На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Настрои Сытина Радиоспектакли Детская библиотека

Андерсен, Огниво. Илл.— В. Таубер. 1962 г.

Ганс Кристиан Андерсен

Огниво

Илл.— В. Таубер

*** 1962 ***


DjVu

 


Сказка «Огниво» возникла на основе народного источника, который Андерсен знал с детства. Она известна в различных вариантах под названиями: «Дух в свече», «Чудо», «Деньги могут всему помочь», «Принцесса и двенадцать пар золоченых башмачков», «Мальчик и монах» и т. д.
Текст: sheba.spb.ru/bib/andersen-ognivo.htm

      К. Паустовский
      ВЕЛИКИЙ СКАЗОЧНИК
     
      Мне было всего семь лет, когда я познакомился с писателем Кристианом Андерсеном.
      Случилось это в зимний вечер 31 декабря 1899 года, — всего за несколько часов до наступления двадцатого столетия. Веселый датский сказочник встретил меня на пороге нового века.
      Он долго рассматривал меня, прищурив один глаз и посмеиваясь, потом достал из кармана белоснежный душистый платок, встряхнул им, и из платка выпала большая белая роза. Сразу же вся комната наполнилась ее серебряным светом и непонятным медленным звоном. Оказалось, что это звенят лепестки розы, ударившись о кирпичный пол подвала, где жила тогда наша семья.
      Я должен сказать, что этот случай с Андерсеном был тем явлением, которое старомодные писатели называли «сном наяву». Просто это мне, должно быть, привиделось.
      В тот зимний вечер, о котором я рассказываю, у нас в семье украшали елку. По этому случаю взрослые отправили меня на улицу, чтобы я раньше времени не радовался этой елке.
      Я никак не мог понять, почему нельзя радоваться раньше какого-то твердого срока. По-моему, радость была не такая частая гостья в нашей семье, чтобы заставлять нас, детей, томиться, дожидаясь ее прихода.
      Но, как бы там ни было, меня услали на улицу. Наступило то время сумерек, когда фонари еще не горели, но могли вот-вот зажечься. И от этого «вот-вот», от ожидания внезапно вспыхивающих фонарей у меня замирало сердце. Я хорошо знал, что в зеленоватом газовом свете тотчас появятся в глубине зеркальных магазинных витрин разные волшебные вещи: коньки «снегурки», витые свечи всех цветов радуги, маски клоунов в маленьких белых цилиндрах, оловянные кавалеристы на горячих гнедых лошадях, хлопушки и золотые бумажные цепи. Непонятно почему, но от этих вещей сильно пахло клейстером и скипидаром.
      Я знал со слов взрослых, что вечер 31 декабря 1899 года был совершенно особенный. Чтобы дождаться такого же вечера, нужно было прожить еще сто лет. А это, конечно, почти никому не удастся.
      Я спросил у отца, что значит «особенный вечер». Отец объяснил мне, что этот вечер называется так потому, что он не похож на все остальные.
      Действительно, зимний вечер в последний день 1899 года был непохож на все остальные. Снег падал медленно и важно, и хлопья его были такие большие, что казалось, с неба слетают на город легкие белые розы. И по всем улицам слышался глухой перезвон извозчичьих бубенцов.
      Когда я вернулся домой, елку тотчас зажгли, и в комнате началось такое веселое потрескиванье свечей, будто вокруг лопались сухие стручки акации.
      Около елки лежала толстая книга — подарок от мамы. Это были сказки Ханса Кристиана Андерсена.
      Я сел под елкой и раскрыл книгу. В ней было много разноцветных картинок, прикрытых папиросной бумагой. Приходилось осторожно отдувать эту бумагу, чтобы увидеть картинки, еще липкие от краски.
      Там сверкали бенгальским огнем стены снежных дворцов, дикие лебеди летели над морем, в котором, как лепестки цветов, отражались розовые облака, и оловянные солдатики стояли на часах на одной ноге, сжимая длинные ружья.
      Я начал читать и зачитался так, что, к огорчению взрослых, почти не обратил внимания на нарядную елку.
      Прежде всего я прочел сказку о стойком оловянном солдатике и маленькой прелестной плясунье, потом — сказку о снежной королеве. Удивительная и, как мне показалось, душистая, подобно дыханию цветов, человеческая доброта исходила от страниц этой книги с золотым обрезом.
      Потом я задремал под елкой от усталости и жара свечей и сквозь эту дремоту увидел самого Андерсена. С тех пор мое представление о нем всегда было связано с этим приятным сном.
      Тогда я еще не знал, конечно, двойного смысла андерсеновских сказок. Я не знал, что в каждой детской сказке заключена вторая, которую в полной мере могут понять только взрослые.
      Это я понял гораздо позже. Понял, что мне просто повезло, когда в канун трудного и великого двадцатого века мне встретился милый чудак и поэт Андерсен и научил меня светлой вере в победу солнца над мраком и доброго человеческого сердца над злом. Тогда я уже знал пушкинские слова: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!» — и был почему-то уверен, что Пушкин и Андерсен были закадычными друзьями и, встречаясь, хлопали, наверное, друг друга по плечу и смеялись.
     
