НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

Ростовцев Э. Час испытаний. 1963 г.

Эдуард Исаакович Ростовцев (Шницер)

Час испытаний

Илл.— Г. Малаков

*** 1963 ***


DjVu


PEKЛAMA Заказать почтой 500 советских радиоспектаклей на 9-ти DVD. Подробности...

Выставлен на продажу домен
mp3-kniga.ru
Обращаться: r01.ru
(аукцион доменов)



 

Сделал и прислал Кайдалов Анатолий.
_______________

 

      Полный текст книги

 

      В этом городе у моря я был впервые. Раньше я знал о этом только понаслышке — в основном от приятелей, ежегодно проводивших свой отпуск на побережье. Приятели хвалили городские пляжи и большой тенистый парк, рассказывали и прогулках на катерах и экскурсиях в Старые каменоломни. Но я приехал в город перед Октябрьскими праздниками, когда пляжи уже закрыты, деревья в парке сбрасывали листья, прогулочные катера стояли на ремонте. Однако это не огорчало меня. Целые дни я проводил в местной библиотеке, подбирая материал для моей работы о южнорусском диалекте. И только в воскресенье решил осмотреть город.
      Широкие улицы принаряжались к празднику. Осеннее солнце поднималось над притихшим с вечера морем. Стоя у парапета Приморского бульвара, можно было видеть, как внизу у причалов грузовые краны, словно гигантские цапли, клевали трюмы судов. Из порта вверх по Баркасному спуску ползли вереницы тяжелых грузовиков.
      Мое внимание привлекло объявление об открывшейся выставке работ местных художников и скульпторов.
      Уже давно я убедился в том, что знакомство с городом следует начинать с осмотра картинной галереи, если таковая имеется. Никто лучше художников не расскажет о достопримечательностях родного города. Самый добросовестный гид не сумеет передать и сотой доли того, что скажут яркие полотна, бесхитростные зарисовки с натуры, тяжеловесные скульптурные портреты…
      Выставка размещалась в небольшом опрятном домике на одной из улиц, круто спускавшихся к морю. Дом стоял у обрыва. Через раскрытое окно было видно, как внизу двое парней спускали на воду спортивную яхту с парусной мачтой…
      В пяти небольших комнатах было около двухсот картин и только одна скульптура: стоящая в полный рост девушка с протянутой вперед рукой. Вначале я лишь мельком взглянул на мраморную девушку и подошел к большой картине, изображавшей бой партизан с карателями в Старых каменоломнях. Картина мне не понравилась — слишком уж одинаковым, а потому неестественным было выражение ожесточенной решимости на лицах партизан, слишком испуганны и растерянны были эсэсовцы в парадных мундирах. Я вернулся к девушке. Композиция скульптуры показалась мне необычной и, на первый взгляд, не совсем понятной. Девушка была как бы прижата к бесформенной мраморной глыбе: она не выступала, не вырывалась из камня, а была придавлена к нему. Запрокинутая голова с маленьким ртом, жадно ловящим воздух, отброшенные назад плечи, на которые наваливалась какая-то непомерная тяжесть; круто выгнутая, готовая надломиться спина — все говорило о конце, о последнем мгновении жизни. И только рука, слабеющая, полусогнутая в локте, обреченная через секунд упасть, была устремлена к раскрытому окну, к сверкающему за ним морю. То не был призыв о помощи, не был жест отчаяния — рука приказывала…
      Напротив скульптуры возле окна на единственном в этой комнате стуле сидел пожилой моряк с косматыми, сдвинутые к переносице бровями. Он внимательно, словно отыскивая какую-то погрешность, рассматривал мраморную девушку. На меня он не обратил внимания. И только когда я случайно закрыл от него скульптуру, моряк сердито засопел. Я отошел в сторону и принялся разглядывать серию карандашных зарисовок.
      Громко разговаривая, пересмеиваясь, в комнату ввалилась группа подростков — ребят и девушек. Экскурсовод безуспешно пытался сосредоточить их внимание на каком-то пейзаже.
      И вдруг оживленный гул голосов смолк. В комнате стало так тихо, что было слышно, как внизу под окном лениво шуршит прибрежной галькой море. Я оглянулся. Молодые люди тесным полукругом обступили мраморную девушку. Прошла минута, другая, а ребята стояли у скульптуры притихшие, серьезные, как-то сразу повзрослевшие.
      — Это она, — словно боясь вспугнуть наступившую тишину, тихо сказала длинноногая девчонка.
      Никто ей не ответил.
      Из комнаты ребята выходили молча, осторожно ступая по навощенному паркету.
      Я вернулся к скульптуре и долго смотрел на девушку, на бесформенную глыбу камня, которая своими уродливыми выступами, как щупальцами, обхватывала, сжимала, втягивала в себя стройное, гнущееся тело, и думал о том, что могучая глыба не властна над простертой вперед слабеющей рукой.
      Моряк с косматыми бровями по-прежнему сидел возле окна. Я подошел к нему и, немного помедлив, спросил о девушке. Моряк не ответил. Рискуя показаться навязчивым, я назвал себя и снова попросил его рассказать, как погибла девушка. На этот раз он удостоил меня взглядом, но прошло еще несколько долгих и неловких для меня минут, пока я, наконец, услышал его низкий, слегка приглушенный голос.
      — Вы литератор? — спросил он.
      — Да.
      — Конечно, приезжий.
      Я кивнул головой, хотя это последнее обстоятельство было для него очевидным. Он встал и подошел к раскрытому окну.
      — Вы хотите знать, как она погибла? — глядя куда-то в осеннее обманчиво-спокойное море, спросил он. И тут же, предупреждая меня, быстро возразил: — Вы мало что пойме те из рассказа о ее смерти. Ведь смерть сама по себе ничего не объясняет. — Он повернулся и внимательно посмотрел на меня из-под косматых седых бровей. — Я вам расскажу о ее жизни…
     
     
      Часть первая. «А БЫЛО ТАК…»
     
      Когда в 1940 году Галка Ортынская поступила на вокальное отделение музыкального училища, ребята со Второй Якорной улицы недоуменно пожали плечами, а Сашка Болбат — моторист рейдового буксира «Альбатрос» — сказал, что Галка сошла с ума. Никто не спорил — у нее был хороший голос. Когда она приходила на Западный мол, портовые мальчишки просили ее спеть одну из полузабытых матросских песен, которых гак много знала Галка. Она как-то удивительно тонко умела передать ту скупую тоску, что рождалась в далеких морях у людей, надолго оторванных от родной земли, то мужество, что спорило с ревом штормовых волн, ту бесшабашную удаль, что будила теплые ночи уснувших портов.
      Кода она пела, рыбаки на траулерах, ошвартованных близ Западного мола, и грузчики на 17-й пристани умолкали, слушая песню. Молодые штурманы промысловых судов с интересом разглядывали в бинокли стройную загорелую девушку, беспечно восседавшую на молу в почтительном окружении портовых сорванцов.
      — Это внучка Семена Петровича, — говорили им, и штурманы поспешно опускали свои «цейсы», потому что не было на побережье моряка, который не знал бы и, говоря откровенно, не побаивался бы Галкиного деда.
      Двадцать лет Семен Петрович бессменно пребывал в должности капитана большого торгового порта. Честный и прямо-Душный, он отличался некоторой грубоватостью, свойственной морякам старой закалки. Но если крепкое слово, сказанное к месту, не обижало моряков, то кое-кто в управлении пароходства не раз упрекал Семена Петровича в старорежимных ухватках. А однажды эти упреки переросли в обвинение. И тогда Семену Петровичу вспомнили и его дворянское происхождение, и его службу в царском флоте, и даже его нашумевшую в свое время женитьбу на итальянской актрисе. Только вмешательство самого наркома, знавшего Семена Петровича еще по Цусимскому походу, положило конец так называемому «делу Ортынского». Но обида не прошла бесследно для старого моряка. Он начал сдавать, а тут еще простудился и заболел воспалением легких. Умер он в самый разгар летней навигации 1939 года. Смерть деда была первым горем в Галкиной жизни. Она любила его. Только с ним считалась, только его слушалась. Галка не знала матери, а отец… С отцом у нее были какие-то неустановившиеся отношения. Виделись они редко. Алексей Семенович командовал большим грузовым теплоходом, ходившим в далекие рейсы. Два-три раза в году он ненадолго появлялся дома. Высокий, черноволосый, в отлично сшитом костюме, отец разительно отличался от коренастого белобрысого деда, носившего всегда простой темно-синий китель. От отца пахло одеколоном и душистым табаком. Он привозил Галке необыкновенные говорящие куклы с раскосыми глазами. Но куклам Галка предпочитала макеты парусников, что стояли в кабинете деда. Ей нелегко было угодить. Девчонкой все свободное время она проводила в порту: разгуливала по пристаням, где ее знали все от сторожей до капитанов пассажирских теплоходов; взбегала по шатким сходням на буксиры, где ее появлению всегда были рады; каталась на служебных катерах; загорала на бетоне Западного мола — привилегия, дарованная только мальчишкам со Второй Якорной улицы.
      Ее любили за общительный характер, за смелость, с которой приходилось считаться даже высокомерным юнгам, за то, что она чуть ли не с пеленок знала все типы судов. И нетрудно было понять, почему ее поступление в музыкальное училище вызвало в порту удивление. Вместе с тем нельзя было согласиться и с Сашкой Болбатом, который утверждал, что Галка сошла с ума. Сашкино мнение было слишком субъективным. Дело в том, что среди многочисленных достоинств и недостатков Галки Ортынской следовало отметить ее привлекательность. Она не была так красива, как ее отец. Отцовского в ней было немного: только черные густые волосы да матово-нежный цвет ища. А вот глаза у нее были дедовские — серые, с искорками. Такие глаза не часто встретишь. Они обладали удивительным свойством менять свои оттенки. И всегда в них метались искорки: лукавые, насмешливые, сердитые — в зависимости от настроения. Когда-то из-за таких глаз итальянская актриса Валерия Репетти бросила сцену и навсегда осталась в чужеземном городе, где говорили на таком трудном языке…
      Когда Галка объявила дома о своем решении, а заодно о том, что она уже зачислена в музыкальное училище, Алексей Семенович откупорил бутылку вина и выпил с дочерью за успех. Но через неделю, уходя в рейс, он сказал Галке:
      — В молодости твоя бабушка тоже была актрисой. Она оставила сцену не потому, что на этом настаивал дед, а потому, что не обладала большим талантом. Искусство не терпит посредственности. И она вовремя поняла это.
      В глазах дочери вспыхнули сердитые искорки.
      — Не всем же быть капитанами, — с вызовом бросила она. — Нужны и матросы.
      — Это хорошо, что ты не переоцениваешь своих способностей, — невесело усмехнулся отец. — Верно и то, что в искусстве должны быть свои матросы. Только я думал…
      Он не сказал, что думал, а Галка не стала спрашивать — ее самолюбие было уязвлено.
      После этого разговора Галка ходила хмурая, как море перед штормом. Бабушка — Валерия Александровна — вздыхала и жаловалась соседкам на тяжелый характер внучки.
      Однако дело было не в плохом Галкином характере. В то лето, когда она окончила школу, противоречивые чувства боролись в ней. Она любила море. Не ту лазурную зеркальную гладь, что манила к себе приезжих курортников, а ту неудержимую стихию, что в штормы с ревом обрушивалась на молы, яростно билась у скал Корабельного поселка, рвала якорные цепи океанских лайнеров. Девчонкой она с тайной завистью провожала уходящие в море суда. Какими хрупкими казались рыбачьи баркасы, ныряющие в провалы водяных холмов; каким мужеством обладали те, кто вел эти суденышки навстречу волнам и ветру. Подростком она сама не раз ходила с рыбаками на лов кефали. Умела обращаться с парусом и рулем, ловко гребла и никогда не укачивалась. Бывало, волна сбивала ее с ног; приходилось ей глотать и горько-соленую воду. Но она не боялась моря, и море дружило с ней…
      Однако с некоторых пор Галка видела сны, в которых не было ни парусов, ни моря. Притихший многоликий зал, дружный взлет смычков и яркий наряд Карменситы все чаще и чаще снились ей.
      Оперу она полюбила сразу, с того первого раза, когда однажды пошла с бабушкой на «Русалку». Не бессмертная музыка Даргомыжского, не прекрасный бас приезжего заслуженного артиста, исполнявшего партию Мельника, поразили в тот вечер Галку. «Русалку» она еще до этого слушала по радио, а басовые партии вообще не любила и только, в виде исключения, признавала шаляпинские грамзаписи. В тот вечер Галку пленило удивительное единение музыки и драматического содержания оперы. Было ли то высокое актерское мастерство исполнителей, или сама музыка органически сливалась с каждой фразой либретто, но девушка забыла о том, что артисты поют. Музыка была неотделима от действия, звучала в каждом слове
      Очарованная, девушка впервые увидела, как надо петь. Не услышала, а именно увидела…
      Она стала завсегдатаем городского театра. Если днем ее по-прежнему тянуло к морю, к хорошо знакомым пристаням, на бетон Западного мола, то вечерами ее влекло к торжественному, красивому зданию театра, к огням рампы, к музыке. Как раньше морякам, теперь она завидовала артистам. Они казались какими-то особенными людьми. Им было дано завидное счастье рассказывать со сцены о больших чувствах и прекрасных мечтах…
      В то лето, когда надо было решать — море или театр, Галка часто вспоминала дедушку: ей не хватало его совета. С отцом она не была откровенна. Бабушка ратовала бы за все, что угодно, даже за театр, о закулисной жизни которого у нее сохранились далеко не восторженные воспоминания, но только не за море, к которому она всегда ревновала мужа и сына. Галкины друзья со Второй Якорной улицы были детьми моря, и уже сама постановка вопроса «или — или?» оскорбила бы их лучшие чувства.
      Впоследствии сама Галка не могла толком объяснить, почему она предпочла музыкальное училище мореходному. Бабушке она сказала:
      — Когда я услышала Давыдову в «Кармен», то подумала, что я бездарность. Чтобы окончательно убедиться в этом, я пошла в музыкальное училище. Как ни странно, меня приняли.
      Сашке Болбату она сказала:
      — Некоторые и в море мелко плавают. А я попытаюсь на суше найти глубину.
      Сашка, который был мотористом портового буксира, понял это как намек по его адресу и обиделся.
      Осенью, когда вернулся отец, она сказала ему:
      — Если я не сдам сольфеджио на пять, то уйду в кораблестроительный и никогда больше не буду петь. Даже дома.
      Уроки сольфеджио были для Галки настоящей пыткой. Она не переносила эти бессмысленные «до», «ре», «ми», «соль», которые ей часами приходилось тянуть до изнеможения. К тому же преподаватель сольфеджио — Альберт Иванович Логунов раздражал ее. Он был такой же нудный, как его предмет. Трудно было поверить, что этот суетливый, вечно брюзжащий чело век возглавлял городской театр. Но Логунов был не только директором театра. Он являлся неизменным и, пожалуй, самым неумолимым членом экзаменационной комиссии. И Галка, скрипя зубами, тянула по вечерам «ми», «ля», «до», «си»… В ту зиму она узнала, как трудно быть упрямой с самой собой.
      …И снова отец уходил в рейс. Накануне у Ортынских собрались гости, среди которых была молодая, нарядно одетая женщина с рыжеватыми волосами.
      — Нина, — запросто представилась она Галке.
      Нине было не больше двадцати пяти лет, но с Алексеем Семеновичем и его друзьями она веля себя как равная: многим из них говорила «ты», называла по имени. Галке она не понравилась: не понравились ее громкий, деланный смех, развинченная походка, чересчур открытое платье и свободный, даже несколько развязный тон, которым молодая женщина разговаривала с Алексеем Семеновичем. Галке было обидно, что отец не замечал этого и весь вечер не сводил с Нины глаз.
      Во время ужина, когда содержимое стоящих на столе бутылок уменьшилось наполовину, Нина подсела к Галке и обняла ее.
      — Надеюсь, мы станем друзьями. Я тоже певица. Галка вежливо, но решительно отстранилась.
      — Где вы поете? — спросила она Нину.
      — На эстраде.
      — А точнее — в ресторане «Прибой», — буркнул сидящий напротив старший помощник Алексея Семеновича Шахов.
      — Что ты хочешь этим сказать? — вспыхнула Нина.
      — То, что уже сказал, — отрезал Шахов.
      Алексей Семенович покраснел, заерзал на стуле. Галке стало неловко за него.
      — Разве важно, где кто работает? — вступилась она за Нину, чтобы прекратить неприятный для отца разговор.
      Шахов усмехнулся и, прищурясь, посмотрел на Галку.
      — Как сказал поэт: «Мамы всякие нужны, мамы всякие важны»…
      — Почти остроумно, — Галка громыхнула стулом и встала.
      Она ушла к себе в комнату и уткнулась в книгу. Вскоре к ней заглянул Леонид Борисович Гордеев — давнишний приятель отца.
      — Я тебе не помешаю? Там собираются танцевать, а меня это занятие не прельщает.
      — Заходите, дядя Леня, — пригласила Галка и, заметив, что он гасит свою трубку, сказала: — Да вы курите. Окно открыто.
      Гордеев сел и принялся сосредоточенно раскуривать трубку.
      — Нехорошо получилось, — наконец сказал он. — Нехорошо. Шахов выпил лишнее.
      Он посмотрел на Галку из-под густых косматых бровей, ожидая, что та скажет. Но Галка молчала.
      — Послушай, Галина, сколько тебе лет?
      Он отлично знал, сколько ей лет, но спросил для того, чтобы как-то начать разговор, ради которого — и девушка чувствовала это — зашел к ней.
      — Восемнадцать.
      — Это уже много, — подхватил он. — Это значит, что ты уже взрослая. Поэтому я буду говорить с тобой как со взрослой. Видишь ли, мы дружим с твоим отцом много лет, и эта дружба дает мне право…
      — Зачем так длинно, дядя Леня, — нетерпеливо перебила его Галка. — Давайте по существу.
      — По существу так по существу, — согласился Леонид Борисович. — Речь пойдет о твоем отце…
      — …и о Нине? — снова перебила его Галка.
      Косматые брови Гордеева сошлись на переносице.
      — Может, ты помолчишь немного?
      — Но речь все-таки пойдет о ней? — не унималась Галка.
      — О ней.
      — Она мне не нравится.
      — Но дело в том, что она нравится твоему отцу.
      — Он собирается на ней жениться? — в упор спросила Галка.
      Леонид Борисович несколько смутился.
      — Не знаю. Он не говорил со мной так определенно.
      — Тогда поговорите с ним вы. Скажите, чтобы он не делал этого. Нет, нет, я все понимаю. Я даже хочу, чтобы он женился. Но только не на Нине. И не потому, что она поет в ресторане, а потому, что отец лучше, понимаете, в тысячу раз лучше ее! Вы тоже так думаете — я знаю. И Шахов так думает. Все так думают! Прошу, поговорите с ним. Поговорите как секретарь партийного комитета. Он вас послушает.
      Гордеев невесело усмехнулся.
      — Во-первых, твой отец беспартийный, а во-вторых, партком такими делами не занимается. Все это не так просто, Галя. Не так просто, как тебе кажется. Но в чем-то ты права. Обещаю, когда Алексей вернется из рейса, я поговорю с ним…
      Но разговор не состоялся — капитан Ортынский не вернулся из рейса…
      Теплоход, которым он командовал, ушел в море 21 июня 1941 года. А на рассвете следующего дня Галка проснулась от страшного грохота…
      Стены дрожали. Что-то со звоном упало на пол. В раскрытое окно ворвалось душное облако известковой пыли. В комнате рядом испуганно вскрикнула бабушка.
      Галка вскочила с кровати и сразу же порезала ногу о битое стекло. Новый взрыв потряс весь дом. Тревожно завыли сирены в порту. И снова, на этот раз уже где-то внизу, в районе грузовых пристаней, один за другим ударили четыре тяжелых взрыва.
      На улице кто-то истошно кричал: «Дети! Там остались дети!» Этот крик, подстегнул Галку. Бабушкины мольбы не удержали ее. Натягивая на бегу платье, она выскочила на улицу. Густой черный дым и ржавая кирпичная пыль, еще не осевшая после взрыва, закрыли утреннее небо. Из ворот соседнего дома выбегали испуганные полуодетые люди. Им навстречу спешили курсанты мореходного училища. Вместе с курсантами Галка вбежала во двор. Трехэтажный жилой дом был расколот сверху донизу. Весь угол и часть стены фасада рухнули бесформенной грудой, открыв изуродованные комнаты, лестницы, коридоры. В одной из таких разрубленных комнат второго этажа у самого края обвала стояла большая никелированная кровать. Постель на ней была разобрана, подушка еще хранила вмятину от головы спящего человека, но самого человека не было. Вместо него на кровати, круто выгнув спину, в оцепенении застыла кошка. Дикими остекленевшими глазами она смотрела в провал — туда, где еще несколько мгновений назад была обжитая комната и куда вместе с потолком, стенами, полом был сметен ее хозяин.
      Война!
      Галка не помнила, как у нее очутился лом и как вместе с курсантами она качала разбирать обвалившиеся стены. Из хаоса битого кирпича, балок, рваного железа и обломков дерева, бывшего недавно дверьми, мебелью, оконными рамами, извлекали людей. Большинству из них помощь уже была не нужна…
      Галка работала в каком-то забытьи: без отдыха, не разгибаясь.
      Только к девяти утра, когда последняя санитарная машина, пронзительно сигналя, выехала со двора, Галка в изнеможении опустилась на какую-то плиту.
      Здесь ее и нашла перепуганная Валерия Александровна. Упреки бабушки Галка выслушала молча, даже не пытаясь оправдываться. Так же молча и послушно пошла домой. А вечером к Ортынским пришел Леонид Борисович Гордеев. Он был уже в форме старшего батальонного комиссара. По тому, как секретарь парткома с трудом улыбнулся бабушке, как хмуро нависли над глазами его косматые брови, как, забыв спросить разрешения, закурил он свою короткую трубку, Галка поняла, что в их дом пришла беда.
      Она позвала Гордеева в свою комнату и, плотно затворив за собой дверь, спросила прямо:
      — Отец?..
      Леонид Борисович обнял ее за плечи.
      — Будь мужественна…
      Словно чья-то рука больно, до крика сжала сердце. Но Галка не заплакала. Она только пристально посмотрела на небольшой портрет, висевший на стене. Художнице, писавшей его, удалось почти с фотографической точностью передать правильные черты лица, веселые темно-карие глаза, крепкую загорелую шею, картинно-небрежно распахнутый ворот белоснежной рубашки… И все же художница что-то упустила из виду. То ли линии подбородка — упрямые у отца — на портрете были смягчены, то ли слишком была подчеркнута внешняя франтоватость, то ли чересчур весело глядели обычно внимательные, все подмечающие глаза. Возможно, женщина видела отца таким, каким она его написала — еще молодым, красивым, элегантным моряком. Но таким ли был отец на самом деле? Не за красоту доверили ему один из лучших теплоходов пароходства, не за элегантность любила его команда, а молодость не помешала ему стать опытным капитаном…
      Галка поймала себя на том, что она сейчас впервые подумала об этом. А раньше? Не глазами ли той художницы смотрела она на отца?
      Не отрываясь от портрета, Галка жадно слушала Гордеева.
      — …он знал, что началась война, и уже лег на обратный курс, когда у него на траверсе всплыла вражеская подводная лодка. Безоружный теплоход был великолепным призом для фашистов. Алексей понял это и приказал открыть кингстоны. Вот последняя радиограмма с теплохода.
      Леонид Борисович протянул Галке сложенную вчетверо бумажку:
      «…Машинное отделение затоплено. Ни груз, ни судно не достанутся врагу. Подлодка расстреливает людей в шлюпках. Прощайте, товарищи. Капитан Ортынский».
      Буквы прыгали перед глазами.
      — Бабушке… не нужно, — с трудом сказала она.
     
      Для нее война началась сразу, рухнувшим домом, последней радиограммой отца. Сразу и пришло решение.
      На следующее утро Галка пошла в военкомат. Она не помнила, как ей тогда удалось пробраться к военкому и что она говорила ему Уже на улице, развернув бумажку, которую ей вручили, она прочла, что Галина Алексеевна Ортынская направляется на курсы медицинских сестер. В другое бы время Галка возмутилась. Ее — в медсестры? Но минувший день заставил по-иному взглянуть на многие вещи. Этот первый день войны принес с собой новые понятия, среди которых было неумолимое — «так нужно». В этих двух словах в то время заключалось больше смысла, чем во многих пространных поучениях, какие впоследствии приходилось выслушивать Галке.
      Как-то сразу отошли, стали чужими театр, музыкальное училище, пляжи — все, чем она жила последний год…
      Галка уже занималась на ускоренных курсах медицинских сестер, когда однажды на Приморском бульваре столкнулась со своим бывшим преподавателем сольфеджио Альбертом Ивановичем Логуновым. Директор театра был в необычном для него полувоенном костюме. Он сразу узнал Галку и вцепился в рукав ее гимнастерки.
      — Галина Алексеевна, вы ли? Настоящий солдат. Это ужасно. Мобилизовать девушек! Что делается, что делается. У меня просто голова идет кругом. Вы знаете, пал Смоленск.
      Галке было неприятно слушать этот испуганный шепот, но вместе с тем ей было жалко Логунова. Несмотря на свой полувоенный костюм, который, по мнению Галки, сам по себе уже обязывал к чему-то, Логунов казался растерянным.
      — Мне поручили сформировать концертную бригаду для обслуживания воинских частей. Только подумайте: классическую музыку — в казармы! Ну, кому это надо?
      Галка согласилась с тем, что сейчас не до музыки. Она хотела еще добавить, что всех театральных работников, не исключая директоров, следует призвать в армию, однако вовремя сдержалась.
      Неожиданно Логунов предложил ей поступить в концертную бригаду.
      — Нужны эти бригады или нет — не нам решать, — торопливо убеждал он. — Но пока что вам будет неплохо — лучше, чем в каком-то госпитале. А то ведь, упаси бог, вас еще в действующую армию отправят. Все может быть. Я вам помогу. У меня есть кое-какие связи. Нет, нет, вам эго ничего не будет стоить!
      Логунову повезло, что в это время Галку окликнул какой-то моряк. Появление моряка заставило Логунова поспешно откланяться. Галка была так возмущена, что не сразу узнала подошедшего к ней Сашку Болбата.
      — С кем это ты разговаривала? — поздоровавшись, спросил Сашка.
      — С одним гадом, — нахмурилась Галка.
      Сашка недоуменно посмотрел на нее.
      — Почему же ты раньше мне не сказала? Я бы за тебя окончил этот разговор.
      — Не стоило связываться. Лучше расскажи о себе. Где ты сейчас?
      — Не видишь, что ли! — Сашка не без гордости щелкнул по своей бескозырке.
      — «Военно-Морской Флот», — прочла на ленточке Галка. — Здорово!
      — Если интересуешься — запиши номер полевой почты, — будто между прочим сказал Сашка.
      Галка записала. У нее был еще час свободного времени, и они прошлись по бульвару.
     
      Фронт приближался к городу. В те редкие ночи, когда не было воздушных налетов, жители окраин слышали нарастающий гул канонады. С каждой ночью гул усиливался, подступая все ближе и ближе к Корабельному поселку. А однажды его услышали днем на Приморском бульваре.
      Из порта по Второй Якорной и от вокзала по Садовой улицам в направлении Западного предместья непрерывным потоком шли войска, машины, обозы, отряды женщин и подростков с лопатами и кирками на плечах.
      Но в один из дней движение войск по Садовой прекратилось. Вокзальная площадь и прилегающие к ней улицы, — в последние недели до отказа забитые орудийными упряжками, повозками, походными кухнями, — неожиданно опустели: немецкие танки, прорвавшись северо-восточнее города, перерезали железную дорогу.
      Теперь войска шли только по Второй Якорной улице из порта. Но уже от Приморского бульвара немногочисленные колонны красноармейцев растекались по трем направлениям: на запад, север и восток. Теперь только море связывало город со страной: морем шли подкрепления; морем эвакуировали раненых, детей и женщин; с моря по наступающему врагу вели огонь корабли флота.
      Ценою жизней десятков тысяч своих солдат фашистам удалось прорваться к городским окраинам. Но здесь их остановили, а в иных местах даже отбросили назад бригады морской пехоты.
      На Турецком кургане, в Корабельном поселке и Западном предместье советские моряки стояли насмерть. Гитлеровское командование бросало на штурм все новые и новые дивизии. Части, побывавшие в боях с моряками, не отводили в тыл на переформирование — некого было отводить. Но и в батальонах, оборонявших город, с каждым днем становилось все меньше бойцов. Армады «юнкерсов» день и ночь висели над морем, обрушиваясь на суда, идущие к осажденному городу.
      Уже давно под госпитали были отведены все уцелевшие здания школ, клубов, гостиниц. Теперь раненых размещали в опустевших магазинах, большие окна которых были наглухо заложены мешками с песком.
      Галка работала в госпитале вначале санитаркой, а потом медсестрой. Ежедневно по 16—17 часов — в палатах, где на узких, тесно наставленных кроватях метались в бреду тяжелораненые; в перевязочных, где все было пропитано удушливым запахом крови и лекарств; в операционных, где врачи с серыми от усталости лицами стоя засыпали на те несколько минут, за которые со столов снимали забинтованных, притихших людей, а на их место укладывали других — в окровавленных солдатских гимнастерках, в полосатых сине-белых тельняшках.
      Порой ей казалось, что не месяцы, а годы отделяют ее от той самоуверенной и по-мальчишески упрямой девицы, какой она была еще совсем недавно. Галка изменилась даже внешне: похудела, коротко остригла волосы; ее лицо, всегда смуглое от загара, теперь побледнело; от постоянных недосыпаний под глазами легли тени. Знакомые узнавали Ортынскую только по необычному переливчатому цвету глаз да по стройной, подтянутой фигуре: в высоко подрубленной гимнастерке, охваченной широким офицерским ремнем и начищенных до блеска сапогах.
      Был особенно тяжелый день. С утра небо затянуло низкими грязно-серыми тучами, с моря дул пронизывающий холодный ветер, и вздыбленные им волны сердито обрушивались на берег. Заглушая рев штормового моря, со стороны Корабельного поселка катился грохот артиллерийской стрельбы. В госпиталь на Канатной непрерывно прибывали раненые. В приемно-распределительном отделении, куда Галка пошла за бинтами для перевязочной, раненые лежали везде: на топчанах, столах, носилках, на матрацах, расстеленных прямо на полу.
      Кто-то хрипло окликнул ее по имени. Галка решила, что ей послышалось, но проходившая мимо сестра «приемника» дернула девушку за рукав и указала на носилки, которые несли два легкораненых матроса.
      — Что, певица, своих не признаешь? — с трудом приподнялся на носилках вихрастый старшина второй статьи, в котором Галка узнала Сашку Болбата. Конопатый Сашкин нос заострился, на впалых щеках зловеще разлились синие пятна. Он тяжело дышал. — Опускайте, мальчики, где стоите, — хрипло сказал он товарищам и откинулся на носилки. — Все равно мои пробоины никакая медицина не заделает.
      — Рано сворачиваешь паруса, Сашок, — попыталась ободрить его Галка. — Мы еще с тобой за гоночным призом пойдем.
      — Кончилась моя гонка…
      — Пять штыковых, — тихо сказал Галке сопровождавший Сашку чернявый матрос с забинтованной головой. — Думали, не довезем.
      — На возьми, Микола, — Сашка протянул чернявому измятую, выгоревшую на солнце бескозырку. — Ты ее вместо мичманки надень. Этих ленточек фрицы как смерти боятся… Хлопцы… — Болбату трудно было говорить: — Нельзя тех гадов в город пускать… Это наш, матросский, город, и мы в ответе за него…
      Сашка умолк. Потом посмотрел на Галку и слабо усмехнулся.
      — Вот что, певица… — Он не окончил: темная густая кровь хлынула у него изо рта.
      Потом два пожилых санитара привычно взяли на руки Сашкино тело и унесли.
      В каком-то полузабытьи Галка вышла из «приемника». В вестибюле, где находилось эвакуационное отделение госпиталя, кто-то из раненых вполголоса пел на мотив старой матросской песни:
      Я встретил его близ одесской земли,
      Когда в бой пошла наша рота.
      Он шел с автоматом в руках впереди,
      Моряк Черноморского флота…
     
      — Вы не хотите эвакуироваться с госпиталем и просите откомандировать вас в морскую пехоту?
      — Да. Я подала рапорт.
      Галка с недоумением смотрит на пожилого человека в штатском. Ей кажется, что она где-то уже видела эти прищуренные глаза.
      — Давно в комсомоле?
      — С тридцать восьмого.
      — За что имели выговор?
      Галка вспыхнула.
      — Выговор с меня снят.
      — Знаю. Но все-таки, за что вы его получили?
      — Это было еще в десятом классе. Меня оскорбил соученик. Я его ударила.
      — Чем вас обидел товарищ?
      — Он не был моим товарищем. — Галка хмурит брови. «Что ему надо? — сердито думает она. — Как на допросе». Но вслух отвечает: — Он назвал моего дедушку белогвардейцем.
      — Может, он имел в виду, что ваш дед был офицером царской службы?
      — Мой дед был офицером русского флота! В белой армии он никогда не служил.
      — Знаю. — Собеседник почему-то улыбается.
      — А если знаете, зачем спрашиваете?! — злится Галка.
      — Ого! Крутой характер. Дедовский. А вот лицом больше на отца похожа.
      Человек в штатском, встает из-за стола и вразвалку шагает по комнате. По этой походке старого моряка Галка узнает его: Зарудный — секретарь городского комитета партии.
      — Простите, Иван Матвеевич. — Девушка краснеет.
      — Хорошо, что узнала. А то я уже думал — ты и меня, как того в десятом классе…
      — Комиссар госпиталя приказал мне явиться сюда, а к кому — не сказал, — смутившись, бормочет Галка.
      — Ну добро! — Он подходит к ней и почти силой усаживает в кресло. — Садись, садись. Разговор будет серьезный.
      Он говорит ей «ты», и это льстит Галке.
      — Я еще прадеда твоего — контр-адмирала Ортынского помню. Дедушку Семена Петровича отлично знал. С отцом твоим не раз встречался. Правильные люди были. Настоящие русские моряки! Да и ты, говорят, чести Ортынских не роняешь.
      Зарудный останавливается перед Галкой.
      — Так вот, Галина Алексеевна…
      Спустя три часа девушка уже шагала по малознакомой Дмитриевской улице. В широком пальто, в туфлях на низком каблуке.
      Вошла в подъезд трехэтажного дома. Кажется, здесь. Поднялась по лестнице и постучала в массивную дверь. За дверью шаги. Щелкает замок.
      — Прошу! — миловидная женщина средних лет жестом приглашает ее в комнаты.
      Хорошо обставленная большая квартира, навощенные иолы, огромный текинский ковер над диваном.
      — Если не ошибаюсь, — Галина Ортынская?
      — А вы — Зинаида Григорьевна Адамова?
      — К вашим услугам. Прошу садиться.
      Пока Галка брезгливо разглядывает висящую на стене картину фривольного содержания, Зинаида Григорьевна извлекает из вместительного шкафа какие-то коробки, пакеты в целлофане, дамские сумочки всевозможных фасонов, на спинках стульев развешивает платья.
      — Примерьте этот костюм. По-моему, он будет вам впору. — говорит она Галке. — Обратите внимание — строгий английский покрой. Сейчас это модно на Западе.
      Галка послушно надевает костюм.
      — Неплохо. Здесь придется немного убрать. — В руках Зинаиды Григорьевны появляется портновский мелок. — Юбку надо укоротить. Прекрасно. Теперь оденьте это платье… Вас смущает декольте? Но это — вечерний туалет!.. Хорошо, я немного подниму вырез.
      — А совсем закрыть его нельзя?
      — Нельзя! — сердится Зинаида Григорьевна. Она говорит безапелляционным тоном избалованной заказчицами портнихи. — Файдешиновое не мерьте. Я уже знаю, как вам его исправить. Набросьте панбархатное. И снимите же, наконец, ваши допотопные туфли! Возьмите те, лаковые.
      — Настоящие ходули! — ужасается Галка.
      — Обыкновенный французский каблук, — пожимает плечами Зинаида Григорьевна.
      За платьями и туфлями следуют шляпы, белье, халаты, плащи. Галка еще никогда не видела столько дорогих и красивых вещей. Клейма иностранных фирм мелькают перед глазами. Но когда Зинаида Григорьевна извлекает из резной шкатулки золотой браслет старинной работы, кулоны, серьги, кольца с драгоценными камнями, — у Галки невольно срывается с языка:
      — Но послушайте, откуда это все у меня?
      — В дворянских семьях драгоценности переходили из поколения в поколение, — невозмутимо отвечает хозяйка. — Нет ничего удивительного в том, что, скажем, этот браслет когда-то носила ваша прабабушка-адмиральша. А туалеты привозил вам отец из-за границы. Ведь он бывал во многих иностранных портах.
      Галка краснеет — поделом ей, чтобы не задавала впредь глупых вопросов!
      — Но это еще не все, — продолжает Зинаида Григорьевна, кладя на стол пачки кредиток. — Вот итальянские лиры, это — рейхсмарки, а это — румынские леи. Да, да! Ваш отец был дальновидный человек. Он предвидел события.
      Тоскливая боль сжимает Галкино сердце. Отец! Он шел по жизни, высоко держа голову. Многие считали его гордецом, и фатом. Но он никогда не был фатом. А гордость… Он любил свой корабль, свое море, свой народ, любил жизнь. И гордость его была от этой любви. Он не склонит головы даже под прицелом торпедных аппаратов… А сейчас где-то среди полусгоревших портовых документов лежит «радиограмма» с теплохода «Казахстан»: «Команда отказалась выполнить малодушный приказ капитана Ортынского и открыла кингстоны, предпочитая гибель позорному плену. Старпом Шахов».
      Это неправда! Последняя, настоящая радиограмма с теплохода — та, которую однажды показал ей Леонид Борисович Гордеев, — изъята. Так нужно!
      «Пойми, отец, так нужно!» — шепчет Галка. Кутаясь в воротник легкого пальто, она идет против колючего холодного ветра; идет по безлюдному проспекту лейтенанта Шмидта, мимо обгоревших, разрушенных домов с пустыми глазницами выбитых окон; идет по развороченной снарядами мостовой; идет по израненному, опаленному пожарами родному городу.
      В ее сумочке лежат пачки иностранных денег, золотые браслеты, бриллиантовые серьги. Завтра ей домой тайком принесут модные платья, английские костюмы, французские туфли. Завтра Галка перестанет существовать. Появится внучка потомственного русского дворянина, дочь непутёвого красавца капитана, не дожившего до «лучших времен», — Галина Алексеевна Ортынская. Так нужно!
     
      В сумерки Галка вышла из дому и долго сидела в палисаднике у самой ограды, чутко прислушиваясь к отдаленной ружейно-пулеметной стрельбе. Уже совсем стемнело, когда в конце улицы раздались шаги людей. За железными прутьями ограды Галка различила силуэты. И хотя люди шли в темноте молча, не соблюдая строя, она сразу поняла, что идут бойцы. Они шли к порту. То тут, то там вспыхивали огоньки самокруток, глухо стучали по мостовой солдатские ботинки. Звякнул чей-то котелок, кто-то зло выругался. И опять — безмолвие. Только дробный стук тяжелых ботинок по мостовой. И вдруг совсем рядом чей-то громкий шепот:
      — Значит, драпаем, Лева?
      — Иди к черту!
      — Нет, ты скажи, почему мы уходим?
      — Приказ такой.
      — А в приказе говорится о тех детях, женщинах и стариках, которые в городе остаются?
      — Да что ты, кашалот, из меня душу тянешь?! Отойди! А то по башке дам!
      И снова молчание. Только глухой стук шагов.
      Уходят… На какое-то мгновение Галке становится страшно. Уходят свои — товарищи, черноморцы, бойцы ее армии. Может быть, уже этой ночью в город войдут фашисты. «Сверхлюди» — безжалостные, наглые, опьяненные победой. Так они входили в Прагу, Варшаву, Париж… Впрочем, не совсем так. Десятки тысяч солдат в серо-зеленых мундирах навсегда остались лежать среди скал Корабельного поселка, у подножия Турецкого кургана, на подступах к Западному предместью…
      Галка вспоминает слова Зарудного: «Битва за город не окончена. Она продолжается там, где сражаются наши армии; там, где сейчас сподручнее бить врага. В самом городе мы тоже не складываем оружия. Ни на день, ни на час, ни на минуту оккупанты не найдут здесь покоя. И в том мы клянемся нашему народу!»
      Такую клятву дала и она — комсомолка Галина Ортынская.
     
