«Красная присяга»

PDF

Детские годы Геннадия Михайловича Некрасова пришлись на суровые военные годы. Его родители погибли во время Великой Отечественной войны: мать — во время блокады Ленинграда, отец — на фронте. Поэтому через все его творчество проходит героико-патриотическая тема. Этой теме посвящены и новеллы о Владимире Ильиче Ленине, вошедшие в сборник «Красная присяга». — С. С.

      Свет зеленой лампы

      Пахучая завеса дыма, вырываясь из длинной паровозной трубы, окутала арку Николаевского вокзала. Паровоз медленно подошел к тупику, и, едва остановились вагоны, Владимир Ульянов соскочил с подножки с большой тяжелой сумкой в руке. Ему надоела тоскливая тряска вагона, хотелось размяться. Правда, весь путь от Петербурга до Москвы он то читал, то писал, то, отложив свои занятия, прислушивался к разговорам пассажиров, то подходил к окну и внимательно смотрел на бегущие навстречу безлюдные зеленые перелески, цветущие поляны, по которым стелился белесый дым, а на остановках выходил на перрон, прохаживался и лишь с гудком паровоза снова прыгал на подножку. И вот — Москва!
      Он приезжал сюда и зимой. Время тогда было напряженное. Дни пролетели быстро. Да и был он в Москве всего три дня. Но успел поближе познакомиться с московским марксистом Ганшиным.
      Москва жила съездом врачей. Народники, чувствуя, что на съезде много либеральной и радикальной интеллигенции, воспользовались этим и устроили нелегальную вечеринку, на которой с докладом выступил известный народнический писатель Воронцов. Владимир Ильич с сестрой Аней, оказавшись на этом собрании, сразу же присоединились к марксистской части молодежи.
      Слушая дискуссию Воронцова и студента университета Давыдова, Владимир Ильич дерзко посматривал на писателя, который явно выходил в этом споре победителем. Не терпелось заступиться за марксиста и сейчас же дать бой народнической доктрине, и, когда студент сел, Ульянов смело и решительно обрушился на маститого оратора, который с ехидцей бросил взгляд на молодого человека, выступившего против него. Вокруг зашушукались, удивляясь столь яркой дерзости двадцатичетырехлетнего юноши.
      Молодежь сразу же приняла сторону Ульянова. Им по духу были и его сарказм, и его научное подкрепление своих доказательств. Воронцов как-то сразу потускнел. Это была победа марксистов!
      — Как фамилия юноши? — протиснувшись к молодежи, спросил полицейский шпик, притворно улыбаясь и хлопая в ладоши.
      — Ульянов... Из Петербурга...
      «Ульянов?!» И особенно внимательно слушавший этот спор шпик весь вечер не отрывал глаз от молодого марксиста, а потом подробно изложил своему начальнику весь ход дискуссии. На основании этого московский оберполицмейстер докладывал в департамент полиции, что против Воронцова выступил студент Юрьевского университета И. Мордухов-Давыдов, но народник «вынудил своей аргументацией Давыдова замолчать, так что защиту взглядов последнего принял на себя некто Ульянов (якобы брат повешенного), который и провел эту защиту с полным знанием дела».
      Борьба с народниками у Владимира Ульянова началась уже давно. Он понимал, что одними словами в этой борьбе не обойдешься. Ведь у народников были неплохие силы, они имели в своих рядах даже такого влиятельного писателя, как Михайловский, к тому же открыли в конце 1893 года легальный журнал «Русское братство», который повел открытую борьбу против марксистов. Поэтому, вернувшись в Петербург, Владимир Ульянов сразу сел за книгу «Что та-4
      кое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?».
      Обдумывалась она давно, и подготовительным материалом к ней явились самарские рефераты, в которых он еще тогда подвергал критике противников марксизма.
      Первый выпуск этой книги появился в Петербурге весной. А в июне вышло первое издание этого выпуска. Затем — второе. Книга имела успех. И теперь Владимир Ульянов должен писать послесловия к этим изданиям и обязан закончить их непременно этим летом. Какой здесь отдых?!
      В линейке он заговорил с извозчиком о здешних новостях. Тот внимательно поглядывал на любопытного молодого человека, на его реденькую бородку и усы, золотившиеся от яркого света июньского солнца, и улыбался: «Ишь, какой дотошный».
      Расплатившись с извозчиком, Володя подхватил сумку и быстро зашагал в направлении поселка. Где-то в стороне, как ему писала мать, была хорошая усадьба. А места действительно красивые: вода, лес, воздух исключительный и тишина. Он вспомнил, что мать писала еще о том, как птицы по утрам устраивают такие концерты — не до сна. «Если это будет соответствовать действительности, то все очень хорошо, с птицами смириться можно».
      Увидев возле дома мать, он бросил сумку, незаметно подбежал к ней и нежно закрыл ладонями ее глаза.
      — Володенька! — ахнула Мария Александровна.
      Володя, целуя мать, залился звонким смехом:
      — Недурно вы здесь устроились!
      — Марк Тимофеевич! Аннушка! — позвала взволнованная Мария Александровна. — Идите же сюда,
      смотрите, кто приехал... А Митя-то будет рад, так рад...
      В этот вечер в гостиной было необычайно весело.
      А когда Марк Тимофеевич и Мария Александровна заговорили о том, где устроить Володю, он категорически заявил, что желает жить в самом глухом и отдаленном уголке дома. Комнату ему выделили на антресолях. Низкие окна упирались в густую зелень деревьев.
      Комната Володе понравилась, и он сказал Марку Тимофеевичу:
      — Не хватает только лампы.
      — Лампы? — удивился Марк Тимофеевич.
      — Володенька, зачем тебе лампа? Ведь сейчас ночи до того коротки, что мы никогда не зажигаем света, — сказала Мария Александровна.
      Но Володя настоял на своем. Когда он выкладывал из сумки книги, Марк Тимофеевич поставил на стол тяжелую, под зеленым абажуром лампу.
      В эту ночь Володя засиделся долго: при свете зеленой лампы разобрал свои бумаги, записи, аккуратно разложил их, чтобы все было под рукой, и только потом лег спать.
      Нижнюю половину дома вместе с Елизаровыми и Марией Александровной занимал служащий Курской железной дороги Буланже. Это был убежденный толстовец. Володя познакомился с ним утром. И был очень обрадован тем, что жандармам, конечно, незачем заглядывать сюда, а сам Буланже ему не помеха.
      После завтрака все отправились на прогулку. Когда они взошли на деревянный мостик, Володя спросил:
      — Марк, как думаешь, эта речушка глубокая?
      — Конечно.
      — А рыба в ней водится?
      Мария Александровна обрадовалась: может, сын займется рыбалкой и отдохнет здесь по-настоящему. Она заметила:
      — Господин Буланже, Володенька, составит тебе компанию. Я думаю, что и удочка у него найдется.
      — Вот и хорошо, — отозвался Володя и тихонько обратился к Елизарову: — Марк, скажи, пожалуйста, какой у вас имеется здесь транспорт?
      — Велосипед. Митя тебя с удовольствием научит на нем кататься.
      — Я должен завтра встретиться с Ганшиным.
      — Ты, Володя, не спеши, я на днях его повидаю, и он к тебе сам заглянет на выходной.
      Ганшин действительно приехал в следующее воскресенье около полудня. Володя был несказанно рад гостю и сразу потащил его к себе на антресоли: не терпелось познакомить товарища с рукописью.
      — Вот она, эта статья, — он передал ее Ганшину и быстро сел на стул.
      Ганшин, поправив очки, осторожно открыл рукопись и, читая отдельные места, пролистал до конца.
      — Когда начнем печатать? — спросил он.
      — Только вчера у меня вылилось окончание, — Володя взял со стола листок бумаги. — Послушай, как я пишу о нашем российском пролетариате. — И начал читать: - — «Когда передовые представители его усвоят идеи научного социализма, идею об исторической роли русского рабочего, когда эти идеи получат широкое распространение и среди рабочих создадутся прочные организации, преобразующие теперешнюю разрозненную экономическую войну рабочих в сознательную классовую борьбу, — тогда русский РАБОЧИЙ, поднявшись во главе всех демократических элементов, свалит абсолютизм и поведет РУССКИЙ ПРОЛЕТАРИАТ (рядом с пролетариатом ВСЕХ СТРАН) прямой дорогой открытой политической борьбы к ПОБЕДОНОСНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ».
      — Правильно, Владимир! — вырвалось у Ганшина. — Эту книгу нужно немедленно печатать!
      Володя, улыбаясь, заметил:
      — А теперь идем купаться. Там обо всем и договоримся.
      Молодые веселые друзья побежали вниз к речке, где в зарослях ольшаника голубела и сверкала на солнце вода. Ганшин с завистью смотрел на плавающего у берега Ульянова и тихо спрашивал:
      — Скажи, Владимир, когда ты успел все это написать?
      — Ты видел у меня в комнате зеленую лампу? Она мой верный помощник, — пошутил Володя.
      — Ты, вероятно, не представляешь, какую огромную услугу оказал пролетариату и всему нашему движению. Ты правильно пишешь: нам нужна единая пролетарская партия, нужна как воздух!
      — Значит, ты одобряешь мою работу?
      — - И ты еще спрашиваешь? На днях я отвезу тебя на станцию Перерва. Там нас встретит мой брат. И мы все обговорим о немедленном ее печатании.
      — Ладно. Залезай в воду, — улыбнулся Ульянов. — Я каждое утро прибегаю сюда. Усталость и сонливость как рукой снимает. После этого хорошо работается.
      А когда искупались, Володя вспомнил, как вчера ночью зашла к нему мать и рассердилась, что он не спит, — даже забрала лампу. Хорошо, что у него были припрятаны свечи. Мать, вероятно, мечтала, что за это время сын отдохнет, наберется сил, а он дни и ночи просиживал над рукописью.
      Провожать Ганшина Володя пошел с велосипедом. Занятия с братом Дмитрием не прошли даром. Велосипед был у них один, и катались они на нем по очереди. Правда, у Володи это были те редкие минуты, когда он отрывался от рукописи.
      Друзья шли к станции. Политические вопросы, а главное — дела с печатанием книги были решены, и поэтому разговор шел на отвлеченные темы.
      Когда они расстались, Володя сел на велосипед и, вернувшись домой, вновь забрался на антресоли. Необходимо было подготовить книгу к изданию.
      Через несколько дней к дому подъехала повозка. Услышав голос Ганшина, Володя выбежал на улицу. Поздоровались. Дорогой они тихо разговаривали, уточняя детали печатания книги, потом перешли к делам столичным. Они ведь познакомились в Петербурге, у них были там общие знакомые.
      К Перерве подъехали к вечеру, остановились за штабелями дров. Через несколько минут к ним подошел молодой человек. Он поздоровался с Володей, затем пожал руку Ганшину.
      — Не волнуйтесь, товарищ Ульянов, все будет хорошо, — тихо сказал он, забирая рукопись.
      «Если бы! — подумал Володя, но, встретив уверенные, смелые глаза студента, успокоил себя: Конечно же, все будет хорошо!»
      Все оставшееся время Володя проводил в ожидании очередных выпусков книги, которая потом станет программным документом будущей пролетарской партии. Пока же в фотомастерской технического училища тайно готовился автокопист книги, а через несколько дней в доме родителей Ганшина в деревне Горки Переяславского уезда Владимирской губернии студенты братья Масленниковы с Ганшиным уже трудились над изданием книги.
      Однажды вечером, когда Ульяновы собрались за самоваром, в дверь постучали. Володя выскочил на улицу. На крыльце стоял Ганшин. Он весело поправил очки и подал экземпляр книги. Володя, беспредельно счастливый, бережно взял ее. На титульном листе было отпечатано: «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?».
      Прочитал и крепко обнял друга.
      — Когда же вы успели?
      — Когда? Как и тебе — помог свет зеленой лампы.
     