      Биографию Андерсена я узнал значительно позже. С тех пор она всегда представлялась мне в виде интересных картин, похожих на рисунки к его рассказам.
      Андерсен всю свою жизнь умел радоваться, хотя детство его не давало для этого никаких оснований. Родился он в 1805 году, во время наполеоновских войн, в старом датском городе Оденсе, в семье сапожника.
      Оденсе лежит в одной из котловин среди низких холмов на острове Фюн. В котловинах на этом острове почти всегда застаивался туман, а на вершинах холмов цвел вереск и уныло шумели сосны.
      Если хорошенько подумать, на что был похож Оденсе, то, пожалуй, можно сказать, что он больше всего напоминал игрушечный город, вырезанный из почернелого дуба.
      Недаром Оденсе славился своими резчиками по дереву. Один из них, средневековый мастер Клаус Берг, вырезал из черного дерева огромный алтарь для собора в Оденсе. Алтарь этот, величественный и грозный, наводил оторопь не только на детвору, но даже на взрослых.
      Но датские резчики делали не только алтари и статуи святых, — они предпочитали вырезать из больших кусков дерева те фигуры, что, по морскому обычаю, украшали форштевни парусных кораблей. То были грубые, но выразительные статуи мадонн, морского бога Нептуна, нереид, дельфинов и изогнувшихся морских коньков. Эти статуи раскрашивали золотом, охрой и кобальтом, причем клали краску так густо, что морская волна не могла в течение многих лет смыть ее или повредить.
      По существу эти резчики корабельных статуй были поэтами моря и своего ремесла. Не зря же из семьи такого резчика вышел один из величайших скульпторов XIX века, друг Андерсена, датчанин Бертель Торвальдсен.
      Маленький Андерсен видел замысловатые работы резчиков не только на кораблях, но и на домах Оденсе. Должно быть, он знал в Оденсе тот старый-престарый дом, где год постройки был вырезан на деревянном толстом щите в рамке из тюльпанов и роз. Там же было вырезано целое стихотворение, и дети выучивали его наизусть. Он даже описал этот дом в одной из своих сказок.
      А у отца Андерсена, как у всех башмачников, висела над дверью деревянная вывеска с изображением орла с парой голов — в знак того, что башмачники всегда шьют только парную обувь.
      Дед Андерсена тоже был резчиком по дереву. В старости он занимался тем, что вырезал всякие причудливые игрушки — людей с птичьими головами или коров с крыльями — и раздаривал эти фигурки соседским мальчишкам. Дети радовались, а родители, как водится, считали старого резчика слабоумным и дружно насмехались над ним.
      Андерсен вырос в бедности. Единственной гордостью семьи Андерсенов была необыкновенная чистота в их доме, ящик с землей, где густо разрастался лук, и несколько вазонов на окнах: в них цвели тюльпаны. Их запах сливался с дребезжащим перезвоном колоколов, стуком отцовского сапожного молотка, лихой дробью барабанщиков около казармы, свистом флейты бродячего музыканта и хриплыми песнями матросов, выводивших по каналу неуклюжие барки в соседний фиорд.
      По праздникам матросы устраивали борьбу на узкой доске, перекинутой с борта одного корабля на другой. Побежденный падал в воду под хохот зрителей.
      Во всем этом небогатом разнообразии людей, небольших событий, красок и звуков, окружавших тихого мальчика, он находил повод для того, чтобы выдумывать невероятные истории.
      Пока он был еще слишком мал, чтобы решиться рассказывать эти истории взрослым. Решимость пришла позже. Тогда оказалось, что эти истории называются сказками, дают людям повод для размышления и приносят им много радости.
      В доме у Андерсенов у мальчика был только один благодарный слушатель — старый кот по имени Карл. Но у Карла был крупный недостаток: кот часто засыпал, не дослушав до конца интересную сказку. Кошачьи годы, как говорится, брали свое. Но мальчик не сердился на старого кота: он все ему прощал за то, что Карл никогда не позволял себе сомневаться в существовании колдуний, хитреца Клумпе-Думпе, догадливых трубочистов, говорящих цветов и лягушек с брильянтовыми коронами на голове.
      Первые сказки мальчик услышал от отца и старух из соседней богадельни. Весь день эти старухи пряли, сгорбившись, серую шерсть и бормотали свои нехитрые рассказы. Мальчик переделывал эти рассказы по-своему, украшая их, как бы расцвечивая свежими красками, и в неузнаваемом виде снова рассказывал их, но уже от себя, богаделкам. А те только ахали и шептались между собой, что маленький Кристиан слишком умен и потому не заживется на свете.
      Прежде чем рассказывать дальше, надо остановиться на том свойстве Андерсена, о котором я уже вскользь говорил: на его умении радоваться всему интересному и хорошему, что попадается на каждой тропинке и на каждом шагу.
      Пожалуй, неправильно называть это свойство умением. Гораздо вернее назвать его талантом, редкой способностью замечать то, что ускользает от ленивых человеческих глаз.
      Мы ходим по земле, но часто ли нам приходит в голову желание нагнуться и тщательно рассмотреть эту землю, рассмотреть все, что находится у нас под ногами. А если бы мы нагнулись или — даже больше — легли бы на землю и начали рассматривать ее, то на каждой пяди мы бы нашли много любопытных и прекрасных вещей.
      Разве не прекрасен сухой мох, рассыпающий из своих кувшинчиков изумрудную пыльцу, или цветок подорожника, похожий на сиреневый пышный султан? Или обломок перламутровой ракушки, такой крошечный, что из него нельзя сделать даже карманное зеркальце для куклы, но достаточно большой, чтобы бесконечно переливаться и блестеть таким же множеством опаловых красок, каким горит на вечерней заре небо над Балтикой?
      Разве не прекрасна каждая травинка, наполненная пахучим соком, и каждое летучее семечко липы? Из него обязательно вырастет могучее дерево, и однажды тень от его листвы стремительно рванется от порывистого ветра и разбудит девушку, уснувшую в саду. И она медленно откроет глаза, полные свежей синевы и восхищения перед зрелищем поздней весны.
      Да мало ли что увидишь у себя под ногами! Обо всем этом можно написать поэмы, рассказы и сказки, — такие сказки, что люди будут только качать головами от удивления и говорить друг другу: «Откуда только взялся такой благословенный дар у этого долговязого сына башмачника из Оденсе? Должно быть, он все-таки колдун!»
      Но детей вводит в волшебный мир сказки не только народная поэзия, но и театр. Спектакль дети почти всегда принимают как сказку.
      Яркие декорации, свет масляных ламп, бряцанье рыцарских доспехов, гром музыки, подобный грому сражения, слезы принцесс с синими ресницами, рыжебородые злодеи, сжимающие рукоятки зазубренных мечей, пляски девушек в воздушных нарядах — все это никак не походит на действительность и, конечно, может происходить только в сказке.
      В Оденсе был свой театр. Там маленький Кристиан впервые увидел пьесу с романтическим названием «Дунайская дева». Он был ошеломлен этим спектаклем и с тех пор стал ярым театралом на всю свою жизнь, до самой смерти.
      Но на театр не было денег. И мальчик заменил подлинные спектакли воображаемыми. Он подружился с городским расклейщиком афиш Петером, начал помогать ему, а за это Петер дарил Кристиану по одной афише каждого нового спектакля.
      Кристиан приносил афишу домой, забивался в угол и, прочитав название пьесы и имена действующих лиц, тут же выдумывал свою захватывающую дух пьесу, под тем же названием, которое стояло на афише.
      Выдумывание это длилось по нескольку дней. Так создавался тайный репертуар детского воображаемого театра, где мальчик был автором и актером, музыкантом и художником, осветителем и певцом.
      Андерсен был единственным ребенком в семье и, несмотря на бедность родителей, жил вольно и беззаботно. Его никогда не наказывали. Он занимался только тем, что мечтал. Это обстоятельство даже помешало ему вовремя научиться грамоте: он одолел ее позже, чем все мальчики его возраста.
      Больше всего времени Кристиан проводил на старой мельнице на реке Оденсе. Мельница эта вся тряслась от старости, окруженная обильными брызгами и потоками воды. Зеленые бороды тяжелой тины свешивались с ее дырявых лотков. У берегов запруды плавали в ряске ленивые рыбы.
      Кто-то рассказал мальчику, что прямо под мельницей, на другом конце земного шара, находится Китай и что китайцы довольно легко могут прокопать подземный ход в Оденсе и внезапно появиться на улицах заплесневелого датского городка в красных атласных халатах, расшитых золотыми драконами, и с изящными веерами в руках.
      Мальчик долго ждал этого чуда, но оно почему-то не произошло.
      Кроме мельницы, еще одно место в Оденсе привлекало маленького Кристиана. На берегу канала была расположена усадьба старого отставного моряка. В своем саду моряк установил несколько маленьких деревянных пушек и рядом с ними — высокого, тоже деревянного, солдата.
      Когда по каналу проходил корабль, пушки стреляли холостыми зарядами, а солдат палил в небо из деревянного ружья. Так старый моряк салютовал своим счастливым товарищам — капитанам, еще не ушедшим на пенсию.
      Несколько лет спустя Андерсен попал в эту усадьбу уже студентом. Моряка не было в живых. Юного поэта встретил среди цветочных клумб рой красивых и задорных девушек — внучек старого капитана.
      Впервые тогда Андерсен почувствовал любовь к одной из этих девушек, — любовь, к сожалению, безответную и туманную. Такими же были все увлечения женщинами, случавшиеся в его беспокойной жизни.
      Кристиан мечтал обо всем, что только могло прийти ему в голову. Родители же мечтали сделать из мальчика хорошего, портного. Мать учила его кроить и шить. Но мальчик если что-либо и шил, то только пестрые платья из шелковых лоскутков для своих театральных кукол (у него уже был свой собственный домашний театр), а вместо кройки он научился виртуозно вырезать из бумаги замысловатые узоры и маленьких танцовщиц, делающих пируэты. Этим искусством он поражал всех даже в годы своей старости.
      Уменье делать прочные швы впоследствии пригодилось Андерсену. Он так перемарывал рукописи, что на них не оставалось места для поправок, — тогда Андерсен выписывал эти поправки на отдельных листках и тщательно вшивал их нитками в рукопись: ставил на ней заплатки.
      Когда Андерсену исполнилось четырнадцать лет, умер его отец. Вспоминая об этом, Андерсен говорил, что всю ночь над умершим пел сверчок, в то время как мальчик всю ночь проплакал.
      Так под песню запечного сверчка ушел из жизни застенчивый башмачник, ничем не замечательный, кроме того, что он подарил миру своего сына — сказочника и поэта.
      Вскоре после смерти отца Кристиан отпросился у матери и на жалкие сбереженные гроши уехал из Оденсе в столицу Копенгаген — завоевывать счастье, хотя он сам еще толком не знал, в чем оно заключается.
     
      В сложной биографии Андерсена нелегко установить то время, когда он начал рассказывать свои первые прелестные сказки.
      С раннего детства его память была полна разных волшебных историй, но они лежали под спудом. Юноша Андерсен считал себя кем угодно — певцом, танцором, декламатором, поэтом, сатириком и драматургом, но только не сказочником. Несмотря на это, отдаленный голос сказки давно слышался то в одном, то в другом из его произведений, как звук чуть затронутой и тотчас же отпущенной струны.
      Не помню, кто из писателей сказал, что сказки делаются из того же вещества, из которого состоят сны.
      Во сне частности нашей реальной жизни свободно и причудливо соединяются во множестве комбинаций, как разноцветные стеклышки в калейдоскопе.
      Ту работу, которую проводит во сне сумеречное сознание, — во время бодрствования совершает наше безграничное воображение. Отсюда, очевидно, и возникла мысль о сходстве снов и сказок.
      Свободное воображение ловит в окружающей нас жизни сотни частностей и соединяет их в стройный и мудрый рассказ. Нет ничего, чем пренебрег бы сказочник, — будь то горлышко пивной бутылки, капля росы на пере, потерянном иволгой, или заржавленный уличный фонарь. Любая мысль — самая могучая и великолепная — может быть выражена при дружеском содействии этих незаметных и скромных вещей.
      Что толкнуло Андерсена в область сказки?
      Сам он говорил, что легче всего писал сказки, оставаясь наедине с природой, «слушая ее голос», особенно в то время, когда он отдыхал в лесах Зеландии, почти всегда окутанных неплотным туманом и дремлющих под слабым мерцанием звезд. Далекий ропот моря, долетавший в чащу этих лесов, придавал им таинственность.
      Но мы также знаем, что многие свои сказки Андерсен писал среди зимы, в разгар детских елочных праздников, и придавал им нарядную и простую форму, свойственную елочным украшениям.
      Что говорить! Приморская зима, ковры снегов, треск огня в печах и сияние зимней ночи — все это располагает к сказке.
      А может быть, толчком к тому, что Андерсен стал сказочником, послужил один случай в Копенгагене.
      Маленький мальчик играл на подоконнике в старом копенгагенском доме. Игрушек было не так уж много — несколько кубиков, старая бесхвостая лошадь из папье-маше, много раз уже выкупанная и потому потерявшая масть, и сломанный оловянный солдатик.
      Мать мальчика, молодая женщина, сидела у окна и вышивала.
      В это время в глубине пустынной улицы со стороны Старого порта, где усыпительно и монотонно покачивались в небе реи кораблей, показался высокий и очень худой человек в черном. Он быстро шел несколько скачущей, неуверенной походкой, размахивая длинными руками, и говорил сам с собой.
      Шляпу он нес в руке, и потому был хорошо виден его большой покатый лоб, орлиный тонкий нос и серые сощуренные глаза.
      Он был некрасив, но изящен и производил впечатление иностранца. Душистая веточка мяты была воткнута в петлицу его сюртука.
      Если бы можно было прислушаться к бормотанию этого незнакомца, то мы бы услышали, как он чуть нараспев читал стихи:
     