      На фасаде общежития мореходного училища — приказы немецкого командования, еще влажные от клея. Крупным жирным шрифтом — обращение начальника гарнизона и порта вице-адмирала Рейнгардта. Адмирал поздравляет жителей с освобождением от «большевистского ига» и призывает население к спокойствию. Он не скупится на пышные фразы и заверяет граждан, что немецкое командование в самый короткий срок нормализует жизнь города. Чуть пониже адмиральского обращения шрифтом помельче — приказ начальника полиции. Начальнику полиции чужд высокий «штиль» адмирала — в приказе коротко и ясно говорится о мероприятиях немецкого командования по «нормализации» жизни города: всем военнослужащим Красной Армии и коммунистам в двухдневный срок явиться в помещение крытого рынка; комсомольцам в тот же срок зарегистрироваться в городской управе; евреи переселяются в гетто; в городе вводится комендантский час; все огнестрельное и холодное оружие подлежит немедленной сдаче в комендатуру; въезд и выезд из города, а также выход рыбаков в море на ловлю — только по особому разрешению; за неисполнение вышеуказанного — расстрел на месте.
      Несколько женщин, подросток в тельняшке под распахнутой курткой и сутулый, неопределенного возраста мужчина в старомодном сюртуке читают обращение и приказ.
      — Немец порядок любит, — замечает мужчина в сюртуке. — Ему главное — не прекословь. Страсть как не терпит возражений.
      — У Кривенков из двадцать первого дома девочку четырнадцатилетнюю солдаты испоганили, — говорит пожилая женщина в платке. — По-вашему, значит, тем солдатам тоже возразить нельзя?
      — Конфуз у любой власти случиться может, — поучает мужчина. — Только злить ту власть все одно не следует.
      Галка проходит мимо мужчины и как бы невзначай толкает его плечом. Мужчина шарахается к стене. Испуганно таращит глаза.
      — Пардон! — небрежно роняет Галка. — Я хочу объявление посмотреть.
      Женщины молча и недоуменно разглядывают девушку — в модном пальто и туфлях на необыкновенно высоких каблуках. Мужчина в сюртуке, кряхтя, потирает ушибленный бок, но тоже молчит. Галка чувствует на себе пристальные взгляды, однако делает вид, что ее интересуют только приказы.
      К общежитию мореходного училища подкатывает мотоциклет с коляской. За рулем — немецкий солдат, в коляске — плотный широколицый человек в темной тужурке с черными погонами. Широколицый вытаскивает из коляски ведерко с клеем, идет прямо на небольшую толпу. Все расступаются, а мужчина в сюртуке быстро срывает свою фуражку и кланяется.
      — Ивану Корнеевичу, наше почтение.
      Широколицый с достоинством кивает головой. — «Полицай» — слышит Галка шепот пожилой женщины.
      Под немецкими приказами полицейский наклеивает какой-то новый листок.
      — Распоряжение бургомистра господина Логунова, — поясняет он. — Насчет частной торговли. Значит, кто коммерцию открывать собирается — милости просим, только полицию о том известите.
      Худощавая женщина читает вслух:
      — «По распоряжению немецкого командования сего числа я назначен бургомистром города…»
      «Логунов?! Неужели — Альберт Иванович? — думает Галка. — Может, однофамилец?»
      Она уже подходила к дому, когда ее окликнул толстый, похожий на колобок мужчина. Это сосед Ортынских — Крахмалюк, бывший саксофонист из ресторанного джаз-оркестра, недавно выпущенный из тюрьмы, где он сидел за спекуляцию. Круглое безбровое лицо Крахмалюка расплывается в улыбке.
      — Галочка, я счастлив лицезреть вас. О, вы неотразимы в этом пальто. Какой материал! Где достали, если не секрет? Впрочем, я понимаю, вам сейчас не до этого. — Крахмалюк шумно вздохнул и прижал руки к пруди. — Поверьте, я искренне сочувствую. У меня, знаете, просто волосы дыбом поднялись, когда я прочел об этой истории. Ах, какой человек был ваш отец!
      Галка ничего не поняла, но болтовня Крахмалюка насторожила ее. При чем тут отец?
      — Как? Вы еще не читали? — Крахмалюк извлек из кармана тщательно сложенный газетный листок.
      Это первый номер «Свободного вестника» — двухполосной газетенки, издаваемой городской управой с дозволения оккупационных властей.
      — На обороте вверху. Вот здесь.
      — «Трагедия в море. Еще один факт большевистского изуверства», — прочла Галка заголовок небольшой статейки. — «Только теперь стали известны обстоятельства гибели теплохода „Казахстан“. В архивах порта удалось обнаружить секретные документы, раскрывающие подлинную картину трагедии, разыгравшейся в открытом море. В первые же часы войны радисты немецкого военного корабля С-35 перехватили радиограмму политического отдела большевистского пароходства, адресованную капитану „Казахстана“. Этой радиограммой предписывалось немедленно потопить красавец теплоход, поскольку последний находился в территориальных водах румынского королевства, объявившего войну большевикам. Немецкие моряки, узнав об этом ужасном приказе, поспешили на помощь обреченному „Казахстану“ и его несчастной команде, Между тем на теплоходе разыгралась потрясающая трагедия. Капитан теплохода Алексей Ортынский, единственный сын некогда блестящего флотского офицера, павшего жертвой ЧК, разумеется, не мог выполнить приказ политического отдела и велел идти в румынский порт, чтобы спасти теплоход и команду. Однако заместитель Ортынского по политической части Шахов, выведав о приказе политотдела, с горсткой фанатиков-коммунистов ворвался в каюту Ортынского и зверски расправился с благородным капитаном. Затем Шахов обманным путем заманил команду теплохода в трюмы и запер ее там. Немецкий военный корабль опоздал всего на несколько минут. Но этого времени Шахову было достаточно, чтобы открыть люки затопления. На глазах потрясенных немецких моряков теплоход быстро погрузился под воду. Шахов пытался бежать на моторном катере…»
      Галка с трудом подавила желание скомкать и швырнуть газету под ноги. «Подлецы! Даже врать как следует не умеют, — мысленно негодовала она, — открытое море с территориальными водами путают; беспартийного Шахова замполитом сделали; мерзавцев, расстрелявших безоружных людей в шлюпках, спасителями представили». Она опустила глаза, чтобы Крахмалюк не заметил вспыхнувшего в них гнева. К счастью, бывший джазист не отличался наблюдательностью… Едва Галка кончила читать, как он заговорил:
      — Ах, Алексей Семенович, Алексей Семенович! Какой был мужчина! Бог ты мой! Помню, однажды появился он у нас в «Прибое». Высокий, красивый, в кремовом костюме чистого шевиота с золотым шитьем на рукавах. Женщины были потрясены. Нинка Пустовойтова как раз пела из «Периколы» — это, знаете, «Какой обед нам подавали!..» И вот она, увидев вашего родителя, просто одурела: вместо верхнего «ля» взяла нижнее «до»… Кстати, Нинка эта сейчас вертит Логуновым, как хочет. Говорят, она его бургомистром сделала…
      Галка почувствовала, как горят щеки.
      — Пустовойтова? — машинально переспросила она.
      — Ну, да — Нинка. Вы должны ее знать. Она с вашим отцом…
      — Да, да, — поспешно перебила его Галка, — мы знакомы с ней. А Логунов, это какой?
      — Боже мой, неужто вы Альберта Ивановича, бывшего директора театра, не знаете?! Между нами говоря, он совсем не подходит для роли бургомистра. Тряпка и ужаснейший трус. Поповского происхождения. В девятнадцатом году в кафешантане выступал, что потом, при большевиках, тщательно скрывал. Но немцы это за большую заслугу не считают. И только благодаря Нинке Пустовойтовой он в бургомистры попал. Она, скажу я вам, настоящий черт. Немецкие офицеры за ней целыми батальонами волочатся. И она везде успевает. Ну, да бог с ней. Вы, Галочка, послушайте разумный совет. Поскольку сейчас статья о вашем родителе появилась, вы можете получить субсидию как пострадавшая при большевиках. Я знаю Логунова и могу помочь вам. Нет, серьезно! Джентльменское соглашение: мне — 25 процентов за посредничество, и ваше дело в шляпе. Получите новенькими оккупационными марками.
      — Не стоит вам утруждать себя, — усмехнулась Галка. — С господином бургомистром я хорошо знакома. А за совет — спасибо.
     
      Секретарь бургомистра — молодой, рано облысевший человек — с удивлением смотрит, как девица в модном пальто бесцеремонно кладет на его стол сумочку и начинает медленно снимать перчатки.
      — Я — Ортынская. Доложите обо мне бургомистру, — не здороваясь, говорит она.
      — По какому вопросу?
      Галка не отвечает. Она всецело занята своими перчатками. Наконец она стягивает их и не глядя бросает на стол, почти перед самым носом секретаря. Молодой человек с лысиной как-то бочком подымается с места и, почтительно косясь на Галку, идет в кабинет бургомистра.
      «А что если Логунов не помнит мою фамилию?» — думает Галка.
      Но вот молодой человек появляется в дверях.
      — Прошу, госпожа Ортынская. Разрешите ваше пальто.
      В конце длинной комнаты — огромный письменный стол. За массивным чернильным прибором едва видна стриженая голова бывшего директора театра. У стола в глубоком кресле сидит претенциозно одетая молодая женщина. Пышный рыжеватый чуб картинно нависает над ее лбом, полные влажные губы ярко накрашены, на плечах — горностаевое боа. Галка едва узнает ее. Нина Пустовойтова и раньше не отличалась скромностью туалетов, а сейчас она напоминает героиню из легкомысленной оперетты: кружевные перчатки до локтя, сверкающие серьги в ушах, облегающее платье… В свою очередь Пустовойтова с любопытством разглядывает Галку.
      Логунов встает из-за стола, подходит к девушке и с чувством собственного достоинства прикладывается к ее руке.
      — Нина Васильевна, рекомендую мою ученицу. Великолепное меццо-сопрано. Природная постановка голоса.
      Пустовойтова делает вид, что только сейчас узнала Галку, вскакивает, обнимает ее.
      — Галя, девочка моя! Как ты повзрослела. А я только вспоминала о тебе. Ты уже читала газету?
      — Да.
      — Какое несчастье! Бедный Алексей. Шахов всегда был негодяем. — Она достает из перчатки батистовый платочек, осторожно подносит к глазам.
      — Я вижу, вы знакомы, — говорит Логунов.
      — Еще бы, — уже улыбается Нина. — Мы, можно сказать, почти родственницы. Не так ли, Галя?
      Галка молчит. Пустовойтова прячет улыбку.
      — Ну, как живешь? Рассказывай. Я тебя не видела целую вечность. Ты похорошела, стала интересной. Не правда ли, Альберт, она очень эффектна?
      — Я бы сказал — красива, — подхватил тот.
      — Ты находишь? — голос Нины черствеет.
      Логунов бормочет что-то невнятное.
      — У тебя какое-то дело? — спрашивает Пустовойтова Галку.
      — Я хотела просить Альберта Ивановича помочь мне зарегистрировать паспорт. В городской управе ко всему придираются.
      Усмешка кривит полные губы Пустовойтовой.
      — Ну, конечно, ты только хотела получить от новых властей вид на жительство и избежать неприятностей, связанных с твоей службой в красноармейском госпитале.
      — А что ты думаешь? — пытается вмешаться Логунов. — Это очень серьезно. При всем моем уважении к памяти отца Галины Алексеевны я не знаю, смогу ли помочь ей.
      — Он хочет, чтобы ты пришла к нему еще раз, — говорит Пустовойтова. — Желательно вечерком, когда, скажем, не будет меня.
      — Нина!
      — Помолчи-ка лучше, господин бургомистр. Или вот что. Возьми у Галины паспорт и пойди к Мюллеру, оформи, что нужно. А мы пока поболтаем о том, о сем.
      Логунов послушно взял Галкин паспорт и, пробормотав извинения, вышел из кабинета. Едва за ним закрылась дверь, Пустовойтова подошла к девушке и бесцеремонно начала разглядывать ее.
      — Строгий английский костюм, — комментирует она, — но фигура подчеркнута. А подчеркивать есть что! Прическа в меру скромна. Губки не накрашены. Да к чему их красить — мы еще так свежи! Французский каблучок, литой старинный браслет… Милая девушка из приличной и состоятельной семьи. На мужчин средних лет это действует безотказно. Браво, Галина Алексеевна!
      — Уверяю вас, Нина, я не собираюсь никого покорять, — пытается улыбнуться Галка.
      — Ой ли! Я не так наивна, чтобы поверить этому лепету о паспорте. После того как появилась статья о твоем отце, тебе не было нужды прибегать к покровительству бургомистра. Немцы не станут преследовать дочь и внучку людей, пострадавших от большевиков. И ты это понимаешь не хуже меня. Короче, зачем ты пришла сюда? Только откровенно!
      — Я хочу устроиться на приличную работу, — говорит Галка понимая, что с Пустовойтовой лучше не спорить. — В городе трудно с продуктами. Меня интересует паек.
      — И только?
      — И только.
      — Ну, если это так, то я охотно помогу тебе. Ты, кажется, знаешь итальянский язык?
      — Да. Я, можно сказать, на 25 процентов итальянка. Но, кроме итальянского, знаю немецкий…
      — Немецким владею я. Ты меня поняла?
      — Поняла, — невольно усмехается девушка. — Однако…
      — Никаких «однако». — Пустовойтова небрежно бросает на стол меховую накидку и по-хозяйски снимает телефонную трубку: — Господин Хюбе?.. Да — я… Благодарю вас… О, даже так! На это я вам отвечу несколько позже. А пока у меня к вам дело Помните, вы просили найти переводчика для полковника Стадерини?.. Вы угадали, я нашла подходящего человека… Галина Ортынская… Нет, не жена — дочь того капитана. Да, я рекомендую ее… Значит, она может обратиться к Стадерини от вашего имени?.. Благодарю. Я еще позвоню вам сегодня.
     
      Вот уже три месяца Галка работает в итальянской комендатуре. Официально она числится переводчицей коменданта — полковника Стадерини, но фактически к ее услугам прибегают многие офицеры итальянского гарнизона. Если среди немцев немало военнослужащих, более или менее сносно владеющих русским языком, то из итальянцев только Стадерини пытается говорить по-русски. Правда, он с таким же успехом мог бы изъясняться по-японски — все равно его никто не понимает, е удивительно, что его уважение к молодой переводчице растет с каждым днем. Комендант оказывает синьорине Галине знаки внимания: ежедневно в восемь часов утра присылает за ней свой потрепанный «фиат». Огромный, похожий на растолстевшего борца, Стадерини не прочь поухаживать за хорошенькой переводчицей, но он слишком нуждается в ее помощи и не хочет усложнять отношений. Во все свои поездки по городу полковник неизменно берет Галку. Ее рабочий день загружен до предела: Стадерини надо побывать в городской управе, где он потребует рабочих для ремонта казарм и выяснит экономическое положение близлежащих сел; его интересует курс лиры на черном рынке; ему надо непременно заглянуть во все скупочные и комиссионные магазины, прицениться к мехам — полковника они очень интересуют — ну и заодно узнать домашний адрес кокетливой продавщицы. Да мало ли у итальянского коменданта дел, в которых синьорина Галина ему нужна как воздух!
      Стадерини доверяет ей, — как-никак в ее жилах течет кровь славных квиритов. Он уже не раз жаловался Галке на немцев. Эти фрицы буквально игнорируют своих союзников — итальянцев: мало того, что немецкий комендант забрал всю полноту власти в городе, он еще отказывается снабжать союзников самым необходимым. Только подумайте: все заведения с девочками открыты в зоне расположения немецких подразделений, все комиссионные и скупочные магазины — там же, даже базар находится под контролем немцев. А вчера — какое свинство — эта старая галоша — адмирал Рейнгардт запретил разгружать вагоны, прибывшие — в адрес итальянского гарнизона, и приказал отправить их на фронт. Какое ему дело, что большинство итальянских частей ушло на восток! Это вино следовало в адрес итальянского гарнизона и должно быть выдано ему — итальянскому коменданту…
      Галка сочувственно кивает головой. Но, делая вид, что слушает полковника, она думает о другом. Прошло немного больше трех месяцев, как оккупанты вошли в город, а кажется, что миновало три года. Время зимой вообще тянется медленно, а эта зима была особенной. Холодный колючий дождь сменялся липким снегом, снег — дождем. И — ветры, ветры, ветры… Остервенело воя, они врывались через разбитые окна в нетопленные квартиры, рвали обледенелые провода, сбрасывали на мостовые остатки крыш с разбитых домов. Но люди не отчаивались: весть о поражении немцев под Москвой с удивительной быстротой облетела город. Бравурный тон геббельсовских передач уже не обманывал никого. Салютом Красной Армии в день ее юбилея прогремел взрыв бензохранилища в Западном предместье. На перегонах летели под откос эшелоны с фашистскими солдатами, техникой и боеприпасами. По ночам из Старых каменоломен выходили партизаны, и тогда в Корабельном поселке до рассвета не затихала стрельба. А наутро фашисты хоронили еще несколько десятков своих солдат и офицеров.
      Зарудный сказал правду — оккупанты не обрели покоя в захваченном ими городе. Но именно поэтому Галка не находила себе места: ей казалось, что она стоит в стороне от борьбы. Она все чаще и чаще думала о том, что не справилась с полученным заданием — войти в доверие к оккупантам. Она хорошо помнила, как Зарудный, наставляя ее, сказал: «Постарайся устроиться в какое-нибудь учреждение, имеющее отношение к морским делам. Фашисты придают огромное значение нашему порту. Через него они надеются снабжать свои южные армии румынским бензином, без которого их хваленая техника мертва. Не исключено, что здесь будут базироваться их подводные лодки. Нам нужны свои люди в порту».
      И вот она — в совершенно «сухопутной» итальянской комендатуре. Казалось бы, мелочь, ерунда — встреча у бургомистра с продажной певичкой. А как все обернулось! Теперь Галка вынуждена довольствоваться ролью переводчицы полковника Стадерини. И мало толку в том, что она неплохо исполняет эту роль. Власть итальянского коменданта распространяется на небольшой окраинный сектор города. Второстепенные сведения, не представляющие особого интереса документы — вот все, что она раздобыла для подполья.
      Но сегодня Галка выполняла «настоящее» задание. Правда, она не знала, для чего подпольщикам понадобился «фиат» итальянского коменданта — хозяйка небольшого ателье на Дмитриевской улице не любит отвечать на вопросы, — но скрупулезность полученных указаний и сам тон, которым Зинаида Григорьевна говорила вчера с Галкой, показались девушке необычными.
      Первая часть задания была несложной. Шофер полковника Стадерини — плутоватый и словоохотливый Луиджи — нередко отвозил Галку домой, и просьба переводчицы не удивила его, а бумажка в десять марок положила конец его колебаниям…
      На одной из пыльных улиц Западного предместья Галка увидела покосившуюся водопроводную колонку и попросила Луиджи остановить машину.
      — Я мигом, — сказала она. — Только передам тетушке деньги и вернусь.
      — Знаю этот миг, — хмыкнул Луиджи. — От тетушек не так-то просто отделаться. Жду вас пятнадцать минут — не больше.
      Галка обещала не задерживаться и вошла во двор грязно-серого дома. Минут через десять она вернулась к машине. Еще издали она заметила, что в кабине рядом с Луиджи сидит какой-то мужчина. Когда Галка открыла заднюю дверцу, шофер обернулся.
      — Этот синьор просит подвезти его в город. Не возражаете?
      — Пожалуйста, Луиджи. Ведь это ваш заработок.
      — О синьорина, разве пятнадцать марок заработок!
      — Да, конечно, — отозвалась Галка, подумав, что шофер, наверно, взял с пассажира все пятьдесят марок. Больше пятидесяти давать не следовало — щедрость обычно настораживала, — и Галка предупредила об этом Зинаиду Григорьевну.
      Девушку интересовал «попутный» пассажир. Она не знала его. Ей было только сказано, что в условленном месте, куда она должна «подогнать» машину, к шоферу обратится человек в сером пальто и попросит подвезти его в город. От Галки ничего не требовалось. И все же она надеялась, что ее услуги понадобятся пассажиру. Она не могла примириться с мыслью, что ее участие в деле сведено к роли «подгонщика». Но пассажир, видимо, не нуждался в Галкиной помощи — за всю дорогу он ни разу не взглянул на девушку.
      Галка сразу обратила внимание на большой черный чемодан, что стоял в проходе между сидениями у самых ее ног. Чемодан был тяжелый. Она убедилась в этом, когда украдкой попыталась сдвинуть его ногой: от напряжения у нее даже затекла нога, а чемодан как будто прирос к месту. И тогда она поняла, что вся история с машиной затеяна из-за этого вот чемодана. Галка стала гадать, что может быть в чемодане. Оружие, типографский станок, рация? Галке хотелось, чтобы в чемодане оказалось оружие — это в какой-то мере примирило бы ее со скромной ролью «подгонщицы». Переброска оружия! К концу пути Галка была почти уверена, что чемодан до отказа набит гранатами. Она даже невольно отодвинулась подальше — чем черт не шутит, взорвутся еще. Но в извилистом переулке за старым рынком пассажир, выйдя из машины, довольно небрежно, хотя и с видимым усилием взял чемодан: дернул на себя и со стуком поставил на тротуар.
      — Вот и все, — не глядя на Галку, сказал он и на ломаном немецком языке поблагодарил шофера.
      «Вот и все», — повторила про себя Галка и с досады прикусила губу. Однако досада не помешала ей заморочить голову Луиджи, когда тот неуверенно выбирался из лабиринта узких улочек старой части города. Нарочно сбивая его с дороги, она направляла машину в многочисленные тупики. А когда Луиджи, чертыхаясь, наконец-то выехал на Приморский бульвар, Галка уже не сомневалась, что он не запомнил дорогу. И хотя она сделала это по собственной инициативе, досада не исчезла. Девушка не задумывалась над тем, что бы произошло, если бы по дороге из Западного предместья машину остановили патрули и поинтересовались багажом «попутного» пассажира. А ведь тогда полиция непременно дозналась бы, что никакой тетушки в Западном предместье у Галки нет и что те десять минут, которые машина стояла на пыльной улице у покосившейся воде проводной колонки, Галка разыскивала в ближайшем дворе какую-то несуществующую модистку Катю. Но девушка не думала об этом — она кусала губы: тоже называется задание! На протяжении нескольких дней ее преследовала довольно нелепая мысль, что подпольщики тяготятся ею и что Зинаида Григорьевна время от времени дает ей малозначительные задания только для того, чтобы отвязаться от нее…
      После работы Галка зашла к портнихе. Пришлось примерить еще одно новое платье.
      Руки Зинаиды Григорьевны проворно снуют среди оборок и складок.
      — Ты немного поправилась, — говорит она.
      Галка готова провалиться: в городе люди голодают, а она толстеет на итальянском пайке. И почему бы ей не поправляться — работа у нее нетрудная, безопасная. Так, наверно, думает Зинаида Григорьевна.
      — Ты не знаешь, — неожиданно спрашивает Зинаида Григорьевна, — почему вчера итальянские солдаты на Черноморской улице срывали немецкие приказы, а наши листовки не трогали?
      Галка краснеет. Она только сейчас начинает понимать, что с ее стороны было ребячеством заморочить голову молоденькому лейтенанту — начальнику патруля, которому Стадерини поручил очистить стены домов от листовок. Воззвания подпольного комитета были наклеены рядом с приказами немецкого коменданта, а для того чтобы оккупанты не сразу забили тревогу, листовки были набраны таким же шрифтом и отпечатаны на такой же бумаге, что и фашистские приказы, даже имперский орел в несколько измененном виде был нарисован на этих листовках. Не зная русского языка, по внешнему виду трудно было отличить листовку от приказа. На это и рассчитывала Галка, когда в присутствии полковника Стадерини объясняла не очень сообразительному лейтенанту, какие бумажки он должен срывать с домов, какие — ни в коем случае не трогать. Тут же для наглядности полковник вручил начальнику патруля одну листовку, и только Галка знает, каким чудом вместо листовки в кармане лейтенанта оказался приказ немецкого коменданта…..
      — Девчонка! — почти не размыкая губ, говорит Зинаида Григорьевна. — Не меня одну — десятки людей ты ставишь под удар.
      — Но они ничего не заподозрили, — пытается оправдаться Галка.
      — А ты уверена в этом? Думаешь, если тебя не схватили сразу, то они ничего не поняли? Дураками их считаешь! А знаешь ли, что по правилам конспирации мне сейчас из города исчезнуть надо, а тебя…
      — Делайте со мной, что хотите, — бледнея, говорит Галка, — но, верьте, я не подвела вас..
      — Не знаю, — жестко бросает Зинаида Григорьевна и, забрав платье, выходит из кабины.
      Галка устало прислоняется лбом к холодному зеркалу,
      — Ну вот, я переставила рукав, — раздается за ее спиной голос хозяйки ателье. — Сейчас должно быть хорошо. Необходимо срочно достать медикаменты, — понижает голос Зинаида Григорьевна, расправляя складки Галкиного платья. — Йод, бинты, стрептоцид. Деньги у тебя есть. Но смотри, без всяких «художеств». Будь осторожна.
      Никогда еще Галка с такой охотой не примеряла платье.
     
      Легко сказать: «Достань в оккупированном городе несколько литров йоду и тысячу метров бинта». Частные аптеки отпадают. Не потому, что за ними наблюдают агенты полиции, а потому что в этих аптеках, кроме слабительного, ничего нет. На базаре у мелких спекулянтов можно купить из-под полы индивидуальные пакеты. Но три—четыре или даже десять пакетов — не решение вопроса. А что если обратиться к Крахмалюку? Через него, говорят, все можно достать. Правда, бывший джазист не задумываясь продаст и Галку, если ему побольше заплатят. Нет, к его услугам она прибегнет лишь в крайнем случае. Зинаида Григорьевна права — надо быть осторожной.
      Галка попыталась использовать свои знакомства среди итальянских офицеров. Риск был невелик. Не избалованные победами и трофеями, вынужденные довольствоваться подачками не особенно щедрых немецких союзников, доблестные воины дуче весьма активно занимались коммерцией, нередко пуская в оборот казенное имущество. И если солдаты продавали на рынке краденые сигареты, мыло и консервы, то офицеры «уступали» перекупщикам мошеннически списанное с учета обмундирование, спирт, бензин и даже фураж. При таких сделках, разумеется, лишние вопросы не задавались. Однако Галке не повезло. Единственный врач-итальянец, которого она знала, оказался пьяницей и жуликом. Он заверил Галку, что достанет все необходимое, взял задаток и… пропил его. На следующий день он ничего не помнил или делал вид, что не помнит.
      Однако именно этот забулдыга от медицины направил к Галке Вильму Мартинелли…
      В конце рабочего дня к Галкиному столу в приемной коменданта подошла молодая женщина в плаще: шумно сбросила мокрый капюшон — на улице только прошел дождь — и тряхнула пышными, коротко подстриженными волосами. Женщина слегка наклонилась к Галке.
      — Простите, я не помешаю?
      — Слушаю вас, синьора.
      — Увы, пока синьорина, — рассмеялась женщина. — Никто замуж не берет.
      — Разрешите вам не поверить, — невольно улыбнулась Галка. — Мужчины не долго раздумывают, когда встречают таких красивых девушек, как вы.
      Галка говорила искренне. Итальянка была хороша собой: правильные черты нежного лица, ослепительно белые зубы, стройная крепкая фигура. Ее немного портила твердая, почти мужская походка и многочисленные жесты, которыми она сопровождала каждое слово.
      — Мужчина мужчине рознь, — весело подмигнула итальянка и тут же протянула Галке руку. — Старший лейтенант Вильма Мартинелли — военный врач. Мне о вас говорил доктор Туроти из гарнизонного госпиталя.
      Галка обрадовалась и насторожилась одновременно. Не новая ли это афера Туроти? Но Мартинелли не походила на сообщницу старого пропойцы.
      — Наши офицеры, вероятно, замучили вас, — кивая на лежащие перед Галкой документы, говорила Вильма. — Но что поделаешь — итальянцам трудно осилить русский язык. Вообще у вас странная родина, синьорина. Чужеземцам здесь все дается с большим трудом — и язык, и города. Порой мне кажется, что, даже владея языком, не так-то просто договориться с местными жителями. А что делать тем, кто вообще не смыслит ни слова по-русски? Вчера в ресторане я полчаса объясняла официанту, что хочу выпить бокал сухого вина, а в итоге он принес мне наливки.
      Из комендатуры они вышли вместе. Немного смущаясь, итальянка попросила Галку зайти с ней в один—два магазина — с продавцами так трудно объясняться. О медикаментах девушка даже не вспоминала. Вначале Галке казалось, что итальянка хитрит, но вскоре убедилась, что та ничего не знает.
      Вильму интересовали только магазины. Но в отличие от полковника Стадерини, она ничего не покупала. Галка уже несколько раз замечала, как, осмотрев ту или иную вещь, Вильма с сожалением возвращала ее продавцам.
      — Дорого, — сказала она Галке, когда они вышли на улицу.
      — Но если синьорина хочет купить то платье, я могу занять ей денег, — предложила Галка.
      — Не люблю делать долги, — улыбнулась Мартинелли. — У меня дурная привычка — возвращать их. И прошу вас, не обращайтесь ко мне так официально. Зовите меня Вильмой. А еще лучше — перейдем на «ты». Договорились?
      — Договорились.
      — Мои старики совсем вышли из строя, — беря Галку об руку, доверительно рассказывала Вильма. — Богатства у нас никогда не было — жили на зарплату отца. Жили неплохо, пока не началась война. Ты не представляешь, как сейчас трудно в Италии тем, кто живет честным трудом. Цены растут из месяца в месяц, а пайки урезывают с каждым днем. Многие буквально холодают. Я отсылаю домой почти всю свою зарплату. А мне так хочется иметь хотя бы пару хороших платьев. Жизнь остается жизнью даже на войне. Конечно, я могла бы иметь деньги и наряды. Этот вице-осел в адмиральской попоне — Рейнгардт так и липнет ко мне. Кроме меня, никаких врачей не признает. Старая перечница! Ты не подумай, что я святая Если мне нравится человек, то я плюю на всякие условности. Только вот беда — мне всегда нравятся те, у кого пустой карман.
      — Сейчас некоторые офицеры научились добывать деньги, — осторожно вставила Галка.
      — Ну, это наука несложная — грабить жителей и обирать пленных, — криво усмехнулась Вильма. — Ты советуешь мне следовать их примеру?
      — Ты меня не поняла! — вспыхнула Галка, но тут же взяла себя в руки. — Я говорю о тех, кто занимается коммерцией. Между нами говоря, кое-кто из высокопоставленных лиц, не без выгоды для себя, продает на рынке списанное с учета обмундирование, фураж и даже продукты.
      — Интересно, кто же этим занимается? — оживилась Вильма. — Уж не сам ли Стадерини?
      — Ну сам он, конечно, на базар не ездит…
      — Забавно! — рассмеялась Вильма. — Военный комендант в роли торговца тряпьем. Бегемот-старьевщик. Ну хорошо. Этот толстяк Стадерини может продавать залежалое обмундирование, — снова помрачнела она. — Но что продать мне? Резиновые клистиры или пипетки?
      — Мне как-то один человек говорил, что он купил бы йод, бинты и стрептоцид, — как можно равнодушнее сказала Галка — На рынке эти предметы сейчас поднялись в цене.
      — Ты серьезно? — остановилась Вильма.
      — Так он мне сказал.
      — Где можно найти этого человека?
      — Я точно не знаю, — замялась Галка.
      — Жаль, — разочарованно вздохнула Вильма. — У меня есть несколько сот неучтенных индивидуальных пакетов. Пару литров йода я бы тоже нашла. А стрептоцидом могу целую армию обеспечить.
      — Но тебе может попасть, — ликуя втайне, сказала Галка.
      — Ерунда! Запас медикаментов у меня сверх нормы. А потом, наши ребята не так уж часто прибегают к моей помощи.
      — Но вас могут отправить на фронт.
      — Мы воюем здесь, — как-то странно усмехнулась Вильма. — Только у нас не бывает раненых. Вернее, наши раненые никогда не возвращаются на базу. Море не отдает их…
      Обрадованная удачей, Галка пропустила мимо ушей последние слова Вильмы. Не обратила она внимания и на то, что под небрежно распахнутым плащом на Мартинелли красовался мундир морского офицера. Потом она долго не могла простить себе эту беспечность…
      Итальянка не соврала ей. Вечером следующего дня во двор небольшой пекарни, что находилась в Слободском переулке, въехал юркий «пикап». В окно Галка увидела, как из кабины вышел высокий широкоплечий матрос.
      — Кто это? — спросила она стоящую рядом Вильму.
      — Сержант Марио Равера. Замечательный парень.
      — Пожалуй, мне лучше с ним не встречаться.
      — Не бойся, — рассмеялась Вильма. — Марио не из тех, кто выдает друзей. А он — мой друг.
      — Вы дружите с шофером? — удивилась Галка.
      — Марио — не шофер. Он сел за руль по моей просьбе. Для меня он готов на все… Ну, где же твой коммерсант?
      Прихрамывая, вошел пекарь — немолодой краснолицый мужчина.
      — Этот, что ли? — спросил он у Галки, показывая палкой в окно. — Степан, Федька! — крикнул он за дверь: — Пособите там господину матросу.
      — Я пойду скажу Марио, чтобы он выгрузил ящики, — засуетилась Вильма.
      Когда за ней закрылась дверь, пекарь тихо спросил:
      — Не продаст нас твоя италийка?
      — Нет. Она принимает вас за спекулянта.
      — Ишь, придумала, — усмехнулся пекарь. — Ты ей не очень-то верь. Красивая она больно. А красивые к обману привыкшие. Да и деньги, видать, любит.
      — У нее тяжелое семейное положение, — неуверенно возразила Галка.
      — Ну, сбрехать-то ей недолго.
      Галка не ответила. Она смотрела через окно, как огромный Марио, отстранив грузчиков, сам поднял два больших ящика и легко понес их в дом.
      Пекарь вышел, но скоро вернулся.
      — Не обманула покуда твоя Вильма: товар — что надо. Ну, иди. Дожидает она тебя.
      На улице Вильма попыталась сунуть в Галкин карман часть денег, полученных за медикаменты. А когда Галка наотрез отказалась от комиссионных, итальянка пригласила ее в ресторан. Галка уже не знала, как отделаться от новоявленной подруги. Отказаться от денег, а потом и от ресторана — не слишком ли скромно для барышни из комендатуры! Надо было найти какой-то благовидный предлог. Настроение у Вильмы заметно улучшилось, и она говорила без умолку. Они шли вдоль парапета Приморского бульвара, за гранитным барьером которого начинался крутой спуск к берегу. Перегнувшись через парапет, внизу можно было видеть пристанские сооружения и набережную, а молы и даже внутренний рейд просматривались с любого места бульвара. С тех пор как в полуразрушенном, опустевшем порту однажды появились трубы немецких мониторов и румынских транспортов, Галка старалась обходить бульвар. Она не могла видеть чужие флаги в родной гавани…
      И вот сейчас, чтобы не смотреть на море, Галка прислушивается к болтовне Вильмы.
      — Немцы всегда были заносчивы. А сейчас совсем обнаглели. Даже у нас в Италии они ведут себя как хозяева. Правда, среди них есть красивые мужчины. Пойдем в «Бристоль» — увидишь. Там часто бывает один довольно интересный майор. Но он из этих — «чистокровных», а я их терпеть не могу.
      Оглушающий взрыв обрывает Вильму. Галка подбежала к гранитному парапету и застыла на месте. То, что она увидела внизу, надолго осталось в ее памяти. Один из двух румынских транспортов, стоящих под парами у девятой пристани, отпрянув от причальной стенки, медленно валился набок в сторону моря. Как гнилые нитки, лопались швартовые. Сорвавшись с креплений на палубе, какие-то машины в чехлах, сметая все на своем пути, летели за борт. С одного из этих предметов соскользнул брезент, и зоркие Галкины глаза увидели падающий в воду танк. Почти невероятным казалось небольшое облачко белого дыма, по-прежнему невозмутимо струящееся из трубы смертельно раненного судна. Истерически взвизгнула опоздавшая сирена. Еще раз. И вот уже весь воздух пронизывают воющие сигналы тревоги. Беспорядочно хлопают зенитки, хотя безоблачное предвечернее небо пусто. По набережной растерянно мечутся фигурки солдат. И вдруг тонущее судно судорожно вздрогнуло всем корпусом и разломалось почти у самой дымовой трубы. Только после этого по барабанным перепонкам ударил чудовищный грохот второго взрыва.
      — Котлы! Они не успели погасить котлы, и туда хлынула вода, — как сквозь вату, слышит Галка голос Вильмы. — Чистая работа! Но ты посмотри, какое нахальство — прорваться днем через заграждения в укрепленный порт и торпедировать это корыто на виду у всех. А говорили, что у русских не осталось ни одной субмарины!
      — Думаешь — это подводная лодка?! — взволнованно спрашивает Галка.
      — Конечно. Классический торпедный удар! Смотри, смотри! Начинается второе действие. Противолодочные катера пошли на охоту. Сейчас будут сбрасывать глубинные бомбы. Интересно, накроют или нет? Хочешь пари? Ставлю десять против одного за то. что немцы не выпустят лодку!
      Галка готова убить Вильму, но быстро разворачивающиеся события заставляют ее на какое-то время забыть об итальянке. Три немецких сторожевых корабля, словно сорвавшись с привязи, выскакивают откуда-то из-за пирса. Зарываясь форштевнями в воду, они на ходу строятся для атаки. С высоты Приморского бульвара сторожевики кажутся игрушечными, но Галка понимает, как опасны для подводников противолодочные корабли, атакующие на сравнительно небольшой, стиснутой молами акватории порта. Мартинелли от возбуждения пританцовывает на месте. Она, видимо, отлично разбирается в происходящем и с каким-то лихорадочным азартом следит за разрывами глубинных бомб.
      — Мимо… Мимо… Мимо… — говорит она после каждого взрыва.
      Несмотря на растущую неприязнь к взбалмошной итальянке, Для которой все происходящее сейчас в порту всего лишь забавное зрелище, Галка не может удержаться от вопроса:
      — Как ты определяешь, что бомбы рвутся впустую?
      — Долго объяснять, — отмахивается Вильма. — Верь мне на слово. Уж в этом деле я кое-что смыслю.
      Между тем немецкие корабли, достигнув Южного мола, резко сбавляют ход, кружатся на одном месте, потом неуверенно поворачивают назад. Вильма смеется.
      — Растерялись фрицы: лодку не могут нащупать. Сейчас опять пойдут в атаку. Но боюсь, что я проиграла пари. Русские подводники, кажется, уже натянули им нос.
      К девушкам подходит немецкий патруль.
      — Предъявите документы.
      Вильма небрежно протягивает офицеру свое удостоверение. Подает паспорт и Галка. Проверив документы, офицер строго говорит:
      — В городе объявлена тревога. Фрейлейн обер-лейтенант должна поспешить в свою часть. А вы, — обращается он к Галке, — отправляйтесь домой. Здесь не театр.
      Дома Галка запирается в своей комнате и, убедившись, что ставни на окнах притворены, бросается на кровать. Она переворачивается через голову, делает стойку, подпрыгивает на пружинной сетке, молотит кулаками подушку. «Получили! Получили! Получили, гады!» — вполголоса, чтобы не услышала бабушка, приговаривает она.
      В этот вечер Галка долго не может заснуть. В керосиновой лампе прикручен фитиль, и слабый, вздрагивающий огонек тщетно борется с темнотой — электростанция дает ток только в дома, где живут немцы. За дверью в столовой монотонно тикают стенные часы. Их стрекочущий звук лишь подчеркивает гнетущую тишину. Изредка где-то на улице приглушенно хлопает выстрел. И снова тишина…
      Сколько таких молчаливых, томительно долгих вечеров провела в этой комнате Галка Ортынская с тех пор, как впервые услышала на улице брошенные ей вслед хлесткие, до боли обидные слова: «Продажная девка».
      Соседи, за исключением Крахмалюка, не здороваются с ней. Даже бабушка перестала делиться уличными новостями. А однажды, войдя к себе в комнату, Галка увидела, что портрет отца исчез со стены. На ее вопрос Валерия Александровна сердито буркнула: «Не знаю». Но Галка поняла, что бабушка забрала портрет.
      Кому она могла высказать свои обиды? Хозяйке ателье на Дмитриевской улице? Но Зинаида Григорьевна была холодна со своей «клиенткой». Правда, она сказала Галке: «Ты неплохо справилась с заданием. Медикаменты доставлены по назначению». Первая похвала за все время. Однако их дальнейший разговор был, как всегда, сух и короток. Жаловаться было некому.
      Но сейчас Галка не думала о своих обидах. Сегодня она не чувствовала себя одинокой. Порт, ее порт, где прошло детство, где ей был знаком каждый пал, каждая свая пирса, где все напоминало о дедушке, отце, товарищах, — сегодня, после трехмесячного затишья, снова дал бой захватчикам…
      Галка уснула далеко за полночь. Ей снился какой-то сумбурный сон с выстрелами и артиллерийской канонадой, с воем сирен и стонами умирающих.
      Днем в итальянской комендатуре царило возбуждение. Младшие офицеры перешептывались в коридоре, куда они обычно выходили покурить. Табачный дым плыл сплошным туманом. Через приоткрытую дверь в приемную, где за небольшим столом в углу сидела переводчица, то и дело долетало: «…русская субмарина», «…немцы растерялись», «…на судне были танки и артиллерия…»
      Немцы делали вид, будто ничего не произошло. По радио без конца передавали бравурные марши, на Театральной площади на скорую руку был организован парад подразделений вспомогательной полиции, а гарнизонная газета и «Свободный вестник» на всех полосах напечатали речь фюрера месячной давности.
      В актовом зале бывшего Дворца пионеров состоялась торжественная церемония вручения орденов и медалей. Вице-адмирал Рейнгардт — высокий худой старик с дряблыми, отвисшими щеками — от имени фюрера вручал награды офицерам гарнизона. Вечером в ресторане «Бристоль» был устроен банкет.
      А ночью город был разбужен новым мощным взрывом. Взрывная волна родилась где-то внизу, в районе набережной, прокатилась над городом и, оттолкнувшись от скал Корабельного поселка, словно издеваясь над всполошенным гарнизоном, ринулась назад, к порту. Из темноты моря в ночное небо гигантским штопором врезалось пламя — горел танкер с авиационным бензином.
      До самого рассвета бушевал огонь, озаряя прибрежные улицы зловещим багряным светом, грозя переброситься на портовые постройки и транспорты, стоящие у соседних причалов. До самого утра в порту тяжело ухали глубинные бомбы.
     
