НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

Библиотека советских детских книг

Полетаев С. «Скворец №17». Иллюстрации - Наум Иосифович Цейтлин. - 1982 г.

Полетаев С.
(Самуил Ефимович Миримский)
«Скворец №17»
Иллюстрации - Наум Иосифович Цейтлин
1982 г.


DJVU


 

PEKЛAMA

Услада для слуха, пища для ума, радость для души. Надёжный запас в офф-лайне, который не помешает. Заказать 500 советских радиоспектаклей на 9-ти DVD. Ознакомьтесь подробнее >>>>


Сделал и прислал Кайдалов Анатолий.
_____________________

 

 

 

      СОДЕРЖАНИЕ
     
      РЕДКАЯ ФАМИЛИЯ
      ЗОЛОТОЕ КОЛЕЧКО
      СОЛДАТ ОЛЕГ СЕМЁНОВИЧ
      СКВОРЕЦ № 17
      ЮЛЬКА И ПАВЛИК
      НАТАША
      ОСЕННЯЯ СКАЗКА
      ТАНЯ
      ДЕД ПРИЕХАЛ
      АЛИКИ-МАЛИКИ
      ВТОРОЕ НЕБО
      КОЖАНЫЙ ОШЕЙНИК
      СТАРШИЙ ТАБУНЩИК
      СКОЛЬКО СТОИТ ДЕВОЧКА
      КЫМБАТ - ЭТО ЗНАЧИТ «ДОРОГАЯ»
      НОВАЯ ЖИЗНЬ САСКАЕВА-МЛАДШЕГО
     
