлёк внимание Памеджаи глубокими штрихами на лице. На нём была татуировка, какую умели делать люди, живущие у Отрогов Земли. Когда старик наполнил свой сосуд водой, Памеджаи подошёл к нему и спросил, не скажет ли он, где живёт знахарь, умеющий делать татуировку.
      — А зачем тебе знахарь? — удивился старик. — Обычно такие знаки племени делают в юности. А ты и так проживёшь свой век.
      — Я прожил без них значительную часть своей жизни, а теперь понял, что без священных знаков моего племени мне худо. Мне не успели сделать знаки моего племени. Назови мне такого человека, если знаешь, я хорошо отплачу. Я могу сделать священного скарабея из любого камня. Я могу сделать фигурки богини Хатор. Я могу сделать из дерева фигурки зверей. Вот сколько всего могу я сделать. Выбирай!
      — Пойдём со мной, умелый человек. Я сам тот знахарь, который делает юношам и детям эти знаки племени. Пойдём в мою хижину. Она на самой окраине города, недалеко от ворот Икена.
      Они пошли и вскоре очутились за глинобитной оградой. Крошечный дворик говорил о том, что хозяин беден. Он не смог себе сделать маленького бассейна и не смог вырастить ни одной зелёной ветки, потому что поблизости не было воды, нечем было поить зелёные растения.
      Уже на следующий день старый знахарь Пааам принялся за дело. Он сделал глубокие продольные надрезы на лбу, на щеках, на подбородке, затем втёр в каждый надрез какой-то чёрный порошок и сказал, что придётся посидеть здесь, за оградой, несколько дней, пока раны не заживут. Старик объяснил Памеджаи, что если пойти по улицам города с кровоточащими ранами, то бывает иногда, что человек потом тяжко болеет и умирает. Пааам не смог объяснить причину такого несчастья. Он предполагал, что дурной глаз вредит людям. К тому же Пааам хотел, чтобы Памеджаи отплатил ему и, в свою очередь, сделал бы обещанного скарабея. Он подал Памеджаи кусок жёлтого песчаника и предложил заняться скарабеем.
      Памеджаи вытащил свои резцы, маленькие бронзовые молоточки и принялся за работу. Ему очень хотелось достойно отплатить Паааму. Он понимал, что Пааам поможет ему избавиться от тех страхов, которые его преследовали с того мгновения, когда он в сумерках покинул свою хижину у пещерного храма.
      Памеджаи трудился, прячась от солнца за глиняной оградой. А тем временем татуировка его становилась всё лучше и лучше. Раны заживали. Остались только красные рубцы, которые очень изменили его лицо. Он увидел это, когда Пааам налил воду в большую миску и сделал для него водяное зеркало, где отражение Памеджаи было видно так же отчётливо, как если бы он смотрелся в серебряное
      зеркало. Памеджаи посмотрел и радостно рассмеялся. Он вдруг понял, что нет уже больше прежнего Памеджаи. И что по Икену сейчас пойдёт совсем новый человек. Теперь ему уже не страшен царский скульптор, ему не страшен был верховный жрец, и даже сам его величество Рамсес уже не страшил его, камнереза Памеджаи.
      Закончив скарабея, Памеджаи решил отблагодарить благородного Пааама ещё одной хорошей работой. Он велел старому знахарю притащить кусок красного известняка, чтобы сделать из него изображение богини Хатор. Старик очень обрадовался. Он знал, как любит богиню Хатор его жена Бакет.
      Когда Памеджаи стал вырезать фигуру Хатор, Пааам спросил его:
      — Откуда ты взялся, искусный человек? Мне трудно поверить, что ты прибыл из тех же мест, где я жил в молодости и где жили мои предки, люди Азии. Я знал там искусных ремесленников. Я помню, как хорошо выделывали кожи и украшали их тиснением удивительной красоты. Мне говорили слуги из дворца верховного сановника Икена, что под ногами его лежат кожаные подушки, сделанные в наших краях. Я знал ювелиров и каменотёсов. Но мне ни разу не приходилось видеть человека, который бы резцом своим создавал богов. И как случилось, что, имея такие искусные руки, ты так беден, что всё твоё достояние спрятано в этом обрывке полотна? Если хочешь, скажи. А если не хочешь, молчи. Я тебя не принуждаю. И если тебе в тридцать лет понадобились знаки племени, чтобы изменить своё лицо, не говори мне, для чего ты это делаешь. Это твоё дело.
      Именно потому, что Пааам не настаивал и не пытался выведать от него истину, Памеджаи вдруг почувствовал, что ему необходимо обо всём рассказать Паааму.
      В сумерках Пааам освобождался от своих забот, а заботы Пааама были немалые. Он должен был лечить больных грузчиков в порту: он заговаривал им зубы, когда они от боли завывали, как дикие звери, он приносил с собой для лечения жёлчь кобры, смешанную с мёдом, и давал тем, кто уверял, что в животе бушуют ядовитые змеи. Он лечил болезнь глаз луковым соком, от которого несчастные вначале как бы слепли, а потом говорили, что глаза прояснились. В сумерках, когда никто уже не приходил к Паааму за целебными травами, Памеджаи поведал ему свою печальную историю и рассказал обо всём, начиная с того дня, когда он вместе с другими юношами маленького селения был угнан с юга Нубии в столицу фараонов — священные Фивы.
      Пааам редко прерывал Памеджаи. Он слушал очень внимательно. Казалось, что он знает и Пао, и Хори, и Пабесу. Только когда Памеджаи вспомнил о юной рабыне Несихонсу, Пааам не сдержался, схватил Памеджаи за руку и прошептал:
      — Что же ты не сказал обо всём доброму писцу Хори? Почему
      не женился на маленькой рабыне Несихонсу? Ведь Хори ничего не стоило замолвить слово и сделать так, чтобы маленькая рабыня получила более лёгкую работу, тогда бы она не погибла...
      Пааам умолк, потому что увидел слёзы на глазах Памеджаи. Он понял, что не должен был этого говорить, но уже было поздно. К тому же говорил он, подумав не головой, а сердцем. Уж очень ему обидно было за Памеджаи. Он, Пааам, человек с Отрогов Земли, не был рабом. Он даже не знает, как случилось, что его отец с матерью оказались в Икене. А он, их единственный сын, унаследовал от отца те знания целебных трав, заклинания и колдовство, которыми с давних пор исцеляли грузчиков в Икене. Он был свободным человеком. Вот почему ему было горько за Памеджаи, печально за него, за то, что всё хорошее уже прошло и не вернётся. Паааму было жаль Памеджаи, когда он во всех подробностях узнал о пещерном храме. Ему ещё никогда в жизни не приходилось слышать ничего подобного. Он с трудом представлял себе гигантские скульптуры богов у входа в святилище. Но Памеджаи обладал удивительным умением рассказывать о небывалом. И его рассказ увлёк старого Пааама и как бы помог увидеть то, что было далеко от него.
      Когда Памеджаи преподнёс Паааму маленькую скульптуру богини Хатор, старик даже прослезился от радости.
      — Теперь она мне ещё более дорога. Запомни, Памеджаи: здесь, в Икене, у тебя есть большой друг. Старый Пааам никогда тебя не забудет. Ты пойдёшь своей дорогой. Теперь ты новый человек, Памеджаи. Ты уже не раб. Тебя не найдут и не угонят в каменоломни. Только будь осторожен. Никому больше не рассказывай о себе. А главное — храни в тайне своё искусство резчика. Помни, что тебя может выдать твоё мастерство. Тебе уже никогда нельзя будет заняться прежним делом. Ты не должен украшать храмы, ты можешь только делать вот такие маленькие фигурки — вырезать скарабеев, делать ушебти. Я всю ночь думал о тебе и решил, что тебе лучше всего отправиться на западный берег Хапи, где живут такие же искусные мастера, как ты. Разве ты не сумеешь делать крышки саркофагов с изображением умершего?
      — Ты мудрый человек, Пааам. До этого не додумался даже царский писец Пабеса. Он ведь всё знает, а ему не пришла в голову такая хорошая мысль. Я не буду дожидаться Пабесы. Он простит меня. Я отправлюсь на западный берег Хапи. Ты прав, мой друг Пааам. В память о тебе у меня остаются не только знаки племени, но и твои добрые советы. И хоть я буду жить далеко от тебя, я буду знать, что мой друг помнит обо мне, когда обращается с молитвами к богине Хатор.
      Так они расстались у калитки маленького глинобитного дворика Пааама, и у каждого на сердце было тепло, потому что каждый нашёл себе друга. А с другом легче жить на свете.
     
      ПАБЕСА ДУМАЕТ О ПАМЕДЖАИ
     
      После долгого путешествия по городам Кеми писец Пабеса снова пришёл в святилище, чтобы посмотреть, насколько велика вина Памеджаи, и чтобы подумать о том, сколь сурова может быть кара. Он вошёл в святилище на рассвете, когда солнечный луч проник внутрь храма и осветил нежным светом украшенные барельефами стены, а рядом с ними — священные надписи. Пабеса остановился у брачной стелы и стал внимательно читать строку за строкой. Он увидел неудачу Памеджаи, но подумал о том, что эта роковая строка написана так низко, что рассмотреть её можно только согнувшись. И, только прочитав последнюю строку, можно понять, что надпись не дописана... Но Пабеса точно знал, что ни верховный жрец, ни тем более его величество божественный фараон никогда в жизни не унизятся до того, чтобы согнуться, читая даже священную надпись. К тому же рядом с этой надписью искусным резцом Памеджаи были сделаны такие прекрасные сцены из жизни великого фараона, что нельзя было пройти мимо них равнодушно.
      Когда Пабеса вновь посмотрел на великого фараона в колеснице, на поверженных им врагов — хеттов, на пастуха, в испуге угоняющего своё стадо, он подумал о том, как ничтожна оплошность, допущенная камнерезом, и как прекрасно мастерство Памеджаи. Сейчас Пабеса понял, что верховный жрец многое потерял в лице Памеджаи. Писец подумал о том, что если бы он распоряжался судьбой таких людей, как Памеджаи, то, глядя на такие вот картины, каких много в святилище пещерного храма, он бы не стал думать о том, что это сделали рабы, и приказал бы дать в руки этих людей достояние, которое позволило бы им жить сытно, под крышей, так же, как свободным людям. Но от его, Пабесы, воли зависит судьба Памеджаи — не только потому, что он допустил оплошность в работе, но и потому, что он бежал. За это могут отрубить голову. И потому царский писец Пабеса должен тотчас же сказать надсмотрщику, жрецам и всем, кто стоял над искусным мастером, о том, как он встретил его у дальнего колодца умирающего и что, по всей вероятности, Памеджаи уже нет в живых.