      Я сохранил тебя в своей груди,
      О роза нежная моих воспоминаний…
     
      Женщина за пяльцами подняла голову и сказала мальчику:
      — Вот идет наш поэт, господин Андерсен. Под его колыбельную песню ты так хорошо засыпаешь.
      Мальчик посмотрел исподлобья на незнакомца в черном, схватил своего единственного хромого солдатика, выбежал на улицу, сунул солдатика в руку Андерсену и тотчас убежал.
      Это был неслыханно щедрый подарок, и Андерсен понял это. Он воткнул солдатика в петлицу сюртука рядом с веточкой мяты — как драгоценный орден, потом вынул платок и слегка прижал его к глазам, — очевидно, недаром друзья обвиняли его в чрезмерной чувствительности.
      А женщина, подняв голову от вышивания, подумала: как хорошо и вместе с тем трудно было бы ей жить с этим поэтом, если бы она могла полюбить его. Вот, говорят, что даже ради молодой певицы Иенни Линд, в которую он был влюблен, — все звали ее «ослепительной Иенни», — Андерсен не захотел отказаться ни от одной из своих поэтических привычек и выдумок…
      А этих выдумок было много. Однажды он даже придумал прикрепить к мачте рыбачьей шхуны эолову арфу, чтобы слушать ее жалобное пение во время угрюмых северо-западных ветров, постоянно дующих в Дании.
     
      Андерсен считал свою жизнь прекрасной, но, конечно, лишь в силу детской своей жизнерадостности. Эта незлобивость по отношению к жизни обычно бывает верным признаком внутреннего богатства. Таким людям, как Андерсен, нет охоты растрачивать время и силы на борьбу с житейскими неудачами, когда вокруг так явственно сверкает поэзия, — и нужно жить только в ней, жить только ею и не пропустить то мгновение, когда весна прикоснется губами к деревьям. Как бы хорошо никогда не думать о житейских невзгодах! Что они стоят по сравнению с этой благодатной, душистой, ослепляющей весной!
      Андерсену хотелось так думать и так жить, но действительность совсем не была милостива к нему.
      Было много, слишком много огорчений и обид, особенно в первые годы в Копенгагене, в годы нищеты и пренебрежительного покровительства со стороны признанных поэтов, писателей и музыкантов.
      Слишком часто, даже в старости, Андерсену давали понять, что он «бедный родственник» в датской литературе и что ему — сыну сапожника и бедняка — следует знать свое место среди господ советников и профессоров.
      Андерсен говорил, что за свою жизнь он выпил не одну чашу горечи. Его замалчивали, на него клеветали, над ним насмехались. За что?
      За то, что в нем текла «мужицкая кровь», что он не был похож на спесивых и благополучных обывателей, за то, что он был истинным поэтом «божьей милостью», был беден — и, наконец, за то, что он не умел жить.
      Неумение жить считалось самым тяжким пороком в филистерском обществе Дании. Андерсен был просто неудобен в этом обществе — этот чудак, этот, по словам философа Кьеркегора, оживший смешной поэтический персонаж, внезапно появившийся из книги стихов и навсегда забывший секрет, как вернуться обратно на пыльную полку библиотеки.
      «Все хорошее во мне топтали в грязь», — говорил о себе Андерсен. Говорил он и более горькие вещи, сравнивая себя с тонущей собакой, в которую мальчишки швыряют камни, но не из злости, а ради пустой забавы.
      Да, жизненный путь этого человека, умевшего видеть по ночам тихое сияние шиповника и слышать воркотню старого пня в лесу, не был усыпан венками.
      Андерсен часто страдал, страдал жестоко, и можно только преклоняться перед мужеством этого человека, не растерявшего на своем житейском пути ни доброжелательства к людям, ни жажды справедливости, ни способности видеть поэзию всюду, где она есть.
      Он страдал, но он не покорялся. Он часто негодовал. Он гордился своей кровной близостью к беднякам — крестьянам и рабочим. В «Союзе рабочих» он первый из датских писателей начал читать рабочим свои удивительные сказки.
      Он становился ироничен и беспощаден, когда дело касалось пренебрежения к простому человеку, несправедливости и лжи. Рядом с детской сердечностью в нем жил едкий сарказм. С полной силой он выразил его в своей великой сказке о голом короле.
      Когда умер скульптор Торвальдсен, сын бедняка, то Андерсену была невыносима мысль, что за гробом великого мастера впереди всех будет напыщенно шествовать датская знать.
      Андерсен написал кантату на смерть Торвальдсена. Он собрал на похороны детей бедняков со всего Копенгагена. Дети шли цепью по сторонам похоронной процессии и пели кантату Андерсена, начинавшуюся словами:
     
      Дорогу дайте к гробу беднякам,—
      Из их среды почивший вышел сам…
     
      Андерсен писал о своем друге поэте Ингемане, что тот разыскивал семена поэзии на крестьянской земле. С гораздо большим правом эти слова относятся к самому Андерсену. Он собирал зерна поэзии с крестьянских полей, согревал их у своего сердца, сеял в низких хижинах, и из этих семян вырастали и расцветали невиданные и великолепные цветы поэзии, радовавшие сердца бедняков.
      Были у Андерсена целые годы душевной путаницы и мучительных поисков своей настоящей дороги. Сам Андерсен долго не знал, какие области искусства сродни его таланту.
      «Как горец вырубает ступеньки в гранитной скале, — говорил о себе под старость Андерсен, — так я медленно и тяжело завоевывал свое место в литературе».
      Он толком не знал своей силы, пока поэт Ингеман не сказал ему шутя: «Вы обладаете драгоценной способностью находить жемчуг в любой сточной канаве».
      Эти слова открыли Андерсену самого себя.
      И вот — на двадцать третьем году жизни — первая подлинно андерсеновская книга «Прогулка на остров Амагер». В этой книге Андерсен решил, наконец, выпустить в мир «пестрый рой своих фантазий».
      Первый легкий трепет восхищения перед неведомым до тех пор поэтом прошел по Дании. Будущее становилось ясным.
      На первый же скудный гонорар от своих книг Андерсен устремился в путешествие по Европе.
     