      РЕДКАЯ ФАМИЛИЯ
     
      В столовую вошёл Григорий Александрович, держа за руку незнакомую девочку. Он огляделся в поисках свободного места, увидел Саньку, загадочно улыбнулся и подвёл её к столу.
      — Ты ничего не имеешь против? — Он внимательно посмотрел на Саньку, потом па девочку, словно бы решая, понравятся ли они друг другу.— Пусть пока посидит здесь, а потом разберётесь. Хорошо?
      Уходя из столовой, Григорий Александрович всё оборачивался и приветливо кивал. Санька удивился — с чего бы такая честь? — и недоверчиво оглядел незваную гостью. Возраста не поймёшь — то ли десять, то ли четырнадцать, кофточка с чужого плеча, потёртая на локтях, зубы со щербинкой и глаза мутные, заплаканные. В общем, смотреть не на что, да ещё к тому же неряха, а он презирал девчонок, которые не умеют следить за
      собой. Сам он был большой аккуратист: всё на нём пригнано, чисто и красиво — брюки в стрелочку, курточка на молнии, кепочка с помпончиком лежит на коленях.
      — Тебя как зовут? — спросил Санька.
      — Сойка,— невнятно ответила девочка, не глядя на него.
      Наверно, Сонька, подумал он и не стал уточнять.
      — А фамилия?
      — Кудярова,— едва слышно сказала она.
      Санька поднял брови: может, он ослышался? Кудярова? Прямо-таки невероятно! Он ещё в жизни не встречал людей с такой фамилией, но не в этом дело, а в том, что фамилия была похожа на его собственную — Кудеяров. Кудярова какая-то! Курам на смех! Но может, он всё-таки ослышался?
      — Твоя фамилия Кудярова или Кудюрова?
      Девочка молчала, уткнувшись в тарелку. Санька начал сердиться, а девочка всё молчала, обречённо вжав голову в плечи, п это показалось ему вызывающим, будто она его презирала.
      — Может, Курдюкова?
      Девочка склонила голову ещё ниже, и Санька вдруг успокоился. Ясное дело — не Кудярова, а Курдюкова. А то чепуха какая-то получается: Кудярова это почти Кудеярова, а он точно знал, что это редкая фамилия и происходит от знаменитого разбойника Кудеяра, незаконного сына Ивана Грозного, который грабил богатых и стоял за бедных, и не замухрышкам носить такую историческую фамилию. Санька покровительственно посмотрел на Сойку, всё ещё не смевшую поднять глаза.
      — Рубай, Курдюкова, а то остынет!
      Сойка зачерпнула ложкой, да так неловко, что расплескала борщ на стол и забрызгала рукав Санькиной курточки. Этого ещё недоставало!
      — Вот что, Курдюкова,— сказал Санька, бледнея. — Пообедаешь здесь, так? А ужинать будешь вон где,— он указал на дальний столик, за которым сидели два малыша. — Запомнила? А то Генка из больницы придёт, ещё стукнет. Ему аппендикс вырезали, он от бешенства может укусить. Они все после операции злые
      Генка Веточкии, его сосед по столу, действительно лежал в больнице и вскоре должен был вернуться. Сойка поверила всему, что он сказал. Глаза у неё от страха стали косить. До чего же тупые бывают девчонки! Санька ушёл из столовой, промокая платочком рукав. Он испытывал лёгкое презрение ко всему девчоночьему племени и о Сойке Курдюковой больше не вспоминал. Выбросил её из головы — и всё!
      Однако выбросить новенькую из головы и забыть её не удавалось — она то и дело попадалась на глаза. То сама прошмыгнёт, опустив глаза, то девочки зовут её с собой в швейную, то из бапи ведут её, закутанную, как старую бабку. Такое к ней внимание было непонятно Саньке. «Сойка, Соичка, Соинька»,— то и дело раздавалось в разных местах. И чего такого нашли они в ней?
      Как-то Венька Шапкип, разлетевшись по коридору, чуть было не сбил Саньку с ног.
      — Кудеярову не видел? Её в медкабинет вызывают!
      Санька недобро нахмурился.
      — Это кого ты звал?
      — Не тебя, а эту самую. Сойку Не видел? Её врач вызы-
      вает
      Не Кудеярова, а Курдюкова,— поправил Санька.
      Это как же?.. А Серафима сказала: позвать Куде позвать
      сё
      — Кого её? — терпеливо переспросил Санька.