     
      В Смоленске
     
      Проводник, крупный мужчина, проходя по вагону, оповещал однотонно и не спеша:
      — Смо-ленск... Смо-ленск, господа...
      Пассажиры сразу заволновались, а гражданин с короткой бородкой и усами взглянул на проводника улыбчивым взглядом, как бы между прочим осмотрелся и с напускным безразличием и спокойствием стал наблюдать в окно за пробегающим косогором.
      Впервые ехал он в этот исконно русский город. Ехал тайно, с большим риском для себя — поэтому весьма серьезно относился ко всему, что происходило в вагоне. Особенно его внимание привлекал словоохотливый молодой офицер, который сидел рядом с ним и рассказывал белокурой попутчице, вероятно институтке, о Смоленске:
      — Своей героической биографией наш город не уступит даже Севастополю. Смоленск — ключ к государству Российскому!..
      Гражданин улыбнулся. «Пусть и в нашем деле, — подумал он, — Смоленск станет ключом!»
      Поезд стал медленно сбавлять скорость. Пассажир с бородкой не упустил случая заметить для себя, что подозрительного ничего вроде бы не наблюдается. Он встал, распрощался с попутчиками и направился к выходу. Офицер с девушкой пошли за ним следом.
      Из вагона они вышли одними из первых. Когда пассажир оглянулся и заметил, что молодые люди затерялись среди вокзальной толпы, он мимо жандармов зашагал в сторону извозчиков.
      В Смоленске ему необходимо встретиться с одним
      старым товарищем. Об этом приезде и этой встрече никто, конечно, кроме доверенных людей, не должен знать ни в коем случае. Вопросы, которые им нужно обсудить, имеют величайшую важность для всего социал-демократического движения в России.
      В гостинице «Европейская» администратор пролистал паспорт, прочитал вслух: «Ульянов Владимир Ильич», — сделал соответствующую запись в книге, подал паспорт и ключ от номера:
      — Прошу вас, господин Ульянов.
      Владимиру Ильичу не совсем нравилось, что эта запись появилась в книге. «Может, лучше было бы остановиться все же у Бабушкина», — подумал он. Но дело сделано, и, получив ключ, не теряя времени, он вошел в номер, умылся с дороги, перекусил и вышел на улицу.
      Да, велика была опасность встречи бывшего политического ссыльного, который совсем недавно вернулся из сибирского трехлетнего изгнания и теперь отбывал в Германию, с беглым политическим Иваном Васильевичем Бабушкиным, поселившимся в Смоленске. Но риск был необходим.
      По замыслу Владимира Ильича Смоленск должен стать одним из центральных пунктов по распространению будущей марксистской газеты и политической литературы, поступающей из-за границы. Смоленское бюро должно обслуживать такие крупные промышленные города, как Брянск, Витебск, Иваново-Вознесенск, Курск, Кострома, Орел, Тула, Ярославль, — мог ли он уехать со спокойной душой, лично не повидавшись с товарищами, которым поручена столь ответственная миссия.
      Июль 1900 года стоял теплый. И Владимир Ильич, как всегда аккуратный, подтянутый, с удовольствием ходил по Смоленску, то и дело меняя маршрут...
      К Бабушкину он зашел только тогда, когда окончательно убедился, что за ним никто не следит.
      Дверь открыла молодая женщина. Она, увидев незнакомого человека, внимательно посмотрела на него и только хотела что-то спросить, как Владимир Ильич опередил ее.
      — Здравствуйте, — сказал он и тише: — Иван Васильевич дома?
      — Да.
      Бабушкин вышел в белой косоворотке, высокий, статный, пышущий здоровьем и силой.
      — Владимир Ильич! — обрадовался он.
      Они обнялись.
      — Ждал и страшно волновался за вас.
      — А за себя? — улыбнулся Владимир Ильич.
      Прошли в комнату — небольшую, уютную, чистую.
      — Это моя жена, — представил Бабушкин молодую женщину.
      — Очень рад. Давайте знакомиться, — сразу предложил Владимир Ильич. Ульянов и Рыбас представились друг другу.
      — Владимир Ильич, садитесь, пожалуйста, — Бабушкин подвинул стул к раскрытому окну, а жене шепнул, чтобы собрала поесть.
      — С обедом можно повременить. А вот окно закрыть не мешало бы, — сказал Владимир Ильич.
      Бабушкин захлопнул створки.
      Владимир Ильич подошел к Рыбас и тихо спросил:
      — Есть у вас здесь аптека?
      — Вы больны? — заволновалась женщина.
      — Нет, нет. Здоровье у меня сибирское.
      Рыбас внимательно посмотрела на Владимира Ильича и сказала:
      — Аптека у нас недалеко.
      — А подальше от дома есть?
      — Смоленск — большой город. Конечно, есть.
      — Тогда очень прошу вас сходить в ту аптеку, которая подальше, и, не вызывая подозрений, купить щавелевой кислоты. Эту покупку лучше всего сделать вам.
      — Хорошо.
      — Может, сначала все же перекусим? — спросил Владимира Ильича Бабушкин.
      — Нет, нет, Иван Васильевич, сначала дело. Как говорит пословица: сделал дело — гуляй смело... Как у вас с документами? Все в порядке?
      — Документы — не придерешься. Работаю сейчас кладовщиком. Строим трамвай. В помещении склада имею даже стол — все удобства для работы.
      Потом он рассказывал о смоленских товарищах.
      Размечтавшись о газете, Бабушкин спросил:
      — Значит, газету решено назвать «Искра»?
      — «Искра». Помните, у Одоевского в послании к Пушкину:
      Наш скорбный труд не пропадет:
      Из искры возгорится пламя — И просвещенный наш народ Сберется под святое знамя.
      Задача социал-демократов, Иван Васильевич, отдать все силы своей главной цели — коммунистической революции. Этому будет служить и наша «Искра». Газету необходимо будет как можно скорее распространять среди пролетариата. Хочется быть уверенным в том, что смоленские товарищи организуют надежную доставку газеты и марксистской литературы в намеченные города. Придется вам заняться и Москвой. Справитесь?
      — Справимся! — твердо сказал Бабушкин.
      — Очень хорошо. Для нас важно, Иван Васильевич, регулярно получать от вас письма. Без крепкой
      связи с массами, со своими корреспондентами на местах газета не сможет существовать. Пишите коротко — только о самом главном, и больше фактов, которые имели бы общественное значение. О содержании писем для посторонних читателей мы сейчас условимся, их будете писать обыкновенными чернилами. А материал для газеты и вся тайная переписка должна вестись шифром и специальными чернилами...
      — Щавелевой кислотой?
      — Да.
      Когда вернулась Рыбас, Владимир Ильич и Бабушкин поднялись ей навстречу.
      — Удачно сходили? — спросил Владимир Ильич.
      — Вот кислота, — сказала женщина и поставила на стол пузырек.
      — Не поинтересовались, случайно, покупкой? — спросил Владимир Ильич.
      — А я брала не только щавелевую кислоту. Видите, — и Рыбас поставила на стол еще несколько пузырьков.
      Владимир Ильич довольно улыбнулся:
      — Чувствуется, Иван Васильевич, что у вас жена — прекрасный конспиратор. Только это денег стоит.
      — В хозяйстве все пригодится.
      — Значит, аптекарь просто обрадовался такому оптовому покупателю, — и Владимир Ильич рассмеялся.
      — А теперь, товарищи марксисты, за стол! — приказала женщина.
      За обедом Владимир Ильич внимательно слушал рассказы Бабушкина о жизни смоленского пролетариата. Затем занялись составлением писем.
      Вечером пошли прогуляться по городу, а когда
      стемнело» решено было встретиться с другими товарищами.
      В гостинице после этой встречи, уже лежа в кровати, Владимир Ильич подытоживал результаты своих поездок в Ригу, в Петербург и другие города. Результаты были неплохие. Все шло хорошо. Заграничный паспорт был получен, и теперь оставалось благополучно покинуть Россию, чтобы (наконец-то!) заняться изданием «Искры».
      Утром следующего дня он купил свежие газеты и начал их внимательно просматривать. От его пристального взгляда не ускользнуло и короткое сообщение в отделе хроники местной газеты о том, что в гостинице «Европейская» остановился «г-н Ульянов».
      — Гм! — Владимир Ильич заволновался. Он был уверен, что это сообщение прочтут, конечно, в полицейском участке. Достаточно было неприятностей во время его второй нелегальной поездки в Петербург. Тот случай вспомнился ему не без оснований.
      Тогда в Петербурге Владимира Ильича арестовали прямо на улице. Два здоровенных шпика с обеих сторон вдруг резко схватили его за руки и, ничего не объясняя, повели. Один крикнул:
      — Извозчик!
      Втолкнули в пролетку. Весь путь до участка они не давали ему пошевелить руками. А в кармане записи связей с заграницей, написанные химическими чернилами на бланке счета.
      В участке содержимое его карманов было разложено на столе. Жандармы дотошно рассматривали все бумаги. Вот в руках и бланки с записями...
      Владимир Ильич хорошо понимал: если обнаружат эти записи — новой ссылки не избежать. Позднее царский охранник жандармский полковник Зубатов писал своему вышестоящему начальству: «Крупнее 2 Зак. 617 17
      Ульянова в революции сейчас никого нет» — и с откровением палача требовал немедленно убрать его, «срезать эту голову с революционного тела».
      Его отвели в камеру. Потом допрос за допросом. Десять дней переживаний. Правда, все обошлось благополучно. Ему удалось провести жандармов. Но если тогда в Петербурге он вышел победителем, то снова рассчитывать на это не приходится. И он сразу же начал собираться в дорогу.
      Предупредил Бабушкина — и на вокзал. Только в поезде почувствовал себя в относительной безопасности.
      Поездкой в Смоленск Ленин был доволен. Теперь он знал : на смоленских товарищей можно положиться.
      Владимир Ильич прислонился к переборке вагона и, закрыв глаза, всецело отдался размышлениям о газете. Она в последнее время занимала все его думы. И колеса, точно угадывая его мысли, упрямо отстукивали: «Иск-pa... Иск-pa... Иск-pa... Иск-ра...»
     
     
      Встреча в Татрах
     
      В Татрах пели птицы. Но Владимир Ильич, поднимаясь в гору, задумавшись, не слышал их голосов. Он шагал знакомой тропой все выше и выше, чтобы посмотреть на восток, подышать ветром, идущим из России. Здесь, в Галиции, хотя и безопасно, но тяготит чужбина. Правда, отдыхали нервы, хорошо работалось. Да и Надежда Константиновна чувствовала себя здесь значительно лучше. Но вот беда: не было самого главного для него — книг.
      — Без книг тяжко, — частенько вздыхал Владимир Ильич.
      Надежда Константиновна из-за недомогания не могла пока во время прогулок в горы составить ему компанию, но, понимая, что Ильичу необходимо отвлечься от работы, советовала:
      — Иди погуляй, Володя. Пройдись. Отдохни.
      Она знала, что он все еще живет совещанием ЦК большевиков и все больше и больше его волнуют вопросы подготовки съезда. Нужно побыть одному. Подумать.
      Последние два года, проведенные в Кракове и Поронино, радовали его. Они были годами быстрого роста большевистской партии, подъема рабочего движения. В то же время чувствовалось, что сгущаются тучи надвигающейся войны. Неизбежность ее для него была очевидной. Поэтому волновали и вопросы издания большевистской газеты «Правда». Все больше подвергалась она жестоким нападкам со стороны царской охранки. «Правда», начавшая выходить с 5 мая 1912 года, не раз уже закрывалась. Сейчас 2* 1?
      она снова сменила свое название, стала называться «Путь правды». Волновала его и задержка почты. В такое напряженное время он не мыслил себя без газет и без писем из России.
      Хотя в Поронино и не доносились выстрелы с петербургских улиц, он понимал: приближаются великие события. Об этом говорило все: революционное возмущение российского пролетариата против царского деспотизма, всевозрастающая политическая сознательность масс, неспособность буржуазии управлять страной. Да, это был уже не 1905-й, а 1914 год!
      Вчера он беседовал со здешними гулярами. Эта беседа еще раз подтвердила и доказала правильность его выводов по национальному вопросу.
      Опираясь на трость, напоминающую топорик, он осмотрел из-под шляпы возникшую перед ним залитую солнцем полонину и, заметив стадо овец, побрел к пастухам. Он любил поговорить с простыми людьми, стремясь понять, чем живут они, что думают, как относятся к политике, особенно к социализму. И хотя они сразу догадывались по его акценту, что он иностранец, это Владимира Ильича не смущало.
      Подойдя к пастухам, он поздоровался и, присматриваясь к ним, заговорил о погоде.
      Сначала разговор был скованным. Но Владимир Ильич быстро нашел с ними общий язык.
      — Господин из России? — вдруг спросил его по-немецки пастух с бородкой, как показалось Владимиру Ильичу, старший из них.
      — Вы угадали, — ответил и кивнул головой. Он знал, конечно, что этим простым, вероятно, безграмотным людям неведома вражда Австрии к России и спросил: — Ну а что насчет войны думаете? Будет?
      — Нам неведомо. Нам война не нужна. Слава богу, работа есть и хорошо, — снова ответил старший.
      — Война — бедствие для таких простых людей, как мы, — добавил другой пастух. — Нам все равно: что австриец, что русский, что поляк. На земле всем места хватит. Что нам делить?
      — Вот и русские рабочие и крестьяне так думают. Пролетарии всех стран должны не воевать, а соединяться в общей борьбе против эксплуататоров.
      — Золотые слова, — кивнул старший и осведомился: — Кто же вы будете?
      — Русский социал-демократ.
      — А в наших краях как оказались?
      — Пришлось уехать из России.
      — Скучаете по Родине?
      — Скучаю, — вздохнув, признался Владимир Ильич и посмотрел на восток.
      — Ученый человек, значит! — старший внимательно посмотрел на иностранца и заключил: — Насчет того, что простые люди должны быть заодно, это вы правильно сказали. Без этого нельзя. Вот и Ференц нам читал про это же.
      Молодой пастух вытащил из-под свитера тоненькую брошюру. На ее обложке Владимир Ильич увидел знакомые слова и, довольный такой неожиданной и приятной встречей, улыбнулся.
      На обложке значилось: «Das kommunistische Manifest».
      Владимир Ильич нараспев прочитал заключительные слова «Коммунистического манифеста» по-немецки:
      — Proletarier alter Lander vereinigt euch!
     
     
      Здравствуй, Россия!
     
      Заполняя опросный лист при переезде границы в Торнео, Владимир Ильич Ленин был переполнен радостью возвращения на Родину, в Россию. Он не задумывался над тем, что ответить на каждый вопрос, — теперь он мог писать прямо, что является политическим эмигрантом, что выехал за границу нелегально, и даже свою фамилию, имя и отчество скрывать не приходилось. Лишь вопрос о профессии на секунду задержал его, по привычке он сказал про себя «гм» и, с улыбкой посмотрев на Надежду Константиновну, точно спрашивая: «Ну, что написать?», быстро, почти каждую букву отдельно, вывел: «Журналист» — и не расписался, а, скорее, подписал: «Владимир Ульянов».
      Это было 2 апреля 1917 года.
      Все предыдущие годы повседневным титаническим трудом он способствовал наступлению революционных масс на самодержавие. Он чувствовал, как назревала революционная ситуация, и ждал — вот-вот монархия падет, и когда под напором народных масс она пала, как-то даже не поверилось, что это произошло так быстро. Давно ли он уезжал в Германию ради издания «Искры», и вот из «искры разгорелось пламя». Именно об этом мечтали совсем юные революционеры, создавая первые марксистские кружки, затем «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Всю свою жизнь посвятил он этой великой цели — освобождению угнетенного народа от ига самодержавия. И хотя буржуазно-демократическая революция — не социалистическая, но это тоже победа. Самодержавие пало!
      Годы эмиграции, годы упорной работы вдали от России, от народа, от партии — но ради России, ради народа, ради партии не прошли даром.
      Из Швейцарии, где его застала весть о революции, Ильич готов был уехать в любой момент, но выехать оттуда было не просто: препоны ставили то англичане (они не могли оказывать помощь людям, открыто выступающим против войны), то немцы (они воевали с Россией), да и Временное правительство, и, конечно же, эсеро-меньшевистская группировка в составе Петроградского Совета не были заинтересованы в возвращении в столицу эмигрантов-большевиков.
      Самый ближний путь из Швейцарии в Россию, лежал, конечно, через Германию. Разрешение наконец было получено. Ехать однако небезопасно. Из Германии в Швецию добирались пароходом. Почти весь морской путь Владимир Ильич не уходил с верхней палубы. Позади остались германские станции с устрашающими призывами «Leden Russeein schuss»*. Но что впереди?..
      * Каждого русского пристрели (нем.).
      На пароходе был момент, когда пришлось изрядно поволноваться. Едва заполнил для въезжающих в Швецию анкету, в которой Ленин решил указать свои подлинные данные, появился помощник капитана. Он спросил по-английски, кто из пассажиров является господином Ульяновым? Надежда Константиновна вышла вперед:
      — Что вам нужно от господина Ульянова?
      «Да... Придется сознаваться, что Ульянов — я, — подумал Владимир Ильич. — На корабле — не на земле. Здесь скрыться некуда...»
      В руке моряк держал какой-то бланк.
      — Господину Ульянову телеграмма.
      — Телеграмма? — удивилась Надежда Константиновна.
      Владимир Ильич вышел вперед.
      — Я — Ульянов! Слушаю вас, — спокойно представился Ленин по-английски.
      — Пожалуйста. Вам телеграмма. Если господин Ульянов желает ответить на нее, капитан разрешил передать ответ в Троллеборг.
      Владимир Ильич, приятно удивленный таким поворотом дела, прочитал телеграмму вслух, чтобы слышали все товарищи. Оказывается, из Троллеборга по радио товарищи запрашивали, находится ли на пароходе господин Ульянов и если да, то сколько нужно заказывать билетов на проезд в Россию. Владимир Ильич тут же на обороте бланка написал ответ.
      Встреча в порту была восторженной, даже с обедом в ресторане. И вот из Стокгольма через Финляндию без задержки вся группа едет в Россию.
      Все эти дни для Владимира Ильича пролетели как сон. Ильич торопил время. Ему не терпелось вернуться в Петроград. Он знал, что из ссылок, из тюрем в столицу возвратились уже многие члены большевистского ЦК. Некоторых из них он скоро обнимет.
      Поезд прибывал на пограничную станцию Белоостров поздно вечером 3 апреля. В природе чувствовалось уже дыхание весны. Ильич вышел в тамбур.
      Ветер ударил в открытую дверь. Поезд подходил к станции. Ильич, окруженный товарищами, которые считали себя ответственными за его жизнь, протиснулся к самой двери. Перрон показался ему невероятно многолюдным. Все одеты празднично. Что бы это значило?
      — Не нас ли встречают, Владимир Ильич? — спросил Миха Цхакая, придерживая Ленина за руку выше локтя.
      — Возможно, товарищ Миха, нас. Ведь мы на своей земле! Среди своих.
      Состав останавливался. Огромная делегация сестрорецких и петроградских рабочих, прибывших специально для встречи Ленина, искала его среди пассажиров. Люди заглядывали в окна вагонов, высматривали его среди стоявших на площадках. Они искали человека с высоким лбом, усами, бородкой. В лицо Ленина простые рабочие не знали. А Ильич стоял в распахнутом пальто, без кепки. Шел уже одиннадцатый час вечера. На перроне было не очень светло, хотя горели вокзальные фонари, светились окна вагонов. Но вот кто-то узнал Владимира Ильича и радостно крикнул:
      — Ленин! Ура! Ленин!
      Все ринулись к вагону, где на подножке стоял Ильич. Он сразу же сошел на перрон. Кто-то из рабочих подсказал:
      — На руки Ильича, на руки!
      Владимир Ильич, не ожидая такого, стушевался. Его подхватили на руки, и так, на руках, понесли к зданию вокзала.
      — Товарищи, прошу вас, тише... Зачем это, товарищи... Прошу вас, товарищи... — умолял Ильич, но его не отпускали. Так рабочие на руках и внесли его в здание вокзала. Здесь Ильича осторожно опустили. Вперед вышел молодой человек:
      — Рабочие Петрограда и Сестрорецка поздравляют вас, дорогой наш товарищ Ленин, как своего любимого вождя и учителя, с возвращением на Родину...
      Оратора прервали возгласы:
      — Да здравствует товарищ Ленин!
      И снова дружное «Ура!».
      А Ильич, приветствуя рабочих, поднял руку и
      громко, чтобы слышали и те, кто остался на улице, провозгласил:
      — Да здравствует социалистическая революция!
      — Ура!!! — подхватили призыв вождя собравшиеся.
      Ильич расцеловался с товарищами и прошел в специальную комнату, где проверялись паспорта приезжих, а когда вышел оттуда, его снова подхватили сильные рабочие руки и понесли к вагону.
      Кто-то запел «Интернационал», слова пролетарского гимна подхватили и пассажиры в вагоне, и оставшиеся на перроне. Поезд тронулся под дружное пение.
      Ильич был так тронут, что долго не мог успокоиться. За прожитые в эмиграции годы он не только не отдалился от Родины, а наоборот — живет в сердце каждого простого российского пролетария, каждого революционера.
      А на Финляндском вокзале ему готовилась такая грандиозная встреча, которую он, конечно же, не мог предвидеть. Сюда задолго до прибытия поезда стекались рабочие, солдаты, матросы. Со всех концов Петрограда люди шли к вокзалу с революционными песнями. У здания вокзала уже стояли броневики, которые должны были сопровождать машину вождя революции до дворца Кшесинской, где располагался Центральный Комитет большевистской партии.
      Площадь была запружена народом, она шумела под лучами двух мощных прожекторов, освещавших людское море, над которым полыхали Красные знамена...
      Поезд с Владимиром Ильичем Лениным прибывал в Петроград в двадцать три часа десять минут...
     