      «Я скажу об этом, — подумал Пабеса, — а потом, когда встречу Памеджаи в Икене, придумаю, каким способом отправить его на земли Нубии, чтобы там ему устроить достойное занятие и безбедную жизнь».
      Покинув святилище на берегу Хапи, писец Пабеса поспешил на великое празднество в Пер-Рамсес. Ему уже был привычен долгий путь по священной реке. Через два месяца он снова был в столице.
      У ворот дворца толпился народ. Казалось, что все люди, живущие в этом городе, собрались здесь в своих праздничных одеждах. Но только знатные могли пройти за сверкающие медной обшивкой ворота, которые охраняли чёрные воины из страны Куш. Правда, сейчас, когда Пабеса подошёл к воротам, воины пропустили целое шествие чёрных рабов. У каждого на голове стояла большая корзина с плодами. Это были носильщики с приношениями. Вот прошли юноши в полосатых фартуках, с корзинами румяных яблок. За ними шли носильщики с корзинами крупных красных гранатов. Финики, смоквы, виноград. А дальше носильщики тащили сети, в которых бились ещё живые рыбы, шли охотники, в сетях которых билась живая птица. Шествие завершили пастухи, пригнавшие белых козлят и целое стадо телят.
      Пабесу пропустили немедля — в руках у него был свиток, а на шее висела цепь с печатью. Писец прошёл в ворота и очутился в прекраснейшем саду. Он шёл по золотистому песку, а по обе стороны дорожки серебрились ветви маслин. Чуть подальше вдоль дороги стояли пальмы, а у подножия пальм благоухали цветы. У пруда, где плавали маленькие золотые рыбки, сидели гости. У женщин в руках были цветы. Причудливые причёски и воротники из драгоценных камней говорили об их знатности. На мужчинах ослепительно белели тонкие полотняные одежды, а на руках и ногах у каждого сверкали золотые украшения. Писец Пабеса вспомнил строки, которыми он закончил свой свиток, недавно отправленный господину.
      «Прибывай, будь счастлив, ходи, не покидай её, Рамсес, возлюбленный Амоном бог».
      В саду было прохладно, душисто и весело от щебета птиц, от нежных звуков систры. Всё здесь располагало к отдыху и веселью. Как только появлялся знатный гость, так тотчас же за спиной его возникал чёрный человек с опахалом. И оттого что этих людей с пёстрыми опахалами было много, в саду как бы гулял приятный ветерок. Ещё не появилась божественная чета в окружении жрецов, а слуги уже разносили прохладные вина из подвалов Рамсеса. На драгоценных сосудах, запечатанных царской печатью, было написано: «Вино из царских подвалов Рамсеса, год царствования — двадцатый». Такие же надписи с указанием: «год царствования — двадцать пятый», «двадцать седьмой»... Прежде чем прикоснуться к кубку, гости вначале внимательно рассматривали печати на винных сосудах и подсчитывали, сколько лет это вино стояло в подвалах
      фараона. Ведь торжество состоялось на тридцать четвёртом году царствования Рамсеса.
      Пока слуги разносили прохладные вина и угощение, а юные виночерпии заполняли золотые кубки, красивые нубийские девушки, завёрнутые в голубые и жёлтые покрывала, принесли на золотых блюдах сласти. Не успели уйти нубийские девушки, а уже появились красивейшие девушки Сирии с блюдами дичи, жареных рыб, хлебов и фруктов. А за ними пришли чёрные юноши из страны Пунт, курчавые, белозубые, с большими красивыми глазами. Одетые в юбочки из перьев пёстрых попугаев, они исполняли огненный танец своей страны.
      Но вот появилась царственная чета, и все гости пали ниц перед фараоном и прекрасной хеттской царевной. Фараон был уже немолод, но все заметили, что счастье сделало его чело молодым и прекрасным, а величественный головной убор скрыл его седину, и казалось, что он ещё много лет будет покорять, властвовать и править.
      Пабеса смотрел на всё это сказочное великолепие и думал о том, что язык его беден, и не в силах передать то, что видят его глаза. Он был озабочен: где ему взять те яркие слова, которые помогли бы увековечить в свитке это величайшее событие? Ему доверено великое дело. Он должен подробно описать всё происходящее, не упустив ничего. Он должен рассказать о знатных гостях, о драгоценных украшениях царевны, о винах и угощениях, о.цветах, которые благоухают в этот торжественный час, о юных танцовщицах, о жрецах и жрицах, которые поют сейчас гимн великому богу Амо-ну-Ра.
      Пабеса едва успевал записывать свои впечатления. И хоть он был безмерно рад тому, что своими глазами увидел столь удивительное, он очень волновался. Он вдруг подумал о том, что малейшая неточность может причинить ему непоправимый вред. От своего господина Аменеморета он узнал, что фараон Рамсес нередко спрашивает свитки первых лет своего правления, и когда писцы читают ему свитки двадцатилетней давности, они поражаются его удивительной памяти. Иной раз им кажется, что он и в самом деле не человек, а бог, столь многое он знает и помнит. Но если он помнит подробности своих походов, помнит о людях, которые прибывали из чужих стран, и помнит о людях, которые ему верно служили, то как ему не запомнить такой счастливый и радостный день его жизни — сегодняшний день?
      «Торопись, Пабеса, — говорил сам себе писец, — торопись, если хочешь быть с головой, если не хочешь лишиться головы...»
      Уже хеттская царевна, ставшая женой великого, непобедимого Рамсеса, правителя многих земель, раздала сокровища из принесённых ею ларцов. Уже трижды сменились юные прелестные танцовщицы. Уже устали пить вино именитые гости. А Пабеса всё писал и писал свой длинный, бесконечный свиток. Пот градом катился на папирус, и писец вдруг вспомнил строки из поучения, которое он писал ещё в детстве:
      «Воин приходит в Сирию без посоха и сандалий. И он не знает, жив ли он или мёртв из-за дикого льва. Противник прячется в траве, враг готов к сражению, и воин идёт, взывая к своему богу: «Приди ко мне, спаси меня!»
      И ещё он вспомнил: «Когда хлебопёк стоит и печёт и ставит хлеба в огонь, то его голова внутри отверстия печи. Его сын держит его ноги, но если однажды он выскользнет из рук своего сына, то он падает в печь...»
      Сейчас ему, Пабесе, так же трудно, как воину в Сирии и как хлебопёку в печи. Пабесе кажется, что недостаёт слов и что язык его беден и ничтожен, чтобы нарисовать на папирусе всё то удивительное и прекрасное, что было на этом торжестве. Но он должен найти достойные слова. Он должен оправдать звание придворного писца. Иначе для чего же тогда в детстве, когда плётка учителя гуляла по его спине, он писал незабываемые слова:
      «Сделайся писцом! Он освобождён от повинности, он охранён от всяких работ, он удалён от мотыги и кирки. Ты не будешь носить корзину, избавит это тебя от доли гребущего веслом... Ты не будешь под многими господами, под многочисленными начальниками. Из всех дел и обязанностей — писец первый».
      Сейчас ему трудно, но ведь он первый человек. Пусть градом льётся пот на исписанные свитки и пусть голова словно плавится в огне — это можно перенести. Зато когда он закончит свой свиток, он вздохнёт свободно и снова устремит свой взор на что-то необычайное. Поистине великий Рамсес даровал ему, Пабесе, неисчислимые блага. И самое великое из этих благ — возможность открыть глаза на прекрасный и необозримый мир.
      «И всё же, — подумал Пабеса, — если бы я имел власть, я бы посадил рядом с этими знатными такого человека, как Памеджаи, и сказал бы ему: «Смотри и запомни это великое событие, чтобы потом увековечить его на стенах святилища! Иначе откуда потомки узнают о величии своих предков?»
      Не успел Памеджаи покинуть двор Пааама. Не успел старый знахарь рассказать своей жене Пакет о том, как жаль ему было расставаться с новым другом, как вдруг в маленький дворик знахаря ворвались разъярённые грузчики. Они с криками бросились к Паааму и стали его бранить за то, что он загубил двух грузчиков своим ядовитым зельем. Вчера, когда к Паааму обратились двое больных — они жаловались на боли в животе, — Пааам, как всегда, дал им настойку мёда и жёлчи, а потом, узнав о том, что им не становится лучше, принёс ещё немного отвара диких трав, которыми он всегда довольно успешно лечил такие болезни. И вот
      сейчас он узнал о том, что двое умерли и теперь его хотят потащить к верховному сановнику, чтобы предать суду. Пааам отлично знал, что судебное разбирательство может кончиться для него очень плачевно. Он знал о таком законе, который требовал смертной казни лекаря, если будет доказано, что он умертвил больного. За долгие годы это был первый такой случай у Пааама, когда ему угрожало судебное разбирательство. Никто ещё ни разу не обвинял его в том, что он умертвил больного, хотя очень многие больные умирали. Люди понимали, что больные умирают от тяжёлой болезни, а не от тех лекарств, которые им даёт лекарь. Если эти разъярённые грузчики станут доказывать верховному сановнику его вину, то он, Пааам, погибнет. Чем он сможет доказать свою невиновность?
      Эти мысли быстро пролетели в голове Пааама и привели его в ужасное смятение. А грузчики не унимались, проклинали его и вот уже схватили за руки и тащат за собой. Пакет выскочила из хижины, вцепилась в Пааама и стала кричать, что не отпустит мужа. Её избили и бросили на землю. А Пааама потащили ко дворцу верховного сановника.
      У дворца верховного сановника грузчики вдруг столкнулись с Памеджаи.
      — Друг Памеджаи, — закричал знахарь, — ложное обвинение, меня хотят загубить, пришёл мой последний час!..
      — Что случилось с тобой, Пааам? Почему они волокут тебя к Дому справедливости? — Памеджаи бежал за ним и силился понять, как это случилась такая беда с Пааамом, ведь они расстались едва ли час тому назад. Всё было прекрасно, никто никому не угрожал — и вдруг Пааама волочат с проклятиями и угрозами...