      Утром, как обычно, за Галкой приехал Луиджи. По дороге он рассказывал:
      — Русская подводная лодка снова прорвалась в порт и снова ушла невредимой. Немцы просто взбесились. Забросали весь порт глубинными бомбами, а толку — никакого.
      В итальянской комендатуре, уже не таясь, говорили о нападении советских подводников. Об этом говорили все, начиная от младшего писаря, кончая самим комендантом. И, конечно, спорили — южный темперамент давал себя знать. Одни полагали, что русских субмарин было две, другие — четыре, третьи называли вообще астрономическую цифру. Полковник Стадерини, который не мог отличить крейсер от тральщика, заявил с обычным апломбом, что, по его мнению, в подводной части мола есть тоннель, через который русская субмарина всякий раз проникает в порт. «Иначе, — разглагольствовал полковник, — нельзя объяснить, каким чудом русские дважды безнаказанно проходили через мощные противолодочные заграждения». Несмотря на абсурдность такого предположения, все сразу согласились с комендантом. Галка не принимала участия в разговорах. Пусть думают, что происшедшее мало интересует ее. Она лучше всех этих пехотных и артиллерийских офицеров знала флот, но и она не могла понять, почему советская подводная лодка, однажды прорвавшись в порт и благополучно избежав преследования, через сутки пошла на второй прорыв. Даже очень храбрые люди за такое короткое время в одном и том же месте не стали бы дважды испытывать судьбу.
     
      Каждый день после работы Галка заходила в хлебный магазин на Пушкинской улице, к которому были «прикреплены» те, кто работал у оккупантов. Ходить в магазин для Галки было настоящей пыткой. Прохожие — голодные люди — с жадностью смотрели на хлеб, но даже оборванные, невероятно худые мальчишки, стайками шныряющие около рынка, редко просили у магазина: сильнее голода было презрение к тем, кто продался за этот хлеб.
      В магазин она шла, как и всегда, через рынок — так было короче. До войны здесь царил веселый гомон южного базара. Она помнила этот базар. Все, чем было богато побережье, алело, зеленело, желтело, серебрилось на столах, прилавках, подводах, грузовиках. Но теперь базарные прилавки были пусты; все, что мог продать или купить человек, помещалось в небольших плетеных кошелках, а чаще всего — в карманах или даже за пазухой. Впрочем, сейчас купля-продажа вообще не пользовалась успехом: люди меняли. За новый костюм давали кусок сала, за буханку хлеба — часы, крупу меняли на табак, табак — на кукурузу… Какие-то молодые люди предлагали самогон в аптекарских склянках и наркотики.
      Нагловатого вида парень в щегольских клешах и шелковой косоворотке играл новенькими карманными часами перед носом румяного старичка в старомодном котелке.
      — Хватит тебе ваньку валять, — говорил ему старичок. — Давай за пачку табаку.
      — Что вы, господин коммерсант! Да разве это цена такому шикарному механизму! Его же в Швейцарии в тамошних знаменитых горах собирали. Понимать надо!
      — Знаю, где ты собирал этот механизм, — сердился старичок, — в чужих карманах!
      — Ша, господин фабрикант! Не будем вдаваться в историю предмета. Ведь что такое, спрашиваю вас, история? Это то, что никто из присутствующих не видел. Но ближе к делу, как говорят в столовой. Две пачки и — забирайте товар.
      Галка уже миновала базар, когда парень с челкой преградил ей дорогу.
      — Фрейлейн, только для вас! — заорал он и вытащил из кармана дамские чулки. — Прямо из Парижа, клянусь вашим здоровьем!
      Галка уже хотела оттолкнуть нахального спекулянта, когда тот тихо сказал:
      — Мы с вами, кажется, встречались в Гаграх на пляже.
      Это был пароль.
      Галка молча взяла чулки и принялась рассматривать их. Парень стоял перед ней, засунув руки в карманы, и, притопывая ногой, напевал:
      Мне здесь знакомо каждое окно.
      Здесь девушки красивые такие…
      — Ателье на Дмитриевской провалено. Тебе надо выждать несколько дней…
      …Эх, больше мне не пить твое вино
      И клешем не утюжить мостовые.
      И опять тихо:
      — В крайнем случае иди по адресу: Михайловская, 71, во дворе налево. Спросишь гравера.
      Галка купила у парня чулки, зашла в магазин, взяла хлеб, неторопливо прошлась по Пушкинской улице, остановилась на углу около пестрой афиши, которая оповещала о предстоящем открытии городского театра, и только потом не спеша направилась домой. Все это она проделала нарочито медленно, словно наслаждалась погожим солнечным днем, напоенным душистым запахом цветущих акаций. Но на душе у нее было неспокойно. Что произошло в ателье на Дмитриевской улице?
      Прошло несколько дней. Казалось, ничего не изменилось. Каждое утро, как обычно, за Галкой приезжал «фиат» итальянского коменданта; днем она по-прежнему сопровождала полковника Стадерини в его официальных и неофициальных визитах, переводила, печатала и заученной улыбкой отвечала на комплименты дежурных офицеров. На душе было тревожно. Всеми силами она старалась держать себя в руках, но перед самой собой вынуждена была признать, что прежняя самоуверенность изменила ей. Вечерами чутко прислушивалась к малейшему скрипу калитки во дворе, а в комендатуре искоса следила за каждым немецким офицером. Порой из каких-то тайников сознания всплывала липкая, до дрожи неприятная мысль: «Что если Зинаида Григорьевна назовет мое имя?» Галка гнала эту мысль, и все же временами ею овладевало чувство беспомощности. Ни бежать, ни укрыться. Галка понимала, что иначе нельзя, что она нужна тем, кто прислал связного, и нужна именно там, где сейчас находится — в итальянской комендатуре; что люди, приславшие связного, знают — у Галки Ортынской достаточно мужества, чтобы не дрогнуть в эти дни. Она понимала все, но, возможно, поэтому ей было еще труднее. Неотступно перед ней стоял образ Зинаиды Григорьевны. Как там она? Что с ней?
      В один из таких напряженных, томительных дней в комендатуре неожиданно появилась Вильма Мартинелли, пропадавшая где-то в последнее время. На Вильме было нарядное шелковое платье, лоб ее прикрывала широкополая шляпа, высокие каблуки лакированных босоножек смягчали, делали плавней ее обычно твердую, почти мужскую походку. Галка вначале даже не узнала ее, а узнав, весело рассмеялась.
      — Вильма, да ты похожа на кинозвезду!
      Сама не зная почему, Галка обрадовалась Вильме. Может быть, причиной тому было штатское платье итальянки, в котором она казалась чужой здесь, в приемной коменданта, среди толпящихся патрульных офицеров. Но, вероятно, дело было не только в том, что старший лейтенант Мартинелли, наплевав на приказ об обязательном ношении формы, среди бела дня явилась в комендатуру в нарядном платье. В этой красивой взбалмошной итальянке было что-то такое, что располагало к ней У Вильмы было много недостатков, но добрую их половину Галка прощала уже за то, что Мартинелли не любила эсэсовцев и всех, кто носил свастику. Вильма предложила пойти по гулять и даже уговорила полковника Стадерини отпустить Галку пораньше.
      На улице обычно словоохотливая Вильма удивила Галку своей молчаливостью. Отнеся это за счет ее молниеносно меняющегося настроения, Галка шутливо спросила:
      — Как твои сердечные дела? Адмирал Рейнгардт по-прежнему предпочитает тебя другим врачам?
      Красивое лицо итальянки вдруг стало багровым, с губ сорвалось ругательство.
      — Вильма, что с тобой?
      — Со мной? — Мартинелли зло рассмеялась: — Что со мной может произойти? В худшем случае я достанусь на обед здешним рыбкам. Это не такой уж плохой конец для моряка.
      — Но ты врач.
      — Врач! Я была когда-то врачом, а сейчас, — она оборвала фразу и крепко взяла Галку за руку. — Идем в «Бристоль». Посмотришь, как я напьюсь.
      Непонятная нервозность спутницы насторожила Галку. Вильма чего-то недоговаривала. Именно поэтому Галка догадалась, что отнюдь не любовные домогательства престарелого начальника гарнизона и порта взволновали итальянку. О чем умалчивает обычно откровенная Вильма? Возможно, у нее неприятности на службе? И вдруг мысль о том, что Вильма не столько врач, сколько морской офицер, поразила Галку. Месяц назад, когда она познакомилась с итальянкой, ее интересовали только медикаменты. В другой связи она как-то не думала о Вильме. Но вот сейчас Галка вспомнила фразу, однажды оброненную Мартинелли: «…наши раненые не возвращаются на базу». Значит, в порту базируется какое-то подразделение итальянского военно-морского флота? Но за все время оккупации Галка не видела у причалов ни одного итальянского корабля.
      В одно мгновение Галка забыла о провале явки в ателье и о своих недавних тревогах. Теперь ее занимало только одно — подразделение, в котором служит Вильма. Галка вынуждена была признать, что, несмотря на кажущуюся беспечность, ее знакомая не любила распространяться о служебных делах.
      — Ну, что ж — в «Бристоль» так в «Бристоль», — согласилась Галка.
      Укрываясь от палящего солнца, они шли в тени развесистых каштанов. Был первый по-настоящему летний день. На углу Садовой улицы и Приморского бульвара, в каких-то ста метрах от «Бристоля», дорогу им преградили два подвыпивших эсэсовских офицера.
      — Эрнст, посмотри, какие красотки! — заорал кривоногий штурмфюрер с рыжими всклокоченными усиками над верхней губой. Другой — худощавый высокий блондин с угрюмым ассиметричным лицом — вразвалку подошел к Вильме и бесцеремонно ущипнул ее за подбородок.
      — Я давно мечтал о такой…
      Он не договорил. Молча и абсолютно спокойно Вильма повернулась к нему боком и коротко, по всем правилам бокса, ударила эсэсовца в лицо. Удар был так силен, что офицер упал на тротуар.
      — Che bestianote 1, — сквозь зубы процедила итальянка.
      Второй эсэсовец, отпрянув назад, рванул с пояса пистолет. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Галка подскочила к нему и схватила за руку. Кривоногий попытался оттолкнуть ее, но с Галкой не так-то легко было справиться. А тем временем Вильма уже выхватила из сумочки маленький пистолет,
      — Партизаны! — не своим голосом заорал кривоногий.
      — Галина, отойди, я убью эту скотину! — крикнула Вильма.
      От «Бристоля», расстегивая на ходу кобуры, к ним бежали немецкие офицеры. У Галки засосало под ложечкой. Только сейчас она поняла, в какую историю попала… Кто-то из подбежавших рванул ее за ворот, кто-то больно ударил по щеке. На Вильму набросились два офицера. Галка с ужасом подумала, что итальянка сейчас начнет стрелять и тогда — конец. Но Вильма не выстрелила. Размахивая пистолетом, она лихорадочно оглядывалась по сторонам и вдруг, пронзительно свистнув, закричала:
      — Друзья, на помощь!
      Галка не сразу поняла, что произошло потом. Четыре офицера итальянского военно-морского флота врезались в свалку. Немцам пришлось туго, хотя численный перевес был на их стороне. Толстый обер-лейтенант, крутивший Галке руки, получил такой удар, что потом долго не мог повернуть головы. Особенно досталось двум эсэсовцам. Галка не понимала, почему немцы не стреляют. Они вообще не особенно церемонились с итальянцами, а тут еще такая драка. Но она удивилась еще больше, когда немецкий майор с рассеченной в потасовке губой сердито сказал одному из итальянцев:
      — Стыдитесь, капитан-лейтенант, вы ударили старшего по званию. Только то, что вы награждены высшим орденом рейха, удержало меня от применения оружия. Но я этого так не оставлю.
      — Вам ли говорить о стыде, господин майор, после того, как вы подняли руку на женщину! — на чистом немецком языке резко ответил итальянец.
      Майор, круто повернувшись, ушел.
      Другой немец — толстый обер-лейтенант, потирая шею, сказал примирительно, обращаясь к тому же итальянцу:
      — Не сердись, Фарино. Мы не знали, что это ваши дамы. — И тут же осклабил металлические зубы. — Ну и дерешься же ты, черт!
      — Утешьте себя мыслью, Мюллер, — рассмеялся третий немец — молоденький лейтенант в очках, — что вы получили затрещину от чемпиона мира.
      С кислыми улыбками немцы принесли извинения девушкам и ретировались.
      Пока Вильма рассказывала своим товарищам, из-за чего началась драка, Галка внимательно разглядывала итальянских моряков Все четверо были довольно молоды: старшему из них — Умберто Фарино — не было и тридцати лет. Они, по-видимому, были боевыми офицерами — у каждого на тужурке в несколько рядов пестрели орденские ленточки, а у Фарино, кроме того, красовался немецкий Рыцарский крест. Еще раньше Галка обратила внимание на то, что все четверо были плечистыми, физически развитыми людьми…
      — Amici miei!note 2 — спохватилась Вильма. — Я забыла вам представить мою подругу. Это Галина Ортынская — та, о которой я говорила тебе, Умберто. Ее бабушка — наша соотечественница.
      Галка вмиг оказалась в центре внимания. Драка была забыта. Выслушав за минуту не менее сотни комплиментов, сыпавшихся одновременно с четырех сторон, Галка невольно рассмеялась и закрыла уши.
      — Синьоры, прошу пощадить мои барабанные перепонки!
      — О, вы прекрасно говорите по-итальянски!
      — Настоящая римлянка!
      — Наше знакомство следует отметить!
      — Внимание! Курс на «Бристоль». Гвидо идет в авангарде, Анастазио замыкает. Полный вперед!
     
      Время было обеденное, но на эстраде ресторана уже играл оркестр, и пышнотелая, ярко накрашенная девица хрипло пела двусмысленные куплеты. Сидящие за столиками немецкие офицеры вяло аплодировали. Появление итальянцев было встречено настороженным любопытством. Видимо, тут уже знали о драке.
      — Идемте в отдельный кабинет, — сказала Вильма. — Я не могу видеть эти самодовольные рожи.
      Но все кабинеты были заняты.
      — Не желаете ли пройти в Голубой зал? — на ломаном немецком языке предложил метрдотель. — Там мало посетителей.
      В небольшом зале, окрашенном в лазурные тона, не было ни эстрады, ни декольтированных девиц, не было тут и немцев. Два румынских морских офицера сосредоточенно пили водку.
      — Мамалыжники поминают свои корыта, — усмехнулся один из итальянцев.
      — Я не понимаю твоей шутки, Гвидо, — заметил коренастый, крепко сбитый Анастазио. — Румыны — наши союзники, и гибель их транспортов — факт довольно печальный.
      — Иди ты к богу со своими наставлениями, — огрызнулся тот.
      — Друзья, перестаньте спорить, — вмешался старший по званию Фарино. — Мы не за этим сюда пришли.
      — Как хочешь, Умберто, — пожал плечами Гвидо. — Но я считаю, что русская субмарина просто классически потопила эти лохани. Надо быть объективным.
      — Я не уверен, что это была подводная лодка, — покачал головой Фарино. — Но прекратим этот разговор. С нами девушки, и мы можем показаться невежливыми.
      Подошел официант.
      — Мускат «Красный камень», как всегда?
      — К дьяволу мускат! — встрепенулась притихшая было Вильма. — Галина, скажи ему, чтобы принес водку. Только холодную. Хочу напиться!
      — Что с тобой? — удивился Фарино.
      — Синьорина Мартинелли не может забыть эту историю с госпитальным судном, — вмешался Анастазио.
      — Не у всех такая короткая память, как у тебя, — сердито буркнул Гвидо.
      — Какие нежности! Слушая вас, можно подумать, что вы святоши, а не боевые моряки.
      — Не много мы прибавили вчера к нашей боевой славе.
      — Война есть война, — вмешался Фарино. — Пора примириться с тем, что на войне убивают.
      — И с убийством раненых примириться тоже? — вспыхнула Вильма.
      — То была ошибка.
      — Когда встречаешься с врагом, у тебя нет времени спрашивать, залечил ли он прошлогоднюю рану, ты просто стреляешь, — хмыкнул Анастазио.
      — Но топить госпитальное судно подло! — крикнула Вильма. — Неужели вы не понимаете?
      — Мы не виноваты, — спокойно возразил Фарино, вытирая салфеткой бокал. — Немцы подвели нас. Однако хватит об этом. Синьорине Гале наскучил наш разговор.
      Галка едва сдерживала негодование. Она старалась не глядеть на своих новых знакомых, чтобы не выдать себя. Еще полчаса назад они казались ей простыми, симпатичными парнями, ни в какое сравнение не идущими с гитлеровскими бандитами, но теперь она поняла, что эти «симпатичные» парни недалеко ушли от своих немецких союзников. Потопить госпитальное судно! Что может быть подлей, трусливей этого омерзительного преступления? Даже Вильма с ее застольным возмущением стала неприятна Галке. И все же девушка внимательно прислушивалась к отдельным репликам офицеров. Он еще не все понимала, но то, что она слышала, было чрезвычайно важно. Итальянский военно-морской отряд все больше и больше интересовал ее.
      Однако разговор за столом не клеился. Было душно. Анастазио настойчиво ухаживал за Галкой. Фарино о чем-то тихо говорил с Вильмой. Гвидо сосредоточенно тянул вино. Четвертый офицер — чернявый лейтенант с франтовскими усиками — пытался рассказать какой-то анекдот, но его не слушали.
      — …Рейнгардт — старший по званию, и командир должен был подчиниться, — уловила Галка обрывок фразы. Фарино Пытался в чем-то убедить Вильму. Та молча слушала, поглядывая на графин с водкой.
      — За честь знамени, за короля! — явно некстати поднял бокал четвертый офицер, имени которого Галка не запомнила.
      Мужчины встали.
      — Это девиз нашего отряда, — шепнул Галке Анастазио.
      — К черту! О какой чести теперь говорить! — ударила кулаком по столу Вильма. — Ненавижу этих варваров, этих убийц стариков и детей! Они и нас сделали палачами! Какая может быть честь у палачей?
      — Старший лейтенант Мартинелли! — надулся Анастазио. — Вы забываетесь! Я не позволю в моем присутствии…
      — Пойди, донеси на меня в овра!note 3 — заорала Вильма.
      — Вильма, ты сошла с ума, — попытался остановить ее Фарино. — Достаточно на сегодня и одного скандала. В соседнем зале немцы. Сейчас же замолчи! Тебя могут услышать.
      — Пусть слышат! Жаль только, что никто из этих скотов не понимает по-итальянски!
      — Простите, я не помешал? — на довольно сносном итальянском языке произнес кто-то за Галкиной спиной.
      Все обернулись. Галка увидела черный мундир, перехваченный ремнем с портупеей, серебряные молнии на бархатных петлицах и свастику на рукаве.
      — Позвольте представиться, — щелкнул каблуками гестаповец. — Штурмбаннфюрер Хюбе, или майор Хюбе — как будет угодно.
      Итальянцы быстро переглянулись.
      — Чем могу быть полезен, господин штурмбаннфюрер? — поднялся Фарино. Вид у капитан-лейтенанта был не особенно приветливый.
      — Прежде всего, — не замечая недоброжелательных взглядов, продолжал Хюбе, — от имени полиции безопасности и командования СС я приношу вам, синьор капитан-лейтенант, и вам, синьоры, извинения. Офицеры, оскорбившие ваших дам, будут строго наказаны.
      Штурмбаннфюрер, казалось, заискивал перед младшим по званию Фарино, и это, видимо, льстило тому.
      — Я и мои друзья незлопамятны, — уже добродушно сказал итальянец. — Вашу руку, майор!
      — Рад познакомиться, — улыбнулся Хюбе. — Я много слышал о вас, капитан-лейтенант, и даже имел честь присутствовать на церемонии вручения вам Рыцарского креста. Вы, безусловно, заслужили эту высокую награду. От души поздравляю!
      Фарино, пряча самодовольную улыбку, представил штурмбаннфюреру своих товарищей. Когда очередь дошла до Вильмы, она демонстративно повернулась к Галке и заговорила о каких-то пустяках. Но гестаповца смутить было трудно.
      — Синьорина Мартинелли, — обратился он как ни в чем не бывало, — вам и вашей подруге я приношу извинения особо. Я слышал мнение некоторых морских специалистов, что флот, в котором служит такая женщина, как вы, непобедим. Теперь я полностью разделяю это мнение. Любой моряк, встретясь с вами, должен сразу же признать себя побежденным. Если он, конечно, мужчина.
      — Приберегите комплименты для девчонок из соседнего зала, — ответила Вильма, но в голосе ее уже не было злости. — К тому же вы не моряк, штурмбаннфюрер, и, следовательно, вам не грозит поражение, — смягчаясь, добавила она.
      — Синьорина, я сегодня же подам рапорт о переводе на флот.
      Вильма снисходительно улыбнулась.
      — Если не ошибаюсь, — госпожа Ортынская? — вдруг по-русски обратился к Галке гестаповец.
      У девушки екнуло сердце.
      — Вы меня знаете?
      Хюбе коротко рассмеялся.
      — Как же мне не знать свою протеже? Правда, я рекомендовал вас полковнику Стадерини заочно, по просьбе нашей общей знакомой, но потом я интересовался вами.
      Галке показалось, что в последней фразе крылся какой-то намек. Она насторожилась, но ответила с беспечной, даже немного кокетливой улыбкой:
      — Я очень благодарна, господин майор, за ваше содействие.
      — Это первая благодарность, полученная мною от русской девушки. Я рад, что заслужил вашу признательность.
      Хюбе был сама вежливость.
      — Тебе он нравится? — шепотом спросила Вильма, как только Анастазио отвлек гестаповца.
      — Нет, — так же тихо ответила Галка.
      — Тогда пошли его к черту.
      Совет был неплохой, но, к сожалению, невыполнимый.
      — Господин штурмбаннфюрер, — уговаривал немца Анастазио, — выпейте с нами. Вам не мешает освежиться.
      — Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Но ради нашего знакомства…
      — За фюрера и дуче! — поднял бокал Анастазио.
      Все выпили. Хюбе поблагодарил за угощение и откланялся.
      — Друзья, вы не находите, что здесь душно? — поднялась и Вильма, к которой вернулось хорошее настроение. — Не пойти ли нам выкупаться?
      Мужчины поддержали Вильму.
      Для Галки предложение Вильмы было очень кстати, но она согласилась поддержать компанию только после длительных уговоров.
      Был жаркий день. До войны в такую погоду на городском пляже трудно было найти свободное место Но теперь только одинокие фигуры лежали на прибрежном песке. Возле них, как часовые, стояли тяжелые сапоги с широкими голенищами. Солдатские сапоги на песке были красноречивее вывески у входа: «Только для военных».
      Галка и Вильма отыскали единственную уцелевшую на пляже кабину и быстро переоделись. Их спутники уже стояли в воде. Галка не без интереса оглядела крепкие мускулистые — как на подбор — фигуры итальянских офицеров. «Должно быть, все четверо занимаются спортом», — мелькнула у нее мысль.
      — Друзья, посмотрите, на горизонте появился малыш Равера.
      Все оглянулись. Галка почувствовала, как вздрогнула стоящая рядом Вильма.
      — Э-гей, Марио! — крикнул Фарино.
      К ним подошел огромного роста сержант. Галка узнала его — он привозил медикаменты в пекарню. От нее не укрылось, что появление Марио смутило присутствующих. Сержант был невесел.
      — Здравствуй, малыш! — приветствовал его Фарино. — Раздевайся и идем с нами полоскаться.
      — Слушаюсь, капитан, — сухо ответил тот.
      — Марио, дружище, зачем так? Ты отлично знаешь, что я для тебя — просто Умберто. И выбрось за борт все эти переживания. В том, что произошло вчера, ты не виноват.
      — Оставь, Марио, — коснулась его руки Вильма. — Мы поговорим потом. А сейчас идем плавать.
      — Хорошо, синьорина. — Сержант стянул с себя тужурку и бросил ее на песок.
      — Внимание! — крикнул Анастазио. — Видите те боны, правее скал? До них не больше полумили. Победитель получает шампанское из общего пая. Девушки идут вне конкурса. Умберто дает форы. Сколько, Умберто?
      Фарино окинул взглядом товарищей.
      — Учитывая, что с вами Марио, — двести метров.
      — Нахал! — рассмеялась Вильма и обернулась к Галке: — Ты хорошо плаваешь?
      — Неплохо.
      — Держись за мной, — покровительственно хлопнула ее по спине итальянка.
      — На старт! — скомандовал Анастазио. — Приготовились. Пошли!
      Сильно оттолкнувшись ногами, Галка «ласточкой» врезалась в воду. Она давно не плавала, но самоуверенность итальянцев разозлила ее. Она начала заплыв быстрым кролем. Но уже через полтораста метров стала ослабевать. Не оглядываясь назад, она перешла на плавный, с виду неторопливый брасс. Однако Галка проплыла еще метров двести и только тогда почувствовала, что ее догоняют. Она снова перешла на кроль, но — тщетно: еще через пятьдесят метров кто-то из итальянцев обогнал ее. Приближались еще трое. И вдруг Галка подумала, что она пришла сюда вовсе не затем, чтобы состязаться в плавании с офицерами. Она повернулась на бок, давая отдых утомленным мышцам. Теперь ей стали видны состязавшиеся. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, что все они прекрасные пловцы. То, что она первые четыреста метров шла впереди, было неудивительно: итальянцы рассчитывали силы на длинную дистанцию и не «рвали» с места, как она. Галка плыла на боку, внимательно наблюдая за ними. Первым, оторвавшись от товарищей метров на сто, шел Марио, за ним — трое; немного отстав от них — Вильма, а позади всех неторопливо, как бы нехотя, плыл Умберто Фарино. Но вот Фарино увеличил скорость. Быстрее, быстрее, быстрее… Вот он уже обогнал Вильму, поравнялся с тройкой Впереди него был только Марио. Фарино сделал стремительный рывок и догнал сержанта. Однако Марио не сдавался, хотя было ясно, что Фарино намного «техничнее» его. Но за Марио была физическая сила. Бон они достигли одновременно. Вскоре туда подплыли остальные. Начался спор — кто победитель?
      — Друзья! — поднял руку Фарино. — Ни я, ни Марио не заслужили награды. Победила синьорина Галя. От старта на протяжении четырехсот метров она вела заплыв. Вы замечательно плаваете, Галя. У вас есть что-то от большого класса. За полгода я берусь сделать из вас мировую рекордсменку.
      — Синьорина Ортынская, соглашайтесь! — закричал Анастазио. — Вас будет тренировать чемпион мира по плаванию.
      — Экс-чемпион, — поправил Фарино и рассмеялся. — Значит, договорились: как только кончится война, я начну с вами тренинг.
      — Кажется, вам придется долго ждать этой счастливой минуты, синьорина, — усмехнулся Гвидо.
      — Кто-то из наших вышел в море! — крикнул Анастазио, успевший забраться на боны.
      Все оглянулись в сторону Зеленого мыса.
      — Идут сюда.
      — Нет. Мористее.
      — Пошли на перехват!
      От Зеленого мыса параллельно берегу, оставляя за кормой широкий хвост вспененных волн, быстро шел небольшой катер. Вместе со всеми Галка поплыла наперерез. Когда до катера оставалось метров сто, Фарино подпрыгнул и поднял скрещенные руки. На катере выключили мотор.
      — Это ребята из группы МАС, — всматриваясь в людей на катере, сказал Анастазио. — Джузеппе и какой-то новенький.
      Они подплыли к катеру.
      — Эй, Джузеппе, — крикнул Фарино, — куда это вы собрались?
      Рослый загорелый парень в майке перегнулся через борт.
      — Салют, капитан. Здравствуйте, ребята. Нам командир разрешил прогуляться к скалам Корабельного поселка. Антонио утверждает, что видел там на дне бригантину семнадцатого века. Вот мы и решили немного понырять.
      — У вас нет лишнего респиратора? — спросил Фарино.
      — Если хотите с нами, я уступлю свой.
      — Я с вами. — Фарино подтянулся на руках и ловко перелез через борт. — Анастазио! — крикнул он уже с катера. Захватишь мою одежду. Я оттуда — прямо на базу. Синьорина Галя, помните наш уговор!
      Катер ушел, бросив на пловцов пенистую крутую волну.
      Когда повернули назад, Галка заметила, что нет Вильмы. Она сказала об этом плывшему рядом Анастазио.
      — Не беспокойтесь, не утонет, — отозвался тот.
      У бон решили отдохнуть — состязание утомило всех.
      Взобравшись на мокрые, ослизлые бревна, Галка подставила лицо солнцу. К ней подсел Анастазио и будто невзначай коснулся ее плеча. Галка стряхнула его руку, посмотрела сердито.
      — У вас какие-то шальные глаза, — невольно отодвигаясь, казал Анастазио и тут же, пытаясь обратить все в шутку, стал рассказывать какую-то, по его мнению, забавную историю.
      Его трескотня не мешала Галке прислушиваться к разговорам других офицеров. Однако ничего интересного она не слышала — итальянцы болтали о пустяках; о потопленном госпитальном судне уже не вспоминали. Но вот до нее донесся голос Вильмы. Галка оглянулась. Вильма только выбралась из воды и сидела поодаль на бревнах рядом с сержантом Марио Раверой. Гигант что-то рассказывал ей.
      — …Мы вышли в полночь на «Санта Марии», — разобрала Галка. — После той неудачной атаки самовзрывающихся катеров командир решил делать ставку на нашу группу…
      Галка насторожилась Всплеск волны заглушил голос Раверы.
      — Жарко. Пойду окунусь, — сказала Галка Анастазио и соскользнула в воду.
      Но плавала она недолго, минуты через две девушка снова взобралась на боны, но уже левее того места, где сидела перед тем, ближе к Вильме и ее собеседнику.
      Галка легла ничком на бревна. Казалось, она просто загорает. Во всяком случае ни Вильма, ни Равера не обратили на нее внимания. Они сидели метрах в десяти, и девушка слышала все, что говорил Марио.
      — …»Санта Мария» шла все время под перископом, — рассказывал сержант. — Так приказал адмирал Рейнгардт. Ночь была лунная, и адмирал отчаянно трусил, хотя сам напросился в этот поход. Часа через два мы вошли в зону минных полей противника. Перед тем командир заглянул в минный отсек и сообщил, что лодка идет курсом на военно-морскую базу русских. Задача — атаковать стоящие на рейде корабли нашими «майяле», так как в виду сильной противолодочной охраны «Санта Мария» не сможет приблизиться к цели для нанесения обычного торпедного удара. Но дело было не в этом. Мы отлично понимали, что немецкий адмирал не зря увязался с нами. Он хотел посмотреть — это было ясно и ребенку — работу нашей группы.
      Сержант замолчал, и Галка услышала, как лениво плещется волна о боны. Пахло водорослями, ослизлые хвосты которых спадали с бревен в воду.
      — Мы пробирались через минное поле, — снова заговорил Марио. — Вдруг что-то царапнуло снаружи по левому борту. Видимо, лодка задела минрепnote 4. Командир резко отвернул вправо, и тут же какой-то предмет сильно ударил в правый борт. Возможно, то был затонувший корабль, а может, и подводный риф. Но все обошлось благополучно. В четыре тридцать командир вызвал меня и Гвидо в боевую рубку. Там же был этот Рейнгардт. Командир сказал, что примерно в десяти кабельтовых от нас на внешнем рейде стоит большой русский теплоход, который мы должны атаковать двумя «майяле». Гвидо спросил разрешения взглянуть в перископ. Когда он оторвался от трубы, лицо его было растерянным. «Командир, — сказал он, — это госпитальное судно». Адмирал Рейнгардт, видимо, понял его и стал кричать по-немецки на командира, что тот распустил своих подчиненных и позволяет им обсуждать боевой приказ. Командир сказал нам, что русские маскируют свой транспорт с авиабомбами под госпитальное судно и что об этом у адмирала имеются совершенно точные сведения. Когда командир говорил это, он не смотрел нам в глаза. Но мы поверили ему, как верили всегда. Я, Гвидо, Анастазио и Беллависта надели костюмы, респираторы и вышли через верхний люк. Когда мы осмотрели футляры на бортах, оказалось, что правый заклинило при ударе о риф. Извлечь из него «майяле» нам не удалось. Делать было нечего — я с Беллавистой пошел на второй «майяле», а Гвидо и Анастазио вернулись на лодку. Мне незачем рассказывать, вам, синьорина, как мы вышли на цель. Вы знаете, как это делается. Мы благополучно подобрались к русскому теплоходу, укрепили заряд на его боковом киле, включили часовой механизм. Разъединительная муфта не сработала. Мы решили оставить всю торпеду и возвращаться назад вплавь. Еще не достигли лодки, когда раздался сильный взрыв. Я всплыл и, чтобы лучше видеть, снял маску. Уже совсем рассвело, и мне было отлично видно гибнущее судно. Оно казалось совсем близко, хотя уже мы отплыли на пять-шесть кабельтовых. Я никогда не забуду этой минуты, синьорина. Я видел, ясно видел забинтованных, беспомощных людей на кренящейся палубе теплохода и других — в белых халатах, — которые тщетно пытались помочь раненым. Потом судно повернулось оверкиль.
      — Тебя обманули, Марио, — тихо сказала Вильма, — ты не виноват.
      — Нет, синьорина, я виноват.
      — Успокойся, Марио. Успокойся, мальчик. Скоро прибудет новый командир отряда. Я слышала, что он очень влиятельный человек. Увидишь, он разберется во всей этой истории.
      Марио не ответил.
      К Галке подошел Анастазио.
      — Синьорина Галя, проснитесь. Вы обожжете спину…
      Вскоре все поплыли к берегу. Полежав еще немного на пляже — поспешный уход мог вызвать недоумение, — Галка стала жаловаться на головную боль. Анастазио вызвался проводить ее. По дороге она рассеянно слушала его болтовню и морщилась от его прикосновений. Вероятно, поэтому итальянец решил, что она не на шутку заболела. Он даже хотел вернуться за Вильмой — как-никак та была врачом. Но Галка удержала его. Только около дома ей удалось избавиться от не в меру заботливого провожатого. Едва за ним закрылась калитка, Галка стремглав бросилась в дом.
      Среди своих платьев девушка отыскала простенькое ситцевое, в котором ходила еще в школу. Сбросив модные босоножки, одела поношенные туфли на низких, стоптанных каблуках, сняла золотой браслет, кольцо и спрятала в шкатулку. Быстро выдернув шпильки, разрушила хитроумную прическу, смочила волосы водой и расчесала их на скромный пробор. Оглядев себя в зеркале, она решила, что в таком виде не вызовет излишнего любопытства на окраинной Михайловской улице.
      Уже собираясь уходить, Галка заметила на тумбочке около Кровати большой синий конверт с витиеватым штампом внизу.
      — Канцелярия бургомистра? Интересно.
      Она вскрыла пакет. Это была записка от Логунова.
      «Уважаемая Галина Алексеевна! — писал бургомистр. — Буду рад видеть вас у себя в воскресенье между десятью и одиннадцатью часами дня. У меня есть для вас интересное предложение. Какое — не буду пока говорить. Скажу только, что ваша давнишняя мечта скоро воплотится в жизнь».
      Галка усмехнулась. Вот уж действительно «загадка»! Весь город знает о том, что Логунов лезет вон из кожи, чтобы открыть городской театр для тех господ офицеров, которым надоели безголосые певички из ресторанов. Уже полмесяца висят афиши о предстоящем большом концерте оперной музыки. Однако в стремлении угодить оккупационным властям бывший директор театра явно переоценил свои возможности. Большинство вокалистов эвакуировалось из города, а из тех, кто остался, едва можно было составить хор средней руки. Логунов лихорадочно искал солистов. Всей его широко разрекламированной затее грозил скандальный провал.
      «Неужели он думает, что я буду петь в его „Новом театре“? — Эта мысль показалась Галке нелепой.
      Надо было торопиться. До наступления комендантского часа она должна успеть вернуться домой. Ее пропуск действителен только в итальянском секторе, а Михайловская улица находилась в противоположном конце города.
      Девушка почти бежала. Скорее! Надо обязательно успеть. То, что она узнала сегодня, — очень важно. Настолько важно, что она не задумываясь пошла на конспиративную квартиру, куда могла явиться только в крайнем случае.
      Но в доме номер семьдесят один на Михайловской улице не было никакого гравера…
     
     
      Часть вторая. ЛИЦОМ К ЛИЦУ
     
      Галка медленно шла обратно по немощеной пыльной улице, сосредоточенно глядя себе под ноги. Самые невероятные мысли лезли в голову. Не доверяют? Решили обойтись без нее? Одна. Без связи, без задания. Кто же она теперь? Барышня из итальянской комендатуры, девица, продавшая совесть за холуйский паек?..
      Молодой человек в франтовском белом костюме и соломенной шляпе, заломленной набекрень, обогнал ее.
      — Иди за мной.
      Галке показалось, что она ослышалась. Молодой человек шел впереди, небрежно помахивая самшитовой тросточкой. Что-то знакомое было в его твердой, уверенной походке. Галка пошла за ним. Сердце ее прерывисто билось. Казалось, либо оно остановится, либо выпрыгнет из груди. С моря в застоявшуюся липкую духоту вечера ворвался свежий ветер. Он стряхнул пыль с поблекших листьев акаций, загремел рваными листами железа на крыше искалеченного снарядами дома, взлохматил волосы. Ветер принес сырой запах рыбы и тяжелые капли дождя.
      Молодой человек в белом костюме ни разу не обернулся. Вот он свернул за угол и перешел через дорогу на другую сторону улицы. Галка не выпускала его из виду. И когда он скрылся в подъезде неказистого двухэтажного дома, она, не раздумывая, последовала за ним.
      В полумраке неопрятного, пропахшего сыростью подъезд она сразу споткнулась о какую-то преграду и чуть не упала.
      — Осторожно, — услышала она тихий голос. — Тут ступеньки.
      Доверясь, она пошла на этот голос дальше — в темноту. Кто-то невидимый взял ее за руку. Через несколько шагов она услышала шорох отодвигаемого засова. Приоткрылась низкая дверь, и в глаза хлынул голубоватый свет угасавшего дня. Сразу за дверью начинался замусоренный, утыканный засохшими кустами бурьяна пустырь.
      — Тучи прошли стороной, — как-то обыденно сказал Галкин провожатый. — Опять дождь миновал. А не мешало бы. Все кругом сохнет.
      И вдруг Галка узнала его. Это был тот самый парень, который предупредил ее об аресте Зинаиды Григорьевны. Только сейчас в нем не было ничего блатного: вместе с косой челкой с его лица исчезла нагловатая улыбка, а зеленые, чуть прищуренные глаза приветливо смотрели на Галку.
      — Растерялась?
      Галка хотела обидеться, но неожиданно для себя кивнула головой.
      — Нельзя было иначе. Ты могла «хвост» привести. Надо было проверить, не увязался ли кто за тобой. Ну, говори, зачем пришла.
      — Я должна видеть кого-нибудь из подпольного комитета. На море у фашистов появилось новое оружие.
      — Передай донесение со мной.
      — Донесения никакого нет. Это надо рассказать.
      — Расскажи мне.
      — Ты не запомнишь всего.
      Парень помедлил, а затем решительно махнул самшитовой тросточкой.
      — Идем.
      Они быстро пересекли пустырь, пролезли в дыру какого-то забора и, оглядевшись, вышли на незнакомую Галке улицу. До наступления комендантского часа оставалось двадцать—двадцать пять минут. Они находились в немецком секторе города, где Галкин пропуск был недействителен. Но связной не торопился. Не спросив разрешения, он взял Галку об руку.
      Они уже прошли несколько кварталов, когда провожатый неожиданно обнял Галку. Девушка отшатнулась и сильно толкнула парня.
      — Тише ты, сумасшедшая. Патруль идет, — шепнул он и, притянув ее к себе, сказал каким-то ужасно глупым голосом: — Стелла, умоляю, не сердись.
      Галка услышала за спиной тяжелый стук подкованных сапог. К ним подошли два немецких солдата. Старший — крепыш с пышными вильгельмовскими усами — сказал, четко выговаривая русские слова:
      — Вы должны быстро спешить домой. Сейчас не есть время для прогулки.
      — Мы уже уходим, господа офицеры, — заверил патрулей Галкин спутник и, воспользовавшись моментом, чмокнул девушку в щеку.
      Когда солдаты повернули за угол, Галка дала связному подзатыльник.
      — За что? — искренне удивился тот.
      — За нахальство.
      — Это же в целях конспирации!
      — Ну вот что, конспиратор, веди меня, куда ведешь.
      — Мы уже пришли. — Он кивнул на парадное большого дома, около которого они стояли.
      — Так чего ты мне голову морочишь? — разозлилась Галка.
      — А ты хотела, чтобы я при солдатах дорогу показывал?
      На темной скрипучей лестнице он вдруг остановился.
      — Сам не пойму, чего я тебя привел сюда. Поверил. А разве можно верить женщинам!
      — Хватит! — попыталась осадить его Галка.
      — Что значит — хватит? Другая оценила бы мой, скажем прямо, благородный поступок. Поцеловала бы…
      — Другая и поцелует.
      Парень сокрушенно вздохнул.
      — Первый раз встречаю такую женщину. Не женщина, а какая-то долговременная огневая точка. — И, помолчав, сказал уже деловито: — Идем.
      Он повел ее по бесконечным лестничным переходам, скрипучим верандам, нависшим над черной пропастью двора, узким, загроможденным какими-то ящиками коридорам. Наконец он царапнул ключом замочную скважину и открыл невидимую дверь.
      Галка осталась одна в кромешной темноте длинного коридора. Какая-то необычная притаившаяся тишина стыла в ушах. Но ей не было страшно. Исчезло то ужасное, гнетущее чувство одиночества, которое полчаса назад испугало ее. Она снова была среди своих.
      — Входи, — услышала Галка знакомый шепот.
      Свет двадцатипятисвечевой лампочки показался ей ослепительным. В небольшой комнате, единственное окно которой было завешено камуфлированной накидкой, стояла массивная кровать с многочисленными, сложенными горкой подушками. В углу — и это сразу бросилось в глаза — висела икона с коптящей лампадкой. Стол, массивные стулья, приземистый пухлый комод, покрытый накрахмаленной салфеткой, на стене, слева от входа, рядом с лубочными картинками, — пожелтевшие портреты сытых унтер-офицеров и фельдфебелей царской службы. Вся эта убогая мещанская обстановка никак не вязалась в Галкином представлении с конспиративной квартирой.
      — Ох, и попало мне за то, что привел тебя, — шепнул связной, показывая глазами на портьеру, скрывавшую вход в соседнюю комнату. И. тяжело вздохнув, добавил: — Вот так всегда страдаю из-за своего деликатного отношения к интересным женщинам.
      В ту же минуту Галка отшатнулась: в комнату вошел немолодой коренастый полицейский с окладистой, седеющей бородой и пышными закрученными усами.
      — За чем пожаловали, Галина Алексеевна? — строго глядя на нее из-под густых косматых бровей, спросил он.
      Галка растерянно обернулась к связному, но того уже не было в комнате. «Неужели провокация?» — обожгла тревожная мысль.
      Под усами полицейского мелькнула и спряталась в бороде до неправдоподобия знакомая усмешка.
      — Что же молчишь, синьорина Ортынская? Небось нашла слова, когда парня уговаривала идти сюда.
      Глаза под косматыми бровями потеплели и смотрели весело и немного лукаво.
      Галка задохнулась.
      — Леонид Борисович? Дядя Леня!
      — Тихо, ты, подпольщица.
      Но Галка уже повисла на шее Гордеева.
     