      Беспрерывные поездки Андерсена можно с полным правом назвать путешествиями не только по земле, но и по своим великим современникам: потому что, где бы Андерсен ни был, он всегда знакомился со своими любимыми писателями, поэтами, музыкантами и художниками.
      Такие знакомства Андерсен считал не только естественными, но просто необходимыми. Блеск ума и таланта великих современников Андерсена наполнял его ощущением свежести и собственной силы.
      И в этом длительном светлом волнении, в постоянной смене стран, городов, народов и попутчиков, в волнах «дорожной поэзии», в удивительных встречах и не менее удивительных размышлениях прошла вся жизнь Андерсена.
      Он писал всюду, где его заставала жажда писать. Кто сочтет, сколько царапин оставило его торопливое перо на оловянных чернильницах в гостиницах Рима и Парижа, Афин и Константинополя, Лондона и Амстердама!
      Я сознательно упомянул о торопливом пере Андерсена. Придется на минуту отложить рассказ о его путешествиях, чтобы объяснить это выражение.
      Андерсен писал быстро, хотя потом долго и придирчиво правил свои рукописи.
      Писал он быстро потому, что обладал даром импровизации. Андерсен был чистейшим образцом импровизатора. Бесчисленные мысли и образы роились у него во время работы. Нужно было спешить, чтобы записать их, пока они еще не ускользнули из памяти, не погасли и не скрылись из глаз. Нужно было обладать необыкновенной зоркостью, чтобы ловить на лету и закреплять те картины, что вспыхивали и мгновенно гасли, как ветвистый узор молнии на грозовом небе.
      Импровизация — это стремительная отзывчивость поэта на любую чужую мысль, на любой толчок извне, немедленное превращение этой мысли в потоки образов и гармонических картин. Она возможна лишь при огромном запасе наблюдений и великолепной памяти.
      Свою повесть об Италии Андерсен написал как импровизатор. Поэтому он и назвал ее этим словом — «Импровизатор». И, может быть, глубокая и почтительная любовь Андерсена к Гейне объяснялась отчасти тем, что в немецком поэте Андерсен видел своего собрата по импровизации.
      Но вернемся к путешествиям Кристиана Андерсена.
      Первое путешествие он совершил по Каттегату, заполненному сотнями парусных кораблей. Это была очень веселая поездка. В то время в Каттегате появились первые пароходы — «Дания» и «Каледония». Они вызвали целый ураган негодования среди шкиперов парусных кораблей.
      Когда пароходы, надымив на весь пролив, смущенно проходили сквозь строй парусников, их подвергали неслыханным насмешкам и оскорблениям. Шкиперы посылали им в рупор самые отборные проклятья. Их обзывали «трубочистами», «дымовозами», «копчеными хвостами» и «вонючими лоханками». Эта жестокая морская распря очень забавляла Андерсена.
      Но плавание по Каттегату было не в счет. После него начались «настоящие путешествия» Андерсена. Он много раз объездил всю Европу, был в Малой Азии и даже в Африке.
      Он познакомился в Париже с Виктором Гюго и великой артисткой Рашель, беседовал с Бальзаком, был в гостях у Гейне. Он застал немецкого поэта в обществе молоденькой прелестной жены-парижанки, окруженной кучей шумных детей. Заметив растерянность Андерсена (сказочник втайне побаивался детей), Гейне сказал:
      — Не пугайтесь. Это не наши дети. Мы их занимаем у соседей.
      Дюма водил Андерсена по дешевым парижским театрам, а однажды Андерсен видел, как Дюма писал свой очередной роман, то громко ссорясь с его героями, то покатываясь от хохота.
      Вагнер, Шуман, Мендельсон, Россини и Лист играли для Андерсена свои вещи. Листа Андерсен называл «духом бури над струнами».
      В Лондоне Андерсен встретился с Диккенсом. Они пристально посмотрели друг другу в глаза. Андерсен не выдержал, отвернулся и заплакал. То были слезы восхищения перед великим сердцем Диккенса.
      Потом Андерсен был в гостях у Диккенса, в его маленьком доме на взморье. Во дворе заунывно играл шарманщик-итальянец, за окном в сумерках блестел огонь маяка; мимо дома проплывали, выходя из Темзы в море, неуклюжие пароходы, а отдаленный берег реки, казалось, горел, как торф, — то дымили лондонские заводы и доки.
      — У нас полон дом детей, — сказал Диккенс, хлопнул в ладоши, и тотчас несколько мальчиков и девочек, сыновей и дочерей Диккенса, вбежали в комнату, окружили Андерсена и расцеловали его в благодарность за сказки.
      Но чаще всего и больше всего Андерсен бывал в Италии.
      Рим стал для него, как и для многих писателей и художников, второй родиной.
      Однажды, по пути в Италию, Андерсен проезжал в дилижансе через Швейцарию.
      Была весенняя ночь, полная крупных звезд. В дилижанс село несколько деревенских девушек. Было так темно, что пассажиры не могли рассмотреть друг друга. Но, несмотря на это, между ними начался шутливый разговор. Да, было так темно, что Андерсен заметил только, как поблескивали влажные зубы девушек.
      Он начал рассказывать девушкам о них самих. Он говорил о них, как о прекрасных сказочных принцессах. Он увлекся. Он восхвалял их зеленые загадочные глаза, душистые косы, рдеющие губы и тяжелые ресницы.
      Каждая девушка была по-своему прелестна в описании Андерсена и по-своему счастлива.
      Девушки смущенно смеялись, но, несмотря на темноту, Андерсен заметил, как у некоторых из них блестели на глазах слезы, — то были слезы благодарности доброму и странному попутчику.
      Одна из девушек попросила Андерсена, чтобы он описал им самого себя.
      Андерсен был некрасив. Он знал это. Но сейчас он изобразил себя стройным, бледным и обаятельным молодым человеком, с душой, трепещущей от ожидания любви.
      Наконец дилижанс остановился в глухом городке, куда ехали девушки. Ночь стала еще темнее. Девушки расстались с Андерсеном, причем каждая горячо и нежно поцеловала на прощанье удивительного незнакомца.
      Дилижанс тронулся. Лес шумел за его окнами. Фыркали лошади, и низкие, уже итальянские, созвездия пылали над головой. Андерсен был счастлив так, как, может быть, еще никогда не был счастлив в жизни. Он благословлял дорожные неожиданности, мимолетные и милые встречи.
      Италия покорила Андерсена. Он полюбил в ней все: каменные мосты, заросшие плющом, обветшалые мраморные фасады зданий, оборванных смуглых детей, померанцевые рощи, «отцветающий лотос» — Венецию, статуи Латерана, осенний воздух, холодноватый и пьянящий, мерцание куполов над Римом, старинные холсты, ласкающее солнце и то множество плодотворных мыслей, которые рождала Италия в его сердце.
     
      Умер Андерсен в 1875 году.
      Несмотря на частые невзгоды, ему выпало на долю подлинное счастье быть обласканным своим народом.
      Я не перечисляю тут всего, что написал Андерсен. Вряд ли это нужно. Я хотел только набросать беглый облик этого поэта и сказочника, этого обаятельного чудака, оставшегося до самой своей смерти чистосердечным ребенком, этого вдохновенного импровизатора и ловца человеческих душ — и детских и взрослых.
      Он был поэтом бедняков, несмотря на то, что короли считали за честь пожать его сухощавую руку.
      Он был народным певцом. Вся его жизнь свидетельствует о том, что сокровища подлинного искусства заключены только в сознании народа и нигде больше.
      Поэзия насыщает сердце народа подобно тому, как мириады капелек влаги насыщают воздух Дании. Поэтому, говорят, нигде нет таких широких и ярких радуг, как там.
      Пусть же эти радуги почаще сверкают, как многоцветные триумфальные арки, над могилой сказочника Андерсена и над кустами его любимых белых роз.
     
      1955
     
     
     
      ХАНС КРИСТИАН АНДЕРСЕН. СКАЗКИ. ИСТОРИИ
     
      «Нет на свете такого человека, которому бы хоть раз в жизни не улыбнулось счастье, — утверждал великий датский писатель, оптимист Ханс Кристиан Андерсен. — Только до поры до времени счастье это скрывается там, где его меньше всего ожидают найти». Так и счастье самого Андерсена притаилось, по его словам, в обыкновенном гусином пере, с помощью которого ему хотелось вначале создавать пьесы, романы, стихотворения, путевые очерки, а уже потом — сказки. Долгие годы писатель заблуждался, считая свои сказки чем-то вроде побочного занятия, а себя — драматургом, романистом, поэтом, но отнюдь не сказочником. И страдал, когда его романы (если не считать «Импровизатора», 1835) и, в особенности, пьесы (за исключением пьес-сказок «Грезы короля», 1846; «Дороже жемчуга и злата», 1849; «Оле-Лукойе», 1851) не приносили успеха. Только в конце жизни Андерсен, окончательно разочаровавшись в себе, как в драматурге и романисте, писал: «…драматические работы редко приносят мне радость… Для романов у меня нет достаточных знаний…» Трезво оценив наконец свое истинное дарование, он тогда же признался, что счастье пришло к нему в образе Музы, одарившей его «богатством сказок». Он понял, что сказки его «блестящее, лучшее в мире золото, то золото, что блестит огоньком в детских глазках, звенит смехом из детских уст и из уст их родителей». И когда Андерсен видел, что дети и взрослые довольны сказками, которые лились из-под его пера, он повторял: «Да, и в щепке порою скрывается счастье!»
      Недооценивая свой талант сказочника, Андерсен тем не менее создал более ста семидесяти сказок и историй, ставших любимым чтением детей и взрослых. А его пять романов, более двадцати пьес, восемь путевых очерков и бесчисленное множество стихотворений остались лишь значительными вехами на творческом пути сказочника, потому что работа над ними помогала оттачивать его главное дарование. «Проба пера» в этих жанрах способствовала созданию оригинальной литературной сказки Андерсена, о которой выдающийся норвежский писатель Бьёрнстьерне Бьёрнсон справедливо заметил, что в ней «есть и драма, и роман, и философия» датского сказочника. Именно сказки и истории принесли Андерсену большое признание, намного пережившее их автора. Сказочник умер почти сто лет тому назад, в 1875 году, а сказки его и ныне считаются эталоном величайшего мастерства. Они — своего рода лакмусовая бумажка, на которой испытывается талант того или другого современного сказочника. «Новая литературная сказка, — пишет австрийский литературовед Рихард Бамбергер, — основана не на опыте немецких романтиков, а на опыте датчанина Ханса Кристиана Андерсена, короля сказочников. Кто соразмеряет с искусством Андерсена каждую новую сказку, которую он со всей ответственностью хочет предложить юношеству, тот никогда не ошибется. Сказки Андерсена могут служить мерилом не только благодаря их литературной ценности, но и благодаря многообразию их форм». Не случайно высшая международная награда за лучшие детские книги, за лучшие сказки носит имя Андерсена. Золотой медали Ханса Кристиана Андерсена, присуждаемой с 1956 года (раз в два года) Международным Советом по книгам для детей и юношества во Флоренции, удостоены такие прекрасные сказочники наших дней, как Астрид Линдгрен и Туве Янссон, Джанни Родари и Джеймс Крюс. Они продолжают традиции своего датского предшественника, заложившего основы западноевропейской литературной сказки.
     