      Вместе с грузчиками и Пааамом Памеджаи вошёл в Дом справедливости. Здесь уже толпились люди, желающие найти справедливость у самого справедливого.
      — Один будет говорить после другого, — предупреждал страж у входа. — Вас будут выслушивать одного за другим, не допуская, чтобы пришедший последним был выслушан раньше пришедшего первым. Следуйте друг за другом молча, иначе вас схватят доверенные верховного судьи...
      Но они уже проследовали в просторный прохладный зал судилища. На позолочённом седалище со спинкой сидел справедливейший из справедливых. Он опирался на пёструю кожаную подушку, а под ногами, где лежала искусно сплетённая циновка, также была красная кожаная подушка. Рядом со справедливейшим лежал жезл, а перед ним было разложено сорок свитков с законами. Направо и налево выстроились в ряд вельможи в белых полотняных одеждах, со свитками в руках. Писцы приготовились записывать все решения справедливейшего.
      Грузчики, Пааам и Памеджаи молча ждали своей очереди. Они внимательно слушали речи просителей и речи справедливейшего. Памеджаи думал о том, что он скажет в защиту Пааама. Ему вдруг пришло в голову, что он может сослаться на знакомство с писцом Пабесой, что он может вспомнить покойного Хори, а главное, может кое-что сказать о жрецах великого храма Амона-Ра, так как Хори при случае рассказывал ему о великих таинствах, о спасении человеческих жизней. Думая об этом, Памеджаи даже не слушал речи просителей. Мысли его были далеко от Дома справедливости. Сейчас ему хотелось помочь Паааму, но он знал, что может причинить себе великий вред. Ведь могло бы случиться и так, что здесь, в этом Доме справедливости, вдруг окажется какой-либо жрец из пещерного храма, который узнает его. Впрочем, можно ли его узнать с этими знаками племени, пока ещё не совсем зажившими, ярко-красными и потому очень изменившими его лицо?..
      И вдруг Памеджаи услышал крик Пааама:
      — О начальник Дома справедливости, о господин мой! Великий из великих, богатый из богатых!.. Ты — руль неба, ты — столп земли!.. Руль, не упади, столп, не покачнись...
      «Откуда такие слова? — подумал Памеджаи. — Ничего подобного в жизни не слышал. Каким голосом он кричит и как уверенно обращается к господину Дома справедливости!»
      — Не верь злодеям! Пощади невинного! — кричал Пааам. — Помни о вечности! Помни о справедливости. Злые люди хотят оклеветать меня. Но ты не поверишь!
      — Замолчи, дай людям слово сказать, — потребовал вельможа, стоящий справа от господина Дома справедливости.
      А великий господин, развалясь на мягких подушках, с трудом сдерживал улыбку. Вопли Пааама позабавили его. И он сказал:
      — Пусть выскажется.
      — Ты учёный, ты образованный, ты не поддашься невежеству этих грузчиков. Они скажут, что я умертвил людей, а это сущая ложь. Не было случая, чтобы моё зелье причинило вред людям. Я учился у великих жрецов...
      Тут вмешался Памеджаи. Он сказал:
      — Поистине он учился у великих жрецов. Он знает тайны исцеления. Он спас многие жизни. Не слушай клеветников. Если ты не веришь мне, спроси обо мне прекраснейшего из писцов, самого умного, самого чтимого — писца Пабесу.
      Имя Пабесы было знакомо господину Дома справедливости. Пабеса не раз бывал здесь со своими свитками и вёл записи, которые интересовали главного писца фараона. Имя Пабесы возымело магическое действие. Господин Дома справедливости поднял руку и сказал:
      — Имя Пабесы мне известно. Однако я должен знать, зачем пришли эти люди и зачем они привели Пааама. — И он протянул свой жезл к грузчикам, которые пали ниц и долго лежали, уткнувшись носами в деревянный с инкрустациями пол.
      Затем они подняли головы и, стоя на коленях, перебивая друг
      друга, стали рассказывать о том, как Пааам отравил двоих грузчиков.
      Ударив жезлом об пол, господин Дома справедливости крикнул:
      — Говорите понятно, ничего не пойму!
      — Он убил! Он отравил! Он знает дурное слово. Он злобный колдун!.. Грузчики Икена больше не пойдут к нему... Накажи его, справедливейший из справедливых... — закричал старший из грузчиков, с длинной седеющей бородой и гневными глазами. — Он убил! Убей его! — прорычал грузчик и склонил голову в ожидании решения.
      Памеджаи с волнением и трепетом смотрел на происходящее. Он видел слёзы на глазах Пааама, видел его волнение, потому что старик уже не мог сдержать страха и весь трясся, как в ознобе. Памеджаи видел, как Пааам простёр руки к господину, который должен был решить его судьбу, но от волнения не смог ничего сказать и стоял с простёртыми руками, с дрожащей головой.
      «Надо что-то сказать, — подумал Памеджаи. — Надо вступиться за Пааама. Старик погибнет!.. Но что сказать?..»
      — Я знаю Пабесу! — воскликнул Памеджаи. — Пабеса знает меня. А я скажу, что Пааам не виновен. Пааам тридцать лет трудился в порту Икена. Он спас сотни жизней. Загляни в его хижину, великий господин, и ты увидишь там целебные травы от всех болезней, какие есть на свете. Подумай хорошенько! Не предавай казни невинного.
      Памеджаи даже не помнил, как он оказался на коленях с простёртыми руками. Но в таком виде он очнулся и обратил внимание на удивительную тишину. Все замерли в ожидании последнего слова. Памеджаи уставился в лицо великого судьи. А Пааам, словно окаменев, смотрел куда-то вдаль, казалось, глаза его видели солнце за пределами этих стен.
      Помолчав немного, господин Дома справедливости поднял руку и сказал:
      — Я знаю писца Пабесу. Уведите их. Мы не казним Пааама.
      И тотчас же охранники стали выталкивать грузчиков, а вместе с ними Пааама и Памеджаи. И как только они оказались на улице, за пределами Дома справедливости, так Пааам бросился к Памеджаи и стал его благодарить, а грузчики окружили их и стали угрожать, что сами найдут справедливость там, где не нашли её господа из Дома справедливости. Уходя, они долго ещё угрожали и проклинали Пааама.
      — На судилище тебя спасло имя Пабесы, друг Пааам. Но кто спасёт тебя в порту Икена, когда грузчики пожелают расправиться с тобой тёмной ночью?..
      — Я подумал об этом, Памеджаи. Как ни жаль, а придётся мне покинуть Икен.
      — Тогда сделай это немедленно! Позови свою Бакет, собери в мешочек свои целебные травы, и мы вместе пойдём к поселению Владыки Молчания. Ты мне советовал найти себе прибежище в этом поселении. А я могу тебе сказать то же самое'.. Разве там мало живых, которым понадобятся твои целебные травы? И разве ты так глуп, что не сможешь помогать бальзамировщикам? Пойдём вместе, Пааам! Видно, боги так задумали. Иначе зачем бы ты сидел у колодца вместе со странником, тебе неизвестным? Иначе зачем ты изменил моё лицо для спасения моей жизни?
      — И не для того ли я получил от тебя изображение доброй богини, — ответил с улыбкой Пааам.
     
      СНОВА БЕГСТВО
     
      В сумерках в доме Пааама всё уже было готово к уходу. Бакет уложила в тростниковые корзинки весь несложный скарб. Собрала кое-какую еду, бережно сложила в мешочки целебные травы. Среди мягких трав разместила горшочки с мазями и настойками, которыми Пааам исцелял людей.
      И когда ночь спустилась над Икеном, Пааам, Бакет и Памеджаи сложили все в большие тростниковые корзины и приготовились к бегству. Каждый прислушивался, не идут ли крадучись злобные люди, чтобы расправиться с Пааамом. При расставании с грузчиками у Дома справедливости Пааам понял, что неизбежна ещё одна встреча. Этой встречи боялись все трое. Прежде чем выйти, Бакет пошла посмотреть, что делается за калиткой её маленького дворика, и вдруг остановилась, зажав рукой рот, чтобы не крикнуть. Она увидела троих, которые факелом поджигали кустарник позади дома. Она поняла: они пришли, чтобы сжечь Пааама в его собственном доме. Бакет метнулась в дом и знаками дала понять, что нельзя говорить, а надо взять корзины и скорее бежать. Вместе с Пааамом и Памеджаи она бросилась к калитке. В это время уже яркое пламя охватило хижину и с треском поглощало сухую тростниковую кровлю.
      Когда Пааам, Бакет и Памеджаи бежали по пустынной улочке, пожар уже стал настолько заметным, что люди, выбегая из жилищ, бросались туда с криками: «Пааам горит! Пааам горит!»
      Бакет позволила себе закричать и заплакать лишь тогда, когда они вышли за ворота города и можно было бежать по пустынной дороге.
      — Они подожгли наше жилище! Посмотри, Пааам, как высоко в небо поднялось пламя! Эти злодеи, должно быть, вопят от радости. Они думают, что мы горим. Пусть проклятие падёт на головы этих разбойников!
      — А мне всё равно, — отвечал Пааам. — Наоборот, даже лучше, ведь они думают, что сожгли нас, и не пойдут за нами следом. О чём ты плачешь, Пакет? Разве ты не видишь, как добры к нам боги? Разве не боги прислали ко мне Памеджаи? Я выручил его, а он выручил меня. Ты бы послушала, как Памеджаи говорил перед его величеством в Доме справедливости! Без него ты осталась бы одна, Пакет. И, может быть, грузчики удовлетворились бы моей гибелью и не сожгли бы твой дом вместе с тобой, но меня бы не было с тобой рядом, верная Пакет. Мы рядом и не станем печалиться. Я думаю сейчас о другом. Я хочу спросить тебя, Памеджаи: кто призывает нас жить в поселении Владыки Молчания? Кто?
      — Должно быть, боги нам внушили эту мысль, и мы захотели пойти туда, — ответил Памеджаи.