     
      Entre nous
     
      Ленин после короткого отдыха приехал в Петроград из местечка Нейвола рано утром 4 июля. Он пробыл в деревне несколько дней и, вернувшись, сразу же направился в особняк Кшесинской. Снова работа, работа и еще раз работа!
      В это же утро Петроградские улицы запрудили колонны демонстрантов (большевики приняли решение участвовать в этом мирном шествии, чтобы придать ему большую организованность и порядок). Тысячи рабочих, солдат, моряков с утра стекались к площади у дворца Кшесинской. Перед демонстрантами выступили Свердлов, Луначарский и Ленин. Большевистские руководители призывали народ к выдержке, бдительности, порядку. Просили ни в коем случае не поддаваться на выпады контрреволюционных элементов.
      В эти горячие летние дни Временное правительство решило покончить с двоевластием. Но и народ не хотел больше терпеть буржуазное правительство. Люди вышли на улицы с мирными красными знаменами. Они требовали: «Вся власть Советам!», «Долой министров-капиталистов!».
      От дворца Кшесинской демонстранты с революционными песнями двинулись к Таврическому дворцу, где находился ЦИК Советов.
      На углу Садовой и Невского и в других местах неожиданно по колоннам трудящихся ударили пулеметы. Сквозь пули Временного правительства демонстранты все же прорвались к Таврическому дворцу, требуя, чтобы Советы немедленно взяли власть. Но этого не произошло. Эсеро-меньшевистская верхушка в Совете предала интересы трудящихся. А контрреволюция не дремала. Вечером на Дворцовой площади были собраны казаки, юнкера, солдаты. Им обнародовали состряпанные в стенах контрразведки ложные документы, что якобы Ленин и все его сподвижники являются наемными германскими шпионами.
      В Петрограде Временное правительство объявило военное положение.
      Началась невиданная по своему цинизму клевета и гнусная травля вождя революционного пролетариата. Ленину снова пришлось уйти в подполье. Владимир Ильич понимал, что главная задача Временного правительства на данном этапе — физическое уничтожение большевистских лидеров. И хотя он ни на минуту не сомневался в скором падении Временного правительства, все же сознавал всю опасность своего положения. А положение создалось действительно опасным до крайности.
      Владимира Ильича в эти дни особенно беспокоила судьба синей тетради, где был собран подготовительный материал к работе по вопросу об отношении марксизма к государству.
      Еще в 1916 году он высказал мысль о необходимости теоретической разработки этого вопроса и начал усиленно изучать материал. Все записи были сделаны в тетрадку с синей обложкой. Оставалось только засесть за книгу, но события отодвинули работу над ней.
      Теперь Владимир Ильич вспомнил о ней не случайно. Он хорошо понимал, как эти записи в скором времени будут необходимы пролетариату. Поэтому на всякий случай набросал записку одному товарищу. «Entre nous*: если меня укокошат, я Вас прошу из-
      * Между нами (франц.).
      дать мою тетрадку: «Марксизм о государстве» (застряла в Стокгольме). Синяя обложка, переплетенная. Собраны все цитаты из Маркса и Энгельса, равно из Каутского против Паннекука. Есть ряд замечаний и заметок, формулировок. Думаю, что в неделю работы можно издать. Считаю важным, ибо не только Плеханов, но и Каутский напутали. Условие: все сие абсолютно entre nous!»
      «Между нами» он написал по-французски в начале и в конце, желая, чтобы о ценности этой тетради никто не знал.
      7 июля Временное правительство обнародовало приказ об аресте Ленина. Встал вопрос о явке членов большевистского ЦК, и в первую очередь Ленина, на суд. Читая мерзкую, беспардонную ложь, Ильич одно время даже был склонен явиться на суд, чтобы разоблачить перед народом всю гнусность этой заведомой клеветы. Но хорошо, что этого не случилось! Ведь именно расправиться с Лениным и желала контрреволюция.
      Синюю тетрадь привезли Владимиру Ильичу уже в августе, когда он скрывался на озере Сестрорецкий Разлив. И он сразу же начал работать над книгой, которую закончил в Финляндии под новым названием «Государство и революция».
      Как-то на озеро к нему вместе с Шотманом приехал Орджоникидзе. Георгий Константинович в этот день не узнал Владимира Ильича. Без бороды и усов Ленин был совершенно не похож на себя. Угадывался только прежний блеск в веселых глазах. Будто и не были столь трагическими обстоятельства, в которых находился в данный момент он, вождь большевистской партии.
      Ленин сказал:
      — Товарищ Серго, я сейчас работаю над очень
      нужной книгой об учении марксизма о государстве и задачах пролетариата в революции. Архинужная для пролетариата книга. Спешу быстрее закончить ее, но отвлекают мелочи.
      Георгий Константинович улыбнулся. Вспомнился разговор с одним товарищем, который с ленинским оптимизмом в момент, когда контрреволюция, можно считать, разгромила большевиков и брала верх, заявил, что не позже как в сентябре большевики победят и Ленин будет главой правительства. Об этом сейчас Орджоникидзе и рассказал Ленину.
      Владимир Ильич очень серьезно посмотрел на Орджоникидзе и, подумав немного, спокойно, как уже о давно решенном деле, сказал:
      — Да, товарищ Серго, не позже как через два месяца мы возьмем власть в свои руки. И Ленин — да, да, товарищ очень правильно сказал! — станет главой правительства. Если его, конечно, не укокошат. Но, это entre nous, — и, заразительно рассмеявшись, дружески похлопал Орджоникидзе по плечу.
     