      — Нет, дядя Леня, это не смертники Хотя, надо сказать, людей они подобрали не робких. Отряд состоит из подразделения самовзрывающихся катеров и группы управляемых торпед. Водители торпед в легководолазных костюмах скрытно ведут свои «майяле» к кораблям, стоящим на рейде. Прикрепив к килю судна зарядное отделение, которое затем освобождается от торпеды, водители на той же торпеде, а иногда вплавь — они все прекрасные пловцы, — возвращаются на «матку». Насколько я понимаю, в отличие от подводной лодки, эти «майяле» невозможно засечь приборами поиска, а в отличие от обычных торпед они не оставляют на воде следа так, как водители по мере надобности могут замедлить ход, погрузиться на глубину и подвсплыть.
      — Где их база?
      — На Зеленом мысе.
      — Вот оно что! — Гордеев даже присвистнул. — Теперь ясно, что это за отряд МАС. Кстати, не знаешь, что обозначает это название?
      — Сокращенно от мотоскафо антисоммерджибиле — противолодочные катера.
      — Почему только катера? Ты говорила, что там есть и управляемые торпеды. Не путаешь ли?
      — Управляемые торпеды в составе отряда появились недавно, — разгорячилась Галка. — Это очень опасное оружие.
      Гордеев встал, прошелся по комнате, забрав в кулак бороду, слегка подергал ее.
      — Не так страшен черт, как его хотят представить. Управляемые торпеды — капризные штуки. Действовать ими можно только на рейдах, да и то в хорошую погоду. К тому же все это рассчитано на неожиданность. На психику, так сказать, давят — Он усмехнулся. — Ну, теперь мы им этот расчет поломаем.
      — Вот видите, значит, не напрасно я разыскивала вас. А вы еще связного отругали.
      — Ты смотри, еще одна защитница у него нашлась! — весело рассмеялся Гордеев. — Что, понравился?
      — Не очень.
      — Да ну?.. А он многим девушкам нравится.
      — Я сразу поняла, что — многим.
      — Ах, вот ты какая! — не то шутя, не то уже серьезно протянул Леонид Борисович. — Ну хорошо. Однако все же учти на будущее: когда проваливается явочная квартира, все, кто был с ней связан, должны либо переменить документы и местожительство, либо, как говорят подводники, уйти на глубину и отлежаться. Иными словами — прекратить всякую нелегальную работу. Дело не только в том, что ты, сама того не ведая, можешь привести на новую явку гестаповских ищеек, а в том, что, взяв тебя под надзор из-за пустяковых подозрений, гитлеровцы могут затем поймать тебя на каком-нибудь серьезном деле. Поэтому тебе сейчас, как никогда, надо быть осторожной. Ни одного ложного шага, ничего, что бы могло показаться странным в поведении «синьорины» Ортынской. Понятно?
      — Понятно. Но вы мне до сих пор не сказали, что произошло с Зинаидой Григорьевной.
      Гордеев нахмурился.
      — Она поддерживала связь с нашими людьми в порту. Есть подозрение, что ее выдал провокатор. Ее забрали. В ней я уверен — она ничего не скажет, но ухо держать востро не мешает. Вот так-то.
      Леонид Борисович потушил трубку, сунул ее в карман, потом надел поверх мундира широкий ремень с кобурой и взялся за фуражку.
      — Пошли. Я провожу тебя.
      Однако им пришлось задержаться. Кто-то постучал в дверь. Гордеев молча указал Галке на соседнюю комнату. Девушка быстро юркнула за портьеру и притаилась в темноте. Прошло несколько томительных минут. Потом до нее донесся приглушенный разговор. Галка разобрала только отдельные фразы:
      — …Он не пришел.
      — Ты заходил к нему?
      — Он не разрешил мне появляться в кофейне… Что-то там неладно.
      — Почему ты решил?
      — Последние два дня в кофейню почти никто не заходит. А музыка играет вовсю. Будто полным-полно посетителей.
      — Ну, добро. Я проверю сам.
      Прошло еще несколько минут, и Гордеев окликнул девушку.
      — Пошли. Поздно уже.
      Улицы были залиты причудливым серебристым светом. Полная луна неподвижно стояла над городом. В безоблачном ночном небе вспыхивали светлячки звезд. К запаху ночных фиалок примешивалась гарь пожарищ. За Турецким курганом полыхали зарницы.
      — Староконстантиновская горит, — скрипнул зубами Гордеев. — Ее еще утром фельджандармы подожгли. За то, что жители раненных красноармейцев укрывали. Большая была деревня. Вон до сих пор полыхает.
      Несколько раз их останавливали румынские и немецкие патрули Но вид и документы «старшего полицая» не вызывали подозрений. Был субботний вечер. Чем ближе к центру города, тем больше на пути баров, пивных, кофеен, где веселились подвыпившие немецкие егеря, румынские унтер-офицеры, свободные от дежурств полицаи. Из-за прикрытых светомаскировочными шторами окон на улицу доносились пьяные солдатские песни, надтреснутый хрип патефонов, звон разбитой посуды, повизгивания женщин. Комендантский час для военнослужащих сегодня был отодвинут к полуночи.
      — Дядя Леня, — шепотом спросила Галка, — вы не боитесь, что вас узнают в городе?
      — Ты же не узнала.
      — Борода, усы, прическа вас очень изменили. Но голос тот же.
      — Что тебе сказать, девочка? Узнать, конечно, могут. Но что делать? Портовых людей, рыбаков, матросов здешних никто лучше меня не знает. А люди в нашем деле — главное.
      На углу Канатной улицы и Соборного переулка Гордеев неожиданно остановился.
      — Вот что, Галина, пойдем-ка так. — Он кивнул в сторон, Соборного переулка. — Надо мне кое-что посмотреть. Сейчас кажется, самое подходящее время.
      В Соборном переулке их укрыли длинные ночные тени. Гордеев замедлил шаги. Он пристально разглядывал небольшой двухэтажный особняк на противоположной стороне улицы, откуда доносилась веселая тирольская песенка. Серебристый свет падал на разрисованную вывеску, которая приглашала прохожих в кофейню «Веселая пучина». Галка знала этот особняк с причудливым балконом и высокой остроконечной крышей. Особняк был стар, массивен и неуклюж. Когда-то здесь размещалось правление артели «Водник», а теперь обосновался греческий подданный Георгиос, которому — по слухам — этот дом с принадлежал еще до революции. Георгиос открыл кофейню, пользовавшуюся большим успехом у любителей черного кофе и хороших вин. В «Веселой пучине» играл рояль, насвистывала флейта. Кто-то довольно прилично пел под их аккомпанемент.
      Гордеев втолкнул Галку в какую-то подворотню, откуда хорошо была видна кофейня.
      Девушка уже догадалась, что Гордеева почему-то интересует эта кофейня, что именно о ней, перед их уходом, говорил Леониду Борисовичу неожиданный посетитель. Узкая подворотня была стиснута обгоревшими стенами двух разбитых домов. Здесь за глыбами обрушившегося камня можно было считать себя в надежном укрытии.
      Прошло около получаса, но ничего особенного на противоположной стороне Галка не заметила. Немного странным казалось только то, что за это время никто не зашел и не вышел из «Веселой пучины». В других даже менее привлекательных заведениях в этот вечер не закрывались двери.
      Но вот со стороны Второй Якорной улицы к кофейне подошли три румынских офицера. При лунном свете, заливавшем противоположную сторону, Галка даже разглядела кавалерийские портупеи и шпоры. Два офицера вошли в дверь, а третий, попыхивая сигарой, рассеянно оглядывался по сторонам. Потом и он, бряцая шпорами, скрылся в кофейне.
      — Пустое, — наконец сказал Леонид Борисович.
      — А в чем дело?
      — В том, что не надо задавать лишних вопросов, — сердито сказал он и взял Галку об руку. — Пошли домой, синьорина.
      Но только они вышли из подворотни, как в особняке напротив раздался крик. Этот крик отбросил их назад. Едва они успели спрятаться среди развалин, как в кофейне загремели выстрелы. Гордеев отыскал небольшую пробоину в стене и через нее наблюдал за улицей. Галка осторожно пробралась к нему.
      — Уходи, — шепнул ей Леонид Борисович. — В глубине двора есть проход на соседнюю улицу.
      Но Галку было нелегко спровадить. В особняке с треском вылетела оконная рама. А потом девушка увидела, как на балкон выбежал человек в форме румынского офицера и, не раздумывая, прыгнул вниз через перила.
      — Разбился! — вскрикнула девушка.
      Однако беглец не разбился. Он быстро поднялся на ноги и, не целясь, выстрелил вверх — в солдата, выскочившего следом за ним. Гитлеровец упал на перила. Но уже трое других выбежали из дверей кофейни. Румынский офицер быстро отскочил за толстый ствол каштана. Сухо и резко хлопнули пистолетные выстрелы. Еще один немец упал на тротуар. Остальные гитлеровцы, укрывшись за невысокой оградой, открыли огонь из автоматов. Из особняка выскользнули еще несколько фашистов. Галка заметила, как один из них, прячась в тени домов, стороной перебежал дорогу. Спустя несколько секунд девушка совсем близко услышала его крадущиеся шаги. На какое-то мгновение темный силуэт немца показался в проломе стены и тут же исчез.
      — Заходит в тыл румыну, — пробормотал Леонид Борисович.
      Неожиданно грохот автоматов смолк. «Боятся подстрелить своего», — догадалась Галка и тут же увидела, как из-за каштана метнулся через дорогу румын. Хлопнул запоздалый выстрел, но беглец был уже на противоположной стороне в густой тени, отбрасываемой стеной полусгоревшего дома. Немцы у кафе вероятно, потеряли его из виду, но Галка из своего укрытия видела румына. Остановившись в каких-то двух шагах от пролома, он резко обернулся назад и вытянул руку с пистолетом. Раздался беспомощный металлический щелчок. Кончились патроны. Румын с каким-то остервенением отшвырнул ставшее ненужным оружие, и тут же откуда-то сбоку надвинулся силуэт подкараулившего его гитлеровца.
      — Хенде хох! — скомандовал немец.
      Румын обернулся и, пятясь, стал медленно поднимать руки. Он как-то сразу обмяк, сгорбился, словно в нем лопнула какая-то пружина. Гитлеровец злорадно хихикнул. Но он рано торжествовал победу. Обманутый покорной позой, он шагнул вперед и чуть опустил ствол автомата. И тогда уже поднятая над головой рука беглеца вдруг описала стремительный полукруг. В воздухе пронесся блестящий предмет. Немец, издав свистящий хрип, выронил автомат и тяжело грохнулся на колени. Еще какое-то мгновение его пальцы судорожно царапали ворот мундира, но вот, дернувшись всем телом, он упал ничком на выщербленные плиты тротуара. Все это произошло настолько быстро, что Галка даже не успела заметить, куда скрылся румынский офицер.
      От кофейни через дорогу бежали солдаты. Наткнувшись на труп товарища, они остановились, растерянно потоптались на месте, а потом, разделившись на две группы, бросились на поиски румына.
      — Быстро уходить! — сказал Гордеев.
     
      К Галкиному дому они подошли нескоро. Через проходной двор, о существовании которого Галка даже не подозревала, Гордеев вывел ее на какую-то улицу, оттуда — снова через проходные дворы — прямо во двор общежития мореходного училища. Там уже девушка сориентировалась сама: через дыру в забое пролезла в соседний двор. Гордеев не отставал от нее. Не выходя на улицу, они преодолели еще два забора и, наконец, очутились в саду Ортынских.
      Галка устало опустилась на скамейку. Происшествие в «Веселой пучине» захватило ее воображение. То, что произошло в кафе, не было похоже на обычную потасовку пьяных офицеров. Слишком уж энергичные средства были пущены в ход: пистолеты, автоматы. Кроме того, румынские кавалеристы не был пьяны. Галка могла бы поручиться за это, хотя видела их мельком и даже не разглядела лиц. Во всяком случае, тот, который прыгнул с балкона, был абсолютно трезв. Не были пьяны и немцы, преследовавшие его. Нет, то была не простая драка. Похоже, что гестаповцы поджидали румын. Засада? Пожалуй, так. Тогда кто, же эти три в румынской форме?
      — Вот что, Галина. — Гордеев поймал в кулак бороду и слегка дернул ее. — Если что услышишь о Георгиосе, постарайся запомнить.
      — Хорошо.
      — Но учти, никто не должен догадываться, что ты интересуешься судьбой хозяина «Веселой пучины». Ты меня поняла?
      — Да. Только у меня есть один вопрос.
      — Спрашивай.
      — Георгиос — партизан?
      — Нет.
      — А кто же?
      Гордеев внимательно посмотрел на нее из-под косматых нависших над глазами бровей. Потом сказал тихо:
      — Он выполнял специальное задание нашего командования.
      — А те трое в румынской форме?
      — Понятия не имею, — пожал плечами Леонид Борисович. — Георгиос не считал нужным информировать нас о своих действиях, а его людей мы вообще не знали. Но все это тебя не касается, — вдруг рассердился он.
      Он встал и затянул на мундире ремень.
      — Через три—четыре дня я загляну к тебе.
     
      Человек в форме румынского офицера бежал через парк. Он не выбирал дороги. Ветви кустов хлестали его по лицу, торчащие, казалось, отовсюду сучки невидимых в темноте деревьев рвали одежду, шпоры сапог путались в высокой, ни разу не кошенной за лето траве. Человек спотыкался о корни, скользил да настилу прошлогодних листьев и уже дважды падал, рискуя разбить лицо, сломать руку, выколоть глаз, но, поднявшись, снова бежал напролом. Разноголосый лай рвущихся с поводков собак преследовал его. Человек тяжело дышал. Он бежал уже долго, перелезая через какие-то попадавшиеся на пути заборы, ныряя в проломы стен разбитых домов. Несколько раз ему казалось, что он наконец-то оторвался от погони, но не успевал отдышаться, как лай идущих по следу собак настигал его вновь.
      Неожиданно деревья расступились, и человек ткнулся в решетку парковой ограды. За оградой была видна широкая улица. Не раздумывая, человек подтянулся на руках, на какое-то мгновение поднялся над острым частоколом решетки и спрыгнул на тротуар. Предательски звякнули шпоры. Человек прижался спиной к ограде и быстро огляделся по сторонам. Несмотря на второй час ночи, на улице было достаточно светло — полная луна стояла над самой головой. На перекрестке в каких-то пятидесяти шагах от себя человек увидел полицейских — двух парней в черных картузах с немецкими автоматами за плечами. Человек тихо выругался. Проклятая луна! Стоит только отойти от ограды, как полицаи заметят его. А собаки уже совсем близко. Человек скрипнул зубами. Если бы у него было хоть какое-нибудь оружие. Он прикинул расстояние, отделяющее его от противоположной стороны улицы. Эх, была не была!
      Сердито ворча, мимо проехал восьмитонный «бюссингман», за ним — другой, третий. А что если?.. Человек сжался, как заведенная до отказа пружина и, едва несуразно большой крытый брезентом кузов последнего грузовика поравнялся с ним, метнулся к машине. Подпрыгнув, он ухватился за борт, уперся во что-то ногами, рванул край брезента и, царапая руки, ударяясь о какие-то ящики, протиснулся в кузов. Только он успел это сделать, как грузовик повернул вправо, обращая задний’ борт к стоящим на перекрестке полицейским. Те проводили машину равнодушными взглядами.
      Кузов подбрасывало на ухабах, и ящики в высоких штабелях двигались словно живые, грозя обрушиться на голову, но человек в кузове не обращал на это внимания. Он стоял, прислонившись спиной к какому-то брусу и, устало закрыв глаза, чему-то улыбался. А когда колонна неуклюжих «бюссингманов» повернула в узкий, темный переулок, человек отбросил брезент и спрыгнул на дорогу.
      Примерно через полчаса в тот же переулок неслышно проскользнула юркая легковая машина. Бросая на мостовую тусклый свет маскировочных фар, машина остановилась у подъезда аляповатого дома с колоннами. Из подъезда к машине, семеня ногами, выбежал высокий худощавый парень с каким-то свертком в руках.
      — Получай свой марафет, — просовывая сверток в кабину, развязно сказал он, но тут же, смущенно хихикнув, поздоровался: — Гутен нахт, герр гауптман. Пардон, как говорится, не приметил вас сразу.
      — Чего орешь, идиот? — не очень любезно, спросил кто-то из машины.
      Разговор перешел на шепот. Впрочем, говорили недолго. Вскоре машина тронулась, а высокий парень, оставшись на тротуаре, с довольной ухмылкой сунул в задний карман толстую пачку денег.
      — Ауфвидерзейн вашей маме! — хихикнул он и дурашливо помахал рукой вслед машине.
      — Кокаин загнал или опий? — негромко спросил голос за его спиной.
      Парень вздрогнул, съежился и не оглядываясь быстро сунул руку в карман.
      — Ну, это уж напрасно, — все так же негромко произнес голос. Парень почувствовал, как чьи-то руки сильно сжали его локти, и выронил пистолет. Когда же ему наконец удалось повернуть голову, он увидел позади себя широкоплечего здоровяка в форме румынского офицера.
      — А пистолетик-то дрянь, — критически заметил офицер, поднимая оружие. — Разве что слабонервных пугать. Но, но, но! — погрозил он пальцем. — Без фокусов.
      — Г-господин офицер, — с трудом выдавил из себя парень, — с чего вы в-взяли, что я торгую марафе, то есть, простите, наркотиками?
      — Зайдем в парадное — поговорим, — удерживая его за локоть, сказал офицер.
      В подъезде офицер коротко приказал:
      — Раздевайся!
      Единственная, полностью уцелевшая стена разрушенного дома бросала густую тень на громоздящиеся у ее подножия обломки камня, груды битого кирпича, штукатурки и пепла. Водопроводные трубы мертвыми змеями свисали со стены. Судя по всему, дом был большой — его руины занимали добрую половину квартала.
      У каменной полуарки, оказавшейся при ближайшем рассмотрении пролетом рухнувшей лестницы, человек в мундире румынского офицера остановился. Перебросив через уцелевшие перила гражданский костюм, который он до того держал на руке, и достав из-за пазухи полуботинки, человек стал переодеваться. Туфли пришлись ему впору, зато пиджак чуть не лопнул в плечах. Поневоле пришлось сгорбиться. Человек вспомнил заплетающийся лепет бывшего владельца костюма и брезгливо поморщился. Он попытался убедить себя в том, что у него не было другого выхода, но это мало помогло — на душе остался какой-то неприятный осадок.
      Человек вытащил из кармана уже отслужившего свое мундира резиновый бумажник, открыл его и наощупь проверил находящиеся в нем документы. Все в порядке. Теперь можно подумать о дальнейшем. Капитана кавалерии Радолеску больше нет. Под каким же именем он выйдет утром отсюда? Документы, которыми его снабдили, позволяют делать выбор. На чем остановиться? Аусвайс немецкого колониста? Но он не очень чисто говорит по-немецки. Итальянским владеет лучше. В бумажнике лежит удостоверение итальянского моряка. Но где раздобыть форму? А может, использовать третий, наиболее надежный, но наименее удобный для действий документ? Надо хорошо подумать. До утра еще много времени.
      Он уже успел зарыть в кирпичном мусоре под лестницей атрибуты румынского кавалериста, когда услышал шум отдаленной стрельбы. Человек прислушался. Вскоре он уже различал частую дробь станковых пулеметов, сухой треск автоматов, ухающие взрывы гранат. Звуки ночного боя неслись с противоположного конца города, из района Старых каменоломен. «Партизаны», — догадался человек. Он подумал, что на худой конец можно будет податься в каменоломни, но тут же отогнал эту мысль. Пока еще рано думать об этом. Надо попытаться сделать то, ради чего он пришел в город. Он отдает себе отчет в том, что затевает почти безнадежное дело: его двое товарищей, с которыми он перешел линию фронта, погибли, а он сам едва ушел от погони. Но хуже всего, что немцы узнали о кофейне. И все-таки он не отступит. Он еще не знает, что предпримет, не знает даже, где проведет следующую ночь; но он должен сделать все, что сможет, а может он не так уж мало. Он не верит в предчувствия, но какой-то голос говорит ему, что гестаповцы не докопались до главного, что им ничего не известно о Большом гроте…
     
      Новому секретарю городской управы Крахмалюку понадобилось теплое белье. Не пара и не две, а сразу тысяча двести двадцать пять комплектов — вся партия, прибывшая в адрес итальянского гарнизона. Крахмалюк полагал, что рано или поздно наступит зима и что, по мере понижения температуры, рыночные цены на теплые вещи будут соответственно возрастать. В отличие от него полковник Стадерини не хотел заглядывать так далеко: полковник считал, что к тому времени, когда наступят холода, война окончится и итальянские солдаты вернутся на свою родину, где можно обойтись и без теплого белья. Сделка была заключена после осмотра товара, хранившегося в пакгаузе 15-й пристани. Стороны остались довольны друг другом.
      В город возвращались в машине итальянского коменданта, галка сидела впереди — рядом с Луиджи. На заднем сидении Крахмалюк, развалясь и что-то насвистывая, фамильярно похлопывал ухмыляющегося Стадерини по колену.
      Луиджи вел машину по Второй Якорной улице вдоль глухой каменной ограды, за которой тянулись портовые склады.
      У Луиджи было великолепно развито чувство самосохранения: когда раздались выстрелы, он резко затормозил машину и нырнул под баранку. Галку бросило вперед, и она едва не ударилась о лобовое стекло. Выстрелы гремели где-то совсем рядом, однако она не сразу поняла, откуда стреляют. Но вот Галка увидела, как впереди через пролом в ограде выскочил и, пригибаясь к мостовой, побежал к Баркасному спуску коренастый парень в белой парусиновой робе. Вслед за ним на улицу выпрыгнул солдат с черными бархатными петлицами, перечеркнутыми змейками молний. Эсэсовец, не целясь, дал очередь из автомата. Парень в робе пробежал еще несколько шагов и, будто нечаянно споткнувшись, упал на одно колено. До него было метров пятьдесят, и Галка хорошо видела, как от боли судорожно вздрагивала спина раненого. Через пролом в ограде на улицу выбежали еще два солдата. От Баркасного спуска, стреляя в воздух из карабинов, спешили молодчики из вспомогательной полиции. Автоматчики с одной, а полицаи с другой стороны уже приближались к упавшему парню, когда он вдруг отчаянным рывком поднялся на ноги и повернулся к набегавшим эсэсовцам. Галка едва сдержала крик — она узнала связного, который два дня назад привел ее к Гордееву.
      Когда эсэсовцы были уже рядом, а подбегавшие сзади полицаи заносили приклады, парень что-то крикнул, отбросил со лба волосы и… швырнул себе под ноги гранату.
      Взрыв подстегнул Луиджи: он вцепился в баранку, и машина, рванувшись с места, юркнула в ближайший переулок. Стадерини, обретя дар речи, ругал шофера последними словами, Крахмалюк испуганно всхлипывал, а Галка, откинувшись на спинку сиденья, неподвижно смотрела вперед. Она думала о разбитном парне — связном. Как его зовут? Она даже имени его не знала, хотя дважды встречалась с ним Кем он был? Матросом? Рыбаком? Курсантом «мореходки»? Или у него была какая-нибудь сухопутная профессия? Но разве это важно? Он был бойцом подполья, молодым, бесстрашным, и это главное. Это то, что останется в памяти тех, кто знал его. Кончится война, и его имя станет известно всему городу, а возможно и всей стране. О нем напишут в газетах, а быть может, даже сложат песню — мужественную и грустную, похожую на песню об Орленке. О его геройской смерти будут говорить с трибун в день Победы; теплыми летними вечерами у ярких пионерских костров прославленные партизаны будут рассказывать притихшим ребятам о его подвиге.
      Уже дома, у себя в комнате, Галка расплакалась.
      В воскресенье Галка, убирая в своей комнате, увидела на подоконнике письмо из городской управы, о котором совсем забыла. Она еще раз прочла послание бургомистра и возмутилась. Неужели Логунов думает, что она будет петь в его холуйском театре?
      Однако на всякий случай она посмотрела на часы. Назначенное ей время «аудиенции» прошло. Тем лучше! Пусть за нее с бургомистром объясняется полковник Стадерини. Галка была уверена, что итальянский комендант не пожелает расстаться со своей единственной переводчицей.
      И она не ошиблась. Стадерини и слышать не хотел об ее увольнении. Он даже покраснел от возмущения и стал похож на обиженного борова.
      — Сакраменто! — ревел он, потрясая волосатыми кулаками. — Этот идиот — мэр воображает, что может распоряжаться сотрудниками моей комендатуры! Я проучу его. Передайте, что я вытрясу из него душу — если она у него есть — и заставлю его жевать собственные уши! Скажите ему… Нет, остальное я сам ему скажу. Идите работайте, синьорина, и выбросьте из головы эти танцы.
      — Пение, — сдерживая улыбку, поправила Галка.
      — Все равно! — рявкнул полковник. — Я вас никуда не отпущу.
      — Мне очень приятно, синьор, что вы так цените мои услуги. Но я, право, не знаю, как быть. Мэр может обидеться.
      — Предоставьте этого проходимца мне!
      Галка была довольна. Теперь ей решительно наплевать на Логунова и его театр. Вообще ей здорово повезло в тот день: она разузнала о некоторых небезынтересных событиях, предшествовавших схватке в кофейне «Веселая пучина». Тому способствовали два обстоятельства. Во-первых, немцы после безрезультатных поисков бежавшего из кофейни румынского офицера решили наконец посвятить в это дело своих союзников — итальянцев, которым они вообще-то не очень доверяли. Во-вторых, полковник Стадерини в тот день прислал за своей переводчицей машину на час раньше обычного — надо было срочно перевести какую-то официальную бумагу, — и Галке довелось присутствовать на утреннем инструктаже патрулей.
      Проходя через просторную приемную, где уже собрались старшие нарядов, Галка обратила внимание на то, что инструктаж проводит не дежурный офицер — как обычно, а подполковник Вицини из фашистской охранки. Это заинтересовало ее и, войдя в кабинет Стадерини, она не прикрыла за собой дверь. Склонясь над документом, Галка внимательно прислушивалась к доносящемуся из приемной зычному голосу Вицини.
      — …Помимо награды, отличившиеся получат месячный отпуск. Вместе с тем должен предупредить, что бежавший — опасный преступник. Он одинаково хорошо владеет пистолетом и ножом. Достаточно сказать, что брошенный им с расстояния десяти метров кинжал вошел в горло бедняге штурмфюреру по самую рукоятку.
      Если при упоминании о награде и отпуске в зале одобрительно загудели, то последнее заявление было встречено гробовым молчанием.
      — Синьор подполковник, — неуверенно спросил кто-то, — каковы особые приметы этого румына?
      — Он такой же румын, как и мы с тобой, лейтенант, — хмыкнул Вицини. — К тому, что я сказал, добавить нечего. Наши немецкие друзья не располагают другими данными.
      — Но они почти держали его в руках.
      — Почти — не считается. Ты, как старый бильярдист, должен это знать. Немецким контрразведчикам не удалось разглядеть его физиономию. Двое унтер-офицеров, которые пытались это сделать, были вчера похоронены на военном кладбище.
      — Излишнее любопытство не приличествует солдату, — заметил кто-то из патрулей. — В этой стране безопасно разглядывать только мертвых.
      — За мертвого награда наполовину меньше, — возразил подполковник.
      — Но больше шансов на то, что ее получишь.
      — Поступайте, как найдете нужным, — согласился Вицини.
      Днем, прислушиваясь к разговорам начальников патрулей, заходивших в приемную коменданта, Галка узнала следующее. В ночь, когда в порту был подорван второй транспорт, вахтенный немецкого сторожевого корабля заметил непонятный световой сигнал с берега. Было установлено, что сигнал подавался в сторону моря из развалин старой крепости на Турецком кургане и был виден только в ограниченном секторе семнадцатой пристани, где стоял уже обреченный танкер. Надо отдать должное оперативности немецких контрразведчиков: уже через 20—25 минут эсэсовцы оцепили старую крепость. Но их старания не увенчались успехом — в крепости никого не оказалось. И только случайно в ту ночь агент вспомогательной полиции на одной из узких улочек, примыкающих к подножию Турецкого кургана, заметил подозрительного человека. Человек этот, несмотря на темноту, хорошо ориентировался в лабиринте старой части города. Агент проследил его до кофейни «Веселая пучина», о чем тотчас же донес начальству. Но как раз в это время в порту гигантским факелом вспыхнул танкер с авиабензином, и всполошенному начальству было не до агентурного донесения. Только спустя несколько часов о нем узнали в морском отделе гестапо. В кофейню ворвались гитлеровцы. Им не удалось взять Георгиоса живым. При обыске в особняке были найдены радиопередатчик и сигнальные фонари морского образца. Подполковник Вицини полагал, что Георгиос своими сигналами ориентировал советскую подводную лодку, направляя ее к месту стоянки танкера. В кофейне оставили засаду. В течение недели всех посетителей — а их было немало — задерживали до выяснения личности. Но все они оказывались солдатами или офицерами местного гарнизона. Гестаповцы уже стали терять надежду, когда в среду вечером явились трое в форме румынских офицеров. На приказ сдать оружие и предъявить документы «румыны» ответили выстрелами. В завязавшейся перестрелке двое из них были убиты. Третьему удалось бежать.
     
      События в кофейне «Веселая пучина» все больше и больше волновали Галку. То, что Георгиос имел какое-то отношение к потоплению фашистских транспортов, было для нее неожиданным. Она предполагала все, что угодно, только не это.
      До конца рабочего дня Галка не переставала думать о Георгиосе.
      Она сидела за своим столом в приемной коменданта и машинально перебирала какие-то бумаги. Ее мысли были далеко. Она даже не заметила подошедшего к ней офицера.
      — Вы чем-то расстроены, Галина Алексеевна? — участливо спросил офицер.
      Она ответила односложно, полагая, что это кто-то из патрульных. Но вдруг до ее сознания дошло, что офицер говорит по-русски. Галка недоуменно подняла глаза и увидела Хюбе.
      — Я заходил к своему итальянскому коллеге — подполковнику Вицини, а заодно решил проведать вас.
      Галка насторожилась и на всякий случай улыбнулась гестаповцу.
      — Мне надо благодарить синьора Вицини. Если бы не он, вы, вероятно, и не вспомнили бы о моем существовании, — кокетничала Галка, с удивлением отмечая про себя, что у нее это неплохо получается.
      — Мне почему-то казалось, — улыбнулся Хюбе, — что мой визит не очень обрадует вас.
      — Радость — довольно редкое чувство в наше время, господин майор. Но вас мне приятно видеть.
      — Благодарю. Признаюсь, я думал, что вам гораздо приятнее видеть масовцев.
      — Масовцев? — изобразила удивление девушка. — Кого вы имеете в виду?
      — Друзей синьорины Мартинелли из отряда МАС.
      — Ах, вон оно что! — рассмеялась Галка. — Они неплохие ребята, эти итальянские моряки. Хотя драчуны отчаянные.
      По лицу штурмбаннфюрера пробежала тень — намек на потасовку у «Бристоля» был явно неприятен ему. Но в следующее мгновение губы его снова растянулись в улыбке.
      — А вы не так просты, как я думал.
      — Я и не старалась казаться наивной.
      — Наивность? — Хюбе рассмеялся, показывая белые ровные зубы. — Насколько мне известно, вы не страдаете этим недостатком. То есть я хотел сказать, что вы неглупая девушка, — тут же поправился он.
      — Это тоже недостаток?
      — Наоборот — достоинство и притом редкое у женщины. Стенные часы пробили шесть.
      — Ваше рабочее время кончилось?
      — Да. И слава богу. Сегодня такая духота, что я устала, будто весь день носила тяжести.
      — Хотите, я отвезу вас домой? У меня открытый лимузин, а мой шофер мастер создавать ветер даже в самую тихую погоду.
      Предложение не было навязчивым. Но Галка уже знала, что отклонить его нельзя. Хюбе зашел к ней неспроста. Она догадалась об этом сразу, а после того как он упомянул о масовцах, уже не сомневалась. Неужели она допустила какую-то ошибку? Или, быть может, Зинаида Григорьевна, не выдержав пыток, назвала ее?
      Неприятный холодок прошел по спине. Отгоняя тревожные мысли, Галка закрыла свой стол и встала.
      — Я с удовольствием прокачусь в открытой машине.
      На широком проспекте шофер включил третью скорость. В лицо хлынула освежающая струя воздуха.
      — Хорошо! — невольно вырвалось у Галки. — Люблю быструю езду.
      — А вы не из трусливых.
      — Это достоинство?
      Хюбе улыбнулся.
      — Чем ближе я узнаю вас, Галина Алексеевна, тем больше восхищаюсь вами. Мне кажется, что ваших достоинств хватило бы на полдюжины женщин. Вчера я узнал от господина Логунова, что вы — ко всему прочему — еще и талантливая певица.
      — Бургомистр преувеличивает мои способности.
      — Не думаю. В создаваемом им театре нет особой нужды в женских голосах. Однако Логунов, насколько мне известно, предпочитает вас многим опытным актрисам. Он даже заинтриговал старика Рейнгардта. Адмирал большой меломан, и ему не терпится услышать девятнадцатилетнюю певицу, о которой бургомистр прожужжал ему уши.
      Галка растерянно посмотрела на Хюбе.
      — Полковник Стадерини не отпускает меня, — нерешительно сказала она и тут же сама удивилась наивности этого довода.
      Хюбе отрывисто рассмеялся.
      — Вы полагаете, что желание или нежелание итальянского коменданта имеют какое-то значение?
      — Да, но…
      Гестаповец пристально взглянул на нее.
      — Странно, — сказал он, откидываясь на кожаные подушки сиденья. — У меня создается впечатление, что вы сами не очень-то стремитесь в театр. О чем же — разрешите спросить — вы думали, когда поступали в музыкальное училище?
      Галка рассеянно улыбнулась. Она не была готова к этому, казалось бы, простому вопросу. И только сейчас поняла свою беспечность. Хюбе прав. Она должна была мечтать о театре.
      — Я буду откровенна, господин майор. Опера — моя давнишняя мечта. Но за последнее время меня слишком часто постигает разочарование. Я боюсь, что затея бургомистра не принесет удачи ни ему, ни мне. Господин Логунов приложил много усилий, чтобы создать Новый театр. Но собранная им труппа напоминает дом без крыши. Ни одного приличного тенора! Ну, скажите, о каком более или менее серьезном концерте — я уже не говорю о постановке оперы — может идти речь? Без тенора нет оперы. А коль так, то очень быстро все сведется к эстрадным выступлениям, к шантанным песенкам. Нет, увольте!
      — Должен вас огорчить, Галина Алексеевна. Логунов нашел тенора, и, говорят, неплохого.
      Галка поняла, что отступать поздно. Хотел того штурмбаннфюрер или нет, но он заманил ее в ловушку.
      — Огорчить? Почему? Я очень рада.
      — Не думаю, что это редкое в наше время чувство вдруг овладело вами, — усмехнулся Хюбе. — Теперь вам надо придумывать какой-нибудь новый предлог, чтобы отказать Логунову.
      — Я не понимаю вас. Появление тенора меняет положение.
      — Стало быть, вы принимаете предложение бургомистра?
      — Конечно! Но я прошу объяснить, господин майор, чем вызвано такое недоверие?
      — Откровенность за откровенность. Я полагал и сейчас еще не совсем разубежден в этом, что работа в итальянской комендатуре почему-то вас устраивает больше, чем все прочее.
      Галка опять почувствовала неприятный холодок на спине.
      — Что же, по-вашему, меня интересует? — с вызовом спросила она. — Расположение частей итальянского гарнизона, бланки пропусков на право хождения по городу ночью или секреты подполковника Вицини?
      Это была уже наглость. Именно то, о чем она говорила, не так давно действительно интересовало ее.
      — Почему вы молчите, Хюбе? Не думаете ли вы, что я партизанка?
      Штурмбаннфюрер рассмеялся.
      — Дислокация итальянских частей известна в городе каждому мальчишке. Да и потом это все дела сухопутные, а меня с некоторых пор интересует только море.
      — Почему же вы заинтересовались моей особой? — не отступала Галка. — Я-то не имею никакого отношения к морским делам.
      Хюбе сделал знак шоферу остановить машину и повернулся к Галке.
      — Разве только итальянским офицерам разрешено интересоваться вами? Или вы считаете меня женоненавистником?
      — Вы как-то странно начинаете ухаживать, — возразила она, удивляясь той ловкости, с которой Хюбе всякий раз ускользал от ответа. Она не верила ни одному его слову.
      — Каждый ухаживает, как умеет. Но если хотите услышать банальное признание, то я скажу, что вы мне нравитесь. Сегодня вы особенно хороши. Вам так идет это платье. Кстати, кто вам шил его? Видимо, человек с большим вкусом.
      Как ни хитрил Хюбе, как ни запутывал разговор, но этот вопрос не застал Галку врасплох. «Вы полагаете, господин штурмбаннфюрер, — мысленно усмехнулась она, — что я стану отрицать знакомство с владелицей ателье?»
      — О, вы уже начинаете интересоваться деталями, — почти весело и немного лукаво сказала она. — Хорошая портниха — это секрет модницы. — Галка выдержала паузу и, уловив краем глаза торжествующую ухмылку гестаповца, сказала с притворным вздохом: — Но вам, гак и быть, я дам адрес моей костюмерши. Дмитриевская улица, дом девятнадцать, ателье госпожи Адамовой.
      — Зинаиды Григорьевны?
      — А вы ее знаете?
      — Мне пришлось с ней познакомиться.
      — Вы говорите это так, словно она чем-то огорчила вас.
      Хюбе в упор посмотрел на Галку. Девушка выдержала его взгляд и даже недоуменно вскинула брови. Но это кажущееся спокойствие далось ей с трудом. Она улыбнулась, а в голове билась мысль: «Неужели Зинаида Григорьевна назвала меня? Неужели конец?»
      Хюбе снова откинулся назад.
      — Признаюсь, ваша приятельница доставила мне немало хлопот, — сказал он, протягивая Галке портсигар.
      — Спасибо, я не курю. Адамова никогда не была моей приятельницей. Я не дружу с теми, кому плачу деньги. К вашему сведению, господин майор, я родилась и выросла в семье русского дворянина.
      Хюбе, прикрывая ладонями зажигалку, пытался закурить на ветру. Когда это ему удалось, он сказал будто между прочим:
      — Однако дворянское происхождение не помешало вам в свое время вступить в комсомол.
      — На моем месте вы, вероятно, пытались бы вступить в большевистскую партию.
      Хюбе расхохотался.
      — Вы начинаете мне нравиться всерьез. Но вернемся к госпоже Адамовой, — сказал он, резко обрывая смех. — Что вы можете сказать о ней?
      — Что она хорошая портниха.
      — И только? А как человек она вам нравится?
      — Как-то не задумывалась над этим. По-моему, она неплохая женщина.
      — Вы бы огорчились, если бы с ней произошла какая-нибудь неприятная история?
      — Конечно. В городе лучше ее никто не шьет.
      — Я не об этом. Ну, представьте себе, что она попала в беду. Вы бы помогли ей?
      — Если бы это зависело от меня.
      — Так вот, госпожа Адамова арестована полицией безопасности.
      — За что?! — удивление, изображенное Галкой, было почти естественным.
      — Есть кое-какие подозрения. Я познакомился с Зинаидой Григорьевной уже по долгу службы. Она производит хорошее впечатление. Интеллигентная и довольно еще интересная женщина. И, представьте себе, совершенно одинока. После ареста ни один человек не поинтересовался ее судьбой. Как будто она и не жила в этом городе. Вчера мне даже стало жаль ее. Вот я и подумал, что было бы неплохо, если бы кто-нибудь из ее заказчиц, коль нет у нее родных и близких, проявил о ней небольшую заботу. Ну, скажем, передал бы ей посылочку или даже повидался бы с нею Я могу устроить свидание.
      — Вы хотите, чтобы этой заказчицей была я?
      — Галина Алексеевна, я не настаиваю. Просто мне хотелось чем-то помочь госпоже Адамовой.
      В уголках Галкиного рта легли упрямые складки. Когда я смогу увидеться с ней?
      Хюбе, — словно он только этого и ждал, — поспешно вынул карманные часы.
      — Пожалуй, можно сейчас.
      Он сделал знак шоферу, и машина тронулась с места.
      — А передача? Мне неудобно явиться к ней с пустыми руками.
      Хюбе недовольно сморщился.
      — Да, да, конечно. По дороге мы заедем в магазин.
     