      — А я подумал сейчас, что нет нам нужды селиться в таком печальном месте, — сказал Пааам, идя рядом с Памеджаи и задыхаясь от быстрой ходьбы с тяжёлой ношей, которая мешала ему спокойно рассказать о задуманном. — Когда я увидел свою горящую хижину, что-то защемило внутри меня. Мне сделалось печально и очень захотелось вырваться из этой печали. И я сказал себе быстробыстро... Мои мысли бежали так же, как и ноги мои... Ия сказал себе: «Пааам, невесело будет тебе в поселении Владыки Молчания! Каждый день ты будешь думать о людях, которые очень неохотно покинули свой дом и своих близких, чтобы уйти на запад,
      в страну Молчания» И я сказал себе: «Почему бы нам не пойти
      в город Мим? Это город наших предков, близкий моему сердцу». Как ты думаешь, Памеджаи?
      — Ты спрашиваешь меня, Пааам?.. Ты хочешь знать моё мнение? Как это хорошо с твоей стороны!.. Дай мне собраться с мыслями, Пааам. Посуди сам: ведь камнерезу Памеджаи непривычно задумываться над своей судьбой и ещё более непривычно выбирать свой путь Памеджаи выразил свою мысль очень верно и очень искренне. Впервые в жизни он ощутил какую-то гордость и сознание свободы. Это была счастливейшая минута его жизни, когда Пааам обратился к нему с таким вопросом. До сих пор ему ещё никогда не приходилось задумываться над тем, где ему будет хорошо и приятно и где ему будет скверно. Ведь он ещё никогда в жизни не принадлежал сам себе. Он никогда не выбирал себе не только города, но и жалкой хижины. И несмотря на то что он достиг многого благодаря своим умелым рукам, он не достиг самого главного — свободы. И это главное пришло к нему в тот страшный час, когда уже рассчитывать было
      не на что и когда казалось, что и самая жизнь покинет его, уйдёт к Владыке Молчания. Он шёл сейчас рядом с Пааамом, и все эти мысли шли вместе с ним и нашёптывали ему: «Будь смелее, Памеджаи. Скажи своё желание. От этого зависит направление пути».
      И Памеджаи вдруг сразу решил, что идти надо именно в Мим, в старинный город Мим, о котором ему рассказывали много хорошего рабы-каменотёсы, пригнанные оттуда к пещерному храму. И как только он решил это, ему показалось, что ничего другого он в жизни не желал.
      — Ты прав, Пааам. Конечно, надо идти в город Мим. Я согласен с тобой. Не стоит заниматься этим печальным ремеслом и думать всё время о Владыке Молчания. Поверь мне: куда легче будет думать о Владыке Жизни. Пойдём, Пааам, вместе с Бакет в город Мим. Не будем менять своего решения. Пойдём самым кратчайшим и разумным путём. А печаль оставим на этой дороге. Пусть она не болтается у нас в ногах и не омрачает наш путь. Только знай, Пааам, что рано утром, когда великий Ра даст нам свет и тепло, ты должен уже назвать меня другим именем. Ты изменил мне лицо, а теперь, когда ты изменишь мне имя, в город Мим придёт уже новый человек. И этот человек не будет бояться ни жрецов, ни гонцов из Дома справедливости, которых может послать за мной жрец. Они будут искать беглого раба, но по справедливости меня не следует считать беглым рабом, Пааам. Разве я не откупился своим трудом искусного камнереза?
      — Ты прав, Памеджаи. Я убеждён, ты давно откупился. Правда, я не видел творений твоих рук, но ты многое мне рассказал, и мне кажется, что ты сделал работу сотен неумелых рабов. Считай себя свободным человеком. Не говори мне, Памеджаи, что ты беглый раб.
      В это время к ним подошла Бакет. Подхватив последние слова мужа, она поняла, о чём говорили друзья, и, несмотря на свою робость и чрезвычайную скромность, позволила себе сказать своё мнение:
      — Разве человек, сотворивший богов, может быть рабом? Вдумайся в это, Памеджаи. Вдумайся хорошенько, и оковы, которые незримо висят на твоём сердце, спадут, и ты будешь свободным и счастливым.
      Памеджаи даже остановился в изумлении. Он никогда не думал, что эта тихая, скромная женщина может так тонко и разумно рассуждать.
      — Спасибо тебе, благородная Бакет, за твои добрые слова. Ты нрава. Мы пойдём в сторону восходящего Солнца. Мы начнём там новую жизнь. Я рад, что небо благословило меня и направило мои стопы к вам, в ваш дом. Может быть, я трудом своим угодил великому, всемогущему, и он подарил мне немножко смелости и наход-
      чивости. И ещё он подарил мне немножко удачи. С тех пор как я покинул свою хижину у пещерного храма, удача идёт со мной рядом, и я словно вижу её со стороны и восхищаюсь ею. Подумать только! Ведь меня мог встретить жрец. Меня мог возвратить на место Пабеса. И здесь, в Икене, многое могло повернуться против меня..
      — Слава всемогущему, мы уже не «здесь в Икене», а уже далеко за пределами Икена. И это очень важно, — улыбнулся Пааам. — Я рад этому. Я был неправ, когда хотел послать тебя в сторону заката. Это случилось бы, если бы мы не повстречались у Дома справедливости. Не там твоё место, Памеджаи!
      — А я подумал, что там моё место, Пааам. И знаешь, по какой причине? Трудно поверить, но это была единственная причина, которая заставила меня согласиться с твоим советом. Я подумал, что на всех крышках саркофагов, предназначенных для захоронения любой знатной госпожи, я бы стал делать изображение госпожи моего сердца — маленькой рабыни Несихонсу. И когда об этом подумал, я решил, что пойду в сторону заката.
      — Поверь мне, старому Паааму, — твой замысел воплотится в жизнь в тысячу раз лучше. Ты будешь делать маленькие фигурки богини Хатор с лицом Несихонсу. Богиня не рассердится, она ведь добрая.
      Первое утро в пути показалось Памеджаи особенно радостным и счастливым. Ему казалось, что он только в детстве видел такое ясное, такое красивое и прохладное утро. Они шли вдоль полей, засеянных ячменём и пшеницей, и спелые колосья, казалось, звенят и о чём-то говорят им. И Памеджаи прислушивался к этому звону и, касаясь рукой спелых золотистых колосьев, думал о будущем.
      — Как же мы назовём тебя? — спросил Пааам. — Я знал одного человека. У него было красивое имя. Да и сам он был хорошим человеком. Его звали Тхутисенбу. Как ты думаешь, друг, подходящее имя?
      — Совсем другое, нисколько не похожее на моё и в самом деле звонкое. Может быть, эти золотые колосья подсказали тебе, Пааам? Я согласен. Простись с Памеджаи и скажи слово приветствия новому человеку — Тхутисенбу.
      Тем временем они подошли к полю, где значительная часть зерна была уже собрана. И вдруг до них долетела песенка носильщиков зерна. Вдоль поля друг за дружкой шли люди с корзинами на головах, чёрные, голые, в крошечных набедренных повязках. Большие корзины, наполненные зерном, прикрывали их головы от знойного солнца.
      Они шли и пели:
      Должны ли мы день целый Таскать зерно и белую полбу?
      Полны ведь уже амбары,
      Кучи зерна текут выше краёв,
      Полны корабли,
      И зерно ползёт наружу,
      А нас всё заставляют таскать.
      Воистину из меди наши сердца!
      — Посмотри, мой друг Тхутисенбу, посмотри на этих людей,
      послушай их песни, сравни себя с ними, и ты поймёшь, что ты
      счастлив.
      — Я уже говорил тебе, Пааам, что мне выпало великое счастье
      найти резец, который стал источником всех благ моей жизни. По-
      истине мне жаль этих носильщиков и жаль вон ту маленькую женщину, которая так усердно трудится, растирая зерно. Посмотри, какая она маленькая и какой громадный камень у неё в руках.
      Когда они подошли ближе, Пааам увидел маленькую худенькую девушку у зернотёрки. Слабыми, тонкими руками она с трудом передвигала громадный камень. Она была полуголой, с фартуком из линялого куска полотна. Её правая нога была прикована к камню довольно длинной цепью, что давало ей возможность поворачиваться. Но уйти эта девушка не могла.
      Пааам спросил девушку, что это за деревня, кому она принадлежит и кто здесь хозяйничает. Девушка поднялась, разогнулась, и все услышали звон цепей и увидели её бледное худенькое личико и короткие растрёпанные волосы.
      — Наша деревня принадлежит храмовому хозяйству, — ответила девушка. — Всё, что у нас растёт на полях, всё, что нам дают пальмы и плодовые деревья, — всё увозится в храм. Наш храм богини Хатор находится недалеко — всего один день пути отсюда.
      — Значит, песню носильщиков зерна поют храмовые рабы? — спросил Памеджаи.
      Тут Бакет обратила внимание на большой красный шрам на спине девушки. Она спросила:
      — Как это случилось у тебя?
      — У нас злой надсмотрщик. У него плеть из шкуры гиппопотама.
      — Скажи мне своё имя, — попросила Бакет и протянула девушке горсть сухих фиников и тонкую маленькую лепёшку.
      — Меня зовут Таметс. Богиня Хатор вознаградит тебя, добрая женщина, за твоё приношение. Финиковые пальмы далеко отсюда. Мне никогда не доставалось фиников. А лепёшек нам не положено. — И она прижала к груди маленькую лепёшку.
      — Ты живёшь здесь вместе с родителями? — спросил Пааам. Он не стоял праздно. Он согнулся над своей корзиной и стал искать целебную мазь, которая помогла бы девушке быстрее залечить кровавый шрам.
      — Я не помню своих близких, — отвечала Таметс. — В моей хижине живут чужие женщины, такие же рабыни. Они здоровей меня, и потому их посылают в поле. Раньше и меня посылали, а сегодня привязали к этой зернотёрке. Так бывает часто. Я провожу здесь целые дни под знойным солнцем и всё жду, когда надсмотрщик придёт и отцепит меня от камня. Когда мы все вместе, мне позво ляют ходить без цепи. А когда деревня пустеет, я остаюсь на цепи — боятся, что я убегу. А куда мне бежать? На всём белом свете я не знаю ни одного человека, к которому я могла бы обратиться с просьбой помочь мне. Мне некуда бежать.