     
      Константин Петрович
     
      После разгрома мирной июльской демонстрации в Петрограде большевикам стало ясно: контрреволюционные силы начали активное наступление.
      4 июля лишь случайность спасла Владимира Ильича от ареста, когда он из Таврического дворца заехал в редакцию газеты «Правда», чтобы взять некоторые рукописи для работы над ними вечером и ночью. Несмотря на негласное патрулирование рабочих-большевиков у его дома, Центральным Комитетом было решено, чтобы он немедленно перешел на нелегальное положение.
      За эти дни Ленин часто менял конспиративные квартиры, и вот новое предложение ЦК — в целях безопасности ему необходимо покинуть пределы города, так как травля вождя партии, нарастая, усиливалась. Да и многие члены ЦК были уже арестованы.
      7 июля на совещании ЦК обсуждался вопрос о явке товарища Ленина на суд. Временное правительство обвиняло его в шпионаже. Отношение ЦК к этому вопросу Владимир Ильич выразил в статье «К вопросу об явке на суд большевистских лидеров». В ней он писал: «Пусть интернационалисты работают нелегально по мере сил, но пусть не делают глупости добровольной явки!» Всем было ясно, что Временное правительство готовит расправу над вождем партии большевиков. Укрыть товарища Ленина от этой расправы над ним было поручено Николаю Александровичу Емельянову.
      Перед поездкой с Емельяновым в Разлив Владимир Ильич сбрил усы и бороду. Рассматривая себя в зеркале, он спросил:
      — Как, Николай Александрович, похож сей гражданин на Ульянова?
      — Если присмотреться, то что-то общее есть.
      — Ничего тогда не поделаешь. Большей конспирации сделать невозможно.
      В таком виде Владимир Ильич выехал в поселок Разлив. Затем под видом косца он перебрался жить в шалаш на берегу озера. Скоро к нему приехал Шотман. Он привез решение ЦК переправить Ленина в Финляндию. Но выехать в Финляндию было не так-то просто. Для этой цели Николай Александрович Емельянов добыл в управлении Сестрорецкого завода бланк пропускного билета. На нем не было только фотографии. Билет был выдан на имя Константина Петровича Иванова.
      Александр Васильевич Шотман, испытанный большевик, член партии с 1899 года, знаком был с Владимиром Ильичем еще со времени II съезда. Он внимательно присмотрелся к Владимиру Ильичу и понял, что если в жизни сразу трудно без усов и бороды признать Ленина, то на фотографии его выдаст большой лоб. До того как приедет Лещенко, чтобы сфотографировать Ильича и сделать снимок на пропускной билет, необходимо достать парик.
      Дмитрия Ильича Лещенко Ленин знал по совместной работе в большевистских газетах «Волна», «Эхо», «Вперед», когда был главным редактором. Лещенко приехал в Разлив поздно вечером вместе с Шотманом. Владимир Ильич, как всегда, встретил их веселой улыбкой. Спали они вместе на сене. Был конец июля, днем погода стояла теплая, но ночи были прохладными. От воды тянуло сыростью. Но главное — несметное количество комаров.
      Утром поднялись рано. Умылись. Владимир Ильич побрился. Шотман приладил на его голову парик, который с помощью хитрости достал у одного парикмахера по удостоверению руководителя театрального кружка. Все ахнули: Ильич сразу же преобразился, стал неузнаваем.
      Перед фотографированием долго спорили, как делать снимок: в кепке или без кепки, в одной рубашке или же нужно набросить пальто.
      — Николай Александрович, — обратился вдруг Владимир Ильич к Емельянову, — покажите, пожалуйста, ваш пропуск.
      Когда Емельянов протянул пропуск, Владимир Ильич взглянул на фотографию и сказал Дмитрию Ильичу:
      — Пусть товарищ Иванов будет на фотографии как и Емельянов: в кепке и пальто.
      Владимир Ильич был весел и жизнерадостен. Лещенко он начал расспрашивать о Надежде Константиновне, с которой тот вместе работал теперь в культпросветкомиссии Выборгской районной думы.
      После фотографирования Владимир Ильич проводил товарищей и несколько дней ждал документа. Волновался. Волновался и Лещенко, вдруг у него ничего не получится, ведь фотоаппарат был не приспособлен для съемки на открытом воздухе. Но все вышло прекрасно!
      Емельянов, получив фотографию, отнес пропускной билет надежному товарищу. Тот наклеил фотографию и подрисовал печать. Для поездки в глубь Финляндии, хоть она и входила тогда в состав Российской империи, но пользовалась автономией, этого документа было недостаточно, поэтому заготовили еще и удостоверение, хотя оно было без фотографии, но позволяло Ильичу свободно перемещаться в пределах Финляндии.
      Владимир Ильич внимательно изучил сначала пропускной билет, с улыбкой посматривая на фотографию Константина Петровича Иванова, то есть на себя, потом развернул удостоверение. Прочитал:
      «Дано сие от Сестрорецкого Революционного Комиссариата Константину Петровичу Иванову в том, что он действительно то лицо, коим себя именует, то есть гражданин Сестрорецкого общества, проживающий в Сестрорецке по Разливному переулку, в доме Робинович.
      Что подписью с приложением печати удостоверяется».
      Посмотрел на Шотмана (он приехал на этот раз с Эйно Рахья).
      Вслух прочел:
      — Председатель Андреев, секретарь Семенов... Так-так... — и спросил: — Печать-то хоть подлинная?
      Шотман сделал серьезное выражение лица, и его узкие глаза блеснули хитринкой:
      — За кого вы нас принимаете, Константин Петрович? И подписи и печать. — Он, поправив свои острые усики, добавил: — Все исполнено в Сестрорецкой комиссии.
      Рахья вздохнул:
      — Одно плохо. Границу охраняют усиленные наряды пограничников и юнкеров. Документы проверяются с особой тщательностью. У нас с Александром Васильевичем, — он посмотрел на Шотмана, мол, вот подтвердит, — так все исследовали, даже заставили головные уборы снять. Но мы оба финны, и документы подлинные.
      — Итак, перейти границу, значит, невозможно? — заключил Владимир Ильич.
      — Большой риск. Но мы нашли выход. Вы, Владимир Ильич, поедете на паровозе вместо кочегара.
      — Согласен. А кто будет машинистом? Не вы ли, товарищ Эйно?
      — Нет, — ответил Рахья.
      — Мой хороший товарищ, Владимир Ильич, — вставил Шотман, — Гуго Эрикович Ялава. Он еще в годы первой русской революции перевозил таким путем преследуемых в России революционеров. Надежный товарищ!
      — Вот и прекрасно, — сразу же согласился Владимир Ильич, — можно надеяться, что даже знаменитая ищейка Треф не возьмет моего следа... Да, товарищ Рахья, придется нам с вами, если границу проскочим благополучно, потратиться на пятьдесят свечей и поставить их за упокой души славных офицеров ударного батальона.
      — Зачем вам, Владимир Ильич, повторять всякую газетную чепуху, — Шотман не ожидал, что газетка с заметкой, где писалось о том, что пятьдесят офицеров поклялись умереть, если не разыщут Ленина, прочитана Владимиром Ильичем.
      — Вы, Александр Васильевич, не правы — читать нужно все! Все без исключения. Особенно в данное время. Нужно все знать и о друзьях, и о противниках. Особенно хорошо нужно знать противника! — И сразу же обратился к Емельянову, стоявшему в стороне с Зиновьевым:
      — Николай Александрович, пора в путь. Скоро стемнеет.
      Когда Емельянов подошел, Владимир Ильич спросил:
      — Не собьетесь с тропы?
      — Здесь мне все знакомо.
      — Лес. Не мудрено и потерять ориентир. Путь не близкий.
      — Через два часа, если не раньше, выйдем к железной дороге. Едва ли ищейкам Керенского придет в голову, что вы поедете поездом, идущим из Финляндии в Петроград.
      Ночь наступила быстро. Емельянов шагал первым, все молча двигались за ним. Тропа, по которой они шли к станции, неожиданно потерялась. Емельянов никак не ожидал, что ее затопит вода. Пошли в обход. Вскоре потянуло удушливым дымом горящего торфа.
      — Теперь уж точно никакая Треф не возьмет следа, — уже не шутя, а досадуя, что так получилось, сказал Владимир Ильич и упрекнул товарищей, что те не разведали путь, отнеслись к этому халатно.
      Шотман и Рахья волновались. Емельянов понимал, что здесь полностью его вина. Начал нервничать. Вошли в полосу горящего торфа.
      «Как бы не провалиться», — подумал Рахья и подошел ближе к Ильичу, чтобы на всякий случай быть рядом. Дышать становилось все труднее и труднее. Емельянов прибавил шагу. Он был уверен, что идет правильно. Но по времени уже должна быть станция, в крайнем случае — железная дорога. А ни того, ни другого не было.
      Только за полночь они вышли к станции Дибуны. У деревянного здания в свете фонаря и двух горящих окон заметили юнкеров. Емельянов пошел на станцию выяснить обстановку. Шотман поднялся на перрон. Остальные остались в темноте в кустах.
      В помещении станции послышался скандал. Юнкера задержали Емельянова, и тот, чтобы предупредить товарищей, поднял крик, громко протестуя, что его незаконно арестовали.
      Послышался шум подходящего поезда. Едва состав остановился, Владимир Ильич с товарищами быстро вышел из кустов и вскочил в вагон. Шотман не заметил этого и не знал, что предпринять. К нему подошел дежурный охранник.
      — Последний поезд, гражданин, садитесь, садитесь, — вдруг предложил он.
      — Благодарю вас, — стараясь произнести слова с финским акцентом, сказал Александр Васильевич и вынужден был прыгнуть на подножку. «Как-то там Ильич? — подумал он. — Неужели не сел?»
      Всю дорогу он так волновался, что сошел с поезда, не доехав до Удельной, на станции Озерная.
      А Владимиру Ильичу на этот раз повезло. Благополучно доехав до Удельной, они направились на Выборгское шоссе, где их поджидала Лидия Петровна Парвиайнен, жена Эйно Абрамовича. Она сразу же по немного сутуловатой фигуре мужа узнала, кто идет к дому, и поспешила бесшумно открыть дверь, чтобы никто не услышал прихода долгожданных гостей.
      Рахья поцеловал жену в щеку и представил ей товарища Иванова. Лидия Петровна, хотя и никогда до этого не видела Владимира Ильича, догадалась, кто такой Константин Петрович. Тут же пригласила гостей перекусить, но они от ужина отказались.
      Лидия Петровна захлопотала над самоваром. И пока гости пили чай, расправила постель.
      — Спасибо большое за предложение, но, — Владимир Ильич, осмотрев комнату, указал на угол у стены, — я буду спать здесь.
      Заметив на стуле газеты, Ильич попросил использовать их как матрац, получив разрешение, расстелил и, завалившись на них, сразу уснул.
      Эйно Абрамович, укрыв его, остался дежурить у окна. Перед окном появился человек. Всмотревшись, Рахья признал в нем Шотмана. Сразу же приоткрыл дверь.
      — Как? — заходя в квартиру, спросил Шотман. — Спит. Добрались хорошо.
      — Ух! Прямо гора с плеч свалилась.
      — Поспи, — сказал Рахъя. — А я подежурю.
      Заметив, что Ильич спит на полу, Шотман посмотрел на Рахья.
      — От кровати отказался, Лида так уговаривала. Спит на газетах. Хорошо, хоть подушку под голову подложил.
      Утром, когда Ильич проснулся, все уже были на ногах.
      — Как Николай Александрович? — сразу же спросил он Шотмана о Емельянове.
      — Арестовали.
      — Немедленно нужно направить в Разлив верного человека и известить Надежду Кондратьевну о случившемся.
      — Думаю, Николай выкрутится.
      — Я тоже так думаю, но сообщить об этом необходимо, чтобы принять все меры предосторожности.
      Из квартиры Кальске, двоюродного брата Лидии Петровны, они вышли с наступлением темноты на следующие сутки. Владимир Ильич был одет так, как одевались в то время большинство рабочих.
      Подошли к станции Удельная. В назначенное время Ильич сразу же направился к остановившемуся у переезда паровозу с высокой и широкой трубой. Было 20 часов 35 минут. Парвиайнен в это время села в третий вагон поезда, а Шотман и Рахья — в первый. Они, как финны, могли свободно проезжать через границу Финляндии. Вооруженные на всякий случай, они сидели порознь и внимательно посматривали в окна вагона, следили за паровозом, не случилось бы чего.
      А Ильич, вынырнув из темноты, быстро подошел к паровозу с номером «293», взялся за поручни и ловко, словно он делал это каждый день, вскочил в будку.
      — Гуго Эрикович, здравствуйте!
      Ялава ответил на приветствие и тут же спросил:
      — Вы с Камчатки? — Получив ответ на пароль, он понял, что это тот самый человек, о котором ему говорил Шотман.
      Оглядевшись, Ильич пожал руку машинисту и его помощнику и весело заговорил с помощником. Сбросил пальто и принялся за работу: стал укладывать в тендере дрова. Как выяснилось, помощник Ялавы по-русски ничего не понимал, и это как-то даже обрадовало Ильича.
      У пограничной станции Белоостров находился таможенный пункт, где тщательно проверялись у пассажиров документы. Могли, конечно, осмотреть и паровоз, поэтому Ялава, как только остановились, приказал помощнику отцепить паровоз и погнал его к водокачке набирать воду. С набором воды он не спешил, внимательно посматривая на часы, выжидал, чтобы подогнать паровоз к составу к третьему звонку и, подцепив его, моментально отправиться в путь.
      Несмотря на то что было темно, Ялава, будто стравливая пар, окутал все перед паровозом густым белесым облаком. Едва помощник набросил сцепление, паровоз дал протяжный гудок и состав тронулся.
      — Все в порядке, — обернувшись к «кочегару», подмигнул Ялава. — В полночь прибудем в Терески, жалко погода портится. Накрапывает дождь.
      — Дождь — счастливая примета.
      — Дай бог, чтоб так и было.
      — Спасибо вам, товарищ Ялава.
      — Если просит Александр, — он внимательно посмотрел на «кочегара», словно стараясь запомнить его лицо, — мы ведь с ним друзья с детства, ему отказать ни в чем не могу. Знаю, раз просит — значит, надо.
      В Тересках, не успел Ильич распрощаться с машинистом и помощником, к паровозу подбежали Рахья и Шотман. Александр Васильевич что-то крикнул другу по-фински. Тот, выглядывая из будки, помахал ему рукой. Тогда еще никто не мог предугадать, что с документами на имя Константина Петровича Иванова Владимир Ильич уехал из Петрограда в свою последнюю эмиграцию. И дни, проведенные им в Финляндии, станут решающими для судьбы России.
      В маленьком молочном чуланчике семьи Парвиайнен он — писатель Иванов, так Лидия Петровна представила Ильича матери, — продолжит работу над книгой «Государство и революция». В городе Лахти два дня он проведет в квартире корреспондента социал-демократической газеты Коски, затем на станции Мальм у левого социал-демократа Карла Вийка и, наконец, у Густава Ровно, исполняющего обязанности начальника милиции Гельсингфорса, члена социал-демократической партии Финляндии. Была еще квартира Артура Усениуса, Артура Блумквиста... Благодаря финским товарищам в газетах «Пролетарий», «Рабочий», «Рабочий путь» появились его статьи «Политический шантаж», «Один из коренных вопросов революции», «Задачи революции» и другие. Из Финляндии он посылает письмо Центральному Петроградскому и Московскому комитетам РСДРП (б) — «Большевики должны взять власть!»
      Но Владимира Ильича тянуло поближе к границе России. Он перебирается в Выборг, где останавливается у Эверта Хуттунена — редактора газеты «Тюэ» («Труд»). Затем живет у Ю. Латукка. Из Выборга посылает одну статью за другой. Он чувствовал, что момент восстания назрел, что «все будущее русской революции поставлено на карту».
      В начале октября на паровозе Гуго Эрикович Ялава от станции Райвола до Удельной снова перевезет уже знакомого ему человека в Петроград. Только одет этот человек будет иначе, чем тогда, в августе, — в белой крахмальной сорочке с черным галстуком, в очках и фетровой шляпе, да и пальто на нем добротное, новое.
      Ялава понимал, что везет он в Россию человека непростого, но он, конечно же, не мог предположить, что через несколько дней этот человек, едущий с документами на имя Константина Петровича Иванова, станет у руля Великой пролетарской революции.
     
     
      Предательство
     
      Утром 18 октября 1917 года на конспиративной квартире, закончив просмотр большевистских газет, Владимир Ильич развернул полуменьшевистскую «Новую жизнь», и сразу же острые глаза его остановились на интервью члена ЦК РСДРП (б) Каменева. Это немало удивило Владимира Ильича. Что за интервью мог дать «Новой жизни» один из членов большевистского ЦК?
      Последний раз Ленин виделся с Каменевым на расширенном заседании Центрального Комитета партии 16 октября, где присутствовали и представители Петроградского комитета, военной организации и профессиональных союзов. Заседание проходило строго конспиративно на Болотной улице в здании Лесновско-Удельнической подрайонной думы, председателем которой был Михаил Иванович Калинин. Главный вопрос на повестке дня — о восстании. Доклад сделал Владимир Ильич Ленин. Выступающие в прениях товарищи резко критиковали тогда капитулянтскую линию Зиновьева и Каменева, которые продолжали отстаивать свое особое мнение, что восстание преждевременно и обречено на провал. Они снова голосовали против резолюции, в которой говорилось:
      «Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК, призывает все организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленнейшей подготовке вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого Центральным Комитетом центра и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут благоприятный момент и целесообразные способы наступления».
      И вот теперь Владимир Ильич торопливо начал читать интервью Каменева. Он не мог поверить, что два его давних товарища по партийной работе предательски выдали врагам революции секретнейшие решения ЦК о вооруженном восстании.
      Владимир Ильич встал и быстро зашагал по комнате. В квартире он был один, и некому было излить свое возмущение этим беспардонным штрейкбрехерством. Он был так расстроен, что не мог даже читать, — тут же сел и написал «Письмо к членам партии большевиков».
      Владимир Ильич негодовал. «Я бы считал позором для себя, — писал он, — если бы из-за прежней близости к этим бывшим товарищам я стал колебаться в осуждении их. Я говорю прямо, что товарищами их обоих больше не считаю и всеми силами и перед ЦК и перед съездом буду бороться за исключение обоих из партии».
      Да, это было невиданное предательство, невиданное падение его товарищей, которых Владимир Ильич искренне уважал и, что греха таить, даже любил. Тем больнее било по сердцу это подлое предательство.
      «Трудное время. Тяжелая задача. Тяжелая измена.
      И все же таки задача будет решена, рабочие сплотятся, крестьянское восстание и крайнее нетерпение солдат на фронте сделают свое дело! Теснее сплотим ряды, — пролетариат должен победить!»
      Весь этот день, отправив письмо с Маргаритой Васильевной Фофановой товарищам, Ленин не мог успокоиться. 19 октября он пишет новый документ «Письмо в Центральный Комитет РСДРП (б)».
      Владимир Ильич очень сожалел, что из-за усилившейся слежки за ним со стороны Временного правительства не смог 20 октября присутствовать на заседании ЦК, которое обсуждало этот документ. Сожалел, что лично не смог выступить в ЦК. Не смог отстоять .свое требование.
      Когда Эйно Абрамович Рахья передал Владимиру Ильичу постановление, в котором говорилось, что за антипартийное поведение Каменев был выведен из состава ЦК и ему с Зиновьевым запрещалось в дальнейшем выступать с заявлениями против решений ЦК, он, сдерживая гнев и неудовлетворенность этим слишком малым наказанием сказал:
      — Как мы мягкотелы, товарищ Эйно. Осмысленному предательству не должно быть прощения!
     