      — Куде Кур
      — Правильно, Курдюкову,— уточнил Санька.
      — Курдюкову? — пробормотал огорошенный Венька.
      — Её самую,— сказал Санька.
      — Курд Куде
      — Заплетыкался! Не знаешь, а кричишь! Курдюкова — так и заруби!
      — Ладно, понял. Эй, Курдюкова! — заорал Венька пуще прежнего.— К врачу!
      По дороге в мастерскую, где Санька мастерил шкатулку, он задержался возле детдомовской канцелярии и заглянул в окно. В директорском кабинете никого не было. Он проскочил прихожую, пробрался в кабинет и уселся в директорское кресло. Надо было кое-что выяснить. Санька выдвинул ящик стола и сразу нашёл то, что искал,— книгу регистраций, куда записывались поступающие в детский дом воспитанники. Он быстро перелистал её и на последней странице Вот она — Кур Куде Куди Куде-я-рова? Не может быть! Но ошибки не было — не Кудярова, как ему послышалось от Сойки, тем более не Курдюкова, как ему хотелось, а самая настоящая Кудеярова. Вот тебе и на! Может, она ему какая-нибудь дальняя родственница? Но ему не нужны были такие родственницы, он и без них прекрасно проживёт. Однако что же дальше там написано? Мать Капитолина — не знаю такую Отец Василий Василий? Как же так? Ведь он, Санька, по отцу Васильевич, а она, выходит, Софья Васильевна? Что-то неправдоподобное было в этом. Мало того, что фамилия одна и та же, так ещё и отчество! Он чувствовал себя смертельно уязвлённым. Он вырвал последний лист, скомкал его и спрятал в карман. И только было сунул книгу рсч истрации в ящик стола, как в дверях показался директор.
      — Уф! — вздохнул Григорий Александрович. Он бухнулся в кресло напротив, выпил прямо из горла графина воды и только после этого заметил Кудеярова, сидевшего на его месте. Санькины уши горели.— Сиди, сиди, голубчик, занимайся своим делом, а я отдохну немного
      Сорокин закрыл глаза и сразу заснул, а Санька вертелся, задыхаясь от стыда. Это какое же дело он имеет в виду? Может, догадался? Санька тоскливо проследил за бабочкой, которая влетела в форточку и могла вылететь обратно, а он был намертво пришит к креслу — ни уйти, ни улететь.
      — А у меня стерженьки,— пролепетал он.— Стерженьки кончились
      Сорокин проснулся. Он поднял на мальчика свежие, отдохнувшие, хорошо проспавшиеся глаза. Он умел высыпаться за несколько секунд.
      — А старые где? — строго спросил он.
      — Выбросил.
      — Сколько раз говорил: старые не вернёте, не получите новых
      — Мне ещё тетрадки
      Стерженьки и тетрадки — это он ловко придумал, теперь не надо объяснять, как он эдесь оказался, хотя Григорий Александрович не стал бы спрашивать. Ребята в его кабинете только что кошкам хвосты не крутили, бегали сюда по делам и без дела, затевали игры, рисовали плакаты, проводили репетиции, и Григорий Александрович не то чтобы терпел всё это, а и сам играл здесь с ребятами в шахматы, обсуждал футбольные матчи и разные детдомовские дела. И никакой шум не мешал ему работать.
      Сапька пришёл в себя. Книга регистраций лежала на месте. Всё шито-крыто. Никаких следов, что он лазил в ящик.
      — Ладно,- сказал Григорий Александрович и открыл сейф, где хранились письменные принадлежности, как очень важные документы.— Три тетрадки тебе хватит?
      — Мне бы четыре
      — Пахал! Возьми тогда пять. А одного стерженька хватит?
      — Мне бы два
      — Дважды пахал! Возьми три. И вот тебе ещё карандаш и ластик. И больше пе проси.
      Саньке стало весело и не хотелось уходить.
      — В шахматишки не сыграем, Григорий Александрович?
      — Некогда сейчас, дружок
      — Нам ещё две партии осталось
      — Пос.ле, после как-нибудь
      Григорий Александрович проводил Саньку глазами до дверей и вдруг спросил:
      — Как там, Кудеярову не обижают?
      Санька резко повернулся. Лицо его побледнело.
      — А а
      Он потерял голос и стал пятиться, не сводя с Григория Александровича чёрных, затравленных глаз.