      — Великий и щедрый бог Ра призывает нас сделать доброе дело, — сказал Пааам. — Сейчас, когда в деревне пусто, когда все в поле и надсмотрщик занят, великий Ра внушил мне и сказал: «Возьми, Пааам, за руку бедную рабыню Таметс и сделай её свободной». Как ты думаешь, Тхутисенбу, должны мы выполнить то, что нам велит всемогущий и всесильный бог Ра?
      Надо сказать, что эта мысль в то же мгновение пришла в голову Памеджаи, но он прогнал её. Он был нерешительным. Ведь он ещё не привык к мысли о том, что свободен. А Пааам, который не знал оков рабства, был более решительным. И как хорошо он всё придумал! Только великий всемогущий Ра, который надоумил и его, Памеджаи, разорвать цепи рабства и обратиться к Паааму, — только он мог так придумать. Памеджаи вдруг осмелел. Он ничего не ответил. Он вытащил из корзины свои резцы, молотки и щипцы, быстро разорвал звенящую цепь, схватил за руку Таметс и сказал:
      — Поспешим отсюда. Воспользуемся мгновением. И если Ра поможет нам, мы все придём в Мим и будем счастливы.
      Маленькой Таметс нечего было терять. Она недолго жила на свете, но ей казалось, что прошла уже долгая страшная и безрадостная жизнь. Она тоже решила, что великий Ра повелел надсмотрщику оставить её сегодня у зернотёрки, тогда как ей полагалось собирать снопы. А раз так случилось, значит, надо бежать вместе с этими добрыми людьми. Доброта их сказалась во всём: и в том, что они её позвали с собой, и в том, что Бакет так щедро её одарила. Она прижала к груди лепёшку, на которой лежала горсть фиников, и сказала:
      — Пойдём. Только скорее, как бы не вернулись люди с поля!.. Я пойду куда угодно. Я никого не боюсь. Страшнее моей жизни может быть только смерть. Но ведь нас могут и не поймать, не правда ли?
      — Возьми вот это полотно и прикройся, — предложила Бакет. — Если нас встретят, тебя тогда не узнают. Завернись, чтобы не видно было твоего лица. Подвяжи мои старые сандалии. Встречные не должны увидеть рабыни. Возьми мой серебряный браслет. Вот этот, с бирюзой. А эти медные надень на ноги. Пааам, посмотри: разве можно узнать в этой женщине маленькую рабыню у зернотёрки?
      Они поспешили, и по знойной пыльной дороге шли уже четверо свободных и счастливых. Таметс смеялась и радовалась, не скрывая своего восхищения. Это полотняное покрывало и браслеты, эти старые, поношенные сандалии, которые достались ей, — всё это показалось бедной девушке царскими дарами, и она шла сейчас как во сне. Ей казалось, что приснился счастливый сон и как только она откроет глаза, всё это исчезнет и снова в руках у неё будет тяжёлый камень зернотёрки, а за спиной голос надсмотрщика. Она очень хорошо запомнила свист тяжёлой кожаной плети. Уже не впервые надсмотрщик наказывал её. Так бывало в те дни, когда мука, полученная из её зернотёрки, казалась ему недостаточно тонкой и мягкой.
      Они устроили привал уже на закате, когда были далеко от деревеньки храмового хозяйства и когда им уже не угрожала встреча с хозяевами этой деревеньки, которые могли бы увести свою рабыню. На привале Таметс предложила сделать маленький костёр из собранного ею хвороста, раскалить камень и испечь на нём тонкие-тонкие, почти прозрачные лепёшки. Вместе с Бакет они занялись этим делом, а Пааам и Памеджаи тем временем рассуждали о том, как они начнут строить свою новую жизнь в нубийском городе Миме.
     
      МИМ
     
      Они шли по ночам. Днём прятались среди скал, среди высоких колосьев ячменя, в пальмовых рощах, в пещерах, вдали от чужих глаз. Все боялись, как бы жрец храма Хатор не вздумал искать маленькую Таметс. И хотя Паааму удалось узнать, что этот небольшой храм имеет три тысячи рабов, у него не было уверенности в том, что не будет послана погоня за маленькой рабыней. И оттого, что они шли только по ночам, путь до города Мима растянулся бесконечно.
      К тому же он осложнился оттого, что припасы Пааама уже иссякли, и оттого, что воду в кожаном мешке тащили на спине. Они были ещё на полпути к Миму, когда Памеджаи обратил внимание на залежи алебастра и подумал: «Бог Ра покровительствует нам и принёс нам целое богатство. Если мы сейчас проведём несколько дней возле алебастра, я сделаю маленькие скульптуры богинь и богов, а взамен мы получим всякую еду». И когда они, укрывшись за скалой, принялись добывать алебастр, а Памеджаи вытащил свои резцы и всякие инструменты, которыми стал работать быстро и ловко, Пааам, Бакет и маленькая Таметс поняли, что они не пропадут и что победят и голод и все невзгоды, которыми усеян дальний путь.
      В тени серых скал они провели несколько дней, ровно столько, сколько понадобилось, чтобы сделать около двух десятков самых разнообразных фигур. Начав работать, Памеджаи увлёкся и уже не ограничился изображением своей любимой богини Хатор. Он сделал несколько скульптур Гора, Анубиса в виде шакала и Аписа — свя щённого быка. Он сделал скульптуры священных кошек и маленьких обезьян, и каждая вещь вызывала восторг и восхищение у всех его спутников. Покидая серые скалы в тот день, когда уже не осталось ни одной лепёшки и на исходе уже была вода, они, однако, пошли в путь, весёлые, полные надежд.
      Когда они очутились у маленького селения пастухов, где собирали молоко и масло для богатого владетеля, живущего в своём поместье, они в этом же первом селении получили еду взамен скульптуры Хатор и Аписа. Вокруг селения расстилались превосходные пастбища, а пастухи охраняли стада священных коров и быков. Они объяснили Паааму, как лучше и быстрее добраться до города Мима. Они напоили свежим молоком голодных путников и дали им в дорогу немного овощей. Чем ближе был город Мим, тем легче была дорога. Чаще встречались деревни. Среди них нередко были свободные нубийские деревни, где жили такие же пастухи, каким был отец Памеджаи. Их быт, их язык и обряды во многом напоминали Памеджаи обычаи его селения, и от этого с ним происходило что-то очень странное. Иной раз ему казалось, что не прошло тех долгих лет, которые отделяют его от хижины отца и матери. И казалось, что он словно вчера покинул порог своего дома. Но откуда тогда все те знания, что были в голове, и то умение, которым обогатились его руки? Однако это прошлое, которое было тяжким, потому что оно было связано с рабством, сейчас не тяготило Памеджаи. Может быть, потому, что он был уже не один и шли они в нубийский город Мим, где жили нубийцы.
      А нубиец должен понять нубийца. Если правитель умный и знающий, он оценит людей умелых и полезных. А если он человек вздорный, кичливый и злобный, то надо будет покинуть этот город. Кто может их заставить остаться здесь, если ничего хорошего им не уготовано?
      И настал день, когда все радостно воскликнули: «Стены Мима... Видны стены Мима!» К этому времени маленькая рабыня Таметс уже подлечила свои раны целебными мазями, подаренными ей Пааамом. Она намного изменилась. Перестала хмуриться, чаще подымала голову и смотрела вокруг ясными весёлыми глазами. Памеджаи нередко любовался ею, и ему всё чаще казалось, что, может быть, она родная сестра Несихонсу. Ведь Несихонсу говорила о том, что у неё были сёстры.
      Пааам ликовал. Когда он увидел ворота Мима, он почувствовал себя победителем: ведь ему в голову пришла мысль пойти в Мим!
      Прежде чем войти в ворота, Бакет и Таметс привели себя в порядок и нацепили все украшения, какие Пааам когда-либо дарил своей жене. Этого потребовал от них Пааам. Он хотел, чтобы стражники у входа видели, что идут люди свободные и независимые. Ведь это было очень важно.
      И вот они в богатом городе Миме. Правда, город невелик, и потому особенно бросается в глаза довольно большой и нарядный дворец правителя. Неподалёку от дворца храм. Такой же, каких много в Египте и какие стали воздвигать в Нубии с тех пор, как её покорили египетские фараоны. Вокруг дворца тенистый сад и пруды, а поодаль — обыкновенные нубийские хижины, ничем не примечательные. Правда, вот за высокими глиняными оградами, должно быть, живут начальники телохранителей, жрецы и важные воины. Город невелик, но это нубийский город, и потому сердце Памеджаи замирало от надежд и ожиданий. Должно быть, то же самое происходило с Пааамом и с Бакет. Когда они вошли под тростниковую крышу маленькой харчевни и предложили фигурку богини и зелёного скарабея, чтобы получить в обмен немного съестного, Пааам в ожидании долгожданной похлёбки вдруг сказал:
      — По всему видно, что нам покровительствует самый великий, самый мудрый, тот, кто даёт жизнь и человеку, и животному, и растению. Подумать только! Всё наше прекрасное путешествие никогда бы не состоялось, если бы эти злобные грузчики не вздумали сжечь мою хижину. Всё предначертано великим. Не иначе, как великий прислал тебя, Тхутисенбу, в мой дом. Я спас тебя, ты спас меня, и все мы, взявшись за руки, не побоялись долгого пути.
      В это время им подали горячую похлёбку, лепёшки и немного печёных рыб. Не стоит скрывать: для всех это было величайшим лакомством. И, принявшись за еду, каждый из них вознёс свои молитвы всемогущему и всесильному Ра.
      Маленькие фигурки, вырезанные Памеджаи, сделали невозможное возможным. Когда хозяин харчевни узнал о том, что им некуда деваться и что они ищут себе пристанища, он предложил им остаться за оградой небольшого двора, где вела хозяйство его жена. Несколько дней Памеджаи вместе с Пааамом бродили по городу, и наконец они решили обратиться к нубийскому принцу.
      Они узнали, что вблизи дворца строится новый храм и, естественно, что мастерство Памеджаи могло бы пригодиться там. Надо было только так предложить услуги Памеджаи, чтобы никому не пришло в голову, что он и есть тот беглый раб — искусный камнерез, — которого, возможно, разыскивают. Что касается Пааама, то он хотел предложить свои услуги лекаря. Он был уверен, что принесённые им из далёкого Икена целебные травы, многие из которых были доставлены из страны Пунт, всегда помогут ему в самом трудном деле. Как ни странно, но Пааам совершенно перестал вспоминать грузчиков, которые хотели его убить за неудачное лечение. Пааам был полон добрых надежд, и он стал уговаривать Памеджаи не откладывать и поскорее отправиться ко дворцу, где, может быть, их ждёт большая удача.