     
      В Смольный
     
      Утро 24* октября 1917 года принесло в Петроград не только ветреную холодную погоду, но и донельзя горячую и напряженную политическую обстановку. Положение менялось каждую минуту.
      * Даты даются по старому стилю.
      Владимир Ильич в это утро проснулся рано. И едва Маргарита Васильевна Фофанова, в квартире которой он скрывался от ищеек Временного правительства, принесла газеты, он сразу же просмотрел их и, не найдя самой нужной из всех, поднял вопросительный взгляд на хозяйку квартиры.
      — А «Рабочий путь?» — спросил он, чувствуя, что случилось что-то недоброе.
      — Сегодня не поступил в продажу, Владимир Ильич, — снова забыла она назвать его, как требовалось по конспирации, Константином Петровичем.
      — Как?! Почему?! — заволновался он, забыв даже поправить хозяйку квартиры.
      — Неизвестно, — пожала плечами Фофанова.
      — Дорогая Маргарита Васильевна, необходимо срочно выяснить, в чем дело, — и, забрав газеты, сразу же ушел в свою комнату.
      Фофанова посмотрела на часы. Она подумала, что надо быстрее сходить в Выборгский райком, разыскать Надежду Константиновну или Евгению Николаевну Егорову: они, конечно же, знают, что случилось, почему не вышла газета. И тут же пожалела, что связной Ильича — Эйно Абрамович Рахья, которого она называет просто «финн», — заболел. А ей нужно уже идти на работу. Так и не приготовив завтрака, она поспешила на Большой Сампсониевский проспект, где размещался Выборгский райком партии большевиков.
      С 3 октября, когда ЦК принял решение о возвращении Ленина в Петроград, вся деятельность Маргариты Васильевны была направлена на то, чтобы информировать Владимира Ильича о событиях в городе и снабжать его газетами. 10 октября, проводив Ильича на заседание ЦК РСДРП (б), Маргарита Васильевна всю ночь не сомкнула глаз, прислушивалась к малейшему стуку. Но Владимир Ильич этой ночью так п не вернулся.
      Заседание состоялось на Петроградской стороне в квартире Галины Константиновны Флаксерман. Муж ее, редактор меньшевистской газеты «Новая жизнь» Суханов, был в отъезде. Контрразведка Временного правительства, по мнению ЦК большевиков, не могла заинтересоваться этой квартирой на Карповке. Однако предосторожность в такой напряженный момент нужна была величайшая.
      Владимир Ильич пришел на заседание в парике и, как всегда в последнее время, в сопровождении Эйно Абрамовича Рахья.
      В этот вечер доклад Владимира Ильича и резолюция подавляющим большинством членов ЦК были одобрены. Лишь двое стойко голосовали против. Это огорчало Ленина. Однако остановить ход истории они не могли.
      Утром вместе с Рахья Владимир Ильич перебрался в Певческий переулок, и лишь позже он вернулся на Сердобольскую.
      14 октября на квартире машиниста Финляндской железной дороги Г. Э. Ялавы Владимир Ильич встретился с В. А. Антоновым-Овсеенко, Ф. Э. Дзержинским, М. С. Кедровым, В. И. Невским, Н. И. Подвойским и другими товарищами, чтобы обсудить конкретные вопросы о проведении вооруженного восстания.
      Встречи, обсуждения и, наконец, 16 октября — расширенное заседание ЦК. Оно состоялось уже на Болотной улице, глухой окраине Выборгской стороны.
      Против резолюции снова голосовали Каменев и Зиновьев. Четверо воздержались. На закрытом заседании ЦК в список по руководству восстанием вошли А. С. Бубнов, Ф. Э. Дзержинский, Я. М. Свердлов, И. В. Сталин, И. С. Урицкий. Глубокой ночью с 20 на 21 октября Владимир Ильич встретился с руководящим ядром военной организации ЦК РСДРП (б).
      Все встречи и заседания были конспиративными. Владимир Ильич выходил на улицу только в темное время суток (улица освещалась лишь тусклым светом окон). И все равно он не мог чувствовать себя в безопасности ни одной минуты, особенно после того, как в меньшевистской газетенке Суханова «Новая жизнь» появилось интервью Каменева, в котором от имени своего и Зиновьева он сделал заявление о несогласии с решением большевистского Центрального Комитета о вооруженном восстании.
      Владимир Ильич понимал, что теперь промедление в восстании действительно смерти подобно.
      Как бы ему хотелось сейчас вырваться из этой трехкомнатной квартиры на улицы Петрограда. Но он вынужден был ждать. Весь день почти не отрывался от стола, читал, анализировал, писал.
      Первая утренняя новость ошеломила его: не вышла большевистская газета «Рабочий путь». Из газет и со слов Маргариты Васильевны Ленин узнал о разведении мостов через Неву и о том, что солдатам запрещено покидать казармы, предлагалось удалить комиссаров военно-революционного комитета из полков, а затем предать их военно-полевому суду; узнал и об отключении телефонов Смольного.
      И вот Ленин весь день один.
      Вчера он направил письмо Свердлову, требуя наступать, убеждая в скорой победе. Но он не знал, что в данный момент предпринимает ЦК.
      Хорошо, что Маргарита Васильевна в Выборгском райкоме достала все же «Рабочий путь» за 24 октября, но ее сообщение о том, что на редакцию было нападение и большевистская газета вышла с опозданием и небольшим тиражом, тревожило Ленина.
      Теперь Маргарита Васильевна должна вернуться с работы только вечером, а ему так необходим связной именно сейчас, сию минуту.
      Владимир Ильич старался успокоить себя тем, что Центральный Комитет в данный момент не сидит сложа руки, но как бы ему хотелось сейчас быть среди товарищей в Смольном. И когда вечером скрипнула дверь и раньше обычного появилась Маргарита Васильевна, Владимир Ильич сразу же спросил ее:
      — Какие новости?
      — Извините, Владимир Ильич... Простите... Константин Петрович, разведен Николаевский мост, — тихо сказала Фофанова.
      — Значит, Васильевский остров уже отрезан от центра. Какие еще новости?
      Владимир Ильич слушал внимательно. Он понимал, что единственное спасение у Временного правительства — это изолировать центр от пролетарских районов.
      Несколько минут он стоял, смотрел в занавешенное окно, потом резко повернулся и ушел к себе. Сел за стол. Подвинул лист бумаги. Быстро набросал записку с просьбой ЦК разрешить ему прибыть в Смольный.
      Переписка Ленина с ЦК велась в эти дни через Выборгский райком партии.
      Владимир Ильич не знал, к сожалению, что именно в это время Центральный Комитет через Надежду Константиновну послал распоряжение о его прибытии в Смольный.
      Как назло, в этот день был нездоров и Эйно Абрамович. Но обстановка в столице складывалась так, что Рахья не смог усидеть дома и, несмотря на болезнь, пришел на Сердобольскую улицу.
      Владимир Ильич открыл ему на условный сигнал (два коротких звонка) и безмерно обрадовался:
      — Товарищ Эйно! Как вовремя вы пришли! Рассказывайте все, что знаете, что видели на улицах!
      Выслушав, тут же удалился к себе в комнату и срочно написал «Письмо членам ЦК».
      «Товарищи!
      Я пишу эти строки вечером 24-го, положение донельзя критическое. Яснее ясного, что теперь уже поистине промедление в восстании смерти подобно».
      Он писал не останавливаясь. Слова теснились. Он спешил. На бумагу ложились торопливые строчки. Именно эти строки, для того чтобы убедить членов ЦК, были подготовлены всем его революционным опытом и мудростью.
      «Нельзя ждать!! Можно потерять все!!»
      «...ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью.
      История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя терять много завтра, рискуя потерять все».
      «Промедление в выступлении смерти подобно», — закончил он и вышел в столовую, где находился Рахья.
      — Товарищ Эйно! Это необходимо срочно доставить в ЦК! Зайдете в Выборгский райком на Большом Сампсониевском проспекте, шестьдесят два. Передадите Надежде Константиновне или Евгении Николаевне Егоровой это письмо. Его необходимо тотчас же доставить в Смольный! Тотчас же! — подчеркнул он.
      Рахья подошел к вешалке, надел кепку, ватную короткую тужурку и, сказав: «Я мигом, Владимир Ильич», скрылся за дверью.
      Владимир Ильич постоял несколько минут у дверей, прислушиваясь, слышны ли на лестнице шаги, потом снова вернулся к себе. Вдруг пришла тревожная мысль: «Дойдет ли письмо?» В такое суровое время может случиться любая неожиданность.
      Маргарита Васильевна, приготовив ужин, тоже ушла с поручением и еще не вернулась. Что происходит на улицах? Быть в неведении и ждать... Нет... Он должен быть сейчас в Смольном!
      На улице уже сгущалась темнота.
      Походив по комнате, Владимир Ильич прибрал свой рабочий стол, прикрыл крышкой чернильницу. Посидел на оттоманке. Время как бы приостановило свой бег. Окно задрапировано. Свет керосиновой лампы под зеленым абажуром тускло освещает комнату.
      Ленин резко встал. Сейчас должна возвратиться Маргарита Васильевна или Эйно Абрамович.
      — Нет, нет, — предчувствуя разговор с Рахья, сказал он. — Только в Смольный. Сию же секунду в Смольный!
      Тут же на всякий случай, если Фофанова не вернется первой, на узкой полоске бумаги набросал ей записку — иначе будет волноваться.
      «Ушел туда, куда Вы не хотели, чтобы я уходил. До свидания, Ильич», — положил ее в чистую тарелку, оставшуюся после ужина на столе.
      В дверь позвонили. «Маргарита Васильевна имеет свой ключ, значит, Рахья», — решил Владимир Ильич. Открыл дверь и — вопрос:
      — Как?
      — Отправили.
      — Очень хорошо. А теперь садитесь, перекусим и — в Смольный.
      — Вы забыли о решении ЦК, Константин Петрович. Вы не представляете, что сейчас творится на улицах: везде юнкера, шпики. У всех проверяют документы.
      — У вас есть документы?
      — Да, но у вас нет. Да и необходимы специальные пропуска, которые сегодня введены.
      — Нет, нет, товарищ Эйно, поедем, и немедленно, в Смольный!
      Перекусили. Владимир Ильич решительно встал и направился к вешалке. Она была за дверью. Надел кепку, пальто.
      — Так не пойдет, Константин Петрович. Я не могу допустить этого без разрешения ЦК.
      — Я уверен, товарищ Эйно, что ЦК такого же мнения, как и я. Сейчас, как никогда, я должен быть в Смольном!
      — Хорошо. Тогда неденьте парик, завяжите щеку платком. Я на всякий случай напишу вам адрес доктора.
      — Чернила в моей комнате.
      Рахья написал адрес врача, живущего в районе Смольного, и вручил записку Владимиру Ильичу.
      — На всякий случай — у вас острая зубная боль,
      терпеть не в силах. Идете к знакомому зубному врачу. Запомните адрес.
      Погасили лампу. Вышли на улицу. Владимир Ильич — несколько впереди. Эйно Абрамович — сзади. Рахья проверил револьверы, они лежали у него в карманах куртки.
      Владимир Ильич по плану уже не раз намечал себе этот маршрут. Теперь он шел так, будто всю жизнь ходил этой дорогой. С Сердобольской попали на Большой Сампсониевский, дошли до Первого Муринского, там вскочили в трамвай на заднюю площадку. Народу было мало. Люди сосредоточенно молчали. Трамвай завернул в парк. Теперь они должны были пройти через Литейный мост. На левой стороне Невы его патрулировали солдаты Временного правительства. Красногвардейскую охрану миновали без задержки. На другой стороне стояла большая толпа рабочих и солдат. Солдаты требовали от прохожих пропуска. Стоял крик, шум. Владимир Ильич и Рахья воспользовались темнотой и неразберихой, быстрым шагом, не оглядываясь, прошли сквозь толпу и свернули на Шпалерную. Неожиданно навстречу выехали два всадника.
      — Стой! — окликнули они и резко потребовали пропуска.
      — Уходите. Это юнкера. Я их задержу, — быстро бросил Рахья Ленину.
      Владимир Ильич, ничего не говоря, тут же отошел в тень и стал удаляться.
      — Пропуск! — закричал юнкер.
      — Что кричишь?! Я не глухой! Какой еще пропуск? — руку Рахья опустил в карман, на всякий случай пальцы сжали рукоятку револьвера. — Ни о каких пропусках не слышал. Выдумываете черт знает что. Пропуска! Где их взять?
      Юнкер хлестнул Рахья нагайкой.
      — Поговоришь у меня!
      — Ну, ты, не больно-то. Ишь размахался. Это тебе не при царе, — грубо крикнул Рахья и подумал: «А может, ухлопать их? Нет. Вдруг рядом где-то другие юнкера? Съедутся на выстрелы. Тогда не уйти».
      — Следуй с нами!
      — Куда следовать? Я спешу домой.
      — Иди, тебе говорят!
      — Никуда не пойду. Нечего мне у вас делать! Вы за меня работать будете?
      Юнкер еще раз стегнул Рахья нагайкой, норовя попасть по лицу, но тот увернулся и прикрыл лицо рукой. Застучали копыта по мостовой. «Видно, не захотели связываться», — подумал Эйно Абрамович, и у него отлегло от сердца. Поспешил догонять Владимира Ильича. Тот вышел к нему сам из какого-то подъезда.
      — Кажется, все позади, — сказал Владимир Ильич.
      Рахья ответил:
      — Теперь уже Смольный рядом.
      Вскоре встретили отряд красногвардейцев.
      Владимир Ильич сразу же снял платок со щеки, опустил воротник пальто, приподнял козырек кепки и шел теперь рядом с Эйно Абрамовичем. Опасность была позади. Весело сказал:
      — Завтра, товарищ Эйно, Россия вступит в новую эру. Мы непременно возьмем власть сегодня же! Непременно!
      И прибавил шаг.
      До выстрела «Авроры» оставалось всего несколько часов.
     
     
      Декрет о земле
     
      Волнения Феликса Эдмундовича Дзержинского за товарища Ленина были обоснованными: знал по себе, едва сядешь, едва отключишься от дел — глаза смыкаются, хотя нервное напряжение таково, что от малейшего постороннего звука сразу просыпаешься. А Ильич больше двух суток на ногах. Да еще каких суток!
      Начиная с 23 октября (Феликс Эдмундович прекрасно знал по запискам в Смольный, которыми Ленин просто бомбардировал членов ЦК, прося, требуя, негодуя, обвиняя в нерешительности) он спал по три часа, не больше.
      И вот уже 26 октября. Зимний взят! Временное правительство арестовано и водворено в Петропавловскую крепость. Второй Всероссийский съезд Советов ведет работу уже в условиях, когда Временное правительство низложено. Можно — наконец-то! — и отдохнуть. Если Владимир Ильич будет противиться — приказать ему от имени ЦК.
      До взятия Зимнего дворца в Смольном, конечно же, никому и в голову не могло прийти отдохнуть или поспать. Были забыты день, ночь, утро, вечер. Каждый час поступали сведения, которых все ждали с нетерпением, и особенно их ждал Ильич.
      Ленин настойчиво убеждал товарищей, что восстание, если оно началось, должно идти от успеха к успеху, ни в коем случае нельзя переходить к обороне. Лишь в наступлении успех дела!
      В полночь 24 октября Владимир Ильич принял на себя руководство восстанием. Триста тысяч революционных бойцов во главе с большевиками пошли на штурм старого мира. В 1 час 25 минут поступили первые сведения: красногвардейцы ворвались в Главный почтамт!
      В 2 часа заняты Балтийский и Николаевский вокзалы! Выключен свет во всех учреждениях, пока еще находящихся в руках Временного правительства.
      6 часов: занят Государственный банк!
      7 часов: Дворцовый мост в руках восставших!
      8 часов: юнкера выбиты из Варшавского вокзала!
      16 часов: над Финляндским вокзалом — знамя восставшего народа!
      18 часов: Ленину сообщают — Зимний дворец окружен!
      21 час 45 минут: выстрел с крейсера «Аврора» возвестил о начале штурма последнего убежища ненавистного народу правительства Керенского.
      Потом Ленин присутствует на экстренном заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. Здесь он сказал свои пламенные исторические слова: «Рабочая и крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, совершилась».
      Когда в 2 часа 10 минут 26 октября пришло последнее известие об аресте Временного правительства, Дзержинский, возглавлявший охрану Смольного, подошел к Владимиру Ильичу вместе с Владимиром Дмитриевичем Бонч-Бруевичем. Ильич потер свой огромный лоб и коротко, точно выдохнул, сказал:
      — Все! Свершилось!
      — Теперь можно и отдохнуть, Владимир Ильич, — сказал ему Дзержинский, а Бонч-Бруевич подал пальто и кепку.
      — Да, да! Пора отдохнуть, — сразу же согласился Ленин.
      — Мы, Владимир Ильич, посоветовались с Феликсом Эдмундовичем и думаем, что вам следует поехать ко мне.
      В это время в комнату № 14, где на стульях или прямо на полу спали некоторые члены ЦК, вошли Надежда Константиновна и Яков Михайлович Свердлов. Они слышали слова Бонч-Бруевича и сразу же поддержали его.
      Владимир Ильич взглянул на делегацию, которая стояла за спиной Феликса Эдмундовича, и тихо спросил:
      — Кто будет зачитывать на съезде воззвание к «Рабочим, солдатам и крестьянам»?
      — Товарищ Луначарский, Владимир Ильич, — ответил Свердлов.
      — Ну что ж. Дело сделано, поехали, — весело, как бы с удовольствием, сказал он и запасным ходом за Дзержинским вышел на улицу.
      Ночь была темная. Но уже по привычке к конспирации Владимир Ильич приподнял воротник пальто. Потрогал подбородок. Как-то не привык он без усов, без бороды. Но за эти двое суток они немного отросли.
      Подошли к машине. Дзержинский сел рядом с шофером.
      — Едем на Херсонскую, товарищ Рябов, — сказал он матросу, сидящему за рулем автомобиля, и повернулся назад. Вместе с Владимиром Ильичем на заднем сидении разместились Бонч-Бруевич, Надежда Константиновна и Свердлов.
      Феликс Эдмундович и Яков Михайлович, сопровождавшие Владимира Ильича, подошли к красногвардейцам, которым была поручена охрана Ленина, и, убедившись, что безопасность его будет обеспечена, уехали.
      По черной лестнице все трое — Ленин, Крупская и
      Бонч-Бруевич — поднялись на четвертый этаж. Вера Михайловна Величкина, жена Бонч-Бруевича, быстро приготовила скромный ужин, хотя это был скорее завтрак, так как часы показывали пятый час. Быстро поели, и Владимир Ильич под напором гостеприимных хозяев согласился занять на ночь комнату Владимира Дмитриевича, где находился письменный стол, на котором лежала бумага и стоял чернильный прибор.
      Пока завтракали, Вера Михайловна разобрала постель, и Владимир Ильич, распрощавшись, тут же удалился и, выключив свет, лег спать.
      Бонч-Бруевич проверил входные двери. Запер их на всякий случай на все замки, цепочки и крючки, положил рядом с собой револьверы и прилег на диван. На столе оставил номера телефонов товарищей, куда в случае опасности необходимо будет срочно позвонить.
      «Хорошо, что Старик согласился приехать, — подумал Владимир Дмитриевич. — Поди уже спит. Да и не мудрено так быстро уснуть: провести на ногах двое бессонных суток».
      А Ильич, раздевшись, лег в постель и на какое-то время задремал, но вскоре он проснулся. Мысль о первых декретах — о мире и о земле — не давала покоя.
      Еще в статье «Из дневника публициста. Крестьяне и рабочие» намечалась основа будущего декрета. Да и в каждом документе последних дней эти мысли проходили четко и конкретно. На втором заседании Всероссийского съезда Советов он планировал выступить сам. И один из основных и главных вопросов — это, конечно же, декреты о мире и о земле! Вечная мечта народа должна воплотиться наконец в реальность. Декрет о мире написан. Необходимо было теперь сжато сформулировать основные положения закона о земле. Не случайно так внимательно он анализировал требования крестьянских наказов своим депутатам. В Декрет он решил включить общекрестьянский наказ о земле, составленный редакцией «Известий Всероссийского Совета крестьянских депутатов» на основании местных крестьянских наказов. Понимал, что будут по этому поводу разные толки, мол, большевики заимствуют это положение у эсеров. Ничего, думал он, пусть знают, что большевики поддерживают все то, что выражает думы и чаяния народа. И, подойдя к столу, Владимир Ильич принялся за работу.
      Проснулись все в это утро рано. Ильича старались не будить. Женщины приготовили завтрак. За окном серела холодная осень. Вдруг открылась дверь и из комнаты вышел Ильич. Он выглядел бодрым, радостным. Сразу же поздравил всех присутствующих с первым днем Социалистической революции и сказал:
      — Вот история и начала отсчет времени новой социалистической эры.
      В руках Ильич держал листки, исписанные им ночью. Это был «Декрет о земле».
     