      — У неё недавно мать умерла, учти это
      — А мне-то мне-то что?
      — Так она же сестра твоя по отцу Лицо у Саньки стало нехорошим, больпым.
      — А я-то думал, что вы уже объяснились,— сказал Григорий Александрович.
      Санька выскочил, хлопнув дверью, и стоял ещё какое-то время в прихожей, потеряв всякое понимание происходящего. Кровь билась толчками, в глазах расплывались круги. Он уже пошёл было к крыльцу, но какая-то сила снова толкнула его в кабинет.
      — Неправду говорите! — закричал он осевшим, страшным голосом и чуть не подавился своим криком, однако пришёл в себя и заторопился, боясь, что его прогонят, не выслушав: — Никаких детей у него нет! Я один! А сам он погиб Вместе с подлодкой утонул
      — Когда же это было? — мягко спросил Григорий Александрович.— Война-то давно уже закончилась
      — На одной войне погибают, что ли? — Лицо у Саньки исказилось от презрения.— Пожар был! Огонь пошёл от взрыва, а отец тушил, а потом радировали: спасите наши души! А когда пришло спасательное судно, на воде нашли одни обломки
      Сорокин улыбался одной щекой, сочувственно смотрел на Саньку, с каким-то даже интересом слушая легенду, которая рождалась на глазах, удивляясь подробностям, а ещё больше рыданиям, сопровождавшим рассказ. Вот уж не подозревал в нём склонности к сочинительству, именно в Саньке Кудеярове, пареньке практичном и немногословном, хотя сочинять себе родню и всякие обстоятельства, связанные с ней, было в ходу
      у детдомовцев, круглых сирот. Но такого, чтобы придумать гибель отца, когда известно, что тот недавно отбыл срок и благополучно живёт на Алтае, и адрес есть, и исполнительные листы на алименты! А этот черноглазый размазывал слёзы и всё не уходил, стоял в дверях и измышлял что-то насчёт подводной лодки, будто бы даже известно, где всё это произошло, будто бы в честь погибших уже поставлен памятник на Диксоне и что один человек по фамилии Чашников может даже приехать в детский дом и всё подтвердить Главное — мальчишка не хотел уходить, повторялся, перевирал то, что сам сочинил, и страх разоблачения ужасом плескался в его несчастных глазах. Сорокин налил в стакан воды и дал Саньке таблетку.
      — На вот прими и успокойся. И ещё вторую возьми про запас.— Сорокин обнял Саньку за плечи и проводил до дверей.— Однако чего же убиваться — дело прошлое, печальное, конечно, но зато теперь у тебя сестрёнка объявилась. Будете жалеть друг друга, вам и легче будет без отца-то. Разве это не замечательно, что вы нашлись? У меня вот никогда не было сестры, и я всегда чувствовал, что в жизни мне чего-то не хватает
      Санька высморкался и вышел во двор. Сорокин стоял у окна, наблюдая, как тот прячется в кустах, усмехался грустной усмешкой и покачивал головой. Он, кажется, понимал Саньку. Какого отца сочинил, какую смерть красивую придумал, рассказал, наверно, всем ребятам, а тут на тебе — сестрёнка свалилась!
      Санька привёл себя в порядок, вытер щёки, взбил расчёской волосы, натянул кепочку и вышел из кустов. На аллее его поджидала Инка Савельева и пошла сбоку, заглядывая в глаза. Сорокин отошёл от окна, сел за стол, вытащил книгу регистраций, надел очки и первым долгом вписал Кудеярову. По какому-то наитию он знал всё, что здесь произошло. И не удивился. Здесь случались и не такие дела
      Санька слонялся по детдому, хмуро заглядывая то в мастерские, то на скотный двор, то в столовую. Он не находил себе места. Несколько раз на глаза попадалась Сойка, но не одна, а с девочками. Он сам искал случая поговорить с ней, хотя и не очень ясно представлял себе о чём. После ужина он всё-таки подкараулил её в коридоре и увязался как бы невзначай. Она ускорила шаг и вдруг споткнулась — на туфельке развязался шнурок.
      — Иди за мной!