      — Ты старше меня, искусный лекарь Пааам, однако мне странно, что ты без всяких молитв, без гадания и предсказаний осмеливаешься идти на поиски неизвестного. Мне странно это, Пааам, — сказал Памеджаи.
      Пааам смутился. Он не смог объяснить своего поведения. Сейчас, когда Памеджаи упрекнул его, ему и самому показалось непостижимым это. Но сам он не позаботился ни о молитвах, ни о гадании. Может быть, потому, что никогда ничего подобного не предпринимал. Его жизнь в Икене не приносила ему таких неожиданностей, с какими он столкнулся с тех пор, как увидел Памеджаи. Словно Памеджаи был послан к нему самим великим и всесильным, чтобы сразу всё изменить и перевернуть, а главное, заставить решиться на что-то неожиданное. Ведь прежде, если бы Паааму сказали, что он, ничтожный знахарь, к которому обращались грузчики в порту Икена, осмелится явиться пред царским сыном Куша, он бы не поверил. Никогда бы он прежде не решился на такое. А теперь словно какие-то необъяснимые силы завладели им и швыряют его, куда им заблагорассудится.
      — Не будем откладывать этого важного дела, Тхутисенбу. Зачем нам откладывать? Нам надо скорее найти своё занятие и свою
      крышу. Я заметил, что хозяин харчевни своей приветливостью прикрывает жадность и скаредность. Он хитрый. Мне не нравится оставаться с ним рядом.
      — И мне он показался не таким добрым человеком, каким мы его приняли при первой встрече, — согласился Памеджаи. — Я готов пойти во дворец при одном условии: если ты обо мне ничего не будешь говорить, чтобы случайно, впопыхах не проговориться и не выдать мою тайну. Я скажу, что сейчас прибыл из дома своих предков у Отрогов Земли и что владею резцом. И если жрец, ведающий строителями нового храма, хочет получить быстрого работника, пусть возьмёт меня, а за это даст мне хижину и пропитание.
      — Я согласен! — воскликнул Пааам. — Но только скажу тебе: будь благоразумным и проси пропитание на двоих. Ведь ты не откажешься от нашей маленькой Таметс, которая так привязалась к тебе и так умело делает тонкие хрустящие лепёшки?
      — Не откажусь!
      Так, обсудив всё самым обстоятельным образом, они подошли к воротам дворца, где стояли молодые красивые воины, которых Пааам тут же назвал людьми с Отрогов Земли. Об этом он и спросил их. Они радостно заулыбались, закивали и, обращаясь к Памеджаи, сказали, что им очень приятно встретить человека, у которого знаки племени почти ничем не отличаются от знаков племени, сделанных на их лицах в далёком детстве.
      — Я вижу: все мы братья и друзья. Мы великие друзья, — сказал Пааам. — Поверь мне, человеку с сединой, я отлично вижу и понимаю людей с первого взгляда. Ещё никогда в жизни мне не пришлось видеть у ворот дворца таких прекрасных юношей.
      Он сказал им ещё много лестных слов, и молодые воины пропустили их во дворец как добрых знакомых. Когда они уже вошли в ворота, один из охранников подошёл к Памеджаи и сказал:
      — Послушай, брат, ты выбрал хороший день для посещения. Сегодня Великому Господину была доставлена дань из самых отдалённых селений. Он получил вдоволь золота, слоновой кости и страусовых перьев. Ты увидишь, как он весел и покладист. Ступайте. Вам будет удача.
      И вот они перед царским сыном Куша в городе Миме. Богатые покои нубийского принца понравились им, но заставили насторожиться и быть осторожней. Ни Пааам, ни Памеджаи никогда ещё не были в таких покоях, и никому из них ни разу ещё не приходилось стоять перед таким важным господином. Увидев на высоком позолочённом кресле молодого, красивого принца, они пали ниц и долго лежали у порога, уткнувшись носами в золотистые цветы лотоса, вырезанные на фоне чёрного драгоценного дерева. Памеджаи глазом художника увидел, как искусно инкрустирован пол и как разумно
      использован перламутр, чтобы оттенить лепестки цветов. На одно мгновение Памеджаи подумал об искусном резчике по дереву, которого он, быть может, узнает когда-нибудь, а затем он поднял голову и увидел жест господина, показывающий, что можно приблизиться к нему. И они ползком приблизились и остановились почти у самых ног господина, который сидел на своём ложе в набедренной повязке из шкуры молоденького леопарда и в очень красивом головном уборе из страусовых перьев. Когда Памеджаи поднял глаза, он увидел воинственное и довольно суровое лицо молодого принца, хотя по молодости лет он не должен был быть таким суровым, тем более что лицо его было очень красиво. А Памеджаи был убеждён в том, что человек с красивым лицом, которому не надо завидовать чьей-либо более привлекательной внешности, должен быть добрее и приветливее.
      — Что же вы молчите? — спросил вдруг принц. — Говорите, да поскорее!
      И Памеджаи, снова поднявший глаза, увидел уже совсем другое лицо, необыкновенно приветливое и даже немножко озорное. И камнерез, встретившись с живыми карими глазами юного принца, вдруг понял, что нубийский принц напустил на себя этакую суровость и неприступность для пущей важности, а на самом деле он был человеком приветливым и, должно быть, благородным.
      Что касается Пааама, то он словно окаменел. Вся его прыть и отвага куда-то мгновенно испарились, и он тяжёлым камнем лежал сейчас у ног великого господина, не смея поднять глаз и головы.
      — И долго вы будете так лежать в молчании? Зачем вы здесь? Что вам от меня надобно? Подымитесь и скажите, что вам надобно. Я рад приветствовать людей с Отрогов Земли.
      — Мы пришли к тебе, царский сын Куша. Я камнерез с Отрогов Земли, — сказал Памеджаи. — До меня дошло, что нужны искусные камнерезы, чтобы воздвигнуть в новом храме достойные изображения богов. Если прикажешь мне, царский сын Куша, я буду трудиться изо всех сил, чтобы угодить твоей светлости.
      — А я лекарь, постигший тайны целебных трав и колдовства, могу быть полезным при дворе, чтобы лечить придворных и рабов. А что касается царского сына Куша, то мне точно известно, что великий и всемогущий Ра даровал ему долгие-долгие и очень счастливые годы. Я точно знаю, что царский сын Куша никогда не пожалуется на нездоровье и ему не потребуются мои целебные травы.
      Тут принц уже не выдержал и весело рассмеялся.
      — После таких речей мне ничего не остаётся, как предоставить каждому из вас место при дворце. Но если вашщ речи окажутся праздными и пустыми, то, право же, я найду слова, которые заставят вас покинуть не только мой дворец, но и мой прекрасный город Мим.
      Принц ударил золотым молоточком о край большой золотой чаши, и тотчас же у ног его распростёрся вельможа, ему было предложено заняться этими полезными людьми, которые пришли из благословенной земли.
      Так началась жизнь друзей в прекрасном городе Миме.
     
      БОГ ВСТРЕТИЛСЯ С БОГАМИ
     
      Золотая ладья Великого бога и земной богини остановилась недалеко от пещерного храма, и тотчас же перед владыкой обеих земель и его женой, которой дали новое имя — Маа-Гор-Нефру-Ра, оказались люди с носилками. Горячий ветер колыхал прозрачные голубые занавески, из-за которых были видны красные кожаные подушки и позолоченные подлокотники. Как только их величества удобно расположились в своих носилках, тотчас же рядом с ними оказались чёрные люди с опахалами и охранники с длинными копьями в руках. Молодые сильные носильщики побежали, соперничая с добрыми конями, а вместе с ними понеслась вся вереница рабов и вельмож, которые сопровождали божественного фараона.
      Но вот показались гигантские статуи, головы которых смотрелись в священные воды Нила. Носилки были тихонько опущены у подножия статуй, и божественный фараон вместе со своей молодой супругой остановился и поклонился собственному своему изображению, которое было даже трудно рассмотреть вблизи — настолько оно было грандиозным.
      Верховный жрец, старый худой человек в набедреннике и с шкурой леопарда на плече, с зелёным скарабеем на тяжёлой золотой цепи, с открытой впалой грудью, поросшей редкими седыми волосами, склонившись перед земным своим божеством, задом пятился к входу в храм, как бы очищая дорогу и приглашая вслед за собой величайшего из великих и, как думал верховный жрец, самого могущественного на Земле.
      В святилище их давно уже ждали. Жрецы с факелами в руках и юные жрицы в венках из лотоса и с сверкающими в свете огней систрами выглядели очень торжественно и таинственно. Полуголые девушки, едва прикрытые прозрачным белым полотном, казались бронзовыми статуями, и молодая царица вначале даже не поняла, живые ли это люди. Но как только их величества переступили порог святилища, все пали ниц, и у ног великих и бессмертных образовался гигантский букет из белых лотосов. Фараон Рамсес и его молодая супруга долго возвышались над всеми ничтожными, что пали к их ногам. Но верховный жрец поднялся, люди выстроились вдоль высоких стен святилища, и колеблющееся пламя факелов вырвало из тьмы волшебные изображения, которые тотчас же привлекли внимание фараона и его жены.
      — Его величество, да будет он жить вечно, может увидеть своё изображение на этой стене, — сказал старый жрец в леопардовой шкуре. — Здесь навеки отображены мужество и отвага его величества. Вот как он скачет навстречу врагам, и кони его так же бесстрашны. Они под стать этому льву, который несётся рядом с ними.
      — Я всё вижу, жрец. И царица, владычица обеих земель, всё видит. Здесь не нужно лишних слов. Каждый из нас видит себя, как в зеркале. Не правда ли? Ответь мне, владычица обеих земель.
      Юная царица с восхищением рассматривала прекрасные барельефы, сделанные на стенах святилища руками Памеджаи, которого сейчас уже здесь не было и о котором фараон ничего не знал. Она была поражена тем, как умело сделал художник изображения воинов, врагов и даже её изображение. Однако она не посчитала, что изображение владыки обеих земель — её мужа — подобно его отражению в зеркале. Сейчас, здесь, в этом святилище, он показался ей особенно старым. Может быть, этому способствовало жёлтое пламя факелов? И как он мог поверить в то, что хоть сколько-нибудь похож на этого красивого молодого фараона в царской колеснице, который так бесстрашно несётся вперёд, чтобы затоптать ногами коней своих врагов! О, если бы он хоть сколько-нибудь был похож на этого молодого прекрасного бога!