      Галка давно не была в порту, и, когда машина свернула вниз к морю, она, едва сдерживая волнение, невольно подалась вперед. Вот сейчас за поворотом откроется хорошо знакомая набережная: гладкие большие плиты мостовой, морской вокзал, клуб моряков, а немного дальше — длинное белое здание управления порта…
      Шофер круто повернул баранку и тотчас же затормозил возле больших железных ворот. Раньше здесь была людная улица с узкими тротуарами, суетливая днем и неугомонная ночью. Но сейчас улицу преграждали тяжелые ворота, на которых белела аккуратная надпись: «Вход гражданскому населению воспрещен».
      Угрюмые, почерневшие дома с двух сторон молча смотрели на Галку пустыми глазницами выбитых окон. «Где же люди, которые жили здесь и там ниже — на набережной?» — невольно подумала она.
      Громыхнул засов, и тяжелые створки медленно, как бы нехотя, открылись, пропуская машину. Обгоревшие стены, выбитые окна, деревянные козлы с колючей проволокой, пулеметы на перекрестках… Около чудом уцелевшего клуба моряков большая группа изможденных, оборванных людей молча выстраивалась в колонну. По обеим сторонам колонны стояли немецкие солдаты. Толстый неповоротливый унтер-офицер с хлыстом в руке кричал на кого-то, путая немецкие и русские слова.
      — Шнель, русише швайн! Я буду учить тебя торопиться! Капо надо сажать ин карцер дизер шмуциг скотина.
      — Это военнопленные, — сказал Хюбе, искоса посматривая на Галку. — Мы используем их на подсобных работах.
      — А тот мальчишка в синей куртке тоже военнопленный?
      — Конечно, — даже не взглянув на мальчишку, кивнул гестаповец.
      — Но ему не больше пятнадцати лет.
      — Это вам показалось.
      Потом Галка увидела рейд. Совсем близко. Торчащие из воды ржавые трубы и верхушки мачт, разбитые пирсы, вздыбленную корму полузатопленной баржи, а дальше — в районе грузовых пристаней — незнакомые силуэты транспортов. И все же то был ее порт. Разбитый, загаженный, пленный, но — ее. В груди поднялась и подступила к горлу, грозя прервать дыхание, жгучая волна гнева. Ногти сами собой впились в ладони, но она не чувствовала боли.
      Они подошли к большому серому зданию. На фронтоне его угадывались плохо затертые буквы: «Сберегательная касса». В вестибюле дежурный офицер встретил их лающим криком: «Хайль Гитлер!» Хюбе небрежно поднял руку.
      Коридоры были наполнены стрекотом пишущих машинок. Люди в черных мундирах со свастиками на рукавах деловито бегали из одной двери в другую. У всех были какие-то папки, бумаги, канцелярские книги. Галке показалось, что она попала в большую контору, где люди заняты только тем, что весь день пишут, щелкают на счетах и печатают длинные инструкции и доклады.
      При встрече с Хюбе чиновники в черных мундирах почтительно прижимались к стенам и, задрав вверх выбритые подбородки, заученным жестом вскидывали руки. Штурмбаннфюрер не обращал на них внимания. Впрочем, он сказал Галке:
      — Посмотрите на этих людей. Что в них особенного? Обыкновенные тыловые крысы. У вас, русских, принято все преувеличивать. «Ах, гестапо! Ох, гестапо!» Но вот вы находитесь в гестапо. Что здесь ужасного?
      Они свернули в боковой полутемный коридор, где по обеим сторонам тянулись похожие друг на друга невысокие, обитые толстым войлоком двери. Здесь было тихо. Ковровая дорожка скрадывала шаги. Хюбе взял Галку об руку и продолжал:
      — Единственная наша вина заключается в том, что мы пытаемся навести порядок среди деморализованного населения и обезвредить фанатически настроенные элементы…
      Пронзительный, истошный крик прорвался через обитую войлоком дверь. В этом стынущем в ушах крике не было ничего людского. Грудь не могла исторгнуть такой дикий, такой протяжный звук; он родился где-то в у гробе обезумевшего от ужаса и боли человека. Срываясь на высокой ноте, крик перешел в хрипящий вой и вдруг оборвался.
      Галка схватила Хюбе за рукав.
      — Нервы у вас, Галина Алексеевна, не в порядке. — усмехнулся он. — Я не думал, что вопль какого-то болвана так напугает вас.
      Он открыл одну из дверей и через небольшую приемную провел Галку в кабинет.
      Кабинет был похож на гостиную. Огромный ковер на полу, полумягкие кресла, широкий диван, рядом ломберный столик, в углу радиола, в другом — полированный книжный шкаф. И только стоящие в ряд на письменном столе телефоны да большой портрет Гитлера на стене придавали комнате несколько официальный вид
      — Здесь редко бывают гости, — сказал Хюбе, снимая фуражку и приглаживая аккуратно зачесанные светлые волосы. — Ваш визит для меня целое событие. Но, судя по всему, вам здесь покажется скучно. Я не умею быть занимательным, не умею — как вы уже заметили — ухаживать за девушками Идемте, я познакомлю вас с одним презабавным человеком.
      Галка понимала, что Хюбе паясничает, но не могла понять что ему нужно от нее. Почему он не ведет ее к Зинаиде Григорьевне?
      — После того я смогу уйти отсюда? — спросила она.
      — Если вам будет угодно, — в голосе штурмбаннфюрера звучала насмешка.
      В кабинете была еще одна дверь — невысокая, окрашенная под цвет стен и потому сразу неприметная. Хюбе пропустил Галку вперед. Перешагнув порог, девушка невольно остановилась. Огромный высокий зал со стеклянным потолком, через который струился тусклый дневной свет, открылся перед ней. Окон в зале не было. Справа в стене было вырезано несколько ниш, в которых прятались двери. Выложенный узорчатым кафелем пол упирался в чугунную балюстраду. Тяжелая многоярусная люстра свешивалась с потолка.
      — Когда-то, еще до первой мировой войны, здесь помещался операционный зал франко-русского морского банка, — с любезностью гида пояснил Хюбе. — В подвалах этого дома хранились многочисленные ценности Видите балюстраду? За ней — спуск в бывшие банковские хранилища.
      Галка прошла туда и, перегнувшись через массивные перила, заглянула вниз. Она увидела глубокий каменный колодец, на дне которого тускло горела электрическая лампочка. Лепясь к стенам колодца, вниз крутой спиралью спускалась железная лестница.
      — Вы тоже храните там драгоценности? — наивно спросила Галка.
      — Увы, мы вынуждены там держать более прозаический, но не менее беспокойный материал, — усмехнулся гитлеровец.
      Одна из дверей, выходящая в зал, открылась. Грохоча по кафелю сапогами, вошли два рослых солдата. Они волокли под руки окровавленного человека в изодранной рубахе. Голова человека безжизненно свешивалась на грудь, а босые ноги тащились по полу. Заметив штурмбаннфюрера, солдаты остановились.
      — Подследственный номер четыреста девятнадцать, — доложил старший из них. — Находился на допросе у гауптштурмфюрера Рейнмайера.
      Хюбе жестом велел солдатам следовать дальше. Те поволокли заключенного к лестнице, ведущей на дно каменного колодца.
      — Вы видели одного из фанатиков, который пытался пробраться в охраняемую зону порта, — кивнул им вслед Хюбе. — При задержании оказал сопротивление. Мы не церемонимся с такими. Но вообще я не сторонник крайних мер. В основу нашей работы положен метод психологического воздействия. Вы убедитесь в этом, когда познакомитесь с моим помощником доктором Норте.
      Помощник штурмбаннфюрера оказался маленьким щуплым человечком. Он едва доставал Галке до плеча. Большой у него была только голова с оттопыренными розовыми ушами.
      — Доктор философии Август Норте. В прошлом доцент кафедры психологии Геттингенского университета Георгии Августы, — поднимаясь на носки, отчеканил он звонким детским голосом.
      Галка подумала, что он весь похож на болезненного, обиженного ребенка, которого, шутки ради, заставили притворяться взрослым.
      — Август, — обратился к нему Хюбе, — госпожа Ортынская интересуется работой отдела. Расскажите ей в общих чертах о наших методах.
      Большеголовый человечек нисколько не удивился. Он выпятил узкую птичью грудь и, заложив руку за борт мундира, прошелся по комнате, смешно расставляя тонкие ноги. У него были повадки завзятого лектора.
      — Вы спросите меня: что общего между наукой о психических явлениях и деятельностью полиции безопасности? Вы смущены? Значит, я угадал ваш вопрос!
      Он сделал замысловатый пируэт и назидательно поднял палец.
      — Изучить психологию противника, а тем более противника тайного, значит наполовину победить его. Но изучить мало, надо определить уязвимость его психических свойств и соответствующим образом использовать это. Здесь важен индивидуальный подход. Приведу несколько примеров.
      Я вижу, что подследственный трусит, но тем не менее продолжает упорствовать. В этом случае к нему можно применить демонстрацию расстрела. Справа и слева от него падают казненные. Его страх достигает апогея, и он начинает давать показания. Другой пример. Добропорядочный обыватель, как правило, сентиментален и привязан к семье. Он может быть очень упрямым человеком, но когда угроза активной репрессии нависает над кем-то из его близких, он обычно пасует. Дальше. Некоторые молодые дамы и девушки страдают болезненной стыдливостью. Стоит отвести их в заведение для солдат и пригрозить оставить там, как они становятся разговорчивее. Учтите, все это делается без какого-либо физического воздействия. Однако все это академические примеры. Мы их относим к методам первой степени. В работе иногда сталкиваешься с более сложными явлениями.
      — Август, вы прекрасный лектор, но плохой хозяин, — воспользовавшись паузой, заметил Хюбе.
      Норте непонимающе уставился на штурмбаннфюрера.
      — Вы стали скрягой, милый доктор. Или у вас кончился запас шоколада?
      Норте засуетился. Он открыл небольшой шкафчик, и перед Галкой появились красочная бонбоньерка с шоколадными конфетами, ваза с фруктами и бутылка вина.
      — Прошу извинения, — расшаркался маленький гестаповец, придвигая к девушке фрукты. — Я был так польщен вашим вниманием, что забыл обо всем.
      Вначале Галка хотела отказаться от угощения, но, заметив, что Норте, явно жадничая, не торопится открывать бонбоньерку, решительно придвинула конфеты к себе. Норте даже переменился в лице.
      — Продолжайте, Август, — пряча улыбку, сказал Хюбе. Он подошел к столу, взял несколько конфет и, подмигнув Галке, вернулся на диван.
      Маленький Норте снова засеменил по комнате, искоса бросая на девушку тревожные взгляды. Бонбоньерка пустела с удивительной быстротой.
      — Э… э… э… На чем мы остановились? Ах, да! Последнее время нам приходится сталкиваться с фанатически настроенными элементами. Как правило, эти люди с поразительным хладнокровием относятся к своей участи. Вместе с тем у них, как это ни странно, чрезвычайно развито чувство собственного достоинства. Они им прикрываются как щитом. Выбейте этот щит, и они станут мягкими, как воск. Методы первой степени здесь бессильны. Мой коллега — гауптштурмфюрер Рейнмайер полагает, что к таким субъектам следует применять метод чисто физического воздействия. Но я стою на иной точке зрения. Безусловно, Рейнмайер специалист нашего дела, однако его методы несколько рискованны. Я не буду останавливаться на них.
      — Зачем вы мне все это говорите? — спросила Галка.
      — Вы хотели познакомиться с нашей работой, — хмыкнул за ее спиной Хюбе.
      — Я ничего не хотела.
      Но Норте не слушал ее или сделал вид, что не слышит. Он продолжал:
      — В отличие от Рейнмайера, я применяю методы, которые мы относим ко второй степени. Эти методы не исключают применения умеренного физического воздействия, однако здесь основным моментом является опять-таки воздействие психологического порядка. Вот один из примеров. Подследственного сажают в невысокий ящик, в котором он может расположиться только на четвереньках. В одной из боковых стенок делаются отверстия, в которых неподвижно крепятся голова и кисти рук. После трех—четырех дней пребывании в таком положении подследственный становится безразличным ко всему, кроме еды. Если этого недостаточно, то через равные промежутки времени, скажем, через каждые два часа, ему наносят серию ударов средней степени. Тут опять-таки главное не сама боль, а ожидание ее. Это ожидание усугубляется тем, что перед подследственным стоят часы с громким ходом. Тик-так, тик-так. Каждая секунда приближает очередную экзекуцию…
      Галка не слышала, как за ее спиной открылась и закрылась дверь. Ковер скрыл медленные шаги.
      — Ортынская рассказала о вашей деятельности, госпожа Адамова, — услышала она вкрадчивый голос Хюбе.
      Галка резко обернулась и увидела Зинаиду Григорьевну. В тот же миг ваза с фруктами упала на пол. Девушка успела заметить, что вазу опрокинул Норте. Но только позже она поняла, что гестаповец сделал это умышленно, сделал так, чтобы со стороны казалось, будто вазу опрокинула растерявшаяся Галка. Норте не зря хвастал своим «психологическим» методом. Он учел все: и беззвучно открывшуюся дверь, и опрокинутую вазу, и даже конфету, застывшую в Галкиной руке. Гестаповцы, видимо, не надеялись, что очная ставка поколеблет упорство «хозяйки ателье», они только хотели проверить свои подозрения. Одно слово измученной десятидневной пыткой женщины решало Галкину участь. Достаточно было Зинаиде Григорьевне на какую-то долю секунды поверить в ее предательство, достаточно было негодующего взгляда арестованной — одного только взгляда — и Галка уже бы не вышла отсюда.
      — Ортынская просила уволить ее от встречи с вами, — глядя на Галку, продолжал штурмбаннфюрер. — Но мы были вынуждены прибегнуть к очной ставке. Надеюсь, Галина Алексеевна извинит нас.
      У Галки пересохло в горле. Она хотела что-то сказать, но язык не поворачивался. Она не могла отвести взгляда от Зинаиды Григорьевны, от ее осунувшегося, необычно бледного лица с глубоко запавшими воспаленными глазами.
      — Вы повторяетесь, Хюбе, и довольно неудачно, — тихо, но уверенно сказала Адамова. — Эта девчонка — не лучший ваш агент. Я ей не верила с самого начала. Не пойму, зачем вам было приставлять ко мне второго шпика. Первый вполне справился со своей ролью. Не в пример этой девке, он был прекрасным артистом. До самого ареста я даже не подозревала, что старый крановщик…
      — Молчать!!! — Маленький Норте подскочил к Адамовой и, подпрыгнув, ударил ее кулаком в лицо. — Конвой! — взвизгнул он. — Отвести ее к Рейнмайеру!
      Вбежавший на его крик рослый унтер-офицер схватил Адамову за руки.
      — Вы, кажется, боитесь, что я убегу? — слабо усмехнулась Зинаида Григорьевна.
      Норте рассмеялся ей в лицо.
      — Отсюда вы можете убежать только на тот свет. Шарфюрер, отпустите эту гусыню. Она желает проследовать на живодерню своим ходом. Укажите ей дорогу.
      Зинаида Григорьевна выпрямилась и медленно вышла из кабинета.
      Хюбе, который безучастно наблюдал за всей этой сценой, поднялся с дивана.
      — Норте, мне неприятно делать вам замечание в присутствии гостьи, но все же я должен заметить, что вы невыдержанны. Разве можно так пугать подследственных? Галина Алексеевна подумает, что мы действительно собираемся пытать Адамову.
      Маленький гестаповец непонимающе уставился на своего начальника,
      — Вам недостает чувства меры, милый доктор, — паясничал Хюбе. — Галина Алексеевна приняла все за чистую монету…
      Выстрел за дверью заставил вздрогнуть всех троих. Хюбе прыжком выскочил в зал. Норте вытащил из кобуры пистолет и неуверенно засеменил за начальником.
      Галке казалось, что все это происходит в каком-то кошмарном сне. В висках гулко стучала кровь, а перед глазами плыл туман. Возможно, это был просто дым — Хюбе порядком накурил в комнате, — но ей казалось, что все вокруг покрыто пеленой липкого тумана. Через непритворенную дверь, как сквозь вату, она услышала быстрый топот сапог, ругательства и дрожащий от ярости голос Хюбе.
      — Скотина! Я с тебя сдеру шкуру!
      Кто-то заикаясь оправдывался:
      — Я н-не думал, что она б-бросится вниз. Она к-как к-кошка п-перемахнула через п-перила.
      — Насмерть, — сказал третий. — Внизу железобетонный пол.
      Дверь захлопнулась, и Галка больше ничего не услышала. Она сидела одна в большом мрачном кабинете. У ног ее на ковре лежали раздавленные персики и осколки разбитой вазы. Но ей казалось, что перед ней зияет пропасть каменного колодца, на дне которого горит электрическая лампочка. И туда вниз, оторвавшись от перил, летит тело…
      Галка утратила представление о времени. Прошло пять или десять, а может и тридцать минут. В кабинет вернулся Хюбе. Внешне он казался спокойным. Он даже улыбнулся. Но его улыбка была похожа на гримасу.
      — Галина Алексеевна, я должен извиниться. Признаюсь, хотел разыграть вас. Но шутка получилась очень глупой. Норте оказался гораздо большим болваном, чем я предполагал. Он хотел только припугнуть Адамову, но, как говорится, переборщил. Не придавайте значения тому, что говорилось здесь.
      Галка молча глядела себе под ноги. Хюбе подошел и заглянул ей в лицо.
      — Прошу вас, забудьте о том, что видели и слышали здесь, так будет лучше в первую очередь для вас самой. — Голос его стал жестким. — И еще. Ваша дружба с итальянскими моряками у многих вызывает недоумение. Это не те карты, на которые в вашем положении следует ставить. Мой совет: ищите друзей в другом месте.
     
      Валерия Александровна ждала Галку у калитки.
      — Явилась наконец, — сердито начала она, но тут же испуганно всплеснула руками: — Что случилось? На тебе лица нет.
      — Ничего, бабушка. Просто я плохо себя чувствую. Должно быть, простудилась.
      Они вошли в дом, и Валерия Александровна чуть ли не силой уложила Галку в кровать и заставила принять какие-то горькие порошки. Галка послушно приняла лекарство, выпила стакан горячего чая с засахаренным вареньем — ее действительно знобило, но уснуть не могла. Она только притворилась спящей. А когда бабушка тихо вышла из комнаты, Галка села в кровати и обхватила руками коленки.
      Она до каждой мелочи старалась припомнить все, что видела и слышала в гестапо. И тот страшный крик в коридоре, и окровавленного человека в зале, и приторно-вежливую улыбку Хюбе, и угасший, но спокойный взгляд Зинаиды Григорьевны… Сегодня она поняла, что все рассказы о гестапо, которые она слышала, были, пожалуй, слишком осторожны. Теперь она уже точно знала, что такое гестапо, знала, что ждет ее, если она попадет в руки Хюбе. Раньше она представляла все это слишком уж отвлеченно. Боится ли она Хюбе? Галка уже несколько раз задавала себе этот вопрос. Сейчас, наедине с собой, она могла не кривить душой и не храбриться. Ну, откровенно, честно! Нет, штурмбаннфюреру не удалось ее запугать. Она не обманывает себя, не пытается успокоиться. Она не может бояться Хюбе и то подручных, всех этих самоуверенных негодяев с молниями петлицах потому, что она ненавидит их, и эта ненависть вошла в ее кровь, в мозг, в каждую клетку тела; потому что она должна отомстить им. Не только Хюбе и кривоногому Норте тот страшный крик, за окровавленного человека в зале, за Адамову, а им всем — за горе и страдания, которые они принесли ее стране, ее народу.
      Немного успокоившись, Галка откинулась на подушку и закрыла глаза. Так она пролежала несколько минут и, вдруг вспомнив, что сегодня может прийти Гордеев, вскочила с кровати. Босиком вышла в столовую, подкралась к двери бабушкиной комнаты и прислушалась. Тихо. Бабушка, наверно, уже спит. Галка выскользнула в прихожую и, стараясь не звенеть ключами, открыла парадную дверь. Потом бегом возвратилась к себе и, не снимая халата, зарылась в постель. Только сейчас она почувствовала, как устала за день, как ломит спину, как стучит кровь в висках.
      Она уже начала дремать, когда тихий скрип заставил ее встрепенуться. Галка села, в темноте нащупала коробок и чиркнула спичкой.
      — Не надо. Потуши, — услышала она знакомый хриплый голос.
      Луч карманного фонаря скользнул по комнате и замер на коврике у кровати.
      Гордеев взял стул, придвинул его к Галкиной кровати и сел.
      — Какие новости, синьорина?
      — Георгиос убит при задержании. Его выследили, когда он подавал какие-то сигналы в сторону моря.
      — В кофейне что-нибудь нашли?
      — Рацию и сигнальные фонари.
      — И все?
      — Как будто — все.
      — Н-да… — Гордеев достал трубку и, не зажигая ее, сунул в рот. — А что известно о румынских офицерах?
      — Двое погибли, один бежал… Дядя Леня, кто они, эти трое?
      — Они шли на подмогу Георгиосу. Оттуда — из-за линии фронта.
      — А почему вы не предупредили их?
      — «Почему», «почему», — проворчал Гордеев. — Я сам узнал об этом только позавчера. Ты лучше скажи, что говорят о том, которому удалось скрыться.
      — За его поимку обещана большая награда. Но даже в тайной полиции сомневаются в успехе. Этот «румын», безусловно, перестал быть румыном и, очевидно, уже стал на якорь в надежном месте.
      — Боюсь, что в городе для него не приготовлены надежные стоянки.
      — Вы что-нибудь знаете о нем? — встрепенулась Галка.
      — Даже те, кто его послал, не имеют о нем никаких сведений. Ну, хватит об этом. Теперь расскажи, куда ты ездила с начальником морского отдела гестапо.
      — Откуда вы знаете?
      — Весь базар уже знает об этом.
      — Дядя Леня, они убили Зинаиду Григорьевну.
      — Что?! — Гордеев вскочил, но в темноте натолкнулся на тумбочку, чертыхнулся, снова сел, достал спички и, не спросив разрешения, закурил трубку.
      Пока Галка рассказывала о встрече с Хюбе, о гестапо, о плюгавом палаче с оттопыренными ушами, Гордеев молчал. Только в темноте сердито мигал огонек его трубки. Но когда девушка подошла к очной ставке, он перебил ее:
      — Теперь подробнее. Вспомни все, что говорила Адамова.
      Галке не нужно было напрягать память. Наверно, и через десять лет она бы смогла повторить все, что сказала Зинаида Григорьевна, слово в слово.
      — Ты не ошиблась? — снова перебил ее Леонид Борисович, — Она так и сказала: «старый крановщик»?
      — Да. Как только она это сказала, Норте ударил ее по лицу.
      — Старый крановщик, — пробормотал Гордеев. — Старый крановщик Федор Плющев. Теперь понятно, почему связные не возвращались из порта.
      Галка вздрогнула — она вспомнила парня-связного, его веселую улыбку, его гордую смерть…
      Гордеев потушил трубку, спрятал ее в карман, поднялся, скрипнув стулом.
      — Надо немедленно восстановить связь с портом и предупредить товарищей о предателе. Сделаешь это ты.
     
     
      Часть третья. МЕСТО В СТРО
     
      До войны Галка мечтала о том дне, когда она впервые через служебный ход войдет в театр, бросив седобородому швейцару короткое: «На репетицию», а потом, миновав пахнущий клеем, струганым деревом и красками закулисный хаос декораций, ступит на непривычно просторную сцену и, пока режиссер будет о чем-то спорить с высоким худощавым дирижером, в первый раз с высоты подмостков посмотрит в пустой полутемный зал. К не подойдут молодые артисты; знакомые поздравят ее, а незнакомые приветливо улыбнутся. Потом дробный стук дирижерской палочки, и сердитый голос помощника режиссера разгонит всех по местам… «Внимание. Начали!..»
      Конечно, это могло выглядеть и по-другому. Скажем, никто не стал бы ее поздравлять и улыбаться ей, и вообще на первых порах пришлось бы петь в хоре… Она была готова и к этому. Но никогда Галка не думала, что ее первый день в театре будет таким мучительным. И хотя она убеждала себя, что так нужно, что у нее, собственно, нет другого выхода, — на душе было отвратительно. Работа в итальянской комендатуре тоже не из приятных. Но там по крайней мере ее не оскорбляли. А тут первый же полупьяный офицер из тех, что на правах меломанов шатались за кулисами во время репетиций, смерил ее оценивающим взглядом и двусмысленно хмыкнул. К этому надо было привыкнуть. Шеф театра — бургомистр Логунов разглагольствовал о высоком искусстве, дух которого, по его мнению, принесли с собой представители «новой цивилизации». Это бесило Галку. Может быть, некоторые офицеры понимали и любили музыку, но большинство приходило в театр, чтобы посмотреть на полуголых балерин или напиться в антракте у буфетной стойки. Стараясь угодить вкусам «широкой публики», Логунов превратил фойе в пивной бар, а девушек из кордебалета заставил рядиться в чересчур откровенные наряды, даже когда это было совсем не к месту. После каждого спектакля «меценаты» из главной комендатуры прямо на сцене устраивали кутежи. Наутро уборщики с трудом приводили в порядок загаженное фоне и заплеванную сцену…
      Таким ее встретил «Новый театр».
      На сцене под аккомпанемент рояля кто-то пел «Элегию» Масснэ. Галка прислушалась. Красивый сильный баритон. Певец пел свободно, легко и… бесстрастно. Казалось, он любовался модуляциями своего голоса, позабыв о содержании произведения.
      — Великолепно! Не правда ли? — обратилась к Галке появившаяся откуда-то Пустовойтова.
      Девушка отлично помнила их последнюю встречу в кабинете бургомистра и решила быть осторожной. Пустовойтова взяла Галку об руку и предложила:
      — Идем, к тебя познакомлю.
      — С кем?
      — С Кулагиным, конечно. Это он поет. Неужели ты еще не слышала о нем?! Кулагин — талантище. Великолепный драматический тенор. Поет и баритональные партии. Интересный мужчина. Можно влюбиться. Говорит, что холост. Логунов подобрал его, можно сказать, на улице…
      Болтая без умолку, Пустовойтова чуть ли не силой вытащила Галку на сцену. У рояля стоял молодой человек лет двадцати семи—тридцати. Модный черный костюм, лакированные туфли, галстук «бабочка» и выступающие из рукавов накрахмаленные манжеты делали его похожим на манекен с витрины большого универсального магазина. Подчеркнуто вежливая улыбка, с которой он слушал сухопарого старика в морской форме, только усиливала это сходство.
      — Кулагин, — шепнула Пустовойтова. — А рядом с ним начальник гарнизона и порта адмирал Рейнгардт. Адмирал — настоящий меценат. Не пропускает ни одной репетиции. После первого же концерта мы все получили от него презенты. И какие! Кулагину он подарил дом. Совершенно целый и довольно симпатичный особнячок. От Рейнгардта зависит все. Кстати, Логунов хочет прослушать тебя в его присутствии. Пользуйся моментом. Если сумеешь как следует показать себя, считай, что твоя карьера обеспечена.
      Логунов предложил Галке спеть арию Кармен. Это была ее любимая ария. Девушка решила, что будет петь, не входя в роль. Она не собиралась показывать себя немецкому адмиралу и его фаворитам из Нового театра. Если эти господа разочаруются в ней, тем лучше. Она даже подумала, что было бы хорошо провалиться: нарочно сфальшивить на первой же ноте. Но страстная, полная огня музыка сразу же захватила ее, и Галка запела в полный голос. На мгновение исчезли Рейнгардт Пустовойтова, Логунов, тенор с самодовольно-скучающим лицом, — осталась только стремительная, задорная мелодия. Она не слышала, как старый адмирал говорил Логунову:
      — Господин бургомистр, вы открыватель талантов. Какой темперамент! Настоящая цыганка! Да и голос недурен. Неплохая партнерша для Кулагина.
      Она не видела, как Пустовойтова закусила ярко накрашенную губу, а Кулагин удивленно вскинул брови.
      В другое время можно было бы считать, что Галке повезло. В кабинете директора театра адмирал Рейнгардт церемонно поцеловал ей руку и сказал, что рад поздравить новую примадонну и что он обещает ей свое покровительство. Затем Логунов, который оставил за собой руководство театром, положил перед Галкой контракт. Пустовойтова с наигранным радушием поцеловала ее, и девушка поняла, что ресторанная певичка никогда не простит ей сегодняшнего успеха. Кулагин снисходительно хлопнул Галку по плечу и посоветовал взять у Логунова аванс. Кто-то предложил поехать в ресторан «обмыть» новую солистку.
      На душе у Галки было отвратительно. Сразу же после ухода адмирала она незаметно выскользнула из директорского кабинета и быстро направилась к выходу.
      Мимо театра вели пленных. Изможденные лица, окровавленные, грязные бинты, изодранная одежда, разбитая обувь бредущих по мостовой людей рассказывали о страшной, выжженной солнцем дороге, о сводящей с ума жажде, о выстрелах в спину и ударах в лицо… Непонятно было только, почему этих измученных, обессиленных людей плотным кольцом окружали рослые, вооруженные до зубов конвоиры, почему позади колонны эсэсовцы вели сторожевых собак, почему руки матросов были связаны.
      Прохожие останавливались и молча смотрели на пленных. Молчали конвоиры, не отрывая рук от автоматов. Молчали стоящие вдоль тротуаров полицаи. Молчали и пленные. И вдруг это молчание сотен людей нарушил звонкий, срывающийся от волнения голос.
      — Граждане, не верьте им! Они вам через нас слабость Красной Армии показать хотят! Брешут! Красная Армия живет и бьет их, сволочей, насмерть!
      Эти слова выкрикивал матрос с багровым от кровоподтеков лицом. Конвоиры бросились к нему, но пленные как по команде сгрудились вокруг матроса, заслонив его своими телами. Посыпались удары. Несколько человек упало на мостовую, но кольцо тел вокруг матроса стало еще плотнее. Колонна остановилась. И вот уже один из конвоиров со стоном отлетел к тротуару, сбитый ударом тяжелого матросского ботинка. Угрожающе клацнули затворы. Толпа на тротуаре вздрогнула и подаюсь вперед, тесня заслон полицейских. Конвоиры направили автоматы на толпу. От головы колонны, размахивая парабеллумом, бежал высокий эсэсовский офицер с крестом на мундире.
      — П-п-прекратить! От-т-ставить! — заикаясь, кричал он. — П-по местам!
      Раздались отрывистые слова команды. Но пленные заняли свои места в колонне только тогда, когда убедились, что их товарища не тронули.
      Галка стояла на ступенях театрального подъезда. Она видела все.
      — Черт знает что! — услышала она приглушенное бормотание за своей спиной. — Какие-то фанатики. Это, наверно, те самые — из десанта. Видимо, комиссары. Но откуда их столько? Как вы думаете, Сергей Павлович?
      Галка оглянулась. В глубине подъезда у самых дверей стояли Логунов и Кулагин. Несмотря на жаркий день, шея тенора была повязана шарфом. Бургомистр же мял перчатки, с которыми последнее время не расставался.
      — Не похожи они на комиссаров, — лениво отозвался Кулагин. — С виду обыкновенные красноармейцы и матросы.
      — Но откуда у них — обыкновенных — упорство такое? Ведь Красная Армия разбита!
      — Выходит, не разбита, коли так упорствуют.
      Только Галка с ее слухом могла расслышать шепот Логунова.
      — Думаете, не одолеют немцы к зиме?
      — А я, уважаемый Альберт Иванович, ничего не думаю. Осенью сорок первого думал, этой весной думал, а теперь думать перестал. В наше время самое лучшее — поменьше думать.
      — Ну, а если… — Логунов не договорил.
      Кулагин криво усмехнулся.
      — Плохо нам с вами будет, если не одолеют. От таких, — он кивнул вслед пленным, — не убежишь.
     
      У себя дома Галка застала Вильму Мартинелли. Молодая Итальянка мимоходом зашла проведать подругу и теперь что-то рассказывала Валерии Александровне, возбужденно размахивая Руками. Галке показалось, что бабушка не очень рада ее визиту и слушает Вильму только из вежливости. Потом, когда они Пили кофе и Вильма стала рассказывать о Неаполе, откуда Валерия Александровна была родом, глаза старой женщины потеплели. Но как только гостья ушла, бабушка сказала:
      — Мне теперь стыдно признаваться, что я итальянка. Говорю всем, что я — русская. Да оно, наверно, так и есть. Итальянка не может ненавидеть своих соотечественников. А я их ненавижу.
      — Разные есть итальянцы, — возразила Галка. — Нельзя обвинять целый народ.
      Валерия Александровна сердито посмотрела на внучку, хотела что-то сказать, но, махнув рукой, промолчала.
      На следующий день Галка, как условились, встретилась с Вильмой в городе.
      — Идем выпьем по бокалу вина, — предложила Вильма.
      — В следующий раз. К четырем я должна быть на репетиции. В моем распоряжении только час. Ты сможешь провести меня в порт? Мне надо зайти в сапожную мастерскую.
      — Я же обещала тебе. Правда, там сегодня целая кутерьма, но как-нибудь пройдем. В порту сейчас наши ребята. Умберто будет ждать нас у главных ворот.
      — А что там случилось?
      — В пятнадцати милях от берега русские торпедировали большой транспорт, который шел сюда из Варны. Спасательные суда подобрали часть людей, но многие погибли. Этим транспортом к нам должен был прибыть новый командир отряда.
      — Ему повезло, что не попал на этот транспорт, — заметила Галка.
      — Ему не повезло, — невесело усмехнулась Вильма. — На транспорт он попал, но не попал в число спасенных.
      Галка сочувственно вздохнула.
      — Ты знала его?
      — Никогда не видела, но много слышала о нем.
      У ворот, что преграждали дорогу в порт, их встретил Фарино.
      — Какие новости о дель Сарто? — спросила его Вильма.
      — Никаких. Сейчас запрашивают соседние порты и рейды. Но, думаю, что это уже не имеет смысла.
      У клуба моряков Фарино оставил их.
      Пока все шло хорошо. Предлог для посещения порта был выбран удачно. Для Вильмы во всяком случае он звучал убедительно. Большой порт — это не только пристани, пирсы, пакгаузы — это целый район, протянувшийся вдоль берега на несколько километров. Немало в порту пивных, всевозможных ларьков, магазинов, мастерских. Здесь порой можно купить то, чего не достанешь в городе. Однако Галку меньше всего интересовали покупки, хотя в одном из портовых магазинов ей пришлось уплатить изрядную сумму за маленький флакончик контрабандных духов. Это была, так сказать, вынужденная жертва…
      Сапожная мастерская размещалась в одной из уцелевших пристроек морского вокзала. За барьером на низких табуретах сидели, согнувшись над сапожными лапами, мастера. Разнобойный стук молотков, шуршание дратвы, наждака и сердитая дробь швейной машины сопровождали их работу. Воздух был пропитан запахами кожи, махорки и сапожного вара. На грубосколоченных стеллажах, протянувшихся вдоль стен, попарно стояли отремонтированные сапоги, матросские ботинки, щегольские офицерские туфли. У стола со старыми журналами сидел разутый немецкий капитан второго ранга. Завидев девушек, он спрятал ноги под стол.
      — Я долго еще ждать мой туфля?! — крикнул он за барьер.
      — Айн момент, господин офицер, — отозвался кто-то из мастеров.
      Держась за Вильму, Галка проковыляла к барьеру. Толстый немец-приемщик вперевалку направился к девушкам. Но Галка опередила его. Быстро оглядевшись, она нашла того, кто был нужен. На рабочий стол перед одним из сапожников упал модный дамский туфель со сломанным каблуком.
      — Прибейте, — коротко бросила Галка и улыбнулась подошедшему приемщику. — Не беспокойтесь, герр мастер. Всего только отскочивший каблук.
      Облокотись о барьер, Галка искоса наблюдала за «своим» сапожником — очень худым человеком с болезненным румянцем на впалых щеках. В его печальных, глубоко запавших глазах нельзя было прочесть ничего, кроме усталости и безразличия Галка с тревогой подумала, что он не заметил сделанного ею знака. Но вот сапожник встал и, подойдя к барьеру, молча протянул девушке отремонтированный туфель. И тотчас же она почувствовала в руке какой-то небольшой предмет, на ощупь напоминающий хлебный шарик. Тогда, почти не размыкая губ, одним дыханием она сказала:
      — Плющев провокатор. Берегитесь.
      Галка успела заметить, как сузились, стали вдруг колкими запавшие глаза.
      Она небрежно бросила сапожнику деньги и кивнула немцу-приемщику.
      — Данке шен, герр майстер.
      Девушки вышли на пристань. У пакгаузов солдаты перетаскивали какие-то ящики. Портальный кран выуживал из трюм баржи связки пузатых мешков. Группа рабочих ремонтировала дорогу. Неказистый пароходик под немецким флагом швартовался у седьмого причала. К его борту задним ходом подъезжали четыре грузовика. Кто-то кричал по-немецки: «Немедленно приступайте к выгрузке!» Здесь, на пристани, все были заняты своим делом и на девушек не обращали внимания. Теперь надо побыстрее убраться отсюда.
      Однако Вильма не спешила уходить.
      — Пойдем разыщем наших ребят, — предложила она. — Кажется, сегодня придется выпить за упокой еще одной души.
      Это никак не входило в Галкины планы.
      — Мне надо идти.
      Итальянка обиженно скривила рот.
      — Я была нужна только как провожатый?
      Галка взяла ее под руку.
      — Вильма, мне небезопасно оставаться здесь. Помнишь того гестаповца, что подходил к нам в «Бристоле»?
      — Майора Хюбе из портовой охранки?
      — Да. Последнее время он преследует меня.
      — Вероятно, влюбился. Это не так уж страшно.
      — Он — скотина. Понимаешь?
      — Так пошли его к черту. Я тебе однажды уже советовала это сделать.
      — Не равняй меня с собой. Что просто для тебя, для меня — невозможно. Ты — офицер итальянской армии, а я… Я — «оккупированная» девица, с которой можно поступать, как заблагорассудится.
      — Но ты — дворянка!
      — Вильма, не смеши меня. Разве они считаются с этим?
      — Сволочи… — Мартинелли витиевато выругалась. — Они всегда были сволочами. Но, пожалуй, ты права — надо уходить.
      Они были уже у ворот, когда Вильму окликнул сержант Равера.
      — Синьорина Мартинелли, Фарино просил подождать его.
      Вильма остановилась, достала портсигар и закурила.
      — Ничего не поделаешь, — вздохнула она. — Без Умберто мы не выйдем отсюда.
      — Да, конечно, — механически ответила Галка. — «Как глупо получается, — думала она. — Сейчас, когда задание, по сути дела, уже выполнено, когда осталось несколько шагов, чтобы покинуть территорию порта и быстро свернуть в одну из боковых улочек, я должна стоять здесь, на виду у всех».
      — Куда пропал Умберто? — спросила Вильма сержанта.
      — Пошел к седьмому причалу. Только что пришвартовался пакетбот из Констанцы. Фарино надеется, что, быть может, это судно подобрало дель Сарто. Правда, прошло уже десять часов, как затонул транспорт. Но говорят, дель Сарто — классный пловец.
      — Говорят… А разве ты не знал его?
      — Мы прибыли в Ливорно, когда его там уже не было. Из них ребят его никто не знает в лицо.
      — А Умберто?
      — И Умберто не знает.
      Галка плохо понимала, о чем говорит Равера. Мимо нее, исчезая и появляясь в воротах, проходили офицеры. На некоторых были черные мундиры гестаповцев. Прошло пятнадцать, потом двадцать минут, а Умберто все не появлялся.
      Как глупо, как глупо получается…
      Из-за угла вышла и направилась к воротам группа военных. Галке показалось, что среди них Фарино. Наконец-то! Но почему Вильма сжала ее локоть? Что ей надо?
      Итальянка показала глазами в сторону клуба моряков.
      — Сюда идет Хюбе. Он уже заметил тебя…
     
      Хуже нельзя было и придумать. Галка понимала, что ей не бежать объяснения с Хюбе. Но что она скажет ему? Еще неделю назад она могла бы сочинить более или менее убедительное объяснение своему пребыванию в запретной зоне: каприз-интрижка с моряком, прогулка с подругой-итальянкой, у которой в порту какие-то свои дела… Да мало ли что могло взбрести в голову легкомысленной девице, избалованной вниманием офицеров! Но после «эксперимента» в гестапо, после гибели Адамовой, после недвусмысленного предупреждения Хюбе, разбитная девица, какой она старалась казаться, должна была бы поумерить свой пыл и обходить порт за три версты. Нет, Хюбе, не провести. Теперь даже Вильма и ее друзья не помогут. Ну что ж! Главное она сделала — товарищи в порту предупреждены. А эстафету, переданную ей сапожником, можно проглотить. Только незаметно. Впрочем, не надо торопиться. Возможно, еще удастся выкрутиться. Адмирал Рейнгардт обещал свое покровительство. Если гестаповец задержит ее, Вильма позвонит Рейнгардту.
      — Как вы сюда попали? — не здороваясь, обратился к Галке Хюбе.
      — Через ворота, — сделав вид, что не поняла вопроса, ответила девушка. Смело глядя прямо в глаза штурмбаннфюрера, она пыталась угадать, видел ли он ее у сапожной мастерской.
      — Я уговорила синьорину Ортынскую сопровождать меня, поспешила вмешаться Вильма. Однако штурмбаннфюрер да не удостоил ее взглядом.
      — Я спрашиваю вас, Галина Алексеевна. Зачем вы явились в порт?
      Вильма вновь попыталась вмешаться, но Хюбе оборвал ее.
      — Обер-лейтенант Мартинелли, отправляйтесь в свою часть и доложите командиру, что я приказал арестовать вас на трое суток.
      — С каких пор немецкие полицейские отдают приказания командирам итальянских частей? — спросил кто-то рядом.
      Хюбе обернулся. Через его плечо Галка увидела рослого человека в матросском плаще без знаков различия.
      — Кто вы такой? — едва сдерживая гнев, спросил гестаповец. — Охрана, задержать его!
      От ворот к ним бросились часовые.
      Человек в матросском плаще усмехнулся.
      — Не утруждайте своих людей, господин штурмбаннфюрер. Я — капитан первого ранга дель Сарто.
      — Князь Виктор дель Сарто?!
      — Совершенно верно.
      Несмотря на свое далеко незавидное положение, Галка с интересом рассматривала дель Сарто. Для капитана первого ранга он был, пожалуй, молод — ему не больше тридцати лет; для аристократа несколько грубоват — под плащом угадывались широкие сильные плечи.
      Хюбе жестом отослал охранников.
      — Кто может удостоверить вашу личность? — окидывая взглядом матросский наряд дель Сарто, сдержанно спросил он.
      — Здесь — никто. Но я полагаю, что незачем прибегать к свидетельским показаниям, когда имеются документы.
      Гестаповец недоверчиво прищурился.
      — Каким образом вам удалось их сохранить? Ведь если не ошибаюсь, вы около десяти часов пробыли в воде.
      — Восемь с половиной, — уточнил итальянец. — А документы я имею обыкновение хранить в этом портмоне. — Он отогнул полу плаща и достал из кармана плотно закрытый резиновый футляр.
      Хюбе взял его бумаги. По мере того, как он читал, настороженное выражение исчезало с его лица. Возвращая дель Сарто документы, он щелкнул каблуками.
      — Прошу, прощения, экселенц. Но согласитесь сами, что ваше, я бы сказал, не совсем обычное появление в порту должно было вызвать и вызвало некоторые вопросы, которые я уже задал.
      — Надеюсь, ответы вас удовлетворили?
      — Вполне.
      — Тогда разрешите спросить мне. Что за инцидент произошел у вас с этими девушками, одна из которых, как я вижу, является итальянским военно-морским офицером?
      Хюбе перевел взгляд на Галку и несколько мгновений смотрел на нее. Потом, натянуто-вежливо улыбнувшись, сказал:
      — Я считаю инцидент исчерпанным.
      Уже в воротах Галка услышала, как Хюбе говорил:
      — Рейхсмаршал Геринг сегодня дважды запрашивал о вас, экселенц.
      Неожиданное появление дель Сарто, которого считали погибшим, его заступничество и отповедь, данная им гестаповцу, ошеломили Вильму. Она даже на время утратила дар речи. Только Приморском бульваре итальянка открыла рот и уже не закрывала его до самого театра. Излив для начала поток проклятий на голову Хюбе, Вильма, захлебываясь затем от восторга, начала говорить о дель Сарто. Как поняла Галка, его имя было широко известно в Италии. Не флоте он слыл первокласным подводником — на счету капитана первого ранга было несколько потопленных английских кораблей. В аристократических кругах его знали как человека, стоящего близко к королевской семье — княжеский род дель Сарто считался одним из древнейших в Италии. В мире финансистов и дельцов он пользовался неограниченным кредитом — кто мог отказать в займе сыну вице-председателя «Банка д’Италия». Вильма даже удивилась что Галка до сих пор ничего не слышала о нем. Впрочем это не удивительно. Дель Сарто большой оригинал: он ненавидит сенсации, газеты и фоторепортеров.
      — Он очень, очень влиятельный человек, — заключила Вильма.
      Она остановилась, видимо пораженная какой-то мыслью, и вдруг хлопнула себя по бедрам.
      — Галина, мне пришла в голову великолепная идея! Хочешь, избавиться от приставаний этой свиньи — Хюбе?
      Галка только вздохнула.
      — Нет, ты послушай, что я придумала, — затормошила ее итальянка. — Надо устроить так, чтобы дель Сарто остановился у тебя в доме. Тогда Хюбе не посмеет и прикоснуться к тебе.
      Галка неопределенно пожала плечами. Хорошо, что Вильма еще не догадалась о характере «приставаний» гестаповца. Никакой дель Сарто, — будь он трижды князь, — не оградит ее от гестапо.
      Однако мысль поселить нового командира масовцев в своем доме показалась ей заманчивой. Если даже половина того, что наговорила о нем Вильма, соответствует действительности, то этот капитан первого ранга должен заинтересовать подполье Хюбе сказал, что о нем беспокоился сам Геринг. Значит, дель Сарто и в самом деле важная персона!
      — Но согласится ли князь остановиться в нашем доме?
      — Не сомневаюсь. Я слышала, что он любитель комфорта а у нас в отряде довольно убогое помещение. Кроме того, ему будет приятно жить в семье русских аристократов, где говоря по-итальянски и где, ко всему прочему, молодая хозяйка очень хороша собой.
      Вильма рассмеялась и потрепала Галку по щеке.
      Они расстались у театра. Переговоры с дель Сарто Вильм обещала взять на себя.
     