     
      Красная присяга
     
      Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет под председательством Якова Михайловича Свердлова 22 апреля 1918 года утвердил декрет о форме военного обещания. И когда Владимир Ильич Ленин получил приглашение с просьбой участвовать в принятии присяги красноармейцами и рабочими-красногвардейцами (Красная присяга принималась тогда впервые), он сразу же посмотрел план занятости на этот день и, как бы размышляя вслух, сказал:
      — В субботу... одиннадцатого мая... — и, подняв глаза на секретаря, спросил: — Торжества состоятся на заводе Михельсона?
      — Да, Владимир Ильич.
      — В котором часу?
      — По приказу военкома Замоскворечья войсковым частям предписано прибыть на завод в час тридцать минут.
      Владимир Ильич осведомился, какие воинские части будут принимать присягу.
      — Присягу будут принимать третий и четвертый Московские революционные полки, Варшавский революционный красный полк, Московская Отдельная сводная караульная дружина, рабочие-красногвардейцы и другие. Официальным представителем назначен комиссар товарищ Блохин, а руководителем церемониала — командир четвертого Московского революционного полка товарищ Д. А. Рачицкий.
      — Предупредите, пожалуйста, что я непременно буду, но немного позже.
      Субботний день 11 мая 1918 года был у Владимира Ильича не из легких. Но он постарался намеченные на день мероприятия выполнить к треАм часам. Когда спустился вниз, машина уже ждала его у подъезда.
      Погода выдалась не по-весеннему прохладной. Небо затянуто облаками. Ветер резкий. Владимир Ильич был в пальто и в шапке. Сев в машину, он спросил шофера:
      — Не опоздаем?
      — Никак нет, товарищ Ленин. Прибудем вовремя.
      Без четверти четыре машина остановилась у заводского здания, где ее с нетерпением поджидали встречающие.
      Председатель Совета Народных Комиссаров вышел из машины, выслушал рапорт военкома и быстрым шагом направился к гранатному цеху, где к этому времени уже были выстроены войска.
      Красноармейцы стояли в шинелях. Владимир Ильич прошел за Косиором к специально оборудованной трибуне, всматриваясь в молодые лица, и стал в первую шеренгу.
      Цех выглядел празднично. Рабочие украсили его еловыми ветками. Трибуну оформили яркой красной звездой. По сторонам прикрепили два плаката. На одном написано: «Да здравствует Рабоче-Крестьянская Красная Армия!», на другом: «За Советскую власть и республику!».
      Настроение у собравшихся радостное, приподнятое. Ведь с ними вместе стоит вождь мирового пролетариата!
      На трибуну поднялся товарищ с текстом Красной присяги.
      Прозвучала команда. Все замерли.
      — Я, сын трудового народа, гражданин Советской
      Республики, принимаю на себя звание воина Рабочей и Крестьянской Армии.
      Тысячи голосов повторили слова присяги. От такого мощного выдоха, казалось, Красное знамя, стоящее у трибуны, колыхнулось.
      Владимир Ильич как-то сразу подтянулся. Он старался запомнить слова клятвы и четко повторить их со всеми стоявшими рядом товарищами.
      — Я обязуюсь по первому зову Рабочего и Крестьянского правительства выступить на защиту Советской Республики от всяких опасностей и покушений со стороны всех ее врагов и в борьбе за Российскую Советскую Республику, за дело социализма и братство народов не щадить ни своих сил, ни самой жизни.
      Владимир Ильич повторил эти слова и подумал о том, что красноармейцы, давшие торжественную клятву, непременно будут верны ей до конца.
      После принятия Красной присяги Владимир Ильич в короткой речи поздравил товарищей с этим знаменательным событием. А прощаясь, пожал провожающим руки и сказал:
      — Сегодня мы поклялись, что не дадим в обиду нашу Советскую Республику. И пусть все наши враги знают и помнят, что большевики верны своему слову!
     
     
      Строгий выговор
     
      Когда секретарь Совнаркома товарищ Горбунов доложил свой вопрос и собрался уходить, Владимир Ильич сказал:
      — Николай Петрович, посидите, пожалуйста.
      И, встав из-за стола, начал прохаживаться по кабинету.
      Горбунов сидел в кресле. Хотя и чувствовал себя неловко, но встать не решался: знал, что Владимир Ильич любил так разговаривать с посетителями.
      — Деньги нынче совсем обесценены, уважаемый Николай Петрович. Вот поэтому я и решил с вами посоветоваться. Прошу согласовать мое предложение с Управляющим делами Совнаркома и принять меры, чтобы повысить некоторым работникам наркоматов жалованье. О решении прошу непременно доложить.
      — Слушаюсь, товарищ Ленин.
      Владимир Ильич был приятно обрадован, что Бонч-Бруевич правильно понял его и изыскал возможности выполнить просьбу Председателя Совета Народных Комиссаров. С 1 марта 1918 года произошло повышение жалованья работникам наркоматов. Но каково же было возмущение Ильича, когда он узнал, что и ему тоже было увеличено жалованье с 500 до 800 рублей.
      «Неужели товарищи могли неправильно понять мою просьбу? Почему они сделали это без моего ведома?» Ильич разгневался и тут же написал официальное распоряжение:
      «Управляющему делами Совета Народных Комиссаров
      Владимиру Дмитриевичу Бонч-Бруевичу.
      Ввиду невыполнения Вами настоятельного моего требования указать мне основания для повышения мне жалованья с 1 марта 1918 г. с 500 до 800 руб. в месяц и ввиду явной беззаконности этого повышения, произведенного Вами самочинно по соглашению с секретарем Совета Николаем Петровичем Горбуновым, в прямое нарушение декрета Совета Народных Комиссаров от 23 ноября 1917 года, объявляю Вам строгий выговор.
      Председатель Совета Народных Комиссаров
      В. Ульянов (Ленин)».
      В этот же день, 23 мая, Николай Петрович, прочитав такой документ, был несказанно расстроен. Бонч-Бруевичу он сказал:
      — Владимир Дмитриевич, но какое же это беззаконие? Владимир Ильич столько работает, ему, как никому, нужно усиленное питание. Я-то знаю. Что это за деньги сейчас? Многим увеличили зарплату. Например, Гуковскому увеличили до двух тысяч рублей. Да и Цюрупе, который получал две тысячи, Ильич сам просит президиум ЦИКа увеличить жалованье до четырех тысяч.
      — У Цюрупы ведь семья семь человек. Ильич подсчитал: только на питание нужно две тысячи пятьсот двадцать рублей. Семья приехала из Уфы раздетая...
      — Но ведь Ильичу тоже нужно... Поговорите вы с ним, Владимир Дмитриевич...
      — Эх, Николай Петрович, Николай Петрович, плохо вы знаете Ильича, — Владимир Дмитриевич тяжело вздохнул. — Я ведь знаком с ним с тысяча девятьсот первого года. Вместе еще в «Искре» работали. О себе он никогда не думал. У него всегда на первом месте другие. Придется принять строгий выговор. Виноваты, и ничего тут не сделаешь.
     
     
      Записная книжка
     
      Заседание окончилось поздно. Когда все ушли и Владимир Ильич остался в кабинете один, он долго еще стоял у карты — красными флажками вспыхивали очаги боевых действий. Это была безрадостная картина положения наших войск на всем протяжении фронта, который все ближе и ближе подступал к Москве.
      Взгляд Владимира Ильича останавливался то на севере — оттуда наступали англичане, то на западе — там немцы, поляки и белогвардейская нечисть все еще приковывали к себе красные полки, которые так необходимы сейчас на востоке, то на юге — где по-прежнему было неспокойно. Да где спокойно: враг кругом. Даже здесь, в Москве» тайные силы контрреволюции каждую минуту готовы ударить с тыла. И все же мы выстоим! Чего бы нам это ни стоило!
      Подойдя к столу, Владимир Ильич просмотрел бумаги и уже собрался было уходить, как заметил на одном из кресел записную книжку. «Кто-то забыл», — подумал он.
      Потом вслух:
      — Кто здесь сидел?
      Владимир Ильич стал припоминать, но так и не вспомнил. Он раскрыл записную книжку и внимательно просмотрел ее. Но сколько он ни листал, так и не встретил ни одной знакомой фамилии. По записям, сделанным в книжке мелким почерком, Владимир Ильич понял, что эти записи будут нужны товарищу...
      Владимир Ильич подошел к телефону и позвонил Дзержинскому.
      — Я вас не разбудил, Феликс Эдмундович? — спросил он.
      — Нет, нет. Спать я еще не ложился, — ответил Дзержинский.
      — Извините, что беспокою в ночное время. У меня к вам просьба. Кто-то из военных товарищей оставил у меня свою записную книжку. Завтра они уезжают. Боюсь, товарищ спохватится, что книжки нет, будет волноваться. Найдите его, пожалуйста, и пусть он непременно заберет ее у коменданта Кремля.
      — Хорошо, Владимир Ильич, я сейчас распоряжусь.
      — Прошу вас, Феликс Эдмундович, завтра же позвоните мне, нашли ли этого товарища.
      — Найдем, Владимир Ильич, обязательно найдем.
      — Спасибо... А почему вы не спите, Феликс Эдмундович? — вдруг спросил Владимир Ильич.
      — Скоро ложусь.
      — Давно пора! Спокойной ночи.
      — Спокойной ночи, Владимир Ильич.
      Положив телефонную трубку, Владимир Ильич стал рассматривать карту. «Да, тяжело нам, очень тяжело... Но мы должны выстоять. Должны!»
      Он сунул записную книжку в карман и пошел к коменданту Кремля.
     
     
      В ночной час
     
      На дворе стонал голодный осенний ветер. Блуждая в темноте, он дзенькал по стеклам дождинами, точно хотел ворваться в тихую комнату, освещенную настольной лампой, где слышалось поскрипывание пера да из-за двери доносилось еле уловимое постукивание часов. Но Владимир Ильич ничего не замечал. Лишь иногда откладывал ручку, задумавшись, потирал лоб уставшими пальцами и смотрел, смотрел куда-то в неведомую даль, спрятанную за черным окном.
      Окончив работу, он бросил взгляд на часы, торопливо собрал рукопись, подумал: «Теперь быстрее спать!» — и вдруг вспомнил разговор с курсантом, который стоял на посту у двери его квартиры. Разговор обычный, но странно как-то отвечал на его вопросы этот юноша: все хорошо, все отлично! Нет, это явно не так! В такое время, когда Республику, точно в тиски, зажали беды: разруха, голод — и «отлично»? Владимир Ильич вздохнул: «Завтра же нужно побывать у курсантов, посмотреть, как они живут, учатся, и — непременно! — поговорить с товарищами... Хотя завтра едва ли удастся выкроить для этого время...»
      Он еще раз посмотрел на часы и вдруг решительно подошел к вешалке, набросил пальто, на голову кепку и тихо, чтобы никого не потревожить, вышел в коридор. Заметив часового, улыбнулся ему и сказал шепотом:
      — Здравствуйте, товарищ. Понимаете, не спится.
      — Второй час ночи, товарищ Ленин.
      — Что вы думаете насчет того, если я пройду сей
      час посмотрю, как вы живете, удобно ли это? Не побеспокою товарищей?
      — Да мы, Владимир Ильич, всегда рады вам.
      — Ну что же, иду.
      Он осторожно, стараясь не стучать ботинками, вышел на улицу. Темень. Под ногами скользкий булыжник. Промозглый ветер толкнул в грудь. Владимир Ильич пригнул голову и зашагал к подъезду, за дверями которого разместилась школа по подготовке красных командиров.
      Дежурный по школе обернулся на стук двери, увидел человека в пальто, стряхивающего с кепки дождинки, пригляделся и, узнав Председателя Совнаркома, шагнул ему навстречу. Поднеся руку к головному убору, хотел отдать рапорт, но Владимир Ильич опередил его:
      — Пожалуйста, потише.
      Выслушав дежурного, Владимир Ильич попросил показать ему учебные помещения школы. Поеживаясь от холода, он заметил:
      — Ветер на дворе просто лютует. Не замерзаете?
      — Мы люди молодые, товарищ Ленин. Да и не такое время сейчас, чтобы жаловаться, — ответил дежурный.
      — Да, время тяжелое, — согласился Владимир Ильич. — Но замерзать все же не следует.
      Внимательно осмотрев учебные классы. Председатель Совнаркома попросил проводить его в жилое помещение. Здесь к нему подошел начальник школы имени ВЦИК Лащук. Ему тайно от Владимира Ильича позвонили на квартиру и подняли с постели. Лащук вошел как раз в тот момент, когда Владимир Ильич проходил между койками, поглядывая на спящих курсантов. Он молча пожал руку Лащуку, поправил одеяло на одной из коек, а у окна поднес ладонь к раме, проверил, не дует ли.
      В коридоре Ленин сказал начальнику школы:
      — Товарищ Лащук, вы уж извините, что ночью собрался заглянуть к вам. Времени свободного совершенно нет.
      Лащук замялся с ответом, и Владимир Ильич, сузив усталые глаза, заметил:
      — Холодновато у вас. И очень плохо, что в классах по тактике и топографии страшно мало, товарищ Лащук, наглядных пособий.
      — Но, товарищ Ленин, ведь...
      — Не оправдывайтесь. Надо поискать, товарищ Лащук. Надо!
      Они вышли в осеннюю стынь. На кремлевском дворе по-прежнему лютовал ветер. Владимир Ильич, прощаясь с провожающими его товарищами, посмотрел на свое светящееся окно.
      — Если Надежда Константиновна узнает, что я был у вас ночью, будет мне взбучка. Спокойной ночи, товарищи!
      Ленин повернулся и быстро зашагал к своему подъезду.
     