      Юная царица не позволила себе ни вздохнуть, ни опечалиться. Наоборот, она тотчас же сказала именно то, что должна была сказать, хоть и думала иначе. Она сказала:
      — Мой великий господин, я смотрю на это изображение и удивляюсь, как бесподобно оно передаёт твой прекрасный облик. Всего лишь три дня тому назад, когда ты отправился на смотр своего войска в своей золотой колеснице, я полюбовалась тобой и подумала о том, как ты молод и красив в своём царском наряде. И вот всё это здесь. Это прекрасно. Я бы хотела, чтобы художник, который сумел всё это сделать, украсил стены моего дома такими же прекрасными изображениям.
      — Это так легко и просто сделать, госпожа моего сердца! Сейчас я прикажу — и всё будет сделано необыкновенно быстро и совершён но так, как тебе этого хочется. Как ты думаешь, жрец?
      Верховный жрец вчера лишь узнал о том, что исчез камнерез и скульптор Памеджаи, который сделал эти изображения. Обычно верховному жрецу не докладывали о таких пустяках, но Памеджаи был в числе немногих искуснейших мастеров, которых вырастил великий мастер. С тех пор как Пао умер, его учеников особенно ценили и берегли. Верховный жрец ещё не решил, где и как искать Памеджаи. Сообщение о том, что он будто бы скончался где-то у ближнего колодца, было для него неубедительным. Он в него не поверил. Он подумал о том, что нужно искать Памеджаи, но пока ещё ничего не успел сделать. И вот сейчас это посещение храма владыкой обеих земель и совсем неожиданное требование послать во дворец именно Памеджаи застали старика врасплох. Однако он тут же ответил:
      — Мой великий господин, да будешь ты жив, здрав и невредим десять тысяч лет вместе со своей юной и прекрасной супругой, твоё желание будет выполнено.
      — Я хочу этого мастера во дворец. Пришли его ко мне, — повторила царица.
      — Твоё слово — священно. Твоё желание — закон, великая госпожа, — ответил старый жрец и повёл земных богов в глубь храма, за сто двадцать локтей от входа, туда, где стояли четыре статуи бессмертных богов.
      И снова великий фараон Рамсес с удовлетворением отметил, что изображение божественного Осириса вполне напоминает его собственное лицо, правда несколько сейчас изменившееся. Лицо божественного Осириса скорее напоминало его облик лет двадцать пять назад, когда он был в расцвете своей силы и красоты. Но, право же, он не так изменился за эти годы, иначе его юная и прекрасная царица не стала бы ему говорить такие приятные слова, какие она сказала сейчас, глядя на картины, сделанные камнерезом — Памеджаи, что ли?.. И тут фараон сказал, обращаясь к жрецу:
      — ¦ Пришли во дворец великой госпожи ваятеля Памеджаи. Почему-то мне запомнилось его имя.
      Чтобы отвлечь внимание фараона от изображений, сделанных Памеджаи, верховный жрец обратил внимание его величества на посвятительную надпись, которая, как ему казалось, должна была особенно понравиться фараону, поскольку она на веки вечные сохранила память о великом подвиге божественного правителя.
      — Это хорошо, что наш подвиг так увековечен в этом святилище, оно теперь мне дороже многих моих великих
      храмов, — сказал Рамсес, — но я не склонен читать эту надпись. Это мы поручим нашему великому сыну Сатни-Хемуасу, прославленному своей учёностью. Ты знаешь, жрец, что из двухсот моих детей — это один из достойнейших моих наследников. Он знает письменность, и тайное открыто ему. Он знает силу чудодейственных талисманов. Ему ведомы священные слова заговоров. Нет ему равных, кто бы так произносил могущественные заклинания. Завтра, когда Сатни-Хемуас соблаговолит прийти в это святилище, он прочтёт эту посвятительную надпись, посмотрит, всё ли здесь правильно и хорошо написано. Ведь мы озабочены тем, чтобы наши потомки даже через тысячи лет смогли прочесть наше сообщение и порадоваться нашим успехам, как мы сейчас читаем посвятительные надписи на стенах храмов и обелисках и радуемся удачам наших предшественников.
      — Всё будет по-твоему, великий господин, — отвечал с поклоном верховный жрец. — Я сам буду сопровождать твоего любимого сына, и он при мне прочтёт эту прекрасную посвятительную надпись, ставшую одним из лучших украшений храма, потому что она прославляет мужество и бесстрашие нашего божественного фараона.
      Покидая храм, его величество, остановившись у входа и любуясь гигантскими статуями богов, приказал верховному жрецу, чтобы в это святилище, где уже завершаются великие работы, были доставлены самые прекрасные благовония: хекену, иуденеб, хесаит, ладан и всякие ароматические смолы. А для приношения богам, сидящим в глубине святилища, было велено доставить свежие смоквы, виноград и плоды сикоморы.
      Его юная супруга Маа-Гор-Нефру-Ра тоже остановилась у входа и очень внимательно рассмотрела изображение дочери Рамсеса — = Бент-Анты, играющей на систре.
      — Это прекрасно, — сказала царица.
      — Создавай прекрасные памятники для бога; это заставит жить
      имя того, кто это сделает — сказал фараон своей молодой жене
      Маа-Гор-Нефру-Ра, вспомнив эти строки из священного свитка Ахтоя. Сейчас ему показалось, что эти слова помогли ему возвеличить себя в глазах молодой супруги.
     
      ВЕРХОВНЫЙ ЖРЕЦ НАШЁЛ НОВОГО ПАМЕДЖАИ
     
      Верховный жрец божественного фараона Рамсеса был одним из самых мудрых и знающих людей в стране. В молодости он был жрецом храма Исиды на маленьком острове вблизи Первого порога. Когда владыка обеих земель призвал его к себе и доверил ему всё тайное и всё явное, когда он доверил ему сооружение и украшение великих храмов, верховный жрец почувствовал свою силу и понял, что настало время осуществить самые свои заветные замыслы. Одним из таких замыслов был этот пещерный храм на берегу Нила, который жрец Исиды увидел в этой красной горе тогда, когда это была ещё просто гора. Он первый сказал об этом фараону, и, увидев, как радостно принял это предложение владыка великой страны, он потребовал от него множество рабов и самых лучших мастеров страны, которые смогли бы осуществить дерзкий замысел. Рассказывая фараону о том, каким он себе представляет этот удиви тельный храм, верховный жрец нередко сравнивал это сооружение со многими прекраснейшими сооружениями страны и всегда завершал свой рассказ одной и той же фразой: «Подобного не знали твои великие предки, потому что даже величайшая пирамида Хеопса не потребовала такого умения и таких знаний. Ведь там всё просто: хорошо уложены превосходные плиты, доставленные из наших богатых каменоломен. А здесь надо будет выдолбить в горе громадные красивые залы, нужно увидеть в этом песчанике уже готовые статуи богов, и стены этого святилища нужно так украсить, чтобы спустя тысячи лет потомки наши увидели твоё величие, будь ты жив, здрав и невредим, мой великий господин!»
      Рамсес не жалел затрат. И какая надобность была жалеть рабов, когда они подобны стадам на тучных пастбищах фараона. Рамсесу очень хотелось увековечить себя и свою младшую, самую молодую и красивую супругу, на которой он женился на тридцать четвёртом году своего царствования. Победа над хеттами и такое безропотное подчинение очень задиристого и непокладистого хеттского царя, который, желая угодить владыке великой страны, прислал в жёны свою прекрасную дочь с богатыми дарами, — такое событие требовало благодарности богам, оно требовало большой жертвы. И вот эта жертва принесена. Осуществлён замысел верховного жреца, воздвигнут храм, какого, должно быть, нет на всём белом свете. Мало того, что этот храм так безмерно красив и величав. Мало того, что он так необычен. Помимо всего, он несокрушим. Он будет стоять дольше, чем стоят пирамиды. Даже пыльные бури ему не страшны. И нашествие врагов
      ему нипочём. Впрочем, стоит ли думать о нашествии врагов правителю такой великой и могучей страны?
      Жрец Исиды был удовлетворён тем, как великий фараон оценил его многолетний труд и труд его бесчисленных помощников — художников, скульпторов, каменотёсов. О труде десятков тысяч рабов он не думал. Это было так естественно, что десятки тысяч рук изо дня в день осуществляли замысел мудрого жреца. Но радость, которую испытывал верховный жрец, была омрачена пустяком. Однако об этом пустяке надо было помнить. Желание царицы заполучить во дворец скульптора и камнереза Памеджаи требовало немедленного выполнения, а выполнить эту прихоть оказалось невозможным по той простой причине, что Памеджаи не оказалось нигде. Писец Пабеса, который поручал Памеджаи сделать посвятительную надпись на брачной стеле Рамсеса, уверяет, что он видел Памеджаи у колодца тяжко больного, в сильном жару, страдающего от безмерной жажды. Пабеса уверяет, что он предложил Памеджаи вернуться в свою хижину с тем, чтобы лекарь из рабов попытался его исцелить, но Памеджаи говорил о том, что не уйдёт от колодца, пока страшная жажда, мучающая его, не пройдёт. И вот Пабеса оставил раба у колодца, и больше его никто никогда не видел. Если верить писцу Пабесе, то получается, что раб Памеджаи умер у колодца, а люди, которые пришли за водой, отдали ему последний долг. Не впервые рабам приходится хоронить раба без священных пелён и бальзамировщиков. Но кто сделал это и когда, невозможно узнать. За десять дней, которые прошли с тех пор, как Пабеса видел раба Памеджаи у колодца, умерло больше десятка рабов из тех, кто живёт в посёлке пещерного храма. Где и как узнать об этом?
      Верховный жрец вдруг поймал себя на мысли о том, что слишком много думает о каком-то жалком рабе, хотя он и был искусным камнерезом. «Какое имеет значение, — подумал он. — Я тотчас же позову искусного мастера и велю ему назваться Памеджаи. Надо вспомнить, каким был по возрасту Памеджаи... Примерно лет за тридцать?.. Вот такого и надо послать во дворец».