      * * *
     
      «Для нас, датчан, — сказал современный датский писатель Ханс Шерфиг, — Ханс Кристиан Андерсен является подлинно национальным, самобытным писателем, неотделимым от наших родных цветущих островов. В нашем сознании он неразрывно связан с историей Дании, ее традициями, природой, характером народа, с его своеобразной склонностью к юмору». Ханс Кристиан Андерсен, почти ровесник XIX века, свидетель его крупнейших событий, сумевший выразить чувства и мысли своих европейских и, особенно, датских современников, родился 2 апреля 1805 года в провинциальном датском городе Оденсе на острове Фюн. Сын сапожника и прачки, житель городской окраины, он рано потерял отца (1816) и с детских лет испытал горечь и унижение бедности. Мальчику пришлось трудиться в мастерской и на фабрике, учиться в школе для бедняков, бывать в больнице и в богадельне. Тогда же, вместе с симпатией к труженикам, к слабым и угнетенным, в нем пробудился интерес к фольклору. В старинном городе Оденсе, славившемся народными обычаями и празднествами, Ханс Кристиан слышал от старух-прядильщиц и знакомой служанки множество народных сказок, песен и поверий. Среди детских впечатлений Андерсена большое место занимают национальные предания и легенды, связанные с оденсенскими достопримечательностями — собором Святого Кнуда, церковью Серых Братьев, Холмом Монахинь, Колокольным омутом на озере. Еще в Оденсе мальчик пристрастился к театру, к чтению и к детски-неосознанному сочинительству, благодаря которому многие из земляков называли его «маленький Вильям Шекспир». В Копенгагене, куда четырнадцатилетний Андерсен приехал совершенно один и всего лишь с несколькими далерами в кармане, он познакомился с жизнью низов датской столицы. Для него самого это были годы голода и холода, неудачных, но настойчивых попыток стать певцом или балетным актером. Вместе с тем этот оборванный, почти всегда голодный подросток, живший милостями расположенных к нему людей, не оставлял мечты стать поэтом. В 1822 году ему посчастливилось опубликовать сборник «Юношеские опыты», куда вошли некоторые из его ранних незрелых и подражательных пьес, новелл и стихотворений. В том же году семнадцатилетний Андерсен, не получивший до тех пор самого элементарного образования, сел на школьную скамью рядом с малышами. Пять лет, сначала в Слагельсе, затем в Хельсингёре, будущий писатель учился под началом невежественного и грубого ректора Мейслинга, корившего юношу его простым происхождением. Но, даже изнемогая под бременем зубрежки и постоянного недоброжелательства ректора, Андерсен писал романы и стихотворения в романтическом духе. Из Хельсингёра юноша рвался в Копенгаген, где была привлекавшая его литературная среда и где жили боготворимые им писатели-романтики Адам Готлиб Эленшлегер и Бернар Северин Ингеман. Вернувшись в 1827 году в Копенгаген и став в 1828 году студентом Университета, Андерсен по-прежнему влачил жалкое существование; да и в дальнейшем, когда случилось чудо и его стали печатать, нужда еще долго, вплоть до 1839 года, не оставляла поэта, так как его литературные заработки были очень скудны. В 1829 году на сцене Королевского театра в Копенгагене была поставлена пьеса Андерсена «Любовь на башне св. Николая, или Что скажет партер» и опубликован его путевой очерк «Прогулка пешком от Хольмского канала до восточной оконечности острова Амагер в 1828–1829 годах». С тех пор жизненный и творческий путь Андерсена фактически сливаются в одну колею. В этом причина того, что его биографы почти всегда освещают подробно лишь детские и юношеские годы сказочника. С 1829 года жизнь Андерсена — бесконечный творческий труд, счастье путешествий по Дании и за границу, калейдоскоп впечатлений и встречи с друзьями: в их числе — Гейне, Гюго, Дюма-отец, Шуман, Рашель, Торвальдсен и другие выдающиеся люди своего времени. Его одинокую жизнь заполняют мечты о счастье, безнадежная любовь к певице Йенни Линд и «духовные детки», как называл он свои сказки. И, наконец, к нему приходит всемирная слава; в Дании, где дольше всего не признавали талант Андерсена, 6 декабря 1867 года его избрали почетным гражданином родного города Оденсе. Умер Андерсен 4 августа 1875 года, а 8 августа были похороны. За гробом великого сказочника, сына сапожника и прачки, шли бедняки и знать, студенты и министры, иностранные послы и датский король. В стране был объявлен национальный траур.
      Начало профессиональной литературной деятельности Андерсена относится к 1820-м годам, к периоду расцвета романтической литературы в Дании, когда, по словам одной из его современниц, «модно было все сказочное и сверхъестественное». Андерсен, которого принято считать последователем немецких и датских романтиков, пережил в юности увлечение творчеством Тика и Шамиссо, Эленшлегера и Ингемана. Его ранние произведения носят следы явных заимствований у этих писателей. Но уже в конце 20-х — начале 30-х годов, когда ему ближе всех был Э.-Т.-А. Гофман с его сочетанием сказочного и реального, Андерсен присматривается к творчеству Бредаля, а позднее и Хейберга. Ведь в творчестве Ханса Кристиана Бредаля появляются уже к этому времени реалистические тенденции, а драматург Йохан Людвиг Хейберг начинает критиковать наиболее неистовые проявления фантастики в романтических произведениях. Позднее Андерсен открывает для себя «цветущую» русскую литературу, приходит в восторг, получив в подарок автограф Пушкина, и восхищается, прочитав «Муму» Тургенева. Последовательно преодолевая влияние писателей романтической школы, Андерсен постоянно искал свой путь, создавая оригинальные, ни с чем не сравнимые литературные авторские сказки.
      В начале XIX века крупнейшие писатели Дании: Адам Эленшлегер, Бернар Северин Ингеман, Николай Фредерик Северин Грундтвиг и др. — познакомились с основными принципами иенской романтической школы, а Эленшлегер, признанный глава датского романтизма, написал в 1802 году манифест романтической школы Дании — поэму «Золотые рога», в которой высказал восхищение перед древностью, «когда на Севере царило сияние, когда небо спустилось на землю». В Дании к этому времени уже существовали внутренние социально-исторические предпосылки для возникновения романтического движения. Трудное политическое и экономическое положение страны в начале XIX века, вызванное ее участием в наполеоновских войнах, недовольство настоящим способствовали развитию национального самосознания и подъему патриотизма в стране. «Как будто народное самосознание, мирно дремавшее в течение восьмидесяти лет, пробудилось благодаря могучему удару грома», — писал Ингеман после знаменитой битвы с английским флотом на рейде Копенгагена 2 апреля 1801 года. В тот день был нанесен страшный удар морскому и торговому могуществу Дании, а жители ее столицы проявили чудеса героизма, защищая родной город. Рост национального самосознания пробудил в самых широких кругах интерес к героическому прошлому Дании, к изучению ее истории, древностей и фольклора. Датский историк Ведель Симонсен разыскивает развалины старинных замков в датских провинциях. В 1817—1820-х годах публикуется «Библиотека саг», начинают издавать датские народные песни, а писатели Юст Маттиас Тиле и Кристиан Винтер выпускают «Датские народные предания» (1818) и «Датские народные сказки» (1823). Причем для Дании, как и для некоторых других стран, в частности, для Франции, характерно то, что многие народные предания, сказки и поверья страны были записаны фольклористами значительно позднее, нежели их использовали авторы литературных сказок, такие, как Ингеман и Андерсен. Потому что систематическое издание народных преданий, сказок, поверий и песен Дании было предпринято крупнейшим датским фольклористом Свеном Грундтвигом лишь в 1850-х годах. В Дании, где романтизм складывался под непосредственным влиянием немецкого, широкой популярностью пользовались в начале XIX века литературные сказки Тика и Шамиссо, Гофмана и Брентано, Ахима фон Арнима и Фуке. В 1816 году Эленшлегер познакомил своих соотечественников с лучшими образцами немецкой народной и литературной сказки, издав сборник в двух томах, озаглавленный «Сказки разных писателей». Туда вошли произведения Музеуса, братьев Гримм, Клейста, Тика, Фуке и др. В творчестве самого Эленшлегера литературная сказка занимает если не главное, то весьма значительное место. На смену философской и дидактической сказке XVIII века, с ее строгим рационализмом и схематичностью образов, пришел новый вид романтической сказки, тесно связанный с фольклором. К нему обращался и Эленшлегер, мечтавший оживить в памяти датчан «древнюю, почти забытую поэзию Севера ради прославления отечества». В первых датских литературных сказках — «Сказание о Ваулюндуре» (1807) и «Сказание о Хроаре» (1816) — Эленшлегер использовал сюжеты северных саг о знаменитых героях древности. Но ввел он в эти сказки и персонажи датских народных преданий — черных эльфов и русалок. В сказках Эленшлегера, пронизанных намеками на современность, в частности, на наполеоновские войны, даровитый, трудолюбивый кузнец Ваулюндур и гуманный король Хроар противопоставляются жестоким феодалам-завоевателям.
      Другого датского романтика — Ингемана — больше привлекал мир средневековья с его христиански-рыцарскими идеалами и мрачной фантастикой. Его сказки («Хелиас и Беатриса» — 1816, «Подземные духи» и «Игра не на жизнь, а на смерть» — 1817) насыщены мистическими и религиозными мотивами, взятыми из средневековых легенд, изобилуют кровавыми тайнами и убийствами. В противоположность Эленшлегеру, положительные герои Ингемана — рыцари-завоеватели, изображенные в привлекательном свете, добрые силы, обитающие в недрах земли. Им противопоставлены злые волшебники, духи, колдуны и горные ведьмы, исчадия ада в образе людей.