      После долгих споров решили готовить оперу «Паяцы». Логунов, конечно, хотел, чтобы премьера была поставлена на чисто немецкий сюжет: дать хотя бы того же «Фауста». Однако он понимал, что собранная им разношерстная труппа не осилит большую оперу. Не было в театре и приличного баса. А что стоит «Фауст» без Мефистофеля? Постановка же одноактных «Паяцев» не вызывала особых затруднений, а партия Канио была как бы специально написана для Кулагина. На Кулагина Логунов делал главную ставку. Галке дали роль Неды.
      Первая репетиция продолжалась недолго — дольше ждали Кулагина: он явился, как подобает восходящей знаменитости на час позже. Во аремя репетиции он капризничал, спорил с Логуновым, делал замечания дирижеру. К Галке Кулагин отнесся покровительственно: хлопал ее по плечу, давал советы, как тянуть, как сокращать звук. Надо признать, советы были дельными, но развязный тон, которым они давались, раздражал девушку. Даже шарф, которым Кулагин постоянно кутал шею, действовал ей на нервы.
      Галка злилась, но молчала. Она хотела одного: поскорее уйти. В сквере на Пушкинской улице ее должен ждать Гордеев. Она едва дождалась конца репетиции. Но у выхода из театра артистов задержал полицейский.
      — Господа, советую подождать. В городе неспокойно.
      Из вестибюля через разбитое стекло Галка видела, как по безлюдной улице на мотоциклетах промчался отряд немецких солдат. Где-то неподалеку ударило несколько выстрелов. Потом мимо театра проехала вереница крытых брезентом грузовиков. Из-под брезента слышались приглушенные крики, детский плач, причитания женщин.
      — Что там происходит? — спросил кто-то из артистов.
      — Немецкие власти акцию проводят. Облаву, стало быть! — охотно пояснил полицейский. — Как в порту пароход подорвался, так они стали людей на приморских улицах хватать.
      — Какой пароход? — спросил подошедший Логунов. — Что ты врешь?
      — Никак не вру, господин бургомистр! Сущая правда. Разве вы не слыхали, как ударило? Час назад. Наверно, вам музыка, звук заглушила. В помещении оно, конечно, меньше чувствуется.
      — Говори толком, что случилось?
      — Немецкий пароход с боеприпасами потопили. Только начали его разгружать, а тут как рванет.
      — Разве был налет? Почему воздушную тревогу не объявляли?
      — Какой там налет! Говорят, партизаны мину подбросили. Диверсия, стало быть.
      Логунов чертыхнулся. Пустовойтова торопливо перекрестилась. Кутая горло шарфом, подошел Кулагин. Узнав, в чем дело, он удивленно присвистнул.
      Галка не верила своим ушам. Как?! Взорван тот самый пакетбот, который она видела днем в порту; тот самый, что подобрал в море дель Сарто? Странно. Если это диверсия, то партизаны тут ни при чем. Гордеев предупредил бы ее: ведь он знал, что она сегодня идет на связь. Случись этот взрыв немного раньше, Хюбе ни за что бы не выпустил ее из порта.
     
      Облава кончилась, но улицы по-прежнему оставались безлюдными — жители не решались выходить из домов. Ждет ли Гордеев в сквере? Она уже опаздывает на полчаса. Галка ускорила шаг. Туфли вязли в расплавленном асфальте. Над морем собирались низкие серые облака, обещая дождь.
      — Галочка, погодите!
      Кулагин? Что ему надо?
      — Галочка, нам с вами по пути. Разрешите, как говорят в вашем городе, пришвартоваться?
      Он бесцеремонно взял ее об руку.
      — Если вам не трудно, называйте меня Галиной Алексеевной, — отстранилась Галка.
      — Простите, — опешил Кулагин. — Если те несколько советов, что я дал на репетиции, обидели вас, то я обещаю впредь воздерживаться от каких бы то ни было наставлений.
      — Возможно, ваши замечания были уместны. Однако это не основание для фамильярности.
      — Ах, в-о-он оно что-о! — протянул Кулагин. — Я совсем забыл, что имею честь говорить с дворянкой земли русской! Простите великодушно. Я человек простой и не обучен благородным манерам.
      — Не обязательно быть дворянином. Достаточно не быть хамом! — вспыхнула Галка.
      — «Она обожгла его негодующим взглядом и удалилась, гордо подняв голову», — наигранно продекламировал он.
      — Не будьте идиотом, Кулагин.
      — Постараюсь. Что еще прикажете?
      — Еще постарайтесь подбирать выражения, когда разговариваете с девушкой.
      — С девушкой из театрализованного кабаре, — разозлился Кулагин.
      Галка не выдержала. Повернувшись к тенору, она ударила его по щеке. Второй раз ударить не удалось: Кулагин перехватил ее руки сильно сжал их в запястьях.
      — Я не люблю, когда мне делают больно, — неожиданно спокойно сказал он.
      Но Галка уже не могла остановиться.
      — Слушайте вы, примадонна в брюках! Женщину можно сделать потаскухой, но холуями бывают только мужчины. Такие, как вы!
      — Галина, успокойтесь. Мы на улице.
      — Отпустите сейчас же мои руки и убирайтесь!
      — Отпущу, но обещайте выслушать меня.
      — Не хочу слушать ваши оправдания!
      — А я не собираюсь оправдываться.
      — Вот как? Тогда я могу подумать, что вы решили извиниться передо мной. Не роняйте остатки самолюбия. Перед кем извиняться? Перед девкой из кабаре.
      — Галина, еще одно слово, и я отколочу вас.
      — Холуй! Ну что же ты не бьешь меня?
      Она видела, как дрогнули, опустились книзу уголки его рта, как вздулась и лихорадочно забилась синяя жилка на виске. «Сейчас ударит», — подумала Галка и невольно отшатнулась. Но Кулагин только слабо усмехнулся и отпустил ее руки.
      — Предположим, вы правы: я малодушный человек, у меня не достало мужества сдохнуть от голода в чужом городе. Но вы стреляете из пушки по воробью. Я пошел в театр из-за хлеба, я только артист. На тему о холуйстве вам лучше поговорить с господином Логуновым.
      Он резко повернулся и, не простясь, зашагал прочь. Галка недоуменно посмотрела ему вслед, но тут же улыбнулась. «Это хорошо, что он обиделся. Значит, совесть заговорила», — подумала она, довольная тем, что сумела задеть его за живое.
      В тот же день у нее были еще две встречи: одна — в сквере на Пушкинской улице с Гордеевым, другая — с итальянским капитаном первого ранга дель Сарто, который явился к Ортынским в сопровождении Вильмы и своего нового адъютанта — сержанта Марио Раверы.
      За Валерией Александровной замечался один грешок: она была неравнодушна к титулованным особам. Не жизненные наблюдения — в молодости она знавала немало прощелыг дворянского происхождения, — а любимые ею романы Дюма внушили ей уважение к отживавшей свой век герольдической мишуре. Поэтому, несмотря на свое неприязненное отношение к оккупантам, Валерия Александровна была польщена визитом князя.
      В узком офицерском мундире рядом с огромным Раверой дель Сарто выглядел не таким большим, каким показался Галке в порту. Ничто не выдавало в нем южанина: правильные черты лица, прямые, тщательно зачесанные волосы, скупые размеренные жесты скорее делали его похожим на англичанина. Впрочем, это было только первое впечатление…
      Галка вошла, когда дель Сарто рассматривал альбом семейных фотографий, Вильма шепталась с бабушкой, а Марио был всецело поглощен изучением такелажа миниатюрного фрегата, украшавшего старый буфет. Завидев внучку, Валерия Александровна смутилась.
      — Галя, вот познакомься с синьором капитаном. Он просит сдать комнату.
      — Мы почти знакомы. Синьор капитан выручил меня сегодня, за что я ему очень благодарна.
      — Вы просто обезоруживаете меня, — улыбнулся дель Сарто. — Мне бы не хотелось злоупотреблять благодарностью А я, как вы уже слышали, пришел просить о большой услуге.
      — В России говорят: долг платежом красен.
      — А если бы не этот случай в порту?
      — У нас большая квартира. Все равно кого-нибудь поселили бы, — уклончиво ответила Галка.
      — Я думаю, мы уступим синьору кабинет, — вмешалась Валерия Александровна, но тут же осеклась и виновато посмотрела на внучку.
      Девушка нахмурилась. Кабинет считался в доме заветной комнатой — там жил дедушка, а потом отец.
      — Синьору капитану будет удобнее наверху, в мезонине, — сухо сказала Галка.
      — Мезонин мне подходит, — неожиданно по-русски сказав итальянец. — Мы, моряки, народ непритязательный.
      — Вы неплохо говорите по-русски, — заметила Галя.
      — Одно время я работал помощником нашего военно-морского атташе в Москве.
      Когда итальянцы ушли, договорившись, что дель Сарто завтра же переедет к Ортынским, Валерия Александровна сказала внучке:
      — Я боюсь ошибиться, но этот князь не похож на фашиста. Когда он говорит приятное, веришь, что это у него не только от хорошего воспитания. В наше время его можно назвать странным человеком.
     
      Просторный кабинет, казалось, едва вмещал огромную тушу бригаденфюрера Макса Клоцше. Это впечатление усиливалось, когда Клоцше начинал метаться от стены к стене, сотрясая воздух отборными ругательствами. Хюбе, как заводная игрушка, поворачивался то в одну, то в другую сторону, стараясь все время стоять лицом к шефу. Было хуже, когда Клоцше забегал ему за спину, при повороте кругом Хюбе ощущал резкую боль в бедре — прошлогодняя рана еще напоминала о себе.
      Толстая, начинающаяся чуть ли не от лысеющей макушки шея бригаденфюрера из розовой стала багровой. Хюбе покосился на стенные часы. Клоцше бесновался уже семнадцать половиной минут. Хюбе забеспокоился, хотя его приятное, чисто выбритое лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме уставного внимания. Этот Думмеоксnote 5, как тайком называют Клоцше его подчиненные, сегодня, пожалуй, может осуществить свои угрозы. Одного его росчерка достаточно, чтобы от человека остался только послужной список в архивном отделе. С бригаденфюрером Клоцше надо быть чрезвычайно осторожным. Его власть почти так же беспредельна, как и его глупость. Говорят, что еще в двадцатые годы он состоял в личной охране Гитлера и что именно фюрер как-то в шутку дал своему телохранителю ту не особенно лестную кличку, которая так прочно пристала к Клоцше. Думмеокс! Действительно, он сейчас напоминает взбесившегося быка.
      Устав, Клоцше тяжело плюхнулся в кресло.
      — Что мне с тобой делать? — почти нормальным голосом спросил он Хюбе. — Нет, ты скажи, что с тобой делать?! — снова заревел он, но это уже были последние раскаты проходящей грозы.
      Хюбе понял, что опасения были напрасны. «Ну, конечно, — подумал он, — если б Клоцше собирался расправиться со мной, он не прилетел бы сюда специальным самолетом».
      Хюбе шагнул вперед, скупым, рассчитанным движением выдернул из кармана и протянул бригаденфюреру аккуратно сложенный листок бумаги.
      — Прошу откомандировать меня на фронт. Вот рапорт. Это был рискованный ход, но Хюбе не пожалел, что сделал его.
      Квадратная челюсть Клоцше отвисла, отворяя длинную щель рта, глаза его полезли из орбит.
      — Ты что, спятил? — тихо, почти испуганно спросил он, но тут же вскочил, подбежал к Хюбе и заглянул ему в лицо. Клоцше был близорук. — Я понимаю тебя, мой мальчик, — с неожиданным надрывом заговорил он. — Ты хочешь быть там, где в горниле очистительной войны утверждается величие третьего рейха, где куется история новой цивилизации, где…
      Около пяти минут он без передышки сыпал газетными фразами, а потом доверительно сообщил:
      — Весной я был на приеме у фюрера. Он вызвал к себе всех руководителей полиции безопасности и СД. Речь шла о борьбе с партизанами. Ох, и досталось же нам от него! Я-то хорошо знаю Адольфа, но таким его никогда не видел. Потом Гитлер подошел ко мне и взял меня под руку. Вот так! — Клоцше схватил Хюбе за рукав и показал, как его взял фюрер. — «Мой старый товарищ, — сказал мне Адольф, — я знаю, как вам тяжело там. Но мне здесь еще труднее». — Клоцше потрогал пальцем вертикальную полоску своих усов и сокрушенно вздохнул. — Вот и я говорю сейчас: трудно тебе, мой мальчик, знаю. Но мне не легче.
      Хюбе понимающе наклонил голову, а про себя подумал: «Ну, конечно, сейчас тебе трудно. Месяц назад, когда ты готовил для Берлина доклад о ликвидации диверсионной группы Георгиоса и аресте Адамовой, тебе было гораздо легче, — ты просто скопировал мое донесение и поставил под ним свою подпись. Обо мне ты даже не упомянул. А теперь, когда в порту снова взрываются транспорты, когда Адамова покончила с собой, не выдав ни одного человека, ты не знаешь, как выпутаться из этой истории».
      — Необходимо принять самые решительные меры, — говори Клоцше. — Никакой жалости! Ты слышишь, мой мальчик, это говорю тебе я, а мне сказал фюрер! Надо взять за горло это славянское отребье и крепко сжать пальцы. Вот так! — Он показал, как надо сжать пальцы. — Вокруг порта создать мертвую зону! Береговой концлагерь ликвидировать! Всех, кто содержится в нем, — уничтожить: погрузить на баржи, вывести в море и утопить. Как котят! Тебе нравится такой план?
      — План неплохой, — отозвался Хюбе. — Но кто будет работать на строительстве береговых укреплений, в доках, на разгрузке судов?
      Клоцше недоуменно посмотрел на него — видимо, этот вопрос застал его врасплох.
      — Кх-гм! — он сморщил низкий лоб и потер переносицу. — Мобилизуйте население, — неуверенно сказал он. — Неужели в городе нельзя набрать три—четыре тысячи работоспособных единиц?
      — Сомневаюсь. Но если мы и сможем это сделать, то такая замена надолго приостановит работы в порту.
      Клоцше длинно выругался.
      — Тогда расстреляйте в лагере каждого второго!
      — Думаю, что и это не даст ничего, кроме тех затруднений, о которых я уже сказал, — снова возразил Хюбе. — К тому же практика показала, что среди тысячи взятых наугад заложников попадается не более пяти—шести активных деятелей.
      — Что же ты предлагаешь, черт возьми!
      — Я просил отпустить меня на фронт. — Хюбе понимал, что он нужен бригаденфюреру, и набивал себе цену.
      — Дезертир! — взвизгнул Клоцше. — Ты хочешь сбежать отсюда в момент, когда здесь куется успех решающего наступления нашей армии! Ты хочешь оголить ее тыл! Именем фюрера!.. — Он осекся, видимо не зная, что же сказать дальше, и беспомощно заморгав белесыми ресницами, вдруг примирительно заворчал: — Ну, ну, оставим это. Я прошу тебя помочь мне. Скажи, что тут можно сделать?
      Хюбе едва сдержал самодовольную улыбку. Теперь он мог уже не тянуться перед шефом. С удовольствием сгибая и разгибая задеревеневшие ноги, Хюбе прошелся по комнате, не спеша открыл застекленный до половины шкаф и достал бутылку с яркой этикеткой.
      — Хотите коньяку, господин бригаденфюрер?
      — Ты пьешь эту клоповную настойку? — фыркнул Клоцше.
      — Это настоящий «мартель»! Мне прислал брат из Франции.
      — Ерунда! Лучше русской водки ничего нет! Ну, ну, не убирай! Так и быть, выпью!
      Когда Клоцше допивал вторую рюмку, Хюбе заговорил;
      — Я склонен думать, что местные партизаны и так называемый подпольный городской комитет большевиков непричастны к диверсиям в порту. Тщательное исследование одежды, подложных документов и оружия диверсантов, которые попали в засаду в кофейне «Веселая пучина», позволяет утверждать, что эти люди были заброшены сюда русской армейской разведкой. Это обстоятельство, а также некоторые выводы наших морских специалистов убедили меня в том, что мы имеем дело с особой, самостоятельно действующей группой водолазов-подрывников.
      — Но при чем тут эта проклятая кофейня?!
      — Она, видимо, служила диверсантам для связи, — ответил Хюбе. — Во всяком случае, их база была где-то в другом месте.
      — «Была»! — яростно хмыкнул Клоцше. — Лучше скажи «есть»! Но где? Не знаешь? А как они пролазят в порт, тоже не знаешь?!
      — Скорее всего со стороны моря, через какой-нибудь подводный лаз в молу.
      — Так почему же ты до си, пор не отыскал эту дыру?
      — Это не так просто. Штаб подводного флота выслал сюда специальных водолазов с автономным снаряжением. Они исследуют всю гавань, в том числе и молы.
      — А почему ты не используешь итальянцев из отряда МАС? Они, насколько мне известно, имеют это самое автономное снаряжение.
      — Мы привлекали их к обследованию взорванных кораблей. Но, откровенно говоря, я не очень-то доверяю им.
      — Значит, ты будешь сидеть и ждать, когда приедут наши водолазы?
      — С сегодняшнего дня принимаются все меры к охране судов, становящихся на внутреннем рейде Помимо заградительных сетей, установки подводных прожекторов и периодического обследования корабельных днищ, я посоветовал вице-адмиралу Рейнгардту дать приказ сторожевым кораблям время от времени сбрасывать глубинные бомбы.
      — Глубинные бомбы? — переспросил Клоцше. — Это неплохая мысль.
      Он вылил в граненый стакан остатки коньяку, понюхал, сморщился и одним глотком выпил все.
      — Глубинные бомбы — это хорошо, — повторил он, вытирая платком рот. — У тебя еще есть коньяк? Давай. — Он закурил сигарету и, щурясь от едкого дыма, одним глазом посмотрел на Хюбе. — Ну, а что ты будешь делать с мерзавцами из берегового концлагеря?
      — Я приказал не трогать их.
      — Чт-о-о?!
      — Группа, которую мы обнаружили, является только частью нелегальной организации. Многое нам еще неясно, — спокойно сказал Хюбе.
      — Разве ты не умеешь развязывать языки?
      — Умею. Но преждевременные аресты насторожат всю организацию. Это может испортить дело. Ведь у них звеньевая структура: Иванов знает Петрова, но не знает Сидорова, который связан с Петровым, и так далее. В общем, если мы поторопимся, вместо всей цепи у нас в руках окажется всего лишь несколько звеньев.
      — Что же ты предлагаешь?
      — Нащупать их связного. Не просто перехватить, а проследить за ним, и, если удастся, завербовать. Это надо сделать очень осторожно.
      — Ты уже, насколько я помню, пытался это сделать, — хмыкнул Клоцше.
      — Вы имеете в виду Плющева?
      — Я не знаю, как его звали, знаю только, что эти мерзавцы быстро раскусили его.
      — Не надо было торопиться с арестом Адамовой. Я же говорил тогда…
      — «Не надо, не надо», — передразнил его Клоцше. — Теперь вы все умные! Ну да ладно, выкладывай остальное.
      — Лагерная организация была связана с городским подпольем. После ареста Адамовой эта связь оборвалась. Но, оборвав цепь, мы потеряли ее. Теперь надо все начинать сначала. Одна ко, как говорят сами русские, нет худа без добра. В настоящее время как лагерные заговорщики, так и городские подпольщики всеми силами стараются восстановить связь между собой. Причем характерно, что связные подполья сейчас пытаются непосредственно проникнуть в порт, тогда как раньше их связь осуществлялась через фильтрующую явку на Дмитриевской улице. Если нам теперь удастся проследить их связного, то мы уже сумеем добраться и до руководящего ядра лагерных смутьянов и до самого подпольного горкома. Кое-что я уже предпринял в этом направлении. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что после ряда неудач главари подполья решили послать в порт одного из своих наиболее ловких и, я бы сказал, наиболее удачливых агентов.
      — Они собираются сделать ход конем? — заинтересовался Клоцше.
      — Думаю, что королевой, — усмехнулся Хюбе.
      — Ты говоришь так, словно лично знаком с этим агентом.
      — Боюсь, что я действительно хорошо знаком с ним.
      Клоцше даже привстал.
      — Мой мальчик, ты идешь по правильному пути. Я не стану вмешиваться — делай как знаешь. Я даже не буду больше задавать вопросов…
      «Чтобы в случае неудачи всю вину свалить на меня», — подумал Хюбе.
      — …Только скажу, — продолжал Клоцше, — что если ты провернешь это дело, твоя карьера будет обеспечена. Поверь мне — Максу Клоцше, которого фюрер называет своим быком.
      «Положим, не своим, а глупым», — мысленно поправил его Хюбе, а вслух сказал:
      — Я постараюсь оправдать ваши надежды, господин бригаденфюрер.
      — Не сомневаюсь, что ты оправдаешь их, — осклабился Клоцше и своей громадной ручищей хлопнул Хюбе по плечу. — Ну, хватит на сегодня. У меня уже голова трещит от всего этого. Надо отдохнуть и немного развлечься. Надеюсь, ты познакомишь меня со своими девочками.
      — У меня их нет, господин бригаденфюрер.
      — Та-та-та, так я тебе и поверил. Можешь не стесняться, я не святоша.
      — Я не стесняюсь, господин бригаденфюрер. У меня действительно здесь никого нет. Но вам я могу дать адрес одной дамы…
      — Почему — одной? А как же ты? Нет, нет! Мы поедем вместе. Макс Клоцше любит компанию.
      — Я плохой компаньон для такого дела. Может, это покажется странным, но я до сих пор верен своей жене.
      — Не говори глупости! — рассердился Клоцше. — Верным можно быть только фюреру! Поехали!
     
      — Странный, говоришь? — Гордеев достал трубку и не спеша раскурил ее. — Что же в нем странного?
      — Многое.
      — Например?..
      — Хотя бы его появление в порту.
      — Не вижу ничего особенного в том, что человека с погибшего судна подобрало другое судно.
      — Его подобрали почти у самого берега, тогда как транспорт, на котором он находился, был потоплен миль на пятнадцать мористее.
      — Ты же сказала, что он хороший пловец.
      — Но он словно предвидел, что будет тонуть: документы в резиновом бумажнике хранил.
      — Моряк на войне должен быть готовым ко всему.
      — Однако все это…
      — Все это не должно морочить тебе голову. Сейчас не время для фантазий. То, что дель Сарто живет у вас, — хорошо. Меньше подозрений. Но особо заниматься его персоной нет нужды.
      — А масовцы?
      — С ними все ясно. Сейчас у нас с тобой другая задача. Товарищи, действующие в порту, сообщили, что сведения, которые уже давно интересуют наше командование, они смогут раздобыть в конце месяца. Кстати, об этом они сообщили в эстафете, которую доставила ты. Как видишь, вся связь с портом зависит теперь от тебя. В общем, через две недели ты должна снова увидеться с сапожником. Знаю, что второй раз тебе будет трудно проникнуть в порт. И все же у тебя больше шансов на удачу, чем у других.
      Галка вспомнила свою последнюю встречу с Хюбе и зябко повела плечами. Но тут же на память пришло другое: погоня на Второй Якорной улице, длинная, захлебывающаяся автоматная очередь и упавший на мостовую связной. Да, у нее было больше шансов на успех, чем даже у того отчаянного парня. И Галка не рассказала Леониду Борисовичу о своем столкновении с штурмбаннфюрером Хюбе у портовых ворот. Она боялась быть неправильно понятой, боялась, как бы Леонид Борисович не подумал, что она струсила.
      Гордеев вышел на кухню. Вернулся он с тарелкой, на которой лежали румяные, вкусно пахнущие пирожки.
      — Угощайся. С яблоками. Еще свежие. Недавно принесли.
      Галка не хотела есть, но для приличия взяла один пирожок. Скользнув взглядом по портретам усатых фельдфебелей царской службы, она принялась разглядывать икону в углу комнаты. И вдруг спросила:
      — Дядя Леня, что слышно о румыне, который тогда вырвался из «Веселой пучины»?
      — Ничего. Как в воду канул. А почему ты спрашиваешь?
      Девушка смутилась.
      — Да нет, это я просто так поинтересовалась…
     
      Галка не просто уважала Гордеева. После гибели отца он стал для нее, пожалуй, самым близким человеком. Он был другом отца, его сослуживцем, его соратником. Порой, слушая Леонида Борисовича, она невольно сравнивала его с отцом. Внешне разные, они были людьми одного склада, одной соленой морской закалки, одной веры — гордой веры в свой народ.
      Слово Гордеева было для Галки законом. Но на этот раз она ослушалась Леонида Борисовича. Она не могла согласиться с тем, что итальянский капитан первого ранга не представляет собой интереса для подполья. «Леонид Борисович не прав, — думала она, — дель Сарто — необычная среди оккупантов фигура».
      Вот уже больше недели дель Сарто живет у Ортынских наверху, в комнате со стеклянной дверью, выходящей на балкон. По вечерам к нему приходят офицеры из отряда, и дель Сарто играет с ними в бильярд, который он купил на следующий день своего пребывания в городе. Бильярд с разрешения Валерии Александровны установили за домом в саду. Там же соорудили небольшую, но изящную беседку, где дель Сарто угощает своих гостей вином и кофе, который готовит собственноручно. Порой его навещают какие-то важные чиновники из рейхскомиссариата, приехавшие в город на недельку—другую подышать морским воздухом. Тогда дель Сарто просит Валерию Александровну приготовить настоящий итальянский обед с неизменными спагетти. Обед подается, конечно, в столовую, где гости, неумело выуживая из тарелок длинные макароны, ведут неторопливые разговоры о довольно мирных вещах: акциях, кредите, конъюнктуре. Обедом обычно кончаются хлопоты Валерии Александровны: приезжие гости предпочитают рестораны и загородные прогулки, куда они отправляются вместе с дель Сарто на комфортабельных машинах. Вообще князь ведет себя так, словно приехал на отдых. Восстанавливая свой гардероб, он шьет костюмы одновременно у трех портных. Комната в мезонине очень скоро стала напоминать магазин ковров и антикварных безделушек.
      Однако за всем этим барством Галка очень скоро разглядела в дель Сарто неглупого и, пожалуй, осторожного человека. А однажды ей пришлось убедиться, что капитан первого ранга находится в курсе многих событий, происшедших в городе и порту за последние полгода.
      Как-то под вечер, когда Галка поливала цветы перед домом, в калитку вошел сержант Марио Равера. Хмуро поздоровавшись, гигант спросил о дель Сарто.
      — В саду, — кивнула Галка, не опуская лейки.
      — С кем он?
      — Один. Играет в бильярд.
      Равера направился в сад. Галка поставила лейку. По одному только виду Раверы можно было догадаться, что в отряде что-то произошло. Соблазн подслушать его разговор с дель Сарто был настолько велик, что Галка, не задумываясь, быстро вошла в дом и проскользнула в отцовский кабинет. Из кабинета в сад выходило окно, обрамленное снаружи диким виноградом. Прижимаясь к стене так, чтобы ее не заметили, девушка осторожно подняла шпингалеты и приоткрыла окно. Она услышала неторопливый стук бильярдных шаров и взволнованный голос Раверы. Подавшись немного вперед, Галка увидела дель Сарто, целившегося в шар. Казалось, князь не слушал, что говорил ему адъютант.
      — …они натолкнулись на противоторпедные сети, — докладывал Равера. — Атака сорвалась. Я уверен, что русские осведомлены о наших «майяле».
      Дель Сарто послал шар в угол, но не попал.
      — Этого следовало ожидать, — заметил он, начищая кий ли лом. — Сыграем партию?
      Равера вспыхнул.
      — Простите, экселенц, но мне не до игры.
      Дель Сарто собрал шары в деревянный треугольник.
      — Не пойму, Марио, чем вы расстроены? Все наши вернулись на базу.
      — Их забросали глубинными бомбами. Двое контужены. Но не в этом дело. Люди начинают сомневаться в эффективности штурмовых средств. Два месяца назад русские расстреляли группу самовзрывающихся катеров, а теперь они знают, как бороться с управляемыми торпедами.
      Дель Сарто удачно разбил пирамиду — левый крайний шар упал в лузу.
      — Дорогой Марио, вы переоценили наши возможности и, что хуже, — недооценили русских. Мы имеем дело с очень серьезным противником. Будьте готовы и к противоторпедным заграждениям с электрической сигнализацией, и к глубинным бомбам. Кстати, те два русских водолаза, чьи трупы обнаружили на дне были убиты глубинными бомбами?
      — Да.
      Дель Сарто забил еще один шар.
      — Когда это произошло? — спросил он.
      — Месяца полтора назад. За день до этого в порту был по дорван сухогрузный транспорт. Взрыв второго корабля кое-кому показался странным. Адмирал Рейнгардт приказал нашему командиру обследовать потопленные корабли. Характер пробоин и место их расположения натолкнули нас на мысль, что корабли были подорваны подвесными зарядами с часовым механизмом. Я сам спускался на дно и в полкабельтовых к норд-весту от места гибели танкера натолкнулся на трупы, облаченные в легководолазные костюмы.
      Дель Сарто отложил кий и взял адъютанта под руку.
      — Нам предстоит обследовать останки еще одного судна. Речь идет о немецком пакетботе, пущенном ко дну на прошлой неделе. Я должен это сделать, чтобы не показаться неблагодарным — как-никак этот самый пакетбот подобрал меня в море.
      — Слушаюсь, экселенц! Кого прикажете готовить к спуску?
      — Никого. Мы пойдем с вами вдвоем. На завтра синоптики обещают полный штиль.
      — Но завтра в тринадцать тридцать — поход.
      — Надо успеть до полудня. Адмирал Рейнгардт лично просил меня об этом.
      — Адмирал считает, что пакетбот подорван водолазами? — спросил Равера.
      — А вы как думаете?
      — Перед тем как я обнаружил трупы русских водолазов, немецкие контрразведчики выследили человека, который подавал сигналы в сторону моря. Это был грек — хозяин одной из здешних кофеен. Он наводил водолазов на цель направленными световыми сигналами — они действовали ночью. Немцы убили грека. Водолазы, как я вам уже говорил, погибли в тот же день. После этого взрывы в порту прекратились. Однако спустя некоторое время в кофейню того грека явились трое неизвестных. Они, видимо, ничего не знали о случившемся и наскочили на засаду. Двое из них были убиты, но третий ушел.
      — Пока не вижу связи между вашим рассказом и взрывом пакетбота, — улыбнулся дель Сарто. — Русские водолазы — подрывники и их сигналист-корректировщик погибли задолго до прихода немецкого пакетбота.
      — Погибли не все.
      — Вы имеете в виду одного из румын, который ушел от немецких контрразведчиков?
      — Он ушел от погони, но не ушел из города.
      — Полагаете, что один человек без чьей-либо помощи способен проникнуть в тщательно охраняемый порт, спуститься на дно и минировать подводную часть судна?
      — Тот человек, который ушел от погони, способен на многое, экселенц.
      — Вы судите по тому, что он убивает ножом на расстоянии?
      — Так вы уже знаете о нем?
      — Кое-что.
      Чтобы лучше слышать, Галка подалась вперед. Оконная рама предательски скрипнула. Дель Сарто повернул голову и, прежде чем Галка успела отпрянуть в глубь комнаты, встретился с ней взглядом. Она инстинктивно бросилась прочь из кабинета, но уже в дверях овладела собой.
      «Спокойнее, — говорила она себе. — Дель Сарто уже не видит меня. Спокойнее. Кажется, я сделала очередную глупость, не следовало высовываться из окна. Но сейчас уже поздно об этом говорить. Надо что-то придумать. В конце концов я у себя дома, а капитан первого ранга — мой квартирант. Частная квартира не место для служебных разговоров. Да, я любопытна. Это некрасиво? У каждого свои пороки. Кроме того, рассказ сержанта Раверы очень заинтересовал меня. Весь город только и говорит об этих таинственных взрывах в порту…»
      Они встретились в столовой. На князе был новый форменный костюм. Он стоял у буфета, пытаясь рассмотреть себя в небольшое зеркало.
      — Кажется, неплохо. Как вы считаете? — спросил он Галку. — Портной не внушал мне доверия — я имел неосторожность после первой примерки дать ему бутылку рому. Потом думал, что примеркам не будет конца.
      Галка вежливо улыбнулась. Она демонстративно вертела в руках садовые ножницы.
      — В кабинете все окно заросло виноградом, — смело начала она. — Я хотела подрезать ветки…
      — Разрешите, я помогу.
      Это было так неожиданно, что Галка совершенно машинально протянула ему ножницы.
      В кабинете дель Сарто сбросил тужурку и полез на окно, заявив, что все палаццо его отца оплетено диким виноградом; в детстве он всегда помогал садовникам стричь виноград, это было его любимое занятие. Через минуту подоконник и пол у окна были усыпаны листьями и ветками, а еще через минуту дель Сарто упавшим голосом сказал, что он, кажется, перерезал ту ветку, от которой все начинается. Сконфузившись, он спрыгнул на пол. Галке стало весело. Князь напоминал напроказившего мальчишку, но главное было то, что он не придал никакого значения ее появлению в окне. А может, он просто не заметил ее?
      — Я должен возместить, причиненный мною ущерб, — между тем говорил дель Сарто. — Во что вы оцениваете этот виноград?
      — Если вы имеете в виду деньги, то этот виноград нам ничего не стоил. Его посадил и вырастил мой дед.
      — В таком случае, как же мне искупить вину?
      — А разве вину искупают деньгами?
      — Я готов понести любое другое наказание, — улыбнулся он.
      — Оставим это, князь, — нахмурилась девушка.
      — Галина Алексеевна, не называйте меня князем, — уже серьезно попросил он. — Хорошо?
      — Почему? Вам неприятен ваш титул?
      — В наше время мало кто принимает его всерьез. Даже в королевской Италии прежде всего интересуются не вашим титулом, а вашим текущим счетом в банке. Учтите это на всякий случай.
      — Поверьте, синьор дель Сарто, ваш счет меня не интересует.
      — А вдруг я окажусь банкротом и не смогу расплатиться за квартиру?
      — Я не обеднею.
      — О, даже так! Стало быть, работа в театре приносит вам немалый доход.
      Галка искоса посмотрела на него — шутит или говорит всерьез? Его трудно было понять.
      — Я пошла в театр не ради денег, — уклончиво ответила она.
      — Понимаю. Я тоже люблю театр, особенно оперу. Кстати, говорят, ваш театр ставит «Паяцы»? Любопытно послушать.
      — Не думаю, что вы получите большое удовольствие. После «Ла Скала» наш театр покажется вам жалкой самодеятельностью.
      — Не говорите так, — живо возразил он. — Однажды мне довелось слушать самодеятельную труппу, которой позавидовала бы и парижская Гранд-Оперeq \o (а;ґ).
      — В таком случае наш театр следует сравнить с третьесортным кабаре. — Галка вспомнила недавний разговор с Кулагиным.
      Дель Сарто рассмеялся.
      — Представляю, что у вас сделали с «Паяцами». Неда, вероятно, выходит в одних чулках и поет шансонетки…
      — Партию Неды пою я.
      — Простите. Я не хотел обидеть вас.
      — Пустяки. Мне не привыкать к обидам.
      — Черт побери! Я же повторяю, что вовсе не имел в виду вас! Можете считать меня идиотом, но…
      — Не надо ругаться, синьор дель Сарто, — остановила его Галка. — С меня достаточно той брани, которую я ежедневно выслушиваю в театре.
      — Простите еще раз. Мы, моряки, привыкли к крепким словам. Они нам кажутся убедительнее.
      — Почему вы стали моряком? — спросила Галка, чтобы переменить тему разговора.
      — Надо же было кем-то стать. Если бы я был летчиком или танкистом, вы, вероятно, задали бы тот же вопрос.
      — Но есть и мирные профессии.
      — В наши дни нет мирных профессий, — покачал головой итальянец.
      — А что вы будете делать после войны?
      — Если останусь жив, займусь выращиванием дикого винограда. — Дель Сарто как-то странно посмотрел на Галку. — Однако мне пора. Иногда надо и работать. Передайте Валерии Александровне, что я буду отсутствовать два дня. Прощайте.
      — Почему — прощайте? У нас обычно говорят — до свидания.
      — Я неплохо знаю русский язык. И все же — прощайте. Это не значит, что я не вернусь. Но, как говорится, все в руках божьих.
     