      Засунув руки в карманы, делая вид, что он сам по себе, Санька пошёл в сад, а Сойка, чуть приотстав, поплелась за ним. В беседке она присела, подобрав ногу, и уставилась на него без испуга. В больших глазах её было скорое дружелюбие и робкое любопытство, словно она хотела о чём-то спросить, но не решалась. К удивлению Саньки, она совсем не была похожа на ту робкую девочку, забитую и неряшливую, какую он видел в первый раз. Плиссированная юбочка и сиреневая кофточка неузнаваемо изменили её. Да и лицо с веснушками на тугих смуглых щеках, с открытым лбом было ясное и приятное. Однако Санька ие собирался с ней любезничать.
      — Говорила кому-нибудь?..
      —- Что ты мой брат? — спросила Сойка затаённым голосом.
      Санька хотел сговориться с ней об отце, рассказать о подлодке, о памятнике па Диксоне, да вдруг представил, как она будет врать, глядя на ребят ясными глазами (нет, такое невозможно было представить!), и разозлился на себя, на неё и на всех на свете.
      — В другой детский дом не могла напроситься?
      Сойка так и не поняла, зачем он её вызывал, и ушла, не решаясь оглянуться, чтобы не встретиться с невидящими, отчуждёнными глазами брата.
      Прошло много дней. Санька осунулся и потускнел от тайной заботы, угнетавшей его. Инка Савельева не сводила с него встревоженных глаз, а подойти не решалась — он был вспыльчив.
      Вернулся из больницы Генка Воточкин. Он поправился после операции, заголял перед всеми пузо и хвастался розовым швом, как будто это было ранение, полученное на войне. Он рассказывал о своих новых знакомых, о каком-то старике Глебе Николаевиче, который будто бы съел нечаянно ложку, а когда ему вскрыли живот, то нашли там один жалкий обсосок, и все смеялись, потому что язык у Генки был без костей, но рассказы его нисколько не забавляли Саньку.
      Сойка ему почти не попадалась теперь на глаза. Она, видно, никому и не рассказала, что они брат и сестра, хотя, наверно, многие знали, но избегали заговаривать об этом — с Санькой связываться было опасно, а Сойка очень уж была тихой и незаметной. Где-то изредка мелькнёт — то во дворе, то в столовой, то в школе — и тут же исчезнет. Но однажды Санька всё-таки столкнулся с ней — так уж получилось. Пошёл по делу в пионерскую комнату и остановился от того, что кто-то смотрел ему пря-
      МО в глаза. Это была она. Сопя Кудеярова, так было написано под фотографией, никакой ошибки, а ещё было написано, что она очень хорошая закройщица, прекрасно учится, пользуется всеобщей любовью и вообще девочка, с которой надо брать пример. И смотрела с фотографии глаза в глаза, и даже улыбалась доброй, приветливой улыбкой, чуточку смущённая от того, что ей некуда было спрятаться с доски Почёта. Санька в первый раз хорошенько рассмотрел лицо своей сестрёнки Сойки, разглядывал, чувствуя неловкость, будто это живая Сойка краснела под его бесцеремонным взглядом. Видно, фотография висела уже давно, уголок на ней отклеился, кто-то, наверно, собирался отодрать. А он-то, Санька, бывал уже здесь раньше, а почему-то Сойку не замечал
      По субботним вечерам в клубе устраивались танцы. Музыки было больше, чем надо,— репетировал детдомовский оркестр, чаще всего два-три человека, саксофон, музыкальные тарелки, пианино, на котором Эдик Коновалов мог играть что угодно и даже фантазировать. Здесь, на танцах, завязывались дружбы, ребята учились вальсам, фокстротам и танго, тогда ещё не вышедшим из моды. Девочки приходили разодетые, с чуть подкрашенными губами и подведёнными глазами, в туфельках, которые ие значились ни в каких детдомовских ведомостях. Воспитатели не беспокоили,— уложив малышей, они уходили, оставляя ребят резвиться до самого поздна. Танцы эти назывались вечерами отдыха, и Санька был их усердным посетителем, однако в последнее время он не заглядывал в клуб — пропала охота. Он бы и на этот раз не пришёл, если бы не Инка Савельева, которая вцепилась в пего и затащила силком. В клубе он еле отвязался от неё и спрятался за колонной. Инка разобиделась, схватила