      Уже первые литературные сказки Андерсена показывают, как далеко отошел он от своих предшественников. В конце 1820-х годов Андерсен заметил, что будет стоять «гораздо ниже Эленшлегера и далеко от Ингемана». Речь идет прежде всего о различии идейном и эстетическом. Ведь Эленшлегер справедливо писал, что Андерсену было свойственно «субъективное, оригинальное понимание сказки». Эта оригинальность понимания заключалась в особом отборе материала для сказочной обработки, в новом восприятии действительности, в своеобразной трактовке проблемы добра и зла. В отличие от Эленшлегера и Ингемана, Андерсен, который в юношеские годы был дружен с фольклористом Тиле и историком Симонсеном, постоянно обогащавшими его новыми материалами, опирался главным образом на сказки, предания и поверья, бытовавшие среди датского народа. Однако уже в первых стихотворных сказках конца 1820-х — начала 1830-х годов — «Каменный  крест на острове Мён», «Невеста морского короля», «Снежная королева», «Русалка с острова Самсё», «Хольгер-Датчанин», «Водолазный колокол» (из путевого очерка «Прогулка пешком на остров Амагер…») — Андерсен расширил границы датской литературной сказки, введя темы современности и социальной критики. Особенно ощутимо это в ранних прозаических сказках: «Эльфы в Люнебургской роще», «Король говорит: „Это — ложь!“» (из путевого очерка «Теневые картины путешествия на Гарц, в Саксонскую Швейцарию и т. д. и т. д. летом 1831 г.») и «Мертвый человек». Используя фольклорные источники, писатель рассказывает в завуалированной форме о современном ему обществе. Причем положительными героями Андерсена являются не рыцари и витязи древности, а добрые и сильные представители народа, противопоставленные злым и ничтожным коронованным особам. Андерсен обращался к произведениям фольклора не для того, чтобы сравнить прошлое с настоящим, а чтобы переосмыслить эти произведения и создать новые сказки в духе современных ему демократических тенденций.
      Неудовлетворенность существующим положением вещей, стремление к лучшему, к воплощению своего этического идеала, — вот что заставило Андерсена обратиться к сказке. Только в сказке писатель мог наделять бедняков всеми жизненными благами, мог сажать на трон даровитых и умных тружеников, позволять им участвовать в управлении государством. Он мог изображать идеальных правителей, уступавших беднякам часть своих богатств и власти, а под покровом детской наивности и внешне безобидного юмора высказывать свободолюбивые и прогрессивные идеи. В своих сказках писатель под видом животных и оживших вещей бичевал аристократов и мещан, сатирически изображал светское общество. В иносказательной форме выразил он в сказках свой социальный замысел. В сказке 1860-х годов «Зеленые крошки» Андерсен отчасти ответил на вопрос, почему он обратился к жанру сказки. «Каждую вещь следует называть ее настоящим именем, и если уж это не удается в действительной жизни, то надо суметь хотя бы в сказке». При помощи особых художественных средств воплощает Андерсен в сказках свой идеал, создает в них свой, особый мир, где торжествуют справедливость, добро, любовь и человеческое достоинство.
      Эти гуманистические принципы легли в основу первого сборника Андерсена «Сказки, рассказанные детям» (1835–1842). Большинство вошедших в этот сборник сказок создано на основе переосмысления и переоформления народных сюжетов и мотивов («Огниво», «Маленький Клаус и Большой Клаус», «Дикие лебеди», «Свинопас» и т. д.). В предисловии к третьему выпуску сказок 1837 года Андерсен писал о своих первых произведениях: «Я рассказал их по-своему, допуская изменения, которые считал уместными, давая фантазии освежить краски, поблекшие в старых картинах». Но даже обращаясь к иностранным — греческим, испанским, арабским и другим мотивам («Новое платье короля», «Сундук-самолет» и т. д.) или создавая новые оригинальные сюжеты («Дюймовочка», «Русалочка», «Ромашка» и др.), писатель придает им колорит датской народной жизни. Утверждая высокие нравственные критерии и высмеивая отрицательных персонажей, Андерсен совершенно чужд морализации, назойливой дидактичности. Вместе с тем осуждение антидемократического социального строя, обличение общественных пороков придают сказкам Андерсена огромное морально-воспитательное значение.
      Творчество Андерсена, начиная с 1830-х годов, опровергает легенду об его отрешенности от современных ему политических событий. В эти годы писатель, демократ и гуманист, мировоззрение которого складывалось под сильным влиянием идей Просвещения, приобщается к европейской общественной мысли. Июльская революция во Франции усиливает интерес Андерсена к современности. Вместе с тем понемногу выявляется и основное противоречие в его политических взглядах, противоречие между демократическими устремлениями и патриархальной верой в короля, «отца народа». Расплывчатый идеал добра, любви, человеческого достоинства и справедливости, за который Андерсен ратовал в произведениях 1820 годов, уже в начале 1830-х годов принимает более конкретные формы. В произведениях этого периода Андерсен воспевает, несмотря на присущую ему осторожность, «древо свободы», выросшее во Франции. В романах 1830-х годов «О. Т.» и «Только скрипач» писатель рисует суровую судьбу бедняка, лишения, выпадающие на его долю, скупые лучи счастья, редко озаряющие его жизнь.
      Развитие художественного метода Андерсена идет в 1830-х годах по двум линиям. С одной стороны, писатель ограничивает фантастику сказок, облекает волшебные фигуры и образы в прозаические одежды, как бы «приземляет» их. С другой стороны, он чрезвычайно расширяет традиционные рамки сказочного жанра. В первом томе сборника по мере изменения традиционного мира старой волшебной сказки и ее приближения к реальной жизни возникает новый андерсеновский мир. Писатель населяет сказки событиями, происшествиями, деталями близкой ему действительности, сообщает им атмосферу жизни и быта Дании. Там упоминаются Копенгаген и его достопримечательности — Королевский сад, театр, церковь. Основные персонажи Андерсена: ремесленники — сапожники, кожевники, подмастерья; трактирщик, аптекарь, пастух, студент, советник и т. д. Особенно ярко выступает этот особый, созданный им мир в оригинальных сказках. В сказке «Цветы маленькой Иды» танцуют и устраивают балы, влюбляются, падают в обморок и умирают садовые цветы и игрушки, которым Андерсен приписывает черты характера и поступки людей. В сказке «Дюймовочка» полноправные действующие лица — животные, птицы и насекомые, — друзья и враги героини. В сказке «Русалочка» наряду с привычными героями народных сказок действуют ужи, полипы, морские змеи. «Я пресыщен жонглерскими фокусами с золотыми яблоками фантазии», — писал Андерсен в феврале 1838 года. В конце 1830-х годов сказочный мир Андерсена все больше насыщается элементами действительности. В сказках второго тома сверхъестественные явления получают правдивое жизненное объяснение. Андерсен вводит в свои произведения и реально-бытовой комментарий, и элементы научной фантастики. Не случайно Бьёрнстьерне Бьёрнсон писал о емкости первых сказок Андерсена, о том, что они были очень небольшими, «величиной с орех, но в них заключался целый мир». Этот особый мир, в котором действуют идеальные законы, своего рода социальную утопию Андерсен создает для того, чтобы показать, кого же он считает человеком в подлинном смысле этого слова. С середины 30-х годов в оригинальных сказках в качестве положительных героев выступают маленькие люди, чаще всего бедняки и обездоленные — носители большого человеческого достоинства («Дюймовочка»). Эта тема особенно развита в сказках «Стойкий оловянный солдатик» и «Ромашка».
      Образы как положительных, так и отрицательных героев писатель создает, используя реальные, фактические особенности игрушек, цветов, растений, животных и т. д. На противоречии между естественными свойствами предметов, явлений и приписываемым им Андерсеном положением в обществе обычно основан и юмор сказок. Именно отсюда, из двойственной природы «вещных» героев сказок Андерсена, из сочетания их необыкновенной человечности с их естественными свойствами, возникает ощущение юмора и легкой иронии, которыми особенно ярко будет окрашено творчество датского сказочника в 1840-х годах.
      Новым для сказочного жанра явился живой и эмоциональный язык произведений Андерсена, близкий к разговорному, и своеобразное построение сюжета. Важную роль в сказках играет автор-рассказчик с его симпатиями и антипатиями, с характерной оценочной интонацией и определенностью суждений. В некоторых сказках автор и рассказчик сливаются воедино, отождествляются, что необходимо Андерсену для придания оттенка достоверности происходящему. Порою Андерсен-рассказчик говорит от своего собственного имени.
      Важным этапом на пути Андерсена-сказочника явился сборник «Новые сказки» (1843–1848), самое выдающееся его произведение 1840-х годов. Эти годы, отмеченные дальнейшим развитием конституционного движения и началом крестьянских волнений в Дании, сыграли важную роль в общественном развитии Андерсена. Очевиден возросший интерес писателя к революционным настроениям за границей, в частности, в Греции и в придунайских странах. Усиливается его критическое отношение к европейской, и особенно датской, действительности. Больше всего занимал в эти годы Андерсена вопрос об этических нормах датского общества, возмущавшего его своим мещанством и враждебностью истинным талантам. В путевом очерке «Базар поэта» (1841), куда Андерсен включил сказки и истории, явившиеся своеобразной прелюдией к сборнику «Новые сказки», писатель выступил с осуждением зла и насилия, против социальной несправедливости. Современники сказочника, да и многие исследователи его творчества, не обратили внимания на изменение названия сборника «Новые сказки». Некоторые критики объясняли это название тем, что этому произведению, предназначенному как для детей, так и для взрослых, уже не подходило прежнее заглавие — «Сказки, рассказанные детям». А между тем несомненно, что Андерсен назвал эти сказки «новыми», потому что они значительно отличались от произведений 1830-х годов не только своими источниками и содержанием, но частично также и характером художественных средств. В сборник «Новые сказки», в отличие от сборника «Сказки, рассказанные детям», вошли в основном произведения, придуманные самим Андерсеном. Обработанных фольклорных сюжетов в его творчестве 1840-х годов гораздо меньше, чем в 1830 годах («Снежная королева» и др.). Интерес к современности, всегда присущий Андерсену, особенно характерен для сказок нового сборника, как оригинальных, так и основанных на фольклорных источниках. Писатель выходит здесь за пределы датской действительности, рисует человеческие черты, достоинства и недостатки, присущие не только его соотечественникам. Возросшая общечеловеческая моральная сила сказок, обличение Андерсеном общественных пороков, его призыв к активному вмешательству в жизнь делает эти произведения в 1840-х годах достоянием многочисленных зарубежных читателей, способствует их популярности за границей.