      Дверь открыл Леонид Борисович. Он не пригласил в комнату — разговаривали в коридоре.
      — Зачем пришла?
      Тон, которым был задан этот вопрос, нельзя было назвать приветливым.
      — Завтра в тринадцать тридцать масовцы выходят в море.
      — Знаю.
      Галка опешила.
      — Откуда?..
      — Не твое дело. Что еще?
      — Итальянцы подозревают, что пакетбот взорвал тот самый румын, который был в «Веселой пучине».
      — И это я знаю. Все?
      — Все.
      — А теперь скажи, кто тебе разрешил совать нос не в свои дела? Кто тебе разрешил приходить сюда, когда вздумается?
      — Дядя Леня, я…
      — Ты теперь связная. Все остальное тебя не касается. Заруби это себе на носу.
      — Уже зарубила, — обиженно буркнула Галя.
      Собственно, обижаться можно было только на себя. Еще неделю назад Гордеев предупредил, чтобы она оставила в покое дель Сарто. Он оказался прав — разве, мягко говоря, не оконфузилась она при попытке подслушать разговор князя со своим адъютантом? Еще хорошо, что все кончилось благополучно.
     
     
      Часть четвертая. ДВОЙНАЯ ИГРА
     
      Когда опустили занавес и в зале раздались аплодисменты, Галка подумала, что публика издевается. Девушка была убеждена, что премьера провалилась.
      Началось с того, что Кулагину не понравился наспех сшитый клоунский наряд Канио. Костюм показался тенору недостаточно пышным. Ему непременно хотелось выйти на сцену в кружевном жабо. Пришлось срочно отыскивав в театральном гардеробе испанский костюм XVII столетия и отпарывать от него воротник. Затем, уже во время действия, Кулагин поругался с гримером и решил гримироваться сам. На сцену он вышел разукрашенный во все цвета радуги. Но это было еще полбеды. Хуже, — что в каждый свой выход он неизменно становился у суфлерской будки и пел, не сходя с места, глядя куда-то вверх. Ни о какой игре не могло быть и речи. Все попытки Галки — Неды и артиста Семенцова, исполнявшего роль Тонио, обратить на себя внимание Кулагина, не увенчались успехом. В паузах Семенцов ругался нехорошими словами. Конечно, Галке было наплевать на сидящих в зале немецких, итальянских и румынских офицеров, но Кулагин сбивал ее с толку. Правда, пел он, с точки зрения канонов вокального искусства, безукоризненно, но стоял как столб. Только отчаянными усилиями Галки и Семенцова удалось создать какую-то видимость действия.
      Тем не менее публика устроила Кулагину настоящую овацию. Его вызывали пять раз. Восторг публики стал Галке понятен, когда она взглянула на центральную ложу. Начальник гарнизона и порта вице-адмирал Рейнгардт вытирал платком глаза, а его адъютант нес к сцене большую корзину цветов…
      За кулисы прорвался целый отряд подвыпивших офицеров. Кулагина поздравляли, трясли ему руки, тянули в буфет. К Галке подошел Марио Равера. Он был в офицерском парадно мундире со всеми регалиями. Одна рука его висела на повязке, другую он спрятал за спину.
      — Синьорина Галина, вы очень, очень хорошо пели, — сказал он, вытаскивая из-за спины букет. — Это просил передать вам капитан первого ранга. А эго, — он придержал букет забинтованной рукой, извлекая здоровой из кармана флакон духов, — от синьорины Мартинелли. Они не могли прийти и просили меня поздравить вас.
      — Спасибо, Марио, — улыбнулась Галка, принимая подарки. — Спасибо, что пришли. Вас тоже надо поздравить вы уже офицер.
      — О синьорина, для меня эго небольшое счастье. Я простой рыбак, и все это не по мне.
      — Что у вас с рукой?
      — Ушиб. Синьорина Мартинелли дала мне освобождение на целую неделю.
      Откуда-то из-за декораций вынырнул Логунов.
      — Галина Алексеевна! Вы заставляете себя ждать. Боже мой, она еще не переоделась. Скорее, машины у подъезда.
      — Кто меня ждет? Какие машины?
      — Разве вам Кулагин не говорил? Ну вот, пожалуйста. Называется пригласил всех! Быстренько собирайтесь.
      — Я прошу сказать, в чем дело?
      — Ах, боже мой! — всплеснул руками Логунов. — Неужели не понятно — традиционный банкет после премьеры. Все расходы за счет главной комендатуры. Кроме того, Кулагин справляет новоселье. Кстати, тоже не за свой счет. В общем собираемся у него.
      — Боюсь, что я не смогу присутствовать на банкете.
      — Не говорите ерунды. Там будет Рейнгардт и офицеры из главной комендатуры. Они знают, что приглашены все артисты, в том числе и вы. О вас уже спрашивали.
      — Я не поеду.
      — Галина Алексеевна, не сходите с ума.
      Галка колебалась. Она не хотела ехать на этот банкет, где, как видно, предстояла пьяная оргия. Но вместе с тем соблазн попасть в общество высокопоставленных чиновников из главной комендатуры был велик. Вино развязывает языки, и не исключено, что на банкете ей удастся собрать ценную информацию. Конечно, никто не давал ей такого задания. Но ведь и масовцами ей не поручали заниматься. А разве не важные сведения узнала она, пробыв полдня в компании подвыпивших итальянских моряков?
      — Галина Алексеевна, я жду, — торопил ее Логунов.
      — Хорошо, — согласилась она. — Я поеду. Но только со своим другом — лейтенантом Раверой. Марио, — по-итальянски обратилась она к гиганту, — прошу вас сопровождать меня.
      — Слушаюсь, синьорина, — улыбнулся тот.
      — На кой черт вам этот макаронщик! — зашипел ей в ухо Логунов.
      Галка отодвинула бургомистра плечом.
      — Я поеду с ним или вовсе не поеду, — твердо сказала она.
      Легковые машины остановились у какого-то дома. Было совсем темно, и Галка никак не могла определить, где она находится Затянутое с вечера грозовыми тучами иссиня-черное небо сливалось с непроглядным мраком ночных улиц. Над морем, где-то очень далеко, вспыхивали зарницы.
      Просторная прихожая дома была затемнена, и только в следующей, непомерно большой комнате, напоминающей танцевальный зал, горел ослепительно яркий, режущий глаза свет. Прямо из комнаты на второй этаж поднималась лестница с резными дубовыми перилами. Вдоль стен тянулись столы, заставленные многочисленными бутылками. Окна были закрыты плотными шторами. У столов хлопотали солдаты в белых куртках.
      Галке казалось, что она уже когда-то была здесь. И странно, это чувство возникло у нее еще на улице, когда, выходя из машины, она скорее угадала, нежели рассмотрела в темноте очертания небольшого двухэтажного особняка с тяжеловесным балконом.
      Комната наполнилась гостями. В основном это были немецкие старшие офицеры от майора и выше. Несколько чиновников городской управы почтительно жались в углу. Артисты сгрудились у лестницы, ведущей наверх. Они чувствовали себя неуверенно, особенно женщины. Этого нельзя было сказать о Пустовойтовой. В длинном, облегающем платье с большим вырезом, она вела себя как хозяйка дома: громко смеялась, заговаривала то с одним, то с другим офицером, охотно протягивала для поцелуя полную руку в кружевной перчатке, ободряюще подмигивала притихшим артистам, снисходительно кивала чиновникам из управы. Заметив Марио и Галку, она подошла к ним.
      — Где ты отыскала этого малыша? Познакомь меня.
      — Лейтенант Равера — адъютант князя дель Сарто.
      Марио, поняв, что речь идет о нем, вежливо поклонился.
      — Ах, вон оно что, — разочарованно протянула Пустовойтова. — Оказывается, это всего лишь телохранитель. Но сумеет ли он сохранить то, что ему поручено?
      — Не беспокойся за меня.
      — А я не беспокоюсь. Беспокоится, видимо, твой князь. Не зря же он приставил к тебе этого медведя. Кстати сказать, дель Сарто не такая уж большая птица, как тебе кажется. Есть более солидные объекты, и у тебя сегодня будут кое-какие шансы. Я мешать не стану…
      — Спасибо за совет. И скажи, что это за дом. Я до сих пор не пойму, где нахожусь.
      — Это особняк, подаренный Кулагину адмиралом Рейнгардтом.
      — А что здесь было раньше?
      — Кафе какого-то пиндоса.
      Галка вздрогнула. Это же бывшее кафе Георгиоса!
      — Но при чем тут Кулагин? — быстро овладев собой, спросила осторожно она.
      — Ему понравился этот домик. У него губа не дура. Рейнгардт не мог отказать. Адмирал вообще ни в чем не может отказать Кулагину. Он считает его новым Карузо. Тебе нравится здесь?
      — Не очень.
      — Конечно, это не палаццо итальянского князя, — усмехнулась Пустовойтова.
      Оживленный шум гостей смолк. Все повернулись к двери Офицеры вытянулись. В комнату вошел Рейнгардт в сопровождении адъютанта и коренастого капитана третьего ранга. Лающее приветствие отозвалось звоном посуды. Пустовойтова неожиданно выхватила у Галки преподнесенные Раверой цветы и бросилась вперед, расталкивая гостей. Такой наглости Галка не ожидала. Она растерянно смотрела, как ресторанная певичка, пробившись к Рейнгардту, протянула ему розы.
      — Артисты приветствуют вас, господин адмирал.
      Гости вежливо зааплодировали.
      Рейнгардт передал букет адъютанту, приложился к руке Пустовойтовой и небрежно кивнул в сторону лестницы.
      — Благодарю, господа. Однако где же главный виновник торжества?
      Кулагин подошел к нему нетвердой походкой. Тенор был уже навеселе и отчаянно коверкал немецкие слова.
      — Ваше превосходительство… Мой дом… Я счастлив…
      Галку передернуло. Шут балаганный!
      За столом она оказалась между Раверой и коренастым капитаном третьего ранга, длинную фамилию которого так и не запомнила. У капитана были бесцветные неприятные глаза. Он в упор разглядывал девушку, говорил пошлости и косился на немецкий орден, приколотый к тужурке Марио.
      Среди гостей был и Хюбе. Галка заметила его уже за столом. Он рассеянно кивнул ей и отвел взгляд. Рядом с ним сидела Пустовойтова.
      Тосты не отличались оригинальностью, но число их угрожающе росло. Гости быстро пьянели. Галку выручал Марио: каждый раз он наливал в ее рюмку безобидный лимонад. Капитан третьего ранга заподозрил обман и устроил скандал. Он требовал, чтобы Марио пересел на другое место. Галка сказала, что она все равно не будет пить, так как бережет голос.
      — Не слушайте ее, капитан, — крикнула через стол Пустовойтова. — Она просто ломается. От вина не теряют голос. Я вот пью со всеми.
      — Ну, тебе-то терять нечего, — вспыхнула Галка.
      Ей не следовало говорить это. На лице Пустовойтовой через слой пудры выступили багровые пятна.
      На другом конце стола кто-то постучал вилкой о стакан.
      — Господа! — не вставая с места, обратился к гостям Рейнгардт. — Я предлагаю выпить за тех, кто, претворяя в жизнь веления фюрера, ведет победоносные бои на юге, — за нашу армию, авиацию и флот!
      Кто-то крикнул «Ура!» Десяток глоток подхватило этот крик. Офицеры вскочили, но адмирал не встал.
      — Господа, — продолжал он, — это лето принесло нам ряд выдающихся побед. Судьба Кавказа предрешена. Армейская группировка генерала фон Паулюса не сегодня—завтра форсирует Волгу и выйдет в тыл большевистской столице. Наше наступление неудержимо. Второго чуда под Москвой не будет. Конечная цель близка! В эти исторические дни фюрер и нация требуют от нас последнего напряжения сил. Здесь, в тылу, мы должны раз и навсегда покончить с террористическими бандами, действующими на наших коммуникациях. Только недавно нам стало известно, что в районе порта вот уже несколько месяцев орудует отряд советских подводных диверсантов.
      — Кажется, этот отряд состоит из одного человека, — пробормотал Марио.
      Но никто, кроме Галки, его не услышал.
      — В борьбу с диверсантами должны включиться все, — говорил Рейнгардт, — от русской полиции — вы слышите, господин бургомистр, — до командиров частей гарнизона и кораблей, стоящих в порту.
      — Этого еще недоставало, — пьяно усмехнулся капитан третьего ранга. — Мой эсминец не корыто, которое можно продырявить перочинным ножом. Плевал я на всех диверсантов.
      Адмирал, видимо, услышал и недовольно посмотрел в его сторону.
      — Я уверен, — Рейнгардт наконец поднялся, — что мы в ближайшие дни ликвидируем враждебные вылазки в городе и порту. За нашу победу, господа!
      Гости уже вставали из-за стола, когда к Галке подошел артист Семенцов.
      — Галина Алексеевна, — наклонясь к ней, тихо сказал он, — немедленно уходите отсюда. Я слышал разговор Пустовойтовой с гестаповским майором. Они готовить вам какую-то пакость.
      Галка поблагодарила его. Ей не пришлось уговаривать Марио.
      — Я давно хотел предложить вам уйти, — сказал итальянец. — Мне здесь не нравится. В другом месте я бы научил вежливости кое-кого из присутствующих.
      Равера недобро посмотрел в сторону капитана третьего ранга. Тот стоял к ним спиной, преграждая путь к двери, и разговаривал с двумя морскими офицерами. Казалось, он не обращал внимания на Галку и ее спутника. Но девушка была уверена, что капитан стал там нарочно, чтобы не дать ей выйти из узкого прохода между столами и стеной. Это, видимо, понял и Равера. Побледнев, гигант рванулся к капитану, но Галка удержала его.
      — Марио, не затевайте ссоры.
      — Я ему сверну голову!
      — Только не здесь. Сейчас начнут танцевать, и мы выйдем.
      Галка видела, как к капитану третьего ранга подошла Пустовойтова и стала что-то говорить. Капитан хмыкнул и кивнут головой. Галка прислушалась, но Пустовойтова уже отошла.
      — Господин капитан, как вам удалось провести корабль по Дунаю? — продолжая прерванный разговор, спросил один из офицеров.
      — О, это было нелегко. Пришлось снять все вооружение и стать на поплавки.
      — Правда, что вы представлены за это к Железному кресту?
      — А вы полагаете, что только итальяшки могут получать немецкие боевые ордена?
      Равера сжал кулак здоровой руки. Заиграла радиола. Капитан повернулся к Галке.
      — Фрейлейн, я танцую с вами.
      — Я обещала этот танец моему другу, — возразила Галка, беря Марио под руку.
      — Вот как! — капитан подошел к ней. Он был изрядно пьян. — Вы полагаете, что этот молокосос лучше меня? Послушай, лейтенант, оставь девчонку, она не для тебя. К тому же, насколько я понимаю, она из тех, которые любят, чтобы их держали двумя руками, а у тебя действует только одна. — Он громко рассмеялся.
      Прижав к груди перевязанную руку, Марио здоровой ударил его в подбородок. Немец грохнулся на стол, ломая посуду, и опрокидывая бутылки. Музыка оборвалась. Несколько офицеров бросились на помощь капитану, но, разглядев огромную фигуру итальянца, остановились на полпути. Гости встревоженно перешептывались. Капитан неподвижно лежал на столе среди грязных тарелок и разбитых бокалов.
      Прошла минута, другая. Наконец вперед вышел адъютант Рейнгардта.
      — Лейтенант Равера, явитесь к адмиралу. Он ждет вас в соседней комнате. Госпожу Ортынскую тоже приглашают туда.
      В боковой, сравнительно небольшой комнате на диване сидел Рейнгардт. Адмирал курил длинную сигару, пуская дым причудливыми кольцами.
      — Лейтенант Равера, вы недостойно вели себя, — медленно проговорил он.
      — Господин адмирал…
      — Молчать! Я повторяю, вы вели себя неподобающим образом и должны понести наказание. Я уточню степень вашей вины я приму решение. А сейчас отправляйтесь домой, вы пьяны.
      — Я не пьян, господин адмирал.
      — Молчать! Убирайтесь отсюда.
      — Господин Рейнгардт, — вступилась Галка. — Лейтенант не виноват. Капитан третьего ранга оскорбил его.
      — Расскажите, как было. Да вы садитесь, садитесь, милая Неда. — Адмирал указал на стоящее в стороне кресло.
      Галка оглянулась — Марио в комнате уже не было. Какое-то тревожное предчувствие охватило ее. Но делать нечего — она села и принялась рассказывать о скандале. Рейнгардт пускал кольца дыма и задавал незначительные вопросы. Галке показалось, что он нарочно затягивает разговор.
      В комнату вошел адъютант.
      — Господин адмирал, некоторые гости уходят.
      — Кто именно?
      — В основном русские.
      — Отлично.
      Галка поднялась.
      — Мне тоже надо идти.
      — Нет, нет. Банкет продолжается. Я еще должен выпить за ваш успех, милая Неда.
      В зале снова включили радиолу. Рейнгардт встал.
      — Разрешите пригласить вас.
      Галке пришлось идти с ним танцевать. Она заметила, что в зале остались только немецкие офицеры и несколько девушек-хористок. Солдаты в поварских куртках убирали грязную посуду и ставили на столы новые бутылки. Краем глаза она увидела, как в стороне мелькнуло платье Пустовойтовой. Галка вдруг подумала, что скандал за столом, уход части гостей, подозрительное перешептывание ресторанной певички с офицерами и этот нескончаемо-долгий танец со старым адмиралом имеют какую-то связь. Надо было что-то предпринять. Но Галка не знала, откуда надвигалась опасность.
      — Господин адмирал, у меня кружится голова, — обрывая танец, сказала она. — Здесь очень жарко.
      — Я же вам говорила, — раздался голос Пустовойтовой. — Так она всегда начинает.
      Галка оглянулась. Подвыпившие офицеры обступили ее. Среди них была и певичка.
      — Господа! — крикнула она. — Сейчас Галина Ортынская исполнит ариозо и танец Русалки из одноименной оперы.
      — Только и всего! — разочарованно протянул подполковник с маленькими черными усиками над вздернутой губой.
      — О, это очень пикантный номер! — усмехнулась Пустовойтова. — Ортынская исполняет его в костюме русалки.
      Офицеры загоготали. Галка отшатнулась.
      — Господин адмирал, это провокация.
      Рейнгардт, хихикая, попятился от нее.
      — Милая Неда, не скромничайте. Говорят, вы в таком виде уже танцевали перед итальянскими моряками.
      — Это неправда!
      — Она, как всегда, ломается, — подзадоривала офицеров Пустовойтова. — Хочет, чтобы ей помогли раздеться.
      Кто-то, давясь от смеха, крикнул:
      — Шульц, помогите ей!
      Подполковник с маленькими усиками подскочил к Галке и дернул ее за ворот — платье затрещало. Девушка толкнула подполковника в грудь. Но ее схватили за руки, стали срывать платье. Комната поплыла перед глазами: столы, бутылки, пьяные физиономии офицеров, хихикающий старик-адмирал — все завертелось в каком-то неистовом круговороте.
      — Господа, что здесь происходит? — донесся до нее встревоженный голос.
      — Не мешайте, господин тенор. Так будет лучше для вас.
      Прямо перед собой Галка увидела Кулагина, взъерошенного, без галстука, в измятой рубашке, забрызганной вином. Кулагин оттолкнул от нее офицеров. Они угрожающе зашумели.
      — Он злоупотребляет положением хозяина!
      — Актеришка, как ты посмел толкнуть меня!
      — Ганс, убери этого идиота.
      — Господин адмирал, — побледнев, обратился Кулагин к Рейнгардту, — я требую прекратить это безобразие.
      — Требовать здесь могу только я! — взвизгнул Рейнгардт. — Не забывайтесь! А потом, какое вам дело до Ортынской?
      Кулагин посмотрел на Галку так, словно он видел ее впервые, и отступил на шаг. Порыв негодования угасал.
      — Пусть лучше убьют… — прошептала девушка.
      Какая-то тень пробежали по лицу тенора. Он решительно повернулся к адмиралу.
      — Я требую, чтобы Галину Ортынскую оставили в покое и извинились перед ней, — твердо сказал он. — Она — моя невеста.
      Недовольный гул голосов смолк. Наступила тишина. Из-за спин опешивших офицеров вышел Хюбе. Не в пример другим, он твердо держался на ногах.
      — Что я слышу, Галина Алексеевна, вы — невеста?
      Галка еще не пришла в себя, она не совсем ясно представляла смысл происходящего, но понимала, что надо ответить утвердительно.
      — Да.
      Хюбе улыбнулся, показывая свои ровные зубы.
      — А вы не находите, Сергей Павлович, что ваша нареченная ведет себя по меньшей мере странно, — обратился он к Кулагину. — Сюда она явилась с итальянским офицером, в то время как вы…
      — Это мое дело, господин майор, — оборвал его Кулагин, но тут же, словно испугавшись своей резкости, улыбнулся. — До свадьбы мы предоставили друг другу относительную свободу действий.
      — А после свадьбы?
      — Господин майор!..
      — Прошу прощения. Но скажите, если не секрет, когда вы собираетесь венчаться?
      — Через неделю, — выпалил Кулагин.
      — О, неделя — большой срок. За это время многое может измениться, — усмехнулся Хюбе.
      — Вот именно, — подхватил коренастый капитан третьего ранга. Он уже оправился после взбучки, полученной от Марио, и даже успел залепить пластырем разбитую скулу. — Я должен получить какую-то компенсацию за то, что защитил вашу невесту, господин певец, от итальянского орангутанга. Черт побери, я хочу погулять на русской свадьбе!
      — Через неделю… — начал Кулагин.
      — К черту вашу неделю! Мой эсминец завтра выходит в море. Ради меня вы сегодня же должны сыграть свадьбу! Пошлите за священником. Я готов быть посаженным отцом.
      Предложение понравилось офицерам. Все разом зашумели.
      — Венчать артистов!
      — Ганс, иди за попом!
      — Где я его найду ночью?
      — Гестапо должно находить кого угодно и когда угодно.
      — Смотри, не приведи по ошибке раввина.
      Галка смутно помнила, что было дальше. Два гестаповских офицера привезли перепуганного католического священника. Немного оправившись от испуга, он сказал, что не может венчать православных. Ему пригрозили пистолетом, и обряд начался. У лестницы, ведущей на второй эта, ж, выстроился гарнизонный оркестр, поднятый по тревоге адъютантом Рейнгардта. Толстый интендант из главной комендатуры привез ящик французского коньяка в дополнение к батареям бутылок, стоящим на столе.
      Галке казалось, что она сходит с ума. Кулагин вначале чувствовал себя неуверенно, но после венчания перед наспех сооруженным из водочных ящиков алтарем стал быстро пьянеть. Правда, он еще успел шепнуть «невесте»: «Не забудь, что меня зовут Сергеем». Но затем совершенно охмелел: чмокал Галку в щеку и говорил, что возьмет ее с собой в турне по Европе. Потом, обняв посаженного отца — капитана третьего ранга, — запел какую-то унылую песню. Капитан бил себя в грудь и говорил, что еще покажет себя, что максимум через месяц он получит Рыцарский, а вся его команда — Железные кресты.
      В боковой комнате для сотрудников главной комендатуры и гестапо Пустовойтова исполняла танец русалки. Армейских офицеров туда не пустили — не хватило мест.
      Кулагин с капитаном чуть ли не силой заставили Галку выпить полный стакан коньяку. Пьянея, она вдруг подумала о дель Сарто. Если б он был с ней, ничего подобного бы не случилось.
     
      Обер-лейтенант Вольфингаген решил спуститься под воду рано утром. Несколько предыдущих спусков, во время которых он со своей легководолазной группой выборочно обследовал молы, убедили его в том, что разгадку таинственных взрывов надо искать в другом месте. Однако он не торопился сообщать об этом начальнику гарнизона и порта. Вице-адмирал Рейнгардт, напуганный последней диверсией, требовал от Вольфингагена сплошного осмотра подводных оснований всех молов и скал, ограждающих акваторию порта. Но обер-лейтенант, прокорпев два дня над гидрографическими картами и планами портовых сооружений, решил действовать по-своему. Он имел на то особые полномочия.
      Стоящая перед ним задача была необычной — методы и сроки решения ее не предусматривались никакими инструкциями, а потому Вольфингаген целиком положился на свою интуицию разведчика и водолаза.
      Автономное водолазное снаряжение имело один существенный недостаток — человек, ушедший в нем под воду, терял всякую связь с поверхностью. Вольфингаген перед спуском попросил оповестить вахтенных начальников, стоящих на внутреннем рейде судов, о начале водолазных работ. Такая предосторожность была нелишней: весть о непрекращающихся диверсиях в порту с непостижимой быстротой проникала на заходящие в гавань суда, порождая среди их команд нервозность. В общем-то неплохая идея периодической подводной бомбежки на некоторых кораблях была доведена до абсурда — при малейшем всплеске вахтенные минеры сбрасывали за борт глубинные бомбы, рискуя подорвать свой же корабль и глуша в воде все и вся…
      Море, остывшее за ночь, было холодным. Вольфингаген предусмотрительно надел костюм из губчатой резины. Солнце только что показало свою красную макушку, и его лучи косо скользили по воде, едва проникая на глубину пяти метров. Но Вольфингаген нарочно выбрал этот ранний час. Вместо тяжелых свинцовых ботинок, удерживающих водолаза на дне, он укрепил на ногах резиновые ласты, позволяющие сравнительно быстро передвигаться. Однако Вольфингаген не спешил: опустившись на несколько метров, он поплыл вдоль линии причалов, медленно работая ногами. Время от времени он переворачивался на спину и тогда прямо над собой видел колышущуюся пленку поверхности. Стоящие на якорях корабли казались ему огромными скалами, возвышающимися на фоне неба. Когда скалы-корабли надвигались слишком близко, Вольфингаген забирал в сторону.
      Низко осаженный бесконечно длинный корпус эскадренного миноносца, словно глухая монастырская стена, вырос перед ним. Отсутствие сетевого заграждения удивило Вольфингагена, и он вспомнил самоуверенное лицо командира эсминца, которого видел вчера в кабинете начальника порта. «Надо будет сказать Рейнгардту, — подумал он. — Беспечность — не лучшее качество моряка. Но пока что осмотрю киль этого франта — не подвесили ли ему „сюрприз“ с часовым механизмом?»
      Достигнув носа корабля, он лег на спину и включил сильный аккумуляторный фонарь. Течение неторопливо несло его к корме Луч света скользил по гладкому, еще не успевшему обрасти ракушками килю. Когда до кормы осталось не больше пяти сажен, неожиданно, оглушив водолаза, загромыхал двигатель корабля. Вольфингаген отпрянул в сторону и быстро заработал ногами, стараясь отплыть как можно дальше. Но на его счастье огромные лопасти гребного винта даже не дрогнули. Через несколько секунд двигатель смолк. «Холостой пуск. Опробывают машины», — понял Вольфингаген и облегченно выругался про себя. Он с удовольствием сделал бы это вслух, но рот был плотно закрыт резиновыми загубниками. Обер-лейтенант уже поворачивал обратно — пусть эти болваны на эсминце сами беспокоятся о себе, — когда ему показалось, что в блеклой полумгле, где-то под самым винтом, мелькнула тень большой рыбы. «Повезло нам с тобой, рыбешка, — подумал Вольфингаген, — этим болванам ничего не стоило провернуть винт, и тогда из нас получился бы фарш».
      Однако уже через полчаса он забыл об этом эпизоде, целиком уйдя в работу, ради которой спустился под воду. Солнце, поднимаясь над горизонтом, все глубже погружало свои лучи в толщу воды. Можно было уже работать на дне, и Вольфингаген занялся обследованием подводных оснований тех причалов, которые соприкасались с береговыми породами. Одна мысль, мелькнувшая еще в Берлине, когда он только узнал о здешних событиях, за последние дни все чаще и чаще приходила на ум. Своим предположением Вольфингаген не делился ни с кем, как сознавал, что оно может показаться странным и даже несколько несерьезным…
      Основание причальной стенки 15-й пристани было покрыто слоем водорослей, наростами темного подводного мха, колониями разнокалиберных моллюсков-прилипал; в глубоких, разъеденных морем щелях, между большими грубо отесанными камнями диорита прятались маленькие сердитые крабы. Вольфингаген ощупывал кладку, просовывал руку в узкие щели и даже кое-где счищал водоросли. Казалось, в его поисках не было никакой системы: он то подолгу задерживался на одном месте, осматривая какую-нибудь незначительную выемку в стене или скобля кинжалом камень; то плыл дальше, не обращая внимания на подозрительные углубления в основании причала. Так прошло некоторое время. Вольфингаген не обнаружил ничего. Но тем не менее он был доволен осмотром. Он и не надеялся так вот, сразу, найти то, что искал. Он только хотел еще раз на месте убедиться в обоснованности своего предположения. Результаты обследования превзошли все ожидания. Здесь, у основания 15-й пристани, напористая морская вода в некоторых местах расширила зазоры между глыбами диоритовой кладки и, устремляясь дальше, пробила в пласте берегового ракушечника своеобразные галереи. Галереи были узкими только в начале, — там, где твердый диорит неохотно уступал дорогу морю, а дальше, где залегали податливые береговые породы, вода вымывала целые пещеры.
      Можно было возвращаться. Но перед тем как подняться на поверхность, Вольфингаген обдумывал предстоящий разговор с начальником гарнизона и порта. Полномочия полномочиями, но ссориться с адмиралом пока не стоит. Все-таки полной уверенности в успехе нет.
      Неподалеку от основания причальной стенки среди ржавого железного хлама, покрывавшего дно, обер-лейтенант отыскал большую чугунную болванку, неизвестно как попавшую сюда, и присел. Во всей строго размеренной конструкции своих рассуждений он видел один пробел. Допустим, что подводные диверсанты используют одну из выдолбленных морем подземных галерей. Но тут невольно всплывает вопрос — как далеко может углубляться такая галерея в берег. На 50, 100, 150 метров? При любом из этих вариантов галерея должна оканчиваться где-то на территории порта. Если принять во внимание, что в зону порта никого, кроме военнослужащих, не допускают, — заключенных специального концлагеря можно смело сбросить со счетов, — то надо предположить, что в диверсиях замешан кто-то из своих. Это-то и не укладывалось в голове обер-лейтенанта. Ну кто из немцев пойдет на такое? Однако, почему он думает только о немцах? В порту ежедневно шатаются союзные морями — итальянцы, румыны. От них можно ожидать любой пакости. Взять хотя бы тех же итальянцев из отряда МАС. Кто-кто, а они-то отлично знают водолазное дело. Штурмбаннфюрер Хюбе, говорил, что среди них немало подозрительных типов. Хюбе можно верить. У него есть чутье…
      Размышления Вольфингагена были прерваны. Что-то насторожило его. Вначале он даже не понял что. Блекло-серая масса воды, обступавшая его со всех сторон, по-прежнему казалась застывшей, и только проворные мальки ставриды нарушали величественный покой шестнадцатиметровой глубины. Но вот слева на мутно-темном фоне причального основания мелькнула какая-то тень. Обер-лейтенант инстинктивно сжал рукоять кинжала. «Рыба, — попытался успокоить он себя, пристально вглядываясь в толщу воды. — Просто большая рыба, та, что крутилась под винтом эсминца». Вольфингагену даже показалось, что в расплывчатой полумгле он различает тупую морду и большие плавники. Но уже в следующее мгновение он вздрогнул и, быстро соскользнув с чугунной болванки, присел на корточки. В каких-то десяти метрах от себя он совершенно отчетливо увидел фигуру человека в легководолазном костюме. Ошибки быть не могло. Никто из портовых водолазов не спускался под воду. К тому же наметанный глаз обер-лейтенанта сразу отметил незнакомую конструкцию кислородно-дыхательного прибора.
      Человек остановился у причального основания, коснулся рукой его облицовки и, не отрывая ладони, словно лаская камень, пошел вдоль стены. Через какое-то мгновение он уже расплылся в полумгле. Не раздумывая, Вольфингаген рванулся следом. Он рассчитывал нагнать неизвестного водолаза за несколько секунд: тот, как обер-лейтенант успел заметить, был обут в неуклюжие, со свинцовым грузом ботинки. В такой обуви далеко не уйдешь. Что есть сил работая ластами, Вольфингаген быстро плыл вдоль причального основания, поднявшись метра на четыре над песчаным дном.
      Под водой, как в воздухе, лучше всего нападать сверху, а обер-лейтенант готовился к нападению. Вольфингаген не сомневался в исходе предстоящей схватки. За него было все: высота, скорость, внезапность; он в совершенстве владел приемами рукопашной борьбы и прекрасно ориентировался под водой. Однако схватка не состоялась: неизвестный водолаз, так неуклюже и медленно передвигавшийся по дну в своих тяжелых ботинках, исчез. С быстротой торпеды Вольфингаген проплыл метров сто, вернулся назад, опустился ниже и снова проделал тот же путь, но водолаз как будто растворился. Обер-лейтенанту стало по себе. С каким-то неприятным, пугающим чувством, с которым человек обнаруживает у себя опасную болезнь, он подумал о галлюцинации. Но вдруг на песке у подножия причального основания он заметил неглубокую, полуовальную лунку, стираемую на глазах давлением воды. Вольфингаген едва не вскрикнул. След! Позабыв об осторожности, он зажег фонарь. След водолазного ботинка! Это не была галлюцинация — пальцы ощупали хрупкую кромку вмятины. Но почему след упирается в каменную кладку? Перед мысленным взором немца возник силуэт неизвестного водолаза и отдельно — его рука, скользящая по глыбам диоритовой кладки. Вольфингаген, словно притянутый магнитом, припал к стенке. Раня ладони об осколки ракушек, он лихорадочно ощупывал камни. «Где-то здесь! Это должно быть где-то здесь!» — твердил он про себя.
      Вольфингагена тряс озноб. То, что он испытывал, трудно было назвать одним словом — охватившее его чувство можно сравнить только с чувством охотника, много часов идущего по следу олененка и вдруг столкнувшегося с великолепным лосем. Радость большой удачи, азарт погони, предвкушение победы — все это одной хмельной волной ударило в голову.
      Открытия следовали одно за другим: шляпка стального болта, обнаруженная среди водорослей между диоритовыми глыбами, оказалась ключом; один из больших камней кладки ушел в глубь стены, открывая лаз в заполненную водой галерею, или, вернее, подводный тоннель, не очень просторный, но достаточно широкий, чтобы мог туда вплыть человек с кислородными баллонами на спине. Стены и низкий потолок тоннеля — только и следи, чтобы не ударить голову, — были неровны, но в иных местах рука нащупывала следы инструментальной обтески.
      Кромешная темнота, обступившая со всех сторон, подействовала на Вольфингагена отрезвляюще. Он решил выбраться из тоннеля. Безрассудство не есть храбрость. Через час он вернется сюда со своими водолазами, и тогда можно будет без особого риска распотрошить эту нору.
      Но обер-лейтенанта ждал неприятный сюрприз — пока он исследовал горловину тоннеля, огромная глыба диорита, движимая скрытым механизмом, стала на свое место, наглухо закрыв выход. Вольфингаген долго искал ключ потайного замка, — все было напрасно. Он оказался в каменном мешке, наполненном водой. Однако Вольфингаген не растерялся. За свою жизнь, богатую приключениями, он не раз встречался с опасностью и при этом всегда проявлял удивительное хладнокровие. «Будем считать, что я не менял своего решения и не возвращался назад», — успокоил он себя.
      Вольфингаген не мог точно определить, какое расстояние проплыл в темноте, осторожно ощупывая стены и едва шевеля ластами, однако был уверен, что тоннель выходит за пределы набережной. Припоминая расположение береговых построек в районе 15-й пристани, он пришел к выводу, что тоннель должен кончиться где-то под пакгаузами итальянского интендантства. Этот вывод перекликался с другим, к которому обер-лейтенант пришел несколько ранее. «Теперь-то я уже готов держать пари, — по привычке подумал Вольфингаген, — что в том деле замешан кто-то из итальянцев или человек, который выдает себя за такового…»
      Тоннель расширился — руки уже не дотягивались до стен. Проплыв еще несколько метров, Вольфингаген попытался достать потолок, но, даже встав на ноги, не смог сделать этого. Вскоре он наткнулся на стену. Она закруглялась, и обер-лейтенант, идя вдоль нее, вернулся на то место, откуда выплыл, — он угадал его по резко снижающемуся каменному своду, о который больно ударился в темноте. Тогда, отступая назад, он слегка оттолкнулся ото дна и осторожно начал всплывать, выставив перед собой одну и подняв над головой другую руку.
      Вольфингаген уже понял, что тоннель окончился небольшим, но довольно глубоким водоемом.
      Он благополучно вынырнул из воды, но ничего не увидел — на поверхности было так же темно, как и внизу. Бесшумно работая ластами, обер-лейтенант поплыл к берегу, но берег оказался все тем же нависающим над головой сводом из пористого ракушечника. «Кажется, я попал в грот. Здесь где-то должен быть выход». Следующая попытка выбраться из воды увенчалась успехом: сделав несколько гребков, он снова ощупал отвесный берег и примерно на высоте полуметра над поверхностью водоема обнаружил каменный карниз. Едва взобравшись на карниз, он сорвал с себя маску и вдохнул сырой затхлый воздух подземелья. Почувствовав легкое головокружение, прислонился к шершавому выступу свода. Впрочем, отдыхал он недолго. Уже через минуту он расстегнул ремни и, стараясь не шуметь, снял с себя ненужные теперь баллоны и ласты. Постоял, прислушался. В гроте было так же тихо, как и темно. Но Вольфингаген не поверил этой тишине. Он вытащил из ножен кинжал и, осторожно ступая, каждое мгновение готовый отпрянуть назад, двинулся по узкому карнизу. Идти пришлось боком, прижимаясь спиной к стене грота. Темнота таила угрозу. Протяжный стонущий скрип заставил его вздрогнуть. Рука с кинжалом взметнулась над головой. Но тревога оказалась напрасной — просто карниз перешел в дощатый настил, который скрипел и гнулся под тяжестью тела.
      Откуда-то сверху упала тяжелая капля. Нога уперлась в деревянную ступеньку, а рука нащупала перила. Начался подъем по ветхой, вздрагивающей при малейшем движении лестнице. Выход был где-то близко. Обер-лейтенант приободрился. Он не был трусом, но безмолвная темнота грота все же действовала на нервы. Однако теперь можно было считать, что он уже выбрался из этой чертовой ловушки. Вольфингаген подумал, что в общем-то все получилось не так уж плохо. Если даже диверсии, успел улизнуть, его карты все равно биты. Конечно, было бы хорошо схватить его сейчас, без этого триумф обер-лейтенанта Эрнста Вольфингагена будет неполным. Но эту часть успеха, видимо, придется разделить с штурмбаннфюрером Хюбе — засады относятся к его компетенции.
      Прогнившая ступенька треснула под ногой. Вольфингаген едва удержался на лестнице. Черт возьми, в последнюю минуту тут можно сломать себе голову! Уже не таясь, он включил фонарь. Сноп света выхватил из темноты купол каменного свода, в котором зияло отверстие коридора. Наконец-то! Обер-лейтенанту даже показалось, что где-то в глубине коридора маячит отблеск дневного света. Перемахнув через две ступеньки, Вольфингаген очутился на небольшой площадке, прилепившейся чуть ли не под самым потолком грота, у входа в довольно высокий коридор. Он уже занес ногу, чтобы переступить с шаткой, ненадежной лестницы на каменный пол коридора, когда внезапно ощутил чье-то присутствие. Он не услышал ни единого звука — в гроте по-прежнему стояла глухая, давящая тишина, — и тем не менее Вольфингаген готов был поручиться, что за его спиной стоит человек. Совсем рядом. Обер-лейтенант даже почувствовал на затылке его дыхание…
      Если бы Вольфингаген задумался над тем, как мог стоящий позади человек неслышно следовать за ним в темноте по узкому, осыпающемуся карнизу и скрипучей, прогнившей лестнице, он, возможно бы, усомнился в достоверности своих ощущений, равно как и в самом существовании преследователя. Но Вольфингагену некогда было думать. Даже не погасив фонарь, он, почти без размаха, резко повернувшись телом, изо всей силы ударил кинжалом туда, где, ему казалось, стоит человек. Но кинжал только рассек воздух. Потеряв равновесие, обер-лейтенант попытался откинуться назад, чтобы упасть в коридор, грохнулся затылком о стену и потерял сознание. Он не услышал отчаянного треска рушившейся под ним лестницы, не услышал и всплеска воды, принявшей его тело…
     