Генку Веточкина и закружилась с ним, бросая на Саньку презрительные взгляды, но Санька вовсе не смотрел на неё, потому что увидел Сойку, да не одну, а с Вовкой Чукалдиным, верзилой из девятого класса. Растопырив свои ручищи, Чукалдин крутил Сойку так, что она почти не касалась пола, далеко откинув голову и трепеща плиссированной юбочкой. И только сейчас до Саньки дошло, что Сойка даром что ростом не вышла, а девочка хоть куда, настоящая девушка, даже, можно сказать, красивая, Санька следил за нею, ошеломлённый своим открытием, и радовался, что она ему не кто-нибудь, не посторонняя, а сестрёнка, родная кровь, и что, кроме неё, у него нет никого здесь ближе. И вдруг он подумал: а Чукалдин причём? Он-то какое имеет к ней отношение? Амбал же этот с выпученными от усердия глазами держал её своими руками-граблями, и она висела на нём, сияя ласковыми глазами, будто роднее Чукалдина ей человека на свете.
      Санька дождался окончания танца, вышел из-за колонны, чтобы потолковать с Чукалдиным по душам, ио его опять подхватила Ипка Савельева и потащила в круг. Она была отходчива и не помнила обид, однако настырность её превышала всякую норму.
      — Сгинь! — шепнул он, ища глазами Сойку, но подойти к пей не успел — начался новый танец. Сойку увёл Генка Воточкин и закрутил её, как заправский танцор.
      — Ну, аппендикс, мы с тобой ещё поговорим! — процедил сквозь зубы Санька, несказанно удивляясь: Сойка и на Генку смотрела, как на родного, и это уже попахивало предательством. Саньке стало душно в клубе, он выскочил на крыльцо и увидел малышей, прилипших к окнам.
      — Брысь! — крикнул он.
      Малыши разлетелись, как воробьи, а Санька, замирая от стыда, приник к окошку и встретился глазами с Инкой, искавшей ого в темноте двора. Он нагнулся и продрался сквозь кустарники к беседке. Что же это получается, с тоской подумал он, чувствуя, как забота о сестрёнке всё больше поглощает его. Кто там снопа охмуряет её? Он поднялся на носки, но ничего не увидел. Тогда ухватился за карниз беседки и вскарабкался на покатую крышу. Там он, разогнувшись, взялся за ветку ясеня и вгляделся в окно. На этот раз возле Сойки увивался Витька Сипягин, сельский паренёк, всегда непрошеным являвшийся к ним на танцы. И на него Сойка смотрела, как на родственника, и это становилось уже невыносимым. Ещё поселяне эти зарятся иа их детдомовских девчонок!
      — Я вот тебе покажу, куркулеоок!
      И замахнулся рукой, да так, что крыша вдруг поплыла под погамн, закачалась н запрокинулась в небо. Он рухпул вниз, ударился головой о цветочную тумбу, схватился руками за лицо и побрёл вперёд, склоняясь от боли
      Сорокин сидел возле кровати, широко раскинув колени, и рассматривал Саньку, перевязанного бинтами.
      — Ну-ка сожми руку в локте. А теперь собери пальцы в кулак. А улыбнуться можешь? На-ка попробуй яблоко откусить — больно? А я-то думал
      Сорокин был разочарован.
      — Вот у меня посмотри — Он расстегнул рубаху и обнажил на груди рваный, вишнёвый рубец невероятной величины.— Что скажешь? — Сорокин потрогал рубец с уважением,— А теперь сюда посмотри.— Он оттянул рубаху, изогнулся — под лопаткой зияла ямка глубиной в кулак.— Я тебе ещё кое-что показать могу, да лень раздеваться. По частям меня разбирали, а потом собирали, клепали и сваривали. Два месяца жил без сознания, как чурбан, ел, пил, а ничего не понимал, думали, что так и останусь, а вот видишь — полностью восстановили. А у тебя что? Так — мелкая авария. И чего это тебя на крышу угораздило? За спутником следил? В астрономы собираешься?
      Санька смотрел на директора одним глазом и облизывал сухие губы. Ему было хорошо. Сорокин по деликатности ни о чём не расспрашивал, никуда не торопился, хвастался ранами, о которых Санька уже знал, как и знали другие ребята, потому что не раз купались вместе, и ребята всякий раз без стеснения водили пальцами по искромсанному телу директора, а потом слушали, разинув рот, как его шарахнуло воздушной волной и забросило на крышу. Санька корежился от боли, бинты горячо стягивали заживающие раны, но он всё же улыбался, слушая быстрый говорок Григория Александровича, видя его узкое с горбатым носом лицо, его хитрющие, жизнерадостные, добрые глаза.