      Обличение мещанства и аристократии («Гадкий утенок», «Счастливое семейство», «Штопальная игла», «Воротничок», «Ель», «Пастушка и трубочист», «Тень»), судьбы искусства в буржуазном обществе («Соловей», «Старый дом»), жизнь большого города («Девочка со спичками») — вот далеко не полный перечень новых современных тем в творчестве Андерсена этого периода. Обличение мещанства, ранее прозвучавшее в сказках «Свинопас» и «Оле-Лукойе», становится основной темой Андерсена в 1840-х годах. И для Дании это было делом огромной важности, если учесть отмеченный Ф. Энгельсом мещанский, филистерский характер, свойственный многим слоям датского общества того времени.[14]  Но экономическая и политическая отсталость Дании, слабость демократического движения в стране привели к некоторым противоречиям в сказках Андерсена. Наряду с обличительной линией в произведениях этого периода появляются пессимистические и сентиментально-религиозные нотки («Девочка со спичками», «История одной матери» и др.).
      1840-е годы — период появления таких мудрых социальных сказок Андерсена, как «Гадкий утенок», «Снежная королева» и «Тень», — сказок, в которых своеобразная новаторская художественная манера писателя получает дальнейшее развитие. Бесконечно расширяется диапазон сказки, в нее широким потоком хлынула теперь повседневная будничная жизнь и природа. Если в первом сборнике сказок Андерсена выступают лишь отдельные персонифицированные явления природы — цветы, река и др., то в 1840-х годах писатель воссоздает датскую природу гораздо шире. В сказках оживают чудесные луга, леса и сады, необозримые лапландские просторы, плодородные поля, канавы, поросшие красными и желтыми цветами, древние курганы. «В особенности люблю я эти большие, залитые солнцем зеленые лужайки посреди леса, эти зеленые равнины, где пасутся олени и лоси… Я могу часами ходить и созерцать окружающее, но эти часы, я надеюсь, не пропадают даром; точно так же, как солнечный луч влияет на пластинку дагерротипа, так влияют они на мою мысль, и рождается правдивая картина», — писал Андерсен 23 июня 1845 года. В сказку Андерсена в 1840-х годах широко вводятся элементы национальной истории. Вместе с тем в ней все большее место занимает современность. Описание жизни народа, введение темы науки придает сказкам Андерсена большую достоверность и реалистичность. Писатель в такой мере насыщает сказку реальным жизненным материалом, что сам начинает сомневаться, остается ли она сказкой, не превращается ли в маленькую повесть или в бытовой рассказ. Отсюда — колебания Андерсена в определении того, что такое «сказка» и что такое «история», высказанные им в сказке «Бузинная матушка». С одной стороны, он ставит между ними знак равенства, так как один из героев заявляет, что любой предмет, на который упадет взор, может превратиться в сказку и из любого предмета, к которому прикасаются, можно извлечь историю. Однако от того, что героями сказки становятся реальные люди, обычные предметы, птицы и животные, сама сказка не теряет своей необычности, волшебства, фантастичности.
      Важными вехами дальнейшего развития общественных и литературных взглядов Андерсена были революция 1848 года во Франции, ее отзвуки в Дании, известные в истории под названием «мартовские события», и войны, которые Дания вела со Шлезвиг-Гольштейном. Андерсен не участвовал в волнениях, происходивших в Копенгагене. Тем не менее, в последовавших за «мартовскими событиями» романе «Две баронессы» (1848), в путевом очерке «По Швеции» (1851) и в новом романе «Быть или не быть» (1857) ощутимы сложные философские раздумья и усиление общественных мотивов. В книге «По Швеции», куда Андерсен включил несколько историй, предваряющих его сборники «Истории» (1852–1855) и «Новые сказки и истории» (1868–1872), бросается в глаза возросший интерес автора к национальным преданиям. Последнее, впрочем, так же как ненависть сказочника к кровопролитию и его гимны миру, которые занимают значительное место в его историях, письмах и дневниках 1850–1860 годов, вызвано современными ему войнами.
      Почему Андерсен стал называть свои произведения последнего периода уже не «сказки», а «истории»? Нельзя сказать, что сборник «Истории» представляет собой абсолютно новое явление, что в этом сборнике совершенно исчезла сказка и ее всецело заменила только история, прозаический рассказ и т. д. Отнюдь нет. Во многих отношениях этот сборник похож на предшествовавшие ему. В «Истории» вошли и переделки народных сказок («Ханс Чурбан»), и оригинальные сказки, продолжающие обличительную линию прежних сказок Андерсена («Истинная правда»). Только все они стали еще более современными и актуальными. Буржуазная ограниченность людей, видящих мир лишь со своей узкой точки зрения, как нельзя лучше проявляется в истории «Пятеро из одного стручка». По-прежнему использованы в этом сборнике естественные свойства птиц, растений, игрушек как средство юмора, сатиры и иронии над человеческими свойствами. Только адресат стал более определенный: современный датский буржуа. Но наряду с развитием и видоизменением старых линии происходит постепенное введение нового. Расширяется тематика сказок Андерсена. Он создает ряд произведений, навеянных революцией 1848 года и борьбой за демократические свободы («Всяк знай свое место», «Пропащая»). В его сказках затрагивается тема буржуазного накопительства и власти денег, особенно актуальная для Дании того времени («Свинья-копилка», «Домовой у лавочника»). Андерсен не отказался совершенно от жанра сказки, но углубил ее философское содержание, ее «взрослый» подтекст. Андерсеновская сказка-история становится более серьезной и все чаще носит реалистический характер, автор насыщает ее и некоторым научно-познавательным материалом. Он присматривается теперь к природе не только как поэт, но и как естествоиспытатель. В этот период Андерсен тщательно изучал животный и растительный мир, сообщая, что делает «натуралистические пометки для будущих произведении, что знает теперь язык всех зверей». Совместное путешествие с биологом Йонасом Коллином-младшим, для которого писатель собирал улиток, расширило его научный кругозор и помогло с такой скрупулезностью изобразить персонажей истории «Улитка и розовый куст». В произведениях, где действуют растения, птицы, животные, появляются конкретные ботанические и зоологические подробности, но сказки и истории не теряют при этом своей поэтической прелести. В научно-популярные, научно-фантастические и философские сказки и истории включаются конкретные данные техники и науки — географии и истории («Муза нового века», «Великий морской змей»). Большим новшеством для сказок и историй Андерсена 1860–1870 годов явилось его внимание к реально существовавшим людям, оставившим след в истории Дании («Ветер рассказывает о Вальдемаре До и его дочерях», «Епископ Бёрглумский и его свояк», «Предки птичницы Греты»).
      Однако изменение названия нового сборника прежде всего связано с его большим, по сравнению с предыдущим, жанровым разнообразием. Когда в 1852 году появился первый выпуск сборника «Истории», сказочник сам объяснил причины появления нового заглавия: «Истории» — именно то название, которое я считаю наиболее подходящим в нашем языке для моих сказок… Народный язык подразумевает под этим заглавием и простое повествование, и наиболее смелое порождение фантазии; нянькины истории, басня и рассказ — обозначаются ребенком, крестьянином и простолюдинами словом «История». В новом сборнике, в самом деле, наблюдалось широкое жанровое различие. Наряду с картинками датской жизни, зарисовками с натуры («Истинная правда», «Есть же разница!»), большими многоплановыми новеллами («Иб и Христиночка»), социально-заостренными, реалистическими рассказами («Пропащая», «Всяк знай свое место» и т. д.) встречались и обработки народных сюжетов и мотивов («Ханс Чурбан», «Домовой у лавочника») и подлинно андерсеновские сказки («Пятеро из одного стручка», «Свинья-копилка»).
      Особенно ярко проявляется жанровое разнообразие сказки в последнем сборнике Андерсена «Новые сказки и истории». Объединив в заглавии названия двух предыдущих своих сборников «Новые сказки» и «Истории», писатель подчеркнул преемственность произведений 1860–1870 годов по отношению к сказкам и историям 1840–1850 годов. Андерсен говорил, что в течение многих лет творческой жизни «испытал свои силы во всех радиусах сказочного круга» и потому ему иногда приходили в голову идеи или мотивы, уже затронутые им раньше. Но и тогда, когда он использовал фольклорные сюжеты или мотивы, он осовременивал их, как в сказках «Скороходы», «Что муженек ни сделает, все хорошо» и «Жаба», или придавал большую философичность, как в сказке «Муза нового века», «Великий морской змей», «Вен и Глен». В этот период Андерсен признается, что разочарован счастливыми концами народных сказок. Вспомнив в истории «Тернистый путь славы» шведскую народную сказку «Стрелок Брютте», герой которой после длительных страданий достигает славы и почестей, писатель рассуждает, что в реальной жизни все бывает гораздо хуже. И пишет ряд философских сказок, в которых «волшебником» новой эпохи для него становится наука и ее достижения. Хотя Андерсена часто упрекали в «философском направлении» его сказок, ему якобы не свойственном, он утверждал, что такие философские сказки, как «Муза нового века», совершенно в его духе. И, конечно, прав был не рецензент газеты «Флювепостен», не увидевший в 1852 году ничего нового в первом выпуске сборника «Истории», а Бьёрнстьерне Бьёрнсон, который прекрасно определил сущность новых творений Андерсена в начале 1860-х годов, когда уже выкристаллизовались основные их черты. «Совершенно неправильно, — заметил норвежский писатель, — называть то, что теперь пишет Андерсен, — „сказка“… Теперь, после того как Андерсен уже не раз отходил от жанра романа, драмы, философского рассказа, лишь для того чтобы дать всем этим подавляемым росткам пробиться, как дубу сквозь утес, на другом месте, теперь у него, видит бог, и драма, и роман, и философия наличествуют в сказке. То, что это больше не сказка — само собой разумеется. Это — нечто андерсеновское и совершенно неизвестное в литературной аптеке… это нечто, не имеющее границ ни сверху, ни снизу, следовательно, безграничное и по форме… Но эта необузданность и то, что все формы и весь мир трагического, комического, лирического, эпического, песни, проповеди, шутки, все живое и безжизненное сливаются здесь воедино, как в раю, заставляет трепетать в ожидании его следующей работы».
     