     
      Песня
     
      Квартира Председателя Совета Народных Комиссаров была на третьем этаже. Окно его комнаты никогда не занавешивалось ни гардиной, ни шторой, ни портьерой, а летом и вовсе было открыто настежь, и до Владимира Ильича доносился многоголосый шум города, хорошо было слышно также, как занимаются строевой подготовкой курсанты.
      Вот и сегодня неожиданно возникшая песня оторвала его от работы, он подошел к окну, прислушался и не заметил, как сзади тихо стукнула дверь — вошла Надежда Константиновна.
      — «Варшавянка», — сказала она.
      — Ты, Наденька? Послушай, как хорошо поют!
      Владимир Ильич не знал, что курсанты обычно старались заниматься подальше от его квартиры, но когда узнали, что он с удовольствием наблюдает за ними и слушает их, решили разучить одну из его любимых песен и пройти с ней недалеко от его окна.
      Слушая песню, Владимир Ильич шепнул Надежде Константиновне:
      — Ты только посмотри, Наденька, как они идут! Я всегда верил, что очень скоро у нас будет своя Рабоче-Крестьянская Армия, прекрасно обученная и вооруженная.
      — Знаешь, Володя, что я вспомнила сейчас? — тихо сказала Надежда Константиновна.
      — Шушу!
      — Да, Шушенское! Помнишь, как мы встречали Первомай?
      — Мы тогда шагали по опушке бора, и Оскар
      размахивал красным платком. Проминский затянул «Варшавянку», и мы дружно подпевали ему.
      — Это была наша первая демонстрация!
      — Да! — Владимир Ильич стал подпевать хорошо знакомые слова песни:
      Но мы поднимем гордо и смело Знамя борьбы за рабочее дело, Знамя великой борьбы всех народов За лучший мир, за святую свободу...
      Запела и Надежда Константиновна. Они вместе любовались легким и стройным шагом курсантов и пели песню, которая как бы несла строй на своих могучих крыльях, звала к великой борьбе!
      — Мы верили в этот день. А ведь у нас не было еще ни партии, ни сил для борьбы с царизмом. А теперь у нас есть и партия, и армия, и свобода. Теперь нас не сломит никакая интервенция, никакой голод и разруха — мы непременно победим!
     
     
      Срочное дело
     
      Осень. На просторном кремлевском дворе ветер шаловливо крутит и гоняет увядшее золото опавших листьев.
      Владимир Ильич вышел из дверей Совнаркома, осмотрелся.
      Последнее время он редко бывал на воздухе, мало ходил, и если случалось пройтись по кремлевскому двору, то частенько вспоминались те дни, когда бродил он по тайге, по горам. И вот выпала свободная минута, он решил прогуляться. Спустился вниз к кремлевской стене. Задумчиво шагая по дорожкам Тайницкого сада, заметил одинокого курсанта.
      — Здравствуйте, — сказал Владимир Ильич курсанту и, увидев в его руке письмо, поинтересовался: — Из дома?
      Курсант растерянно посмотрел на Председателя Совнаркома и, спрятав письмо в карман, сказал:
      — Здравствуйте, товарищ Ленин!
      — Из деревни весточка? — Владимир Ильич указал глазами на карман, где было спрятано письмо.
      — Письмо-то?
      — Да.
      — Из деревни.
      — Любопытно, что там думают относительно Советской власти?
      — Хорошо думают, товарищ Ленин...
      — А конкретно?
      Курсант замялся.
      — По глазам вижу — письмо тревожное. Рассказывайте без стеснения, что там?
      Ленин предложил курсанту присесть, и тот стал пересказывать содержание письма. Владимир Ильич, подперев рукой щеку, слушал внимательно, не перебивая, а когда курсант окончил рассказ, посмотрел на часы:
      — Простите, как ваша фамилия?
      — Никольский... Григорий Иванович...
      — Товарищ Никольский, прошу вас, напишите на мое имя заявление и сегодня же передайте его мне через коменданта Кремля... Этого дела так оставлять нельзя.
      Он пожал курсанту руку на прощание. Вернувшись в свой кабинет, взял лист чистой бумаги и торопливо набросал записку:
      «Коменданту Кремля
      29.Х.1919 г.
      Сегодня должна поступить бумага от красноармейца (здесь в Кремле на курсах)
      Григория Ивановича Никольского
      Рязанской губернии.
      Принять ее и доставить мне лично сегодня же.
      Пред. СНК В. Ульянов (Ленин)».
      Владимир Ильич вручил ее секретарю и попросил немедленно передать коменданту Кремля.
      День был, как всегда, напряженным. Заявление курсанта Владимиру Ильичу удалось прочесть только дома при свете настольной лампы. Заявление страшно расстроило его. Посмотрев на часы, он решил не откладывать этого вопроса на завтра и сразу же сел писать телеграмму:
      «Рязань, губисполкому. Копия Михайловскому исполкому
      Рязанской губернии
      Немедленно расследуйте дело курсанта Григория Никольского. Оказывается ли его семье законная помощь Печерниковским волисполкомом? Если имеются между Никольским и волисполкомом трения на почве отобрания урожая братом священником, расследуйте. Исполнение донести мне.
      Предсовнаркома Ленин».
      В комнату вошла Надежда Константиновна. Увидев, что Владимир Ильич работает, она покачала головой.
      — Володя, ты опять пишешь! Ты же обещал отдыхать! Совершенно не думаешь о своем здоровье.
      — Извини, Наденька. Но я сегодня дал одному товарищу слово, что помогу ему. А раз дал слово — надо держать.
      — Но ведь ты можешь это сделать завтра.
      — Дело срочное. Ты представить не можешь такого безобразия: за то, что товарищ Никольский решил стать красным командиром, его брат, священник, отобрал у семьи курсанта весь урожай. И это при Советской власти! Неслыханное беззаконие! А ты говоришь — завтра!
     
     
      Пальма
     
      Жизнь, полная борьбы и лишений, сделала Владимира Ильича необычайно простым, аккуратным, экономным. Он никогда не позволял себе ничего лишнего и строго пресекал попытки других создавать для него какие-либо привилегии. В кремлевской квартире он жил скромно: комната служила ему и спальней, и кабинетом, была предельно простой по обстановке — под сукном дубовый письменный стол у окна, книжный шкаф, кровать, заправленная пледом (его подарила Владимиру Ильичу мать, Мария Александровна, в 1910 году во время их последней встречи в Стокгольме), рядом с кроватью тумбочка, на ней — электрическая лампа, несколько стульев и жесткое кресло, у стены кушетка. Ничего лишнего! Правда, в его рабочем кабинете стояла пальма. И хотя зеленая красавица занимала немалую площадь, Владимир Ильич любил ее.
      Однажды он задержался на работе и вышел в коридор как раз во время смены караула. Владимир Ильич подозвал к себе разводящего. Курсант подошел к нему и по-военному представился.
      — Очень прошу вас, если можете, помогите мне, — сказал Владимир Ильич разводящему.
      Тот недоуменно посмотрел на Владимира Ильича и ответил:
      — Пожалуйста, товарищ Ленин.
      Они вошли в кабинет. Владимир Ильич подвел курсанта к пальме.
      — Мне кажется, ей не хватает света. Хотел пере
      двинуть один, но боюсь, от табуретки на полу останутся следы. Помогите.
      — Да мы это мигом, товарищ Ленин! — и курсант направился к двери.
      — Нет, нет! Никого звать не нужно. Мы вдвоем управимся.
      Они взялись за табуретку с двух сторон и перенесли пальму поближе к окну. Когда пальму установили, Владимир Ильич отошел в сторону и стал любоваться.
      — Теперь ей непременно будет лучше. Спасибо, товарищ.
      — Прекрасная пальма, товарищ Ленин! — не удержался от похвалы курсант.
      — Красавица! — подтвердил Владимир Ильич.
      Он подошел к пальме и поправил несколько листочков. Ухаживать за ней Владимир Ильич никому не разрешал. Делал это сам. Приходил на работу пораньше — поливал, рыхлил землю и часто говорил товарищам:
      — Удивительное дерево: на улице зима, а она зеленая, вечно молодая.
     
     
      Последняя папироса
     
      На субботнике во время отдыха курсанты окружили Владимира Ильича, забросали вопросами. Разгорелась непринужденная беседа. Заметался синий дымок над веселым гомоном молодежи. Один из курсантов предложил Владимиру Ильичу закурить.
      — О, нет, нет! — Владимир Ильич поднял руки вверх.
      — Не курите, товарищ Ленин? — спросил все тот же курсант.
      — Не курю! — категорически заявил Владимир Ильич.
      — И никогда не курили, товарищ Ленин?
      - По правде говоря, будучи гимназистом, баловался.
      — Ну и что же? — не унимался курсант.
      Владимир Ильич вспомнил, как однажды застала его с папиросой мать и была страшно расстроена. Он рассказал, как она попросила его прекратить курить и он дал ей слово, что это была последняя папироса.
      — С тех пор не курите, товарищ Ленин? — спросил курсант и, ожидая ответа, украдкой загасил папиросу.
      — Да, товарищ, с тех пор не курю. И вам не советую!
     
     
      Партвзнос
     
      Из рабочего кабинета на обед Владимир Ильич выходил ровно в четыре часа дня, а возвращался в шесть. Обычно он говорил секретарю Фотиевой: «До свидания», но сегодня предупредил:
      — Лидия Александровна, если меня не будет вовремя и придут товарищи, пусть обязательно подождут. И прошу извиниться за меня.
      — Хорошо, Владимир Ильич, — ответила секретарь.
      Владимир Ильич вышел на улицу и, щурясь от солнца, направился в сторону Большого Кремлевского дворца. В короткие свободные минуты он гулял здесь и любовался Замоскворечьем, но сегодня спешил: нужно во время обеденного перерыва выполнить несколько неотложных дел, но главное — заплатить членские взносы. На учете Владимир Ильич состоял в одной партийной организации с кремлевскими курсантами и каждый месяц аккуратно ходил к ним платить партвзносы.
      Вот и сейчас, войдя в помещение, Владимир Ильич поздоровался с курсантами и направился к столу, за которым сидел секретарь партячейки. Секретарь, еще совсем молоденький курсант, приняв партийный билет, сказал Владимиру Ильичу:
      — Товарищ Ленин, может быть, вам не приходить с партвзносами? Вы можете присылать с деньгами своего секретаря.
      Владимир Ильич удивленно посмотрел на курсанта и серьезно сказал:
      — Свой партийный билет, товарищ секретарь, я никому не доверяю.
      — Тогда, может быть, мне к вам приходить, товарищ Ленин?
      Владимир Ильич неодобрительно покачал головой:
      — А разве вы не знаете Устава партии, товарищ секретарь?
      — Но ведь вы же — Председатель Совета Народных Комиссаров!
      Владимир Ильич ответил:
      — Перед партией, товарищ секретарь, мы все рядовые! Запомните это, пожалуйста.
      — Вернувшись с обеда, Владимир Ильич спросил Фотиеву:
      — Товарищи еще не появлялись, Лидия Александровна?
      — Нет, Владимир Ильич.
      — Думал, придется задержаться, но, как видите, вернулся вовремя.
      Он склонился над свежей почтой, просматривая в первую очередь сообщения с фронтов.
     
     
      Фотография
     
      Погожий майский день. Первый коммунистический субботник. Владимир Ильич вместе с курсантами расчищает кремлевский двор. И вдруг внимание всех привлек молодой человек, устанавливающий фотоаппарат на штатив. К нему подошел комиссар Борисов. Они поговорили о чем-то, и Борисов кивком головы указал в сторону Председателя Совнаркома. Молодой человек поспешил к Владимиру Ильичу.
      — Товарищ Ленин, пожалуйста, прошу вас пройти мимо фотоаппарата. Я вас сфотографирую.
      Владимир Ильич поправил кепку и с удивлением спросил, улыбаясь:
      — Мимо фотоаппарата?
      — Да, товарищ Ленин. Необходимо показать, как вы работали на субботнике.
      — Кому показать? — уточнил Владимир Ильич.
      — Народу, — ответил молодой человек.
      — А может, мне по такому случаю приодеться? — Владимир Ильич заразительно засмеялся и показал на свои рабочие сапоги, куртку, брюки, затем посмотрел на курсантов и спросил:
      — А почему фотографировать только меня?
      — Вы же Председатель Совнаркома! Это очень важно для истории.
      Владимир Ильич весело сказал:
      — Для истории фотография, конечно, важный документ. Но еще важнее — работа!
      Но курсанты, с которыми работал Ленин, поставили Владимира Ильича так, чтобы он шел ближе к фотоаппарату и фотограф тут же сделал снимок, который вошел в историю.
     
     
      Стакан с водой
     
      Как-то в секретариате Совнаркома мимо Владимира Ильича пробежал со стаканом воды молодой человек.
      — Что произошло у вас? — заволновался Владимир Ильич.
      — Сердце у товарища. Поволновался. Вот и...
      Владимир Ильич хорошо понимал, как много приходится трудиться работникам Совнаркома. Вчера вышел на апрельский воздух, прошелся по кремлевскому двору — никак не мог надышаться надвигающейся весной. Вот она, видно, и дает о себе знать. Владимир Ильич вздохнул.
      Шел третий год Советской власти. Иностранные интервенты прекратили блокаду Советской России. Но надолго ли? Япония уже снова начала коварное наступление. А панская Польша? А Врангель?
      И вот, встретив молодого человека со стаканом воды, Председатель Совнаркома подумал: «А в помещениях графинов с водой нет. Это уж совсем никуда не годится». Придя к себе, вырвал лист бумаги из блокнота и быстро набросал записку.
      «В секретариат СНК и в Управление делами СНК.
      Немедленно распорядиться, чтобы во всех помещениях СНК и Совета Обороны, равно и всех комиссий, назначаемых ими, всегда находились графины с кипяченой водой и несколько стаканов.
      Председатель СНК В. Ульянов (Ленин)».
      Поставил подпись и посмотрел на календарь. Было 14 апреля 1920 года.
     