      — К тебе тут девочки набиваются, и твоя сестрёнка, между прочим. Ты как к ней относишься? Не обижаешь её?
      Санька промолчал.
      — У неё, ты ведь знаешь, недавно мать умерла,— Григорий Александрович вздохнул.— И, кроме тебя, у неё нет никого
      Санька отвернулся, чувствуя, как его заливает горячим волнением.
      — Ну ладно, я пошёл
      Санька вскинулся, чтобы что-то сказать ему, но так ничего и не сказал. Он и сам толком не знал, как сказать о том, о чём с болью думал всё это время: до чего же это худо, когда люди не знают родных, и что неправильно, когда родители бросают своих детей, и что каждый должен знать, от кого он произошёл и кого оставит после себя, и было бы совсем тошно, если бы не было таких людей, как Григорий Александрович.
      Вечером, после ужина, к Саньке снова пришёл Сорокин. Он подвинул на постели подушку, повернул Саньку боком и стал расставлять па шахматной доске фигуры. Оба они были участниками турнира, который длился вот уже месяца три и пока ещё по мог закончиться, все игроки должны были сыграть друг с другом но четыре партии, а он, Санька, и Григорий Алек-
      сандрович сыграли только две и пока с ничейным счётом. До самого поздна в изоляторе горел свет. За окнами кто-то шумел, кто-то заглядывал, кто-то смеялся, но игрокам было не до них. Григорий Александрович потерял ладью за слона и отчаянно сопротивлялся, а Саньке надо было во что бы то ни стало прижать его, а это было непросто, если для каждого движения приходилось поднимать руку, затянутую бинтами, разгибать её в локте и переставлять фигуры с одного конца доски на другой
      Завтрак Саньке принесла Сойка. Она придвинула стул с тарелками и присела на краешек койки, украдкой глядя на его забинтованную голову.
      Санька повернулся, вытащил руку из-под одеяла и попытался взять ложку. Она присела рядом и заботлино надышала на него.
      — Я покормлю тебя, ладно?
      — Я сам Ты подними подушку
      Он пропихнул ложку в рот и скривился, а после третьей ложки отставил тарелку, чтобы отдохнуть.
      — Ты в шахматы играешь?
      Сойка покачала головой.
      — А в шашки?
      Она опустила глаза.
      — Что ж ты неграмотная такая
      Сойка вытащила из-под матраца носовой платок, носки и рубашку.
      — Это я заберу с собой. Я постираю.
      — Не уходи ещё, посиди Я вот телевизор пс смогу посмотреть, а сегодня «Динамо» с «Торпедо» играют Ты за кого болеешь? ,А из игроков кого знаешь? Н-да А я вот Сатикова уважаю. Он из второго состава, а играет классно, только никто ие догадается, какой бы из него нападающий был. Тренер там не тянет Не волокет Нет!
      Сойка сидела, пока он высказывал ей какие-то свои тактические соображения, и упорно смотрела на нейлоновую куртку с пятнышком па рукаве. Она потянулась к куртке, взялась её рассматривать.
      — Я попробую вывести
      — Ничего у тебя не выйдет А впрочем, валяй
      Сойка сложила куртку и встала, чтобы уйти.
      — Посиди ещё немного
      — Ну давай тогда хоть покормлю тебя, тебе же трудно самому
      — Мне-то что! Вот Григория Александровича разобрали на части, а потом клепали и сваривали, так он два месяца жил, как чурбан, пил, сл, а ничего не понимал. Не видела его шрамы? У него под лопаткой ямка, прямо кошелёк. Это, знаешь, когда с ним случилось? Уже в конце войны, он из танка вылез, чтобы раненого подобрать
      Сойка присела на краешек постели, подбила одеяло и стала терпеливо слушать брата

 

НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

 

Яндекс.Метрика


Творческая студия БК-МТГК 2001-3001 гг. karlov@bk.ru