      * * *
     
      Первыми произведениями Андерсена, переведенными на русский язык в 1844 году Р. К. Грот, были сказки «Бронзовый кабан» и отрывок из путевого очерка «Базар поэта» — «Лист», а в 1845 году роман «Импровизатор». На русский язык переводились целиком, да и то с немецкого языка, лишь отдельные сборники датского сказочника: «Повести (истории. — Л. Б.) Андерсена». СПб., 1859; «Новые сказки». СПб., 1869. В 1894–1895 годах появилось, впервые переведенное с датского языка, собрание сочинений Х.-К. Андерсена в 4-х томах. Это издание было осуществлено замечательными переводчиками А. В. и П. Г. Ганзен и было высоко оценено современниками. В частности, издатель И. И. Горбунов, ознакомившись с переводами супругов Ганзен, восторженно писал 31 января 1895 года: «Дорогой Петр Готфридович! Познакомившись с Андерсеном в Вашем переводе, я и товарищи мои по редакции нашли переводы Ваши превосходными, не оставляющими желать ничего лучшего. Благоухающая поэзия Андерсена впервые предстала читателям во всей своей чарующей прелести. Если бы лучшие писатели мира нашли себе таких переводчиков, то это подняло бы вкус к ним общества» (Письмо И. И. Горбунова к П. Г. Ганзену от 31 января 1895 г.; из личного архива М. П. Ганзен, стр. 1–2). Это собрание сочинений Андерсена до сих пор считается в Дании «… самой лучшей существующей антологией Андерсена» за пределами его родины (Erik Dal. H. С. Andersen — litteraturen op imod 1960. «Anderseniana», 2. reekke, bd. IV, 4, Odense, 1961, s. 409). Переводы А. В. и П. Г. Ганзен легли в основу всех дальнейших изданий Андерсена в России и в Советском Союзе, в том числе в основу наиболее полного издания сказок и историй Андерсена в двух томах, выпущенных в 1969 году Ленинградским отделением издательства «Художественная литература». В 1972 году этот двухтомник был полностью перепечатан в Кишиневе издательством «Лумина». В настоящем томе, где публикуются лишь отдельные сказки и истории Андерсена, в примечаниях дается указание на сборники и книги, откуда взяты те или иные произведения. Переводы воспроизводятся, в основном, по двухтомнику Андерсена 1969 года. Реальные примечания к отдельным сказкам и историям, заимствованные из этого издания, принадлежат переводчикам.
     
      Первый сборник Андерсена «Сказки, рассказанные детям» («Eventyr fortalte for børn») был напечатан в 1835–1842 годах.
      В 1829–1830 годах молодой Андерсен, поэт и драматург, автор отдельных прозаических и стихотворных сказок, задумал создать «цикл датских народных сказок». Но лишь в 1835–1842 годах он выпустил в свет два тома сборника «Сказки, рассказанные детям», объяснив это заглавие следующим образом: «В первом выпуске я, подобно Музеусу, но по-своему, пересказал старые сказки, слышанные мною в детстве, тон рассказчика еще слышался мне и казался самым естественным. Но я хорошо знал, что ученая критика будет отрицать этот язык. Таким образом, чтобы настроить читателя на определенный лад, я назвал их „Сказки, рассказанные детям“, хотя и считал, что они предназначены как для детей, так и для взрослых». Словом «рассказанные» Андерсен подчеркивал необычность стиля и формы этих сказок, то, что он писал их так, как рассказывал бы знакомым детям. И хотя сборник назывался «Сказки, рассказанные детям», уже третьему выпуску Андерсен предпослал обращение «Ко взрослым». Не случайно А. П. Чехов считал произведения датского сказочника подлинно художественной литературой, мерилом которой является доступность детям и взрослым. «Детям надо давать только то, что годится и для взрослых… Андерсен, „Фрегат „Паллада““, Гоголь охотно читаются детьми, взрослыми тоже», — писал А. П. Чехов. Андерсен начал работать над первыми сказками сборника в конце 1834 года, а уже 1 января 1835 года сказал, возлагая на свои творения большие надежды: «Они сделают мое имя бессмертным, я попытаюсь завоевать грядущие поколения». Однако сказки Андерсена понравились очень немногим его друзьям, среди которых были знаменитый датский физик Ханс Кристиан Эрстед и автор бытовых повестей Хенриетта Ханк. Из отдельных сохранившихся материалов видно, что сказки Андерсена сразу же после выхода в свет встретили отклик в народе. «В то время как простые люди, суждению которых я придаю большое значение, оценили их выше всего, написанного мною, другие думали, что сказки эти крайне незначительны, и советовали мне больше не писать», — вспоминал впоследствии Андерсен. Публике и критике, привыкшей к назидательным сочинениям, таким, как «Воспоминания детства отца Рейнхольда, сообщенные им своим родным детям не только ради развлечения, но также поучения и воспитания в страхе божьем ради», не хватало в произведениях Андерсена традиционных нравоучений, и писателю советовали следовать французским образцам. Общее мнение официальных литературных кругов того времени выразил редактор журнала «Даннора», усмотревший в этих своеобразных сказках лишь отсутствие морали и уважения к высоким особам. «Никто, вероятно, не станет утверждать, что чувство приличия у ребенка усилится, когда он прочитает о спящей принцессе, едущей верхом на спине собаки к солдату, который целует ее, после чего она сама, проснувшись, рассказывает об этом прекрасном происшествии, как об „удивительном сне“… или что его чувство чести возрастет, когда он прочитает о крестьянке, которая в отсутствие мужа сидит наедине с пономарем… или что его уважение к человеческой жизни углубится, если он узнает о таких событиях, как, например, убийство Большим Клаусом родной бабушки, а Маленьким Клаусом — Большого». Сказка о принцессе на горошине показалась редактору даже безответственной, «поскольку ребенок может вынести оттуда неправильное представление, что дама такого высокого происхождения всегда должна быть ужасно чувствительна». В России сказки Андерсена высоко оценил в 1858 году Н. А. Добролюбов, указавший, что они «написаны с замечательным талантом». Русский критик утверждал, что датский сказочник дает в своих творениях пример связи реализма и фантастики, благодаря чему «реальные представления чрезвычайно поэтически принимают в них фантастический характер». Достоинством этих сказок Добролюбов считал отсутствие малейшего резонерства.

 

 

ТРУДИМСЯ ДЛЯ ВАС, НЕ ПОКЛАДАЯ РУК!
ПОМОЖИТЕ ПРОЕКТУ МАЛОЙ ДЕНЕЖКОЙ >>>>

 

На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Настрои Сытина Радиоспектакли Детская библиотека

 

Яндекс.Метрика


Борис Карлов 2001—3001 гг. = БК-МТГК = karlov@bk.ru