     
      Почетный красноармеец
     
      В приемной Председателя Совета Народных Комиссаров тихо, хотя народу немало. Лидия Александровна Фотиева строго предупреждает посетителей соблюдать порядок и не злоупотреблять временем, когда будут на приеме у Владимира Ильича.
      — Я вас очень прошу, товарищи, не задерживайте Ильича больше пяти минут, — напутствует она посетителей так, чтобы слышали все. И вдруг обратилась к военным людям:
      — Следующая ваша очередь. Сколько вас человек?
      — Пятеро.
      — Пойдете все вместе?
      — Да, конечно.
      — Прошу вас, товарищи, постарайтесь доложить ваш вопрос за семь минут.
      Когда открылась дверь и Лидия Александровна разрешила военным войти, Владимир Ильич стоял недалеко от входа. Он пожал всем руки и пригласил присесть.
      — Мы к вам, товарищ Ленин, по поручению третьего Оренбургского полка.
      Владимир Ильич оперся рукой о стол, правой взялся за отворот пиджака и внимательно посмотрел на военных.
      — Так, так, слушаю вас.
      — Личный состав полка, товарищ Ленин, избрал вас и Михаила Ивановича Калинина почетными красноармейцами. Нам поручено вручить вам документы, положенное обмундирование и... эшелон пшеницы.
      Владимир Ильич был приятно обрадован этим сообщением: эшелон пшеницы он предложил немедленно распределить по детским домам и яслям, что касается обмундирования, он знал, что это обрадует домработницу. Она все время любуется формой часовых, которым регулярно показывает пропуск, и обязательно старается подольше поговорить с ними. Да и Владимиру Ильичу она нередко заявляла: «Не пойму вас, Владимир Ильич, вы первый человек в России, а костюм у вас один. Да и тот не новый, то и дело штопать приходится». «Ничего, покончим с интервенцией, купим новый», — шутил он. «А может быть, Владимир Ильич, военную одежду вам приобрести, — советовала она. — Вон на солдатиках она какая справная». Владимир Ильич на это только улыбался. Теперь, узнав, что ему привезли форму, что он является красноармейцем, она непременно обрадуется.
      Начал знакомиться с товарищами и задавал тут же вопросы. Его интересовало и положение на фронте, и состояние морального духа войск, и как население относится к Советской власти. Вопросов было много. А время, как назло, бежало быстро.
      Приоткрылась дверь. Заглянула Фотиева.
      Военные товарищи поняли, что их время давно истекло, но Владимир Ильич дал секретарю знак, что еще две-три минуты — и разговор будет закончен. А когда Владимир Ильич узнал, что к нему приехали товарищи многих национальностей, а один даже из Югославии, сказал:
      — Прекрасно. Полный Интернационал! А вы, товарищ Франц, как оказались у нас в России?
      — Служил в чехословацком корпусе. Когда он восстал, мы с товарищами коммунистами перешли на сторону Красной Армии. Теперь воюем за Советскую власть. Бьем белых.
      — Советская Россия благодарна вам за помощь, товарищ Франц. — И вдруг обратился к Данилову: — А вас я где-то встречал.
      — Так точно, товарищ Ленин. Я учился в Кремле на пулеметных курсах. Однажды в апреле девятнадцатого года был даже председателем вечера, на котором вы выступали перед курсантами.
      — Да, да1 Помню. Курсам вручали тогда Красное знамя Рогожско-Симоновского райкома РКП (б).
      — Так точно.
      — Как сейчас служится?
      — Бьем белогвардейцев, товарищ Ленин. Теперь в нашем полку прибыло. Будем бить еще сильнее: и за вас, и за Михаила Ивановича Калинина. А если надо, и умрем за нашу народную власть.
      — А вот умирать не стоит. Надо врага победить, а себя сохранить! Так, кажется, говорят в народе?
      Владимир Ильич точно помолодел. Он весело распрощался с товарищами и направил их к Михаилу Ивановичу Калинину.
      Красноармейское обмундирование так весь день и лежало на столе. А после того как прием посетителей был окончен, Владимир Ильич снова посмотрел на новое красноармейское обмундирование, потом на свой костюм и, вспомнив слова домработницы, улыбнулся и вслух сказал себе:
      — Ну что ж, почетный красноармеец Ульянов, как говорил Александр Васильевич Суворов о воинах, «до издыхания будь верен Отечеству».
     
     
      Прошу разбудить
     
      Часто Владимир Ильич работал по ночам Всегда спешил что-то непременно закончить сегодня и всегда, ложась спать или заглядывая на кухню, чтобы перекусить или выпить чаю, старался делать это тихо, чтобы не потревожить шумом Марию Ильиничну и Надежду Константиновну.
      Сегодня так заработался, что едва оторвался от дел. Взглянув в окно, удивился: уж не светает ли?
      Отчетливо в ночи вырисовывалась Троицкая башня, а город спал — в окнах домов ни огонька. Владимир Ильич вышел в столовую, где у дверей стояли часы, включил свет, посмотрел и ахнул: действительно, ночь уже давно пошла на убыль, и вот-вот небо вспыхнет бледным румянцем восхода. Часы упрямо отбивали время, маятник за стеклянными дверцами равномерно качался: значит, все точно, проработал всю ночь. А завтра он обязательно должен проснуться не позднее десяти часов.
      Зная, что жена и сестра оберегают его отдых и потому могут без напоминания не разбудить, мол, пускай поспит (Владимир Ильич всегда вставал сам, как бы поздно ни ложился), — на этот раз боясь все же проспать, он вернулся к себе, оторвал листок бумаги, написал записку и положил на стол в столовой, которая была проходной комнатой. Владимир Ильич надеялся, что Мария Ильинична (она работала в газете «Правда» и уходила первой) или Надежда Константиновна обязательно прочтут записку. Еще раз взглянув на часы, погасил свет и лег спать.
      Утром первой записку заметила Мария Ильинична. Прочитав, тихо позвала Надежду Константиновну.
      — Надюша, ты посмотри, Володя снова проработал всю ночь, — и подала записку.
      Надежда Константиновна настороженно бросила взгляд на записку. Владимир Ильич писал:
      «Марии Ильиничне и Надежде Константиновне.
      Прошу меня разбудить не позже 10 час. утра. Сейчас 4 1/4, я спать не могу: вполне здоров. Иначе потеряю зря и завтрашний день и останусь без налаженного режима.
      Ленин».
      — Ты посмотри, как официально: «Марии Ильиничне и Надежде Константиновне». Марии и Надежде два раза подчеркнул. И — «Ленин». И это он называет «налаженным режимом». Спать, видите ли, не могу.
      — Ему, Надя, нужно об этом сказать. А сегодня пусть спит, я уверена, что лег он еще позже, чем написал.
      Они пошли на кухню. Позавтракали, К десяти часам приготовили ему завтрак.
      — Будем будить? — Надежда Константиновна посмотрела на Марию Ильиничну.
      — Нет, нет. Пусть спит?
      — Да... Пусть поспит!
      Но когда часы отбили десять, Надежда Константиновна все же не посмела не выполнить просьбу, разбудила его:
      — Володя — десять часов!
      — Спасибо, Наденька. Встаю! — и Владимир Ильич сразу поднялся. — Понимаете, столько накопилось неотложных дел — малость заработался...
     
     
      Пост № 27
     
      Курсанту Русанову не везло: давно в Кремле — и не встретил ни разу Владимира Ильича... И вот — наконец-то! — пост № 27. Неужели и на этот раз не повезет?
      Русанов представлял, как он встретится с Владимиром Ильичем, как будет разговаривать...
      Мысли Русанова прервал шагающий по коридору человек — среднего роста, в простеньком штатском костюме, он явно шел в квартиру Председателя Совнаркома. Курсант подтянулся и быстро стал у него на пути.
      — Здравствуйте, товарищ, — сказал человек.
      — Здравствуйте! — как-то само собой вырвалось у Русанова, но он сразу же решительно потребовал пропуск.
      — Извините, пожалуйста, но пропуск я оставил дома, — и человек поднял на часового удивленные карие глаза.
      — В квартиру Владимира Ильича Ленина пропустить не могу.
      Человек усмехнулся и спросил:
      — Вы первый раз здесь стоите, товарищ?
      — Без документа пропустить не могу, — вместо ответа заявил Русанов.
      — А может быть, товарищ, вы все же пропустите меня?
      — Нет! — твердо сказал Русанов. — Приказ коменданта Кремля: без пропуска и личного разрешения товарища Ленина никого не пропускать.
      — Да, но я здесь живу, — попытался убедить курсанта человек.
      — Не могу знать! — категорично ответил Русанов.
      Человек взялся за отворот пиджака, внимательно посмотрел на часового, извинился и быстро зашагал обратно.
      Сменившись с поста, Русанов сразу же доложил начальнику караула, что какой-то неизвестный мужчина пытался пройти в квартиру Председателя Совнаркома без пропуска.
      В караульном помещении засмеялись.
      — А ты знаешь, кого ты не пропустил? — спросил его начальник караула.
      Русанов пожал плечами: мол, откуда мне знать.
      — Ты не пропустил самого товарища Ленина!
      — Разыгрываете! — сказал курсант. Но когда узнал, что действительно не пропустил Владимира Ильича, целый день ходил расстроенным, угрюмым.
      Вечером, стоя на посту, Русанов беспокойно думал: с минуты на минуту должен появиться Владимир Ильич; как он посмотрит Председателю Совнаркома в глаза, как объяснит свой поступок?
      Заметив Владимира Ильича, Русанов заволновался еще сильнее — готов был провалиться сквозь землю. А когда Владимир Ильич подошел к нему и протянул пропуск, Русанов, покраснев, тихо сказал:
      — Простите, пожалуйста, товарищ Ленин, что утром так получилось.
      — Почему простите? — удивился Владимир Ильич.
      — Что не пропустил вас в собственную квартиру.
      — И хорошо сделали, товарищ! — Владимир Ильич внимательно посмотрел на часового и добавил: — Да, да! Службу несете правильно. Очень правильно! А виноват был я. Кто, как не Председатель Совнаркома, должен точно выполнять установленные порядки? Вы, пожалуйста, извините меня, что так получилось.
     
     
      Две записки
     
      Тишину парка нарушило тарахтение мотора. Это отвлекло Владимира Ильича от раздумий, он невольно остановился, прислушался и, решив, что, наверное, пришла машина из Кремля, направился к Большому дому.
      У Северного флигеля стоял автомобиль. Около него прохаживался шофер. Владимир Ильич оживился и поспешил узнать, с какими новостями и кто прибыл из Москвы, А шофер обрадовался тому, что Председатель Совета Народных Комиссаров один гуляет, и, поздоровавшись, справился, как он себя чувствует.
      — Прекрасно! — бодро ответил Владимир Ильич и поинтересовался: — Что нового в Москве?
      Шофер уклончиво ответил:
      — Все по-старому, товарищ Ленин.
      — А точнее? — и, прищурив глаза, Владимир Ильич внимательно посмотрел на шофера.
      Тот невольно замялся и ничего вразумительного не ответил.
      Конец весны и первый месяц лета 1922 года были трудными для Владимира Ильича. В Горки он вынужден был уехать из-за резкого ухудшения здоровья. Шофер знал это и, чтобы не расстраивать Владимира Ильича плохими вестями, переминаясь с ноги на ногу, словно держал на плечах что-то непосильно тяжелое, молчал.
      — Значит, все по-старому? — снова спросил Владимир Ильич.
      — Да, товарищ Ленин.
      Владимир Ильич улыбнулся. Он понял, что от шофера ничего не добьется, и стал молча наблюдать за ним.
      Не зная, что предпринять и куда деться от пристального взгляда Владимира Ильича, шофер, пока не появился товарищ от Дзержинского, начал копаться в моторе. Но долго отмалчиваться не смог, вытерев тряпкой руки, сказал:
      — Техника любит, чтобы ее берегли. Побольше бы таких машин.
      — Да-а-а, — вздохнул Владимир Ильич, оперся о капот машины (видно было, что стоять для него утомительно) и поинтересовался:
      — Трудно водить автомобиль?
      — Нет, товарищ Ленин. Проще простого.
      — А вот в это я не поверю... Так, говорите, простаивают машины?
      — Нет, товарищ Ленин, этого я не говорил.
      Увидев идущего к машине военного с начальником охраны, Владимир Ильич снова оживился. Выслушал скупой доклад начальника охраны, потом военный товарищ подал ему конверт.
      — Товарищ Дзержинский просил передать.
      — Феликс Эдмундович? Как он себя чувствует?
      — По-моему, хорошо, товарищ Ленин.
      Приняв конверт, Владимир Ильич весело сузил глаза. Он старался показать, что чувствует себя хорошо и что здоровье его не такое уж плохое.
      — Посмотрим, что Феликс Эдмундович пишет. А... Вот оно что... — Владимир Ильич вспомнил про записку, которую он направил Дзержинскому относительно своего гаража.
      На листке бумаги он написал ему:
      «...т. Дзержинский! У меня возникает серьезное опасение: нет ли «преувеличения» в расходах на мой гараж», — Владимир Ильич оторвался от письма и
      хотел «мой» зачеркнуть, но, решив, что так будет вернее, стал писать дальше. — Не пора ли «сжать» сие учреждение и сократить расходы на него? Все и все расходы сжимают. Прошу вас...» — Владимир Ильич снова перестал писать и задумался. Совнаркомовский гараж, о котором он писал Дзержинскому, представлялся ему весьма громоздким и убыточным. Главное, от машин, если они стоят без дела, мало пользы. Их нужно передать хотя бы в распоряжение ВЧК. Владимир Ильич прочел записку и закончил ее просьбой, чтобы Феликс Эдмундович поручил «надежному, толковому, знающему человеку проверить, нельзя ли сократить и сжать расходы по этой статье и побольше сократить».
      Феликс Эдмундович, получив такую записку, сразу же позвонил Александру Дмитриевичу Цюрупе, переговорил с ним и решил лично проверить состояние гаража. После проверки на записке Владимира Ильича Дзержинский сделал короткое заключение:
      «Считаю, что тут сокращение недопустимо. Гараж имеет 6 машин и всего 12 людей. Ставки общие. Уход за машинами хорош. Машины зря не гоняются».
      И вот это заключение у Владимира Ильича в руках. Он перечитал его еще раз и, посмотрев на военного, подумал: «Может, Феликс Эдмундович и прав». Вздохнул. Распрощался с товарищами и поднялся к себе. Сел в кресло. За окном ветер играл молодой зеленью листвы.
      Вошла Надежда Константиновна:
      — Устал, Володя?
      — Нет, нет, Наденька, — схитрил Владимир Ильич и добавил: — Прекрасно прошелся по парку.
      — А это что? — спросила она, увидев лежавшую на столе записку.
      — От Феликса Эдмундовича.
      — Что он пишет? — спросила Надежда Константиновна.
      — Просил его проверить совнаркомовский гараж. Много там машин, много.
      — Это шесть-то машин много?! — прочитав записку, удивилась Надежда Константиновна.
      — Просил Феликса Эдмундовича ужать гараж — не вышло.
      — Ужать гараж? — спросила Надежда Константиновна. — И правильно, что не вышло. Ведь шесть машин на весь Совнарком!
      Владимир Ильич вздохнул:
      — Как мы чертовски бедны! Ведь очень обидно, если машины в гараже простаивают без дела, а они нужны республике!
      Владимир Ильич встал, прошелся по комнате и сказал:
      — Ничего! Будут у нас машины! Все будет! Дайте только срок!