      В тот же день во дворец был послан искусный мастер, один из многих сотен мастеров, которые работали на отделке пещерного храма. И по приказанию верховного жреца этот мастер назвал себя Памеджаи. Мало того, верховный жрец не побоялся согрешить и велел соврать, будто этот мастер делал всё то, что сделал Памеджаи. Новый Памеджаи был польщён. Он отлично знал работу настоящего Памеджаи, и ему показалось весьма лестным, что его посылают во дворец, да ещё с такой рекомендацией. Впрочем, хоть он и отдавал должное настоящему Памеджаи, в своей работе он нисколько не сомневался и был уверен в том, что выполнит всё задуманное великой царской женой.
      Новый Памеджаи принялся за украшение покоев царицы в только что воздвигнутом прекрасном дворце. Но работать ему пришлось недолго и даже не довелось закончить отделку одной стены. А случилось это вот почему...
     
      * * *
     
      Как только верховный жрец, мудрый жрец Исиды, нашёл нового Памеджаи и избавился от этой ненужной заботы, он тотчас же вспомнил, что его величество, будь он жив, здрав и невредим, пожелал, чтобы его любимый сын, прославленный своей учёностью Сатни-Хемуас, прочёл брачную стелу в пещерном храме. Теперь ему, верховному жрецу, предстояло вмосте с сыном фараона снова побывать в пещерном храме, и тогда все главные заботы и тревоги, которые не оставляли его на протяжении всех тех лет, пока долбили храм в горе, уйдут от него. Ему останется только позаботиться о том, чтобы жрецы доставили из Фив и Мемфиса прекрасные благовония, а садовники из цветущих садов фараона доставили бы для священных жертв самые превосходные плоды и самый сладкий виноград. Подумав о том, как близок час почти уже совсем беспечной жизни, верховный жрец улыбнулся. Ему было приятно сознавать, что всё задуманное им для того, чтобы возвеличить фараона, а заодно и себя, — всё сделано, всё выполнено.
      На следующий день Сатни-Хемуас в сопровождении верховного жреца прибыл в священный храм, и снова жрецы и юные жрицы встретили их с зажжёнными факелами в руках, и снова белели на головах красивых девушек лепестки нежного лотоса, а в руках звенели систры. И вот Сатни-Хемуас принялся читать посвятительную надпись. Он с удовлетворением заметил, что сделана она искусной рукой камнереза и, как ни странно, вполне грамотно. Он прочёл первые строки и сказал верховному жрецу, что вполне удовлетворён работой мастера. Пока он читал, медленно и внимательно, верховный жрец с удовольствием рассматривал картины, рассказывающие о великих походах владыки обеих земель. Он молча рассматривал картины, а сын фараона тихо шевелил губами, стоя у брачной стелы. Но вот сын фараона уже прочёл значительную часть посвятительной надписи и уже слегка согнулся для того, чтобы прочесть то, что было написано совсем низко...
      И вдруг верховный жрец услышал визгливый голос Сатни-Хе-муаса:
      — Как он смел! Он загубил прекрасную стелу нашего бога!..
      Верховный жрец мгновенно очутился рядом с сыном фараона и, согнувшись, стал рассматривать стелу.
      Он понял возглас Сатни-Хемуаса — он увидел, как небрежно сделаны последние строки, увидел, что не дописан конец, и почувство-
      вал, какие неприятности грозят ему, несмотря на всё то прекрасное, что удалось сделать для возвеличения фараона.
      — Что ты сделаешь с этим мастером, с этим ничтожным рабом, для которого священные слова о владыке обеих земель ничто?! Намерен ли ты его наказать?
      — Наказать немедленно и строго, — ответил верховный жрец. — Знаешь ли ты, великий сын божественного отца, нашу крепость, которую очень хорошо назвали «Обуздавшая чужестранцев»? Поистине эта крепость многих обуздала. Но служить там не сладко. В наказание за такую небрежность я велю отослать этого раба Памеджаи в эту крепость. Пусть он трудной и верной службой искупит свою вину.
      Вот почему новый Памеджаи недолго проработал во дворце великой царской жены. Новый Памеджаи был отослан в гарнизон крепости с причудливым названием «Обуздавшая чужестранцев».
      ТАМЕТС — ХОЗЯЙКА ДОМА
      Может быть, он был и не самым прекрасным городом страны Куш, но, что несомненно, этот город оказался самым лучшим для Памеджаи, Пааама, Бакет и Таметс. Царский сын Куша, узнав о талантах и способностях этих людей, предоставил им дом и велел трудиться на благо его дворца. Дворец у него был большой и богатый. Нужно было постоянно пополнять его новыми скульптурами, всевозможной резьбой по камню и дереву, что весьма успешно делал Памеджаи, с великим увлечением и благодарностью. Именно благодарностью, потому что у Памеджаи была насущная необходимость отблагодарить царского сына Куша, который отнёсся к нему с таким доверием и помог ему стать свободным и счастливым человеком.
      Настало время, когда Памеджаи смог употребить для себя такое красивое, такое необыкновенное слово, как «счастье». За долгую его жизнь это слово появилось у него только в Миме, потому что здесь он оказался свободным и здесь он сделал свободной и счастливой маленькую рабыню Таметс, которая стала его женой.
      В большом просторном доме половина комнат принадлежала Бакет и Паааму. Пааам стал придворным знахарем и довольно успешно лечил всю челядь дворца. Вблизи города Мима, среди полей и садов, Пааам нашёл много целебных трав, из которых он готовил настойки, притирания и мази. После того неудачного случая в Икен-
      ском порту, когда он чуть не погиб от рук взбунтовавшихся грузчиков, Пааам стал строже относиться к своей работе, и, хотя трудно его обвинить в преступлении, потому что все те лекарства, которые он давал грузчикам, несомненно, были безвредными, он всё же с большой опаской относился к новым, ещё малознакомым ему способам лечения и, как правило, прежде всего пробовал их на себе и Бакет.
      Маленькая Таметс долго смеялась, когда узнала, что Бакет пила очень горькую и противную настойку, которая должна была лечить от удушливого кашля. Но у Бакет не было никакого удушливого кашля, и Пааам, который нисколько не сомневался в том, что такой кашель можно вылечить именно этой настойкой, хотел лишь узнать, не причинит ли она какого-либо вреда. Но так как Бакет осталась живой и невредимой, то новая настойка нашла своё применение.
      Постепенно Пааам становился всё более известным своими целебными настойками, и к нему стали ходить со всей округи, требуя лечения решительно от всех болезней. Старая Бакет ещё больше прежнего помогала мужу, и так как за долгие годы она многое от него узнала, то и сама прослыла знахаркой, к которой охотно ходили женщины. Всё это очень радовало Пааама не только потому, что его повсюду встречали с доброй улыбкой, но и потому, что ему в дом приносили много нужных и полезных вещей. Люди, возделывающие поля вблизи города Мима, приносили ему зерно, овощи и виноград. Ткачи приходили с кусками тонкого полотна, а башмачники постоянно делали для него и для Бакет удобные красивые сандалии. Пааам очень радовался своим удачам и сожалел лишь о том, что оказался в этом прекрасном городе уже в старости. Голова у него была уже совсем-совсем белой.
      А по соседству, во второй половине дома, постоянно был слышен стук молотка о звонкий камень. Памеджаи трудился над новыми скульптурами. Уже были сделаны отличные изображения царского сына Куша из чёрного базальта, его старшего сына, его старшей и младшей жены, его брата и племянника, а впереди ещё было много-много работ. Никогда ещё Памеджаи не трудился с такой радостью и готовностью. Радость была вызвана не только тем, что работа его нравилась высокому господину, который хорошо за неё платил. Радость была ещё в том, что каждая работа вызывала чувство восторга у маленькой Таметс. Обычно, когда Памеджаи заканчивал очередную скульптуру, Таметс подходила и говорила:
      — Тхутисенбу, волшебник, вот эта работа самая прекрасная из всех твоих работ. Царский сын Куша должен подарить тебе много золотых украшений в дар за эту работу.
      — Ты слишком добра ко мне, Таметс. Тебе всегда кажется, что мои работы хорошие, даже превосходные... Впрочем, они не хуже других работ... Не хуже того, что я видел во дворце, и, как говорил
      мне царский сын Куша, не хуже того, что есть во дворце самого великого на свете. Недавно у него был по поручению фараона помощник главного писца Пабеса, о котором я много тебе говорил. Он отлично понимает в этих делах. И он сказал нашему принцу вот такие слова: «Тебе можно позавидовать, царский сын Куша, я вижу, ты обзавёлся отличными мастерами. Это похвально. Вельможа обязан думать о своих потомках, и потому его долг — увековечить себя в камне. И вот, я вижу, у тебя целый хоровод отличных скульптур из чёрного базальта. Поздравляю».
      Вот так сказал сам Пабеса. К счастью, я его не видел, и он меня не видел. Но я думаю, что он давно позабыл обо мне, потому что дел у него много, и всё это царские дела, не наши. А я виноват перед Пабесой. Я покинул Икен, не дождавшись его. И, видит бог, я сделал это потому, что не хотел причинить ему хлопот. Я благодарен ему за то, что он хотел мне помочь...
      — Он не только хотел! — воскликнула Таметс. — Насколько мне известно, он помог тебе тем, что позволил бежать. Как я ему благодарна! И ещё я тебе благодарна за то, что ты не остался в Икене. И ещё я благодарна грузчикам, которые хотели убить Пааама. Если бы этого не случилось, Пааам остался бы в Икене вместе со своей доброй Бакет, и все вы никогда бы не встретили маленькую Таметс, и маленькая Таметс стояла бы сейчас прикованная цепью к жерновам, и не было бы у неё таких пышных красивых волос, какие выросли сейчас от сытной еды и от хорошей жизни.
      И, нисколько не стесняясь, маленькая Таметс заплакала, обливаясь потоком слёз, но это был не горький, не солёный поток — это был какой-то сладостный поток, который, как ей казалось, обновил её и снова сделал её моложе и красивее. Но ей и не надо было становиться моложе и красивей. Таметс была и молодой и красивой. Прежде этого нельзя было увидеть, потому что от голода и тяжёлой работы она была худой как скелет. К тому же она не име