      Галка очнулась на кровати в незнакомой комнате. Голова болела тупой ноющей болью, но девушка сразу вспомнила, что произошло на банкете. Отвращение к самой себе было ее первым чувством. Руки инстинктивно скользнули вдоль тела. Нет, она одета, а кровать — Галка только сейчас поняла — не разобрана. Это немного успокоило. Галка даже попыталась подняться, но тело, налитое какой-то гнетущей тяжестью, не слушалось ее. Она едва приподняла голову и тотчас же уронила ее на подушку. Однако она успела заметить, что в комнате никого нет. Налево от окна, за которым брезжил рассвет, ей была видна невысокая, до половины застекленная дверь. Через матовое стекло, комнату пробивался электрический свет. За дверью журчала вода. «Ванная, — догадалась она. — Кулагин приводит себя в чувство после вчерашней попойки. Жених! Нет — уже муж… Как глупо получилось!.. Кулагин…» Вот уж о ком она никогда не думала. Конечно, он меньше всего виноват в том, что произошло. Он даже, можно сказать, спас ее. Зачем он напоил ее?.. Голова раскалывается на части… Кулагин — бездарный артист… Что она скажет бабушке? А Гордееву?.. Турне по Европе… Смешно… Его надо теперь звать Сергеем, Сережей…
      Мысли путались. Тошнило. Предметы плыли перед глазами, то уменьшаясь, то увеличиваясь в объеме. Ей показалось, что высокая изразцовая печь движется по комнате. Потом Галка забылась тяжелым сном.
      Разбудил ее какой-то шум. Было совсем светло. Она повернула голову и увидела Кулагина. Он стоял к ней спиной у раскрытого настежь окна. Свежий, пахнущий морем воздух порывами врывался в комнату. На Кулагине были шерстяной свитер и неизменный шарф. «Горло боится застудить», — невольно усмехнулась Галка.
      За окном тяжело ударило, будто лопнула огромная лампа. И тогда Галка поняла, что это взрыв — второй взрыв, первый разбудил ее. Она вскочила и подбежала к окну. Кулагин посторонился.
      — Война не забывает этот город, — медленно, словно в раздумье, сказал он.
      Галка не ответила, даже не взглянула на него. Из окна далеко вокруг было видно море: белые барашки волн и низкие серые тучи, простертые до самого горизонта. Шел дождь. Но все это она заметила потом, а первые несколько минут Галка видела только одно — вставший на дыбы и быстро погружающийся в воду немецкий эсминец. Коренастый капитан третьего ранга с бесцветными глазами успел всего лишь на полмили отойти от берега. Ему уже не суждено было получить вожделенную награду. Ни ему, ни его команде…
      В порту истошно завыла сирена. Кулагин решительно отстранил Галку и закрыл окно.
      — В наше время опасно быть любопытным, — заметил он, морщась, словно от зубной боли.
      — А вы не из храбрых, Кулагин, — насмешливо сказала Галка.
      — Достаточно, что я играю героев на сцене.
      — И, надо сказать, играете их отвратительно,
      — Приятно это слышать от молодой жены.
      Галка покраснела.
      — Ну вот что, Кулагин. Я благодарна вам за вчерашнее. Но надеюсь, вы не приняли всерьез ту отвратительную комедию, в которой нам пришлось играть.
      — Кому — как, а мне вчера досталась роль дурака.
      Галка вспыхнула.
      — Вы уже раскаиваетесь?
      — Конечно. Мне не следовало вмешиваться в эту историю.
      У Галки от обиды задрожали губы. Ей очень хотелось ударить его по лицу, как тогда на улице.
      — Вы… ты… — Она не сразу даже нашла нужные слова. — Ты жалеешь, что помешал тем скотам надругаться надо мной?!
      Кулагин пожал плечами.
      — Я жалею только себя. Один мой приятель говорил, что певец должен беречься двух напастей: ангины и женитьбы. Теперь я понимаю, что он был прав.
      Галка вскипела.
      — Неужели ты думаешь, что я действительно стану твоей женой?! Да ты мне просто противен!
      Что-то дрогнуло в его лице. Галке даже показалось, что Кулагин немного покраснел. Но вот он снова усмехнулся знакомой ей невеселой усмешкой.
      — Благодарю за откровенность. Замечу только, что я тоже не в восторге от нашего брака.
      — Что ж, тем лучше, — сказала Галка и, сделав над собой усилие, примиряюще добавила: — Будем считать, что ничего не произошло.
      — Но будут ли так считать адмирал Рейнгардт и все те, кто был вчера здесь? — возразил он. — Не посчитают ли они себя одураченными?
      Галка не нашла, что ответить. Про себя она должна была признать, что Кулагин прав.
      — Коль вчера уж так получилось, — продолжал Кулагин, — давай договоримся: перед людьми ты будешь себя вести, как моя жена. Не в моих, да и не в твоих интересах распространяться о действительном положении вещей.
      Галка винила только себя. Зачем она поехала на этот проклятый банкет! Что за дикий вздор пришел ей вчера в голову. Хорошо, что все так кончилось. Впрочем, до конца еще далеко. Не велика радость быть — пусть даже только в глазах людей — женой человека, за которым утвердилась репутация немецкого прихлебателя, пьяницы и пошляка. Что она скажет бабушке?
      Галка тяжело вздохнула.
      Вот уже больше двух часов она бродила по городу, не решаясь идти домой. Раньше дурная слава не особенно тревожила ее. Конечно, ей было нелегко, она была уверена, что рано или поздно бабушка, соседи, знакомые узнают правду. Но вот историю своего скоропалительного замужества она, пожалуй, никогда не сможет объяснить. А если и сможет, то вряд ли ей поверят, что все было так.
      Вспомнив, что ей сегодня надо быть на репетиции, девушка с облегчением подумала, что разговор с бабушкой можно отловить до вечера.
      В вестибюле театра она встретила Кулагина.
      — Галя, — сказал он. беря ее об руку, — сейчас нас будут поздравлять и все прочее… Надеюсь, ты помнишь уговор?
      — Я все помню, Кулагин.
      — Ну и отлично. Да, еще одна деталь. Вот, надень. — Он протянул ей обручальное кольцо.
      — Оно золотое?
      — Нет, бутафорское.
      — Не злись, Кулагин. Меня просто интересует, сколько оно стоит. Я ведь понимаю, что ты вынужден был его купить. Я тебе верну деньги.
      Кулагин недобро посмотрел на нее и сухо сказал:
      — К мужу принято обращаться по имени. Напоминаю, что меня зовут Сергеем. А кольцами я не торгую.
      — Ну что ж, тогда я возвращу его тебе, — делая вид, что не замечает плохо скрытого раздражения Кулагина, сказала Галка. — Не сейчас, конечно, но верну,
      — Дело твое.
      Во время репетиции к Галке подошел старичок швейцар.
      — Вас спрашивает какой-то господин, — улучив момент, тихо сказал он и подал визитную карточку. «Рудольф фон Береншпрунг. Экономический советник рейхскомиссариата», — прочла Галка.
      — Вы уверены, что это мне?
      — Вам, Галина Алексеевна, — прошептал швейцар, косясь в сторону Кулагина, который в пяти шагах от них разговаривал с дирижером. — Он дожидает в вашей уборной. Говорит, что только приехал и очень желает видеть вас.
      Галка недоуменно пожала плечами, но все же пошла за кулисы.
      В ее уборной на кушетке, прикрывшись журналом, сидел представительный мужчина в роговых очках. У него были пышные, начинающие седеть усы. На туалетном столике лежали его толстая трость с костяным набалдашником и мягкая шляпа.
      — Вы хотели меня видеть, герр Береншпрунг? — спросила Галка.
      Мужчина опустил журнал и кивнул на дверь.
      — Закрой.
      Если бы не голос, Галка, пожалуй, не узнала бы Гордеева. Она нарочно долго возилась у двери, готовая сгореть от стыда при мысли, что вот сейчас должна рассказать Леониду Борисовичу о том, что произошло вчера на банкете.
      — У меня мало времени, — негромко начал Гордеев. — Да и тебе неприлично задерживаться с посторонним мужчиной. Даже если этот мужчина — экономический советник рейхскомиссариата. Правда, говорят, твой муж не очень ревнив…
      — Дядя Леня! — В голосе Галки слышалось отчаяние.
      — Не перебивай. Обстоятельства сложились так, что я должен срочно уходить из города. В другое время я бы потребовав чтобы из города ушла ты. Ты наделала много глупостей, в числе которых твое замужество занимает не последнее место.
      — Но я была вынуждена это сделать!
      — А кто тебя принуждал ехать на банкет?
      — Я думала… Но так получилось… Кулагин хотел выручить меня… — не глядя на Гордеева, бормотала Галка.
      — Как получилось, мне уже известно. Возможно, Кулагин поступил так из хороших побуждений. Возможно — по другой причине. Не знаю. Как бы то ни было, но я жалею, что поручил тебе связь с портом.
      — Вы не доверяете мне? — отшатнулась Галка. Она побледнела, губы вдруг стали сухими.
      — К сожалению, сейчас заменить тебя некем, — сухо проговорил Гордеев. — Но после того как ты встретишься с сапожником, а это надо сделать не позже понедельника, ты немедленно покинешь город.
      — Значит, я пойду на связь?
      — Да. Теперь насчет доверия. В той эстафете, которую передаст тебе сапожник, будут сведения, добытые ценою отчаянного риска, быть может, даже ценою жизни многих людей, сведения, крайне необходимые нашему командованию. Речь идет о немецкой линии береговых укреплений в районе города и порта.
      — Я не подведу, — тихо сказала Галка.
      — Ты эти дни будешь жить у Кулагина? — оставляя без внимания ее заверение, спросил Гордеев.
      — Не знаю.
      — Значит, у него.
      — Да, так, наверно, будет лучше. Но, поверьте, дядя Леня, это фиктивный брак.
      — Меня не интересуют интимные подробности. Где живет Кулагин?
      — Соборный переулок, девять.
      — Бывшее кафе Георгиоса?
      — Да.
      — Г-м. Интересное совпадение. — Гордеев встал и прошелся до комнате. Он взял со столика шляпу и трость, неторопливо натянул перчатки и, отрываясь от каких-то своих мыслей, спросил:
      — Ты хорошо знаешь Корабельный поселок?
      — Неплохо. Правда, я давно там не была.
      — Да, там многое изменилось за это время. Ты помнишь, где была грязелечебница?
      — Около лимана.
      — Правильно. Ее уже нет — сожгли. Но если считать от этого места по левую сторону лимана, — шестой дом. Когда получишь эстафету, отыщешь этот дом. Спросишь Петра Отрощенко. Скажешь, что ты от меня. Эстафету отдашь ему. У него останешься на пару дней. Потом он переправит тебя куда надо.
      — Куда, дядя Леня?
      — Он знает куда.
      К концу репетиции приехал Логунов. Он пригласил Галку и Кулагина в кабинет директора, где, считая, что подготовил приятный сюрприз, вручил «молодоженам» свидетельство о браке. Как ни странно, этот документ, на котором стояла круглая печать, подействовал на Галку удручающе.
      Покончив с официальной частью, Логунов достал из шкафа бутылку водки и рюмки.
      — После вчерашнего не мешает опохмелиться, — подмигнул он.
      — Можно, — согласился Кулагин.
      От водки Галка отказалась. Кулагин и Логунов выпили.
      — Провели вы меня, ей-богу, провели, — подмигивая одновременно обоими глазами, говорил Логунов. — Вот уж не думал, что вы симпатизируете друг другу. Что ж, рад, очень рад за вас. Надеюсь, что брачный союз пойдет на пользу союзу творческому. Вам есть чему поучиться друг у друга.
      — Чему я должен учиться у своей жены? — прищурясь, спросил Кулагин.
      — Сергей Павлович, вы только не обижайтесь. Поймите, дорогой: не каждый раз в зале будут присутствовать такие ценители чистого вокала, как господин Рейнгардт. Публика попроще требует от певца игры. А у вас с этим — согласитесь — не все в порядке.
      — Что же делать, если я такой бесталанный? — усмехнулся Кулагин.
      — Боже вас упаси, я такого не говорил, — замахал руками Логунов. — Адмирал Рейнгардт, да и мы все в восторге от вашего голоса. Но ваши акции поднялись бы много выше, если бы вы владели актерским мастерством так, скажем, как владеет им ваша супруга. Попробуйте, Сергей Павлович, играть. Уверяю вас — получится. Стоит только захотеть.
      — По-вашему, я не хочу?
      — Я этого не говорил. Но, признаться, у меня сложилось мнение, что у вас имеется какое-то своеобразное, я бы сказал, нигилистическое отношение к актерскому искусству. Появляясь на сцене в наряде Канио, вы остаетесь все тем же Кулагиным. И мне кажется, что вы нарочно сдерживаете себя, словно боитесь перестать быть самим собой.
      — Ну, знаете ли! — вспылил Кулагин. — Если хотите избавиться от меня, — скажите прямо.
      — Что вы, что вы, Сергей Павлович! — испугался Логунов. — Я счастлив, что вы работаете в созданном мною театре. Но поймите, вам, начинающему певцу, надо завоевать признание широкой публики, равно как нашему, еще неокрепшему театру утвердить свое реноме. Мы должны учитывать различные вкусы. Вот я сейчас — поверите ли — ломаю голову над тем, как привлечь на спектакли солдат гарнизона. Да, да, солдат. Потому как на одних офицерах с нашим небогатым репертуаром сборы не сделаешь. Не исключено, что мы дадим пару спектаклей в воинских частях. А вы представляете, что значит ставить оперу на грубо сколоченном деревянном помосте, почти без декораций, без занавеса?
      Галка, до сих пор безучастно слушавшая разговор, насторожилась.
      — Можно было бы использовать клуб моряков. Там хорошая сцена, — еще не веря в удачу, как будто невзначай сказала она. — В районе порта, должно быть, много воинских частей.
      Логунов удивленно посмотрел на нее и вдруг всплеснул руками.
      — Галина Алексеевна, вы — молодец! Как я раньше не подумал о клубе моряков! Мы сделаем там прекрасный сбор. Я сегодня же доложу начальнику гарнизона об этой идее.
      К немалому удивлению Галки, Валерия Александровна выслушала ее сбивчивый рассказ довольно спокойно.
      — Хорошо, что нашелся порядочный человек, — сказала она. — Надеюсь, на этом ты успокоишься?
      — Бабушка, зачем так! Ты ведь ничего не знаешь!
      — Где мне знать твои дела! — нахмурилась Валерия Александровна, но тут же, смягчаясь, спросила: — Он хоть нравится тебе?
      — Нравится, — вздохнула Галка. Что другое она могла сказать?
      — Дай бог. Ну, приглашай его в дом. И не делай, пожалуйста, удивленное лицо — я же видела, как он зашел во двор.
      В прихожей обычная самоуверенность оставила Кулагина.
      — Ты обо всем бабушке рассказала? — удерживая Галку, спросил он.
      — Она знает, что ты мой муж.
      Кулагин поморщился, словно от зубной боли, и, одернув пиджак, шагнул в столовую. Галка не предполагала, что он может смущаться. Знакомясь с Валерией Александровной, он неуверенно переминался с ноги на ногу и извинялся за то, что, мол, так получилось, что, не спросив ее согласия и даже не предупредив, он так вот взял и женился на ее внучке. И хотя Валерия Александровна ответила сердито, что, дескать, сейчас не принято спрашивать согласия родных, а извиняться перед ними — тем более, Галка видела, что Кулагин произвел на бабушку хорошее впечатление. Как только Валерия Александровна вышла на кухню, Галка заметила не без ехидства:
      — Ты был сама почтительность. Я все ждала, что ты вот-вот шаркнешь ножкой.
      Кулагин посмотрел на нее так, как смотрят взрослые на дерзкого ребенка — строго, но без обиды. Ничего не ответив, он отошел к стене, на которой висели портреты в тяжелых рамах, и принялся рассматривать их.
      — Кто этот моряк с трубкой? — спросил он.
      — Мой дед.
      — А тот — другой?
      — Отец.
      — Тоже моряк?
      — Был капитаном теплохода «Казахстан».
      — Он умер?
      — Надо читать местную газету! — неожиданно заорала Галка, подошла к окну и облокотилась о подоконник. Она была зла на Кулагина, а так как Для этой злости не было видимых причин, злилась еще и на себя. Недавно она презирала его, как презирала всех, кто по своей охоте работал на оккупантов. Но если для девушек из кордебалета и хора, отдававших большую часть своего горького пайка голодным семьям, она еще могла найти слова оправдания, то такие люди, как Логунов, Пустовойтова, Крахмалюк, вызывали у нее только брезгливое чувство отвращения. К последним она сперва относила и Кулагина. Однако уже вскоре должна была отметить, что Кулагин в отличие от тех сохранил какую-то элементарную порядочность, чувство собственного достоинства. И все же она не видела большой разницы между ним и тем же Логуновым. Так было до вчерашнего злополучного банкета, до той самой минуты, когда Кулагин неожиданно вступился за нее. Теперь она обязана ему — человеку, которого еще вчера ни во что не ставила. Возможно, это и злило ее.
      Галка подняла сброшенную на пол книгу и, в который раз на день, тяжело вздохнула. Но тут же подумала, что напрасно все усложняет, что не ей судить Кулагина, что — как бы то ни было — он вправе требовать от нее если не благодарности, то во всяком случае, более любезного обращения.
      За обедом Галку словно подменили: она ухаживала за Кулагиным, как могла: подливала в его тарелку суп, уговаривала съесть еще одну котлету и даже подняла оброненную им салфетку. Кулагин настороженно косился в ее сторону, опасаясь подвоха.
      Валерия Александровна тоже обратила внимание на необычное поведение внучки, но, объяснив его по-своему, дружелюбно улыбнулась Кулагину. То, что бабушка принимает все всерьез, Галка поняла, когда на столе появилась бутылка старой мадеры, извлеченная Валерией Александровной из тайников буфета. Эта бутылка была припрятана давно и береглась для особого случая. Галка готова была убить себя за обман.
      Кулагин тоже чувствовал себя неловко. Он выпил рюмку густого маслянистого вина, но от второй отказался. Вторую рюмку Валерия Александровна выпила сама. Ее потускневшие, обрамленные печальными черточками морщин глаза потеплели, и она стала рассказывать о тех давно минувших днях, когда с итальянской оперной труппой приехала в Россию.
      — В афишах я значилась солисткой, — вспоминала Валерия Александровна. — Но петь мне больше приходилось в хоре. У меня было приятное, но несильное сопрано. Оркестр заглушал меня. Должно быть, поэтому я любила камерное пение. Особенно нравились мне романсы. Однажды в морском собрании, куда мы были приглашены, я впервые услышала романс «Выхожу один я на дорогу…» Пел его, аккомпанируя себе на гитаре, молодой флотский офицер. Пел он, конечно, по-русски, а я тогда знала не больше десятка русских слов. Но офицер пел так задушевно, с такой неподдельной грустью, что мне вдруг захотелось плакать.
      — Ну, не такой уж хороший голос был у дедушки, — заметила Галка. Ей было неприятно, что бабушка рассказывает Кулагину то, что, по Галкиному мнению, можно рассказывать только очень близким людям.
      — Много ты понимаешь! — рассердилась Валерия Александровна. — У него был великолепный голос и абсолютный слух. В двадцать первом году он получил первую премию за исполнение русских песен.
      Она встала и, не обращая внимания на знаки, которые ей делала Галка, пошла к себе в комнату и тотчас же вернулась, неся в руках гитару с черным облупившимся грифом.
      — Вот, посмотрите. — Она протянула Кулагину гитару так, что он сразу увидел витиеватые буквы дарственной надписи: «С.П.Ортынскому за лучшее сольно-вокальное выступление на любительском концерте, посвященном Международному дню солидарности трудящихся — 1 Мая. От ПУР Ч. М. Флота».
      — Тогда премии присуждались всем залом, — с вызовом сказала Валерия Александровна. — Все присутствующие, а не отдельные авторитеты судили певца. Семен Петрович специально пению не учился, и голос у него был не отработан, но ему аплодировали дольше и сильнее, чем профессионалам.
      — Это намек по моему с Сергеем адресу? — впервые назвав Кулагина по имени, спросила Галка.
      — Глупости! — прикрикнула на нее бабушка и настороженно посмотрела на Кулагина — не обиделся ли. — Я говорю о певцах, которые в те годы, прикрываясь крикливыми афишами и дипломами консерваторий, разъезжали по провинциям в погоне за длинным рублем. Так что ты напрасно принимаешь это на свой с Сергеем Павловичем счет. Вы еще не избалованы рекламой, да и консерваторий не кончали, — пытаясь обратить все в шутку, заключила Валерия Александровна.
      — Ошибаешься, — усмехнулась Галка. — Сергей учился в консерватории.
      — Но не окончил, — спокойно заметил Кулагин. — Да и учился я рывками — с большими перерывами.
      — Почему так? — поинтересовалась Валерия Александровна.
      — Работал, а работа у меня была связана с разъездами. По полгода в Ленинграде не бывал.
      — Вы ленинградец?
      — Да.
      — Немцы передавали по радио, будто они Ленинград захватили.
      — Брехня! — не сказал — отрубил Кулагин.
      Галка удивленно посмотрела на «мужа». Он сидел, отодвинувшись от стола, и, пробуя пальцами струны, настраивал гитару. Галка только сейчас заметила, что сегодня он одет проще, чем обычно, а его всегда тщательно приглаженные волосы непослушно падают на лоб.
      Валерия Александровна открыла окно, и тотчас же в комнату проник аромат спелых яблок. Вместе с запахами сада в комнату вошла разморенная тишина августовского дня. Мелодичный, тающий звон стенных часов только подчеркнул эту необычную тишину. «Будто и нет войны», — подумала Галка.
      — Сергей Павлович, — обратилась к нему Валерия Александровна, — вы играете на гитаре?
      — Играл когда-то, — сдержанно ответил тот и осторожно тронул струны.
      «Семейная идиллия, — усмехнулась Галка. — Не хватает еще самовара и мурлыкающей песни под собственный аккомпанемент». И словно назло ей Кулагин негромко запел. Но она не узнала его обычно ровного, маловыразительного голоса. Она даже не смогла бы ответить, произнес он или пропел первую фразу романса, потому что уже эта фраза поразила ее какой-то необычно убедительной интонацией.
      Выхожу один я на дорогу…
      Галка прекрасно знала этот романс, но в ту минуту ей казалось, что она впервые слышит его. Казалось, Кулагин не поет и даже не декламирует, а рассказывает, делится чем-то своим — большим, сокровенным. Каждое слово, каждый звук был наполнен музыкой — мелодия и слова были настолько слиты, что не воспринимались порознь. И уже не сам романс — чувства, которыми он был рожден, захватили Галку…
      Только когда прозвучал последний аккорд, девушка изумленно посмотрела на Кулагина. Она ничего не могла понять. Откуда вдруг у этого влюбленного в себя, до цинизма равнодушного человека такая проникновенная сила? В каких тайниках души скрывал он ее до сих пор?
      Кулагин отвел глаза и молча положил гитару. Валерия Александровна неподвижно стояла у буфета, и только ее сухие блеклые губы беззвучно шевелились, словно старая женщина шептала что-то.
      — Спасибо, Сергей Павлович, — наконец тихо сказала она. — Спасибо вам.
      Кто-то постучал в дверь. И хотя стук был негромкий, Галка вздрогнула.
      — Да, да! — крикнула она,
      Собственный голос показался ей необычно резким. Но этот выкрик ей был необходим. Он помог ей прийти в себя, помог стряхнуть дурман стывших в ушах звуков. А когда увидела входящего в комнату дель Сарто, она даже обрадовалась.
      — О, синьор дель Сарто, где вы пропадали?! — фамильярно, почти развязно приветствовала Галка итальянца.
      — Увы, на службе! — улыбнулся тот. — Здравствуйте. Прошу извинить меня. Я не хотел вас тревожить, но услышал, как здесь пели, пришел, чтобы сказать исполнителю, что он большой певец. Если я не ошибаюсь, Галина Алексеевна, — ваш супруг?
      — Да. Познакомьтесь. — Галка уже совсем овладела собой и внимательно наблюдала за обоими мужчинами.
      — Мне рассказывали о вашей свадьбе, — говорил дель Сарто Кулагину. — Поздравляю. У вас замечательная жена, Сергей Павлович, а у нее — удивительный муж.
      — Мне можно комплименты не говорить. Я не женщина, — холодно улыбнулся Кулагин.
      — Это не комплимент, — живо возразил итальянец. — В моем понимании, удивительный — это человек, который способен удивлять. А вы только что удивили меня. Однако не буду вам больше мешать,
      — Вы не мешаете, синьор дель Сарто, — вмешалась Валерия Александровна. — Оставайтесь. Будем пить чай.
      — Благодарю. Я ужинал в отряде, а кроме того, очень устал. С вашего разрешения, я поднимусь к себе. Но, уходя, я хочу взять слово с молодоженов, что они завтра нанесут мне визит. Надеюсь, Галина Алексеевна и Сергей Павлович не откажутся от морской прогулки и завтрака на скалах Корабельного поселка?
      Галка не знала, что ответить. Кулагин вопросительно посмотрел на «жену». Однако дель Сарто счел, что его приглашение принято.
      — Завтра утром я заеду за вами, — сказал он и, прежде чем Галка собралась возразить, вышел из комнаты.
      Небо блекло, растворяя дневную лазурь свою в багряных лучах заката. Жара уходила вместе с солнцем, уступая место вечерней прохладе.
      В городском парке было немноголюдно: молоденький немецкий лейтенант в новом, видимо, недавно надетом светло-сером мундире не спеша прогуливался по центральной аллее. Ему доставляло удовольствие подчеркнуто-небрежно отвечать на автоматически четкие приветствия солдат. У заколоченного киоска, на котором еще сохранилась вывеска «Пиво—воды», две химические блондинки отчаянно кокетничали с румынскими летчиками. Возле бездействующего фонтана мальчишки сосредоточенно играли в «орлянку». Стоящий неподалеку розовощекий парень в форме вспомогательной полиции с живейшим интересом наблюдал за игрой.
      Свернув на боковую аллею, Галка и Кулагин вышли к дощатому павильону, прилепившемуся к живописным развалинам средневековой башни. Отсюда открывался вид на море. Какой-то предприимчивый ресторанщик расставил вокруг башни несколько столиков, между которыми сновали проворные официантки.
      Они сели за свободный столик под развесистой акацией. Кулагин заказал бутылку сухого вина. Официантка поставила перед ними два бокала и тарелку с ломтиками овечьего сыра.
      — За что будем пить? — спросил Кулагин, наливая себе и Галке золотистого вина.
      — Обычно молодожены пьют за счастье. За что же другое мы можем пить? У нас все есть, даже собственный особняк. Остановка только за счастьем. Значит — за счастье! — и Галка залпом осушила бокал.
      — Странно… — чему-то улыбаясь, сказал Кулагин. — Странно, — повторил он.
      — Что тебе кажется странным?
      То, что произошло с нами. — Он взял бутылку, повертел ее, разглядывая пеструю этикетку, и вдруг спросил: — Случалось ли тебе идти по улице, на которой раньше никогда не бывала, и вдруг увидеть чем-то знакомый дом? И если ты заходила во двор или парадное этого дома, то не случалось ли тебе убеждаться, что в доме все так, как ты ожидала, вплоть до винтовой лестницы с певучим скрипом? А еще, бывает, встретишь впервые человека, посмотришь на него, и покажется тебе, что ты уже когда-то видел его, что тебе знакома его улыбка, голос, что ты уже ощущал теплоту его рук…
      — Мистика какая-то, — пожала плечами Галка.
      Кулагин покачал головой.
      — Нет. Это случается иногда и с трезвыми, далекими от мистики людьми.
      — Если ты причисляешь себя к ним, то ссылка на трезвость звучит неубедительно.
      — Ты считаешь, что я много пью?
      — Так считают все.
      Кулагин улыбнулся одними зеленоватыми, чуть прищуренными глазами.
      — Первая семейная сцена. Проработка мужа забулдыги.
      — Послушай, Сергей, — Галке вдруг захотелось поговорить с ним по-товарищески, — почему ты стараешься, казаться хуже, чем есть?
      — В чем именно?
      — Во всем. Даже в работе. Я, например, только сегодня узнала, как ты можешь петь. А ведь я тебя слышала до этого много раз. Логунов прав, — в театре ты сдерживаешь себя, нарочно обесцвечиваешь голос, сковываешь свои движения. Я не могу понять, почему ты так делаешь. Тебя тяготит работа в «Новом театре»? Поверь, мне тоже не доставляет удовольствия петь господам немецким офицерам. Но когда я выхожу на сцену, то заставляю себя забыть о них, иначе я вообще бы не смогла петь.
      — Мы разные люди, Галя, — невесело усмехнулся Кулагин, — Я никогда не забываю о тех, для кого пою.
     
      Море было спокойным. Залитое ярким утренним солнцем, оно сверкало мириадами веселых искр. Но вблизи море не слепило глаз: чистое и гладкое, оно было окрашено снизу темно-синим, а в иных местах — густо-зеленым цветом глубин, из которых то тут, то там всплывали белые комки студенистых медуз.
      Ревя, как идущий в пике самолет, четырехместный катер рвался, высоко задрав острый удлиненный нос. Казалось, что он вот-вот выпрыгнет из воды. До берега было больше мили, и панорама раскинувшегося на холмах города просматривалась на всем ее протяжении. С моря дома казались белыми, даже те, которые были закопчены гарью прошлогодних пожаров, и потому особенно четко на фоне выгоревшего бледно-голубого неба рисовались остовы разбомбленных зданий, зияющие проломы стен, вздыбленные балки, оборванные крыши.
      Их было много, этих искалеченных домов, так много, что уцелевшие здания терялись среди них. В самом городе разрушения не так бросались в глаза — в тесноте улиц можно было увидеть одновременно два-три разбитых дома — не больше, но с моря они были видны все разом…
      — Проклятая война, — пробормотала Вильма и, зябко поведя плечами, спрятала лицо в поднятый воротник тужурки.
      Галка не отозвалась. Она думала о том, как, должно быть, гадко выглядит со стороны изящный прогулочный катер, несущийся мимо полумертвого города, и о том, какими взглядами провожают их рыбаки, чьи лодки теснились у Песчаной косы — в единственном месте, где немцы разрешали лов.
      И все же Галка не жалела, что согласилась на эту прогулку. Та настойчивость, с которой сегодня приглашал «молодоженов» заехавший за ними дель Сарто, была вызвана — и Галка почувствовала это — не одним желанием приятно провести время в их обществе. Тут было что-то другое… Смутное подозрение, уже однажды взволновавшее ее, сегодня утром снова напомнило о себе…
      То была странная прогулка: за всю дорогу от Зеленого мыса до скал Корабельного поселка не было сказано и двух фраз. Вильма, нахохлившись, прятала лицо в воротник тужурки и молчала. Молчал сидевший впереди за штурвалом дель Сарто. Молчал и Кулагин. Вспомнив, с какой неохотой он собирался утром, Галка вдруг подумала, что Кулагин дуется на нее за эту прогулку. «Уж не ревнует ли он меня к дель Сарто?» Это предположение на какой-то миг даже позабавило ее. «Чудак!»
      Захлебываясь ревом, катер описал большую дугу и, оставляя на воде расходящийся клином пенистый след, пошел наискось к берегу. Миновав наполовину скрытые за дюнами приземистые домики Корабельного поселка, дель Сарто резко сбавил ход. Рев мотора перешел в глухое ворчание. Приближались скалы. Собственно, это были даже не скалы, а причудливо обточенные морем громадные камни-валуны, в иных местах нагроможденные друг на друга, в иных — разбросанные по песчаному берегу, в иных — торчащие прямо из воды. Здесь было опасно приставать даже при полном штиле. Дель Сарто, держась за штурвал и перегнувшись через борт, внимательно всматривался в. дно. Лавируя среди подводных камней, он умело направлял катер к невысокой плоской скале, вдававшейся одним концом в море, другим упиравшейся в нагромождение береговых валунов. Скала изобиловала трещинами. В одну из таких трещин был вбит обломок ржавого рельса. Мотор совсем умолк и катер двигался по инерции.
      — Сергей Павлович, — обратился дель Сарто к сидящему рядом Кулагину, — не рискнете ли прыгнуть? Одному мне не пришвартоваться.
      Кулагин молча встал на сиденье и, улучив момент, выпрыгнул на скалу.
      — Держите конец! — крикнул ему дель Сарто, бросая канат. — Привяжите за рельс.
      Кулагин поймал канат и быстро привязал его к рельсу Галка и Вильма взобрались на скалу. Вслед за ними поднялся дель Сарто.
      — Пошли загорать, — потянула Галку Вильма, махнув рукой мужчинам. — Мы недолго.
      За горбатым, похожим на спящего верблюда валуном Галка сняла платье, аккуратно сложила его и села на песок, об хватив руками коленки. Вильма, думая о чем-то своем, медлен но раздевалась, бросая вещи куда попало.
      — Тебя могут увидеть, — предупредила ее Галка, косясь на чересчур открытый купальник подруги.
      Итальянка усмехнулась и пошла к морю. Поболтав ногой в воде, она неторопливо вернулась за камень.
      — А что такое стыд? — посмотрела Вильма на Галку. И ту же, не дав ответить, заговорила быстро, энергично жестикулируя: — Убивать людей стыдно или нет? Я спрашиваю потому что убивала. Правда, не здесь — на Средиземном море, но это все равно. Люди везде — люди. Мне говорили, что убивать в бою не стыдно, что это даже считается геройством. Нас учили убивать так, как учат серьезному нужному ремеслу — обдуманно, толково. И никому не было стыдно. Неужели стыд — это только нагое тело? Почему стыдно дать человеку жизнь, но не стыдно оборвать ее? Что ты так смотришь на меня. Тебя удивляют мои рассуждения? Год назад я тоже бы удивилась — нет, возмутилась бы, услышав такие слова. Год назад моя голова была набита бредом, который называется военной романтикой. «За честь знамени! За короля!» Не правда ли, красиво звучит? «Итальянские спортсмены, на вас смотрит нация!» Ерунда! Никто не смотрел на нас, когда, надев респираторы и повесив к поясам подрывные заряды, мы выходили из люков субмарин, прокравшихся к английским рейдам. Взрывы, рвущие на куски корабли и людей, звучали для нас бравурным маршем. Потом, вернувшись на базу, мы пили шампанское, празднуя успех, а на краю стола стояли бокалы тех, кто не вернулся из похода. Так требовала традиция. Но с каждым разом число бокалов на краю стола росло, и вскоре от этой традиции пришлось отказаться…
      Вильма легла на песок рядом с Галкой и закинула руки за голову, подставляя лицо солнцу.
      — Нас баловали. — Голос Вильмы стал тише, размереннее. — Во время отдыха нас поселяли в шикарных отелях, где нам в кровати подавали шоколад со сливками. Адмиралы запросто жали нам руки и называли нас по именам. А потом мы шли в новый поход…
      Небольшая прозрачная волна лениво плеснула на берег и зашелестела песком. Вильма вздрогнула, быстро села и потянулась к зонтику.
      — Солнце припекает… Можно обгореть.
      Она открыла возле себя зонтик и снова легла.
      — Из первого состава отряда сюда прибыло десять человек, — после долгой паузы снова заговорила Вильма. — Через три месяца нас осталось только четверо: Умберто, Гвидо, Марио и я. А вчера нас стало трое — умер Умберто. Он был самым отчаянным и самым удачливым из нас. Вчера он сделал то, что уже долго не удавалось нашим ребятам, — подорвал на Туапсинском рейде русский транспорт, а затем сделал то, что вообще не удавалось еще никому, — раненный, с поврежденным респиратором, вернулся на матку. Но вернулся для того, чтобы умереть. Он умер уже здесь — на базе, через час после того как пришла радиограмма о награждении его «Савойским крестом» — орденом, которым награждают только высших офицеров. Для него было сделано исключение. Умберто был тщеславен. Я думала, это известие приободрит его. Но он смял радиограмму и бросил в таз с грязными бинтами. А потом подозвал меня. «Вильма, — спросил он спокойно, будто речь шла о чем-то обычном, — за что я умираю?» Я залепетала о долге. «Нет, — сказал он, — я никому не должен. Разве только матери, давшей мне жизнь. Но ведь не она послала меня в Россию». Когда он умер, мне стало страшно. Я вдруг подумала, что никто из нас не вернется отсюда.
      Вильма повернулась к Галке, и та увидела ее широко раскрытые лихорадочно блестевшие глаза.
      — Понимаешь — никто! — крикнула итальянка, вскакивая на ноги. — Нас всех убьют потому, что нас здесь ненавидят, потому что слишком много зла принесли мы с собой!
      Она села и, подобрав осколок большой ракушки, стала чертить им на песке какие-то узоры.
      — У меня будет ребенок, — вдруг тихо сказала она.
      Галка растерялась, не зная, что ответить на это неожиданное признание.
      — Поздравляю! — наконец сказала она.
      — Не с чем, — криво усмехнулась Вильма. — Я решила иметь ребенка, чтобы уехать домой. Для меня это единственный способ бежать отсюда. Меня вынуждены будут отправить в Италию.
      — Во-от как! — протянула Галка, обескураженная такой откровенностью — А кто отец ребенка, если не секрет?
      — Нет, не секрет. Но это не имеет значения.
      — Ты не любишь этого человека?
      — А ты хотела, чтобы я любила его? — с неожиданной злостью крикнула Вильма. — Чтобы я уехала домой, оставив его здесь — в этом аду, чтобы я, ожидая его с войны, дождалась похоронной?
      Она отшвырнула обломок ракушки и стерла начерченный на песке узор.
      — Тебя можно понять, — сказала Галка. Она искренне жалела Вильму и вовсе не хотела ее обидеть. Но она сказала не правду — понять поступок итальянки она не могла. Не могла понять, почему эта неробкая и физически сильная женщина испугалась своего прозрения.
      — Врешь! — вскипела вдруг Вильма. — Ты не можешь понять меня! Ты считаешь меня развратной девкой!
      — Я этого не говорила, — возразила Галка.
      — Но ты так думаешь — я знаю. Я давно это знаю! Ты осуждаешь меня!
      — Нет, я не осуждаю, — все так же спокойно сказала Галка.
      — Опять врешь! — Вильма яростно тряхнула головой, так что ее волосы упали на лицо, закрыли глаза. — Ты не можешь не сравнивать меня с собой. Ты чистенькая. Ты ухитрилась не замараться, хотя грязь была вокруг тебя. Ты стала актрисой, вышла замуж. Искусство! Муж! Тебе плевать на войну, на миллионы смертей! Тебя это не коснулось.
      — Ты напрасно так думаешь, — удивляясь своей выдержке, ответила Галка. — Все это меня коснулось, и не меньше, чем тебя.
      Вильма снова усмехнулась, откинула назад волосы, встала, подобрала свои вещи и, ничего не сказав, пошла к катеру. Немного помедлив, Галка натянула платье и последовала за ней.
      Прямо на скале, у которой был ошвартован катер, дель Сарто и Кулагин готовили завтрак: резали колбасу, сыр, хлеб, вскрывали консервы и бутылки. Вильма уже успела присоединиться к ним и стелила на небольшом возвышении скатерть. Итальянка старалась не глядеть на Галку и с какой-то неестественной оживленностью кокетничала с Кулагиным. Объяснялись они по-немецки, так как Вильма не знала русского языка, а Кулагин итальянского.
      — Говорят, у вас замечательный голос, — болтала Вильма. — Я обязательно приду послушать. Когда вы выступаете?
      — В воскресенье, в клубе моряков.
      — О, как долго ждать. А сегодня можно вас услышать?
      — Боюсь, что сегодня не смогу петь. Я немного простужен.
      — Я вас вылечу. Ведь я врач. Больной, покажите горло!
      Она бесцеремонно взяла Кулагина за плечи.
      Дель Сарто как бы невзначай подошел к Галке и тихо сказал по-русски — он говорил с Галкой только на ее родном языке:
      — Ваша подруга, кажется, переходит границы дозволенного.
      — Я не умею ревновать, синьор дель Сарто, — ответила Галка, а про себя подумала, что Вильма нарочно ведет себя так, чтобы досадить ей.
      Завтрак прошел вяло. Место, выбранное для стола, находилось на самом солнцепеке. Даже охлажденное в морской воде легкое вино не освежало. Вильма предложила искупаться. Она достала из катера резиновые ласты и, надев их на ноги, подошла к краю скалы.
      — Сергей, — позвала она Кулагина, — вы хорошо плаваете?
      — Неплохо, — отозвался Кулагин, смахивая со лба струившийся пот. Он покосился на Галку, но та не смотрела в его сторону.
      — Имейте в виду, здесь глубоко. Ну, вы идете со мной или уже испугались? — Вильма шлепнула ластом о край скалы.
      — Я не из пугливых. — Кулагин встал и, еще раз взглянув на Галку, направился к итальянке.
      — Догоняйте! — озорно крикнула Вильма и, прогнувшись в красивом прыжке, исчезла за краем скалы.
      Кулагин прыгнул за ней.
      — Почему вы не пошли купаться? — спросил Галку дель Сарто.
      — А вы?
      — Я это успел сделать, пока вы с синьориной Мартинелли загорали, а сейчас хочу побродить по берегу с фотоаппаратом. Тут красивые места. Пойдемте со мной, — неожиданно предложил он.
      Они шли по берегу, обходя валуны. Дель Сарто уже не раз нацеливался объективом фотоаппарата на Галку, но она закрывала лицо.
      — Не надо.
      — Почему? — спрашивал он.
      — Мне не нужны мои портреты. Не нужны они и вам.
      Потом они шли молча, а когда надо было преодолеть нагромождение камней, дель Сарто взял Галку за руку и помог перебраться через остроконечный валун.
      — Галина Алексеевна, — спросил он, когда препятствие осталось позади, — имею ли я право на вашу откровенность?
      — Спрашивайте, синьор дель Сарто.
      — Просто — Виктор.
      — Хорошо — Виктор.
      — Я знаю, что произошло на банкете. Не будем пока говорить о режиссерах этого спектакля. Несомненно, что Кулагин поступил благородно, хотя, думаю, им руководило не одно благородство. Уверен — вы небезразличны ему. У меня есть основания утверждать это. Но я хочу спросить о другом. У вас есть к нему иное чувство, кроме вполне понятного чувства благодарности? Галина Алексеевна, я задаю этот вопрос не из праздного любопытства.
      Галка покраснела — она только теперь сообразила, что после того, как они перебрались через валун, дель Сарто не выпускал ее руки.
      — Я не имею права настаивать, — продолжал он. — Я не обо всем могу говорить сегодня, но скоро я скажу вам то, что недосказал теперь.
      Вначале Галка была смущена настойчивостью итальянца Затем ей — откровенно говоря — польстило полупризнание этого красивого, располагающего к себе человека. Но его последняя фраза вдруг насторожила ее, заставила забыть обо всем другом. Взволновавшая ее при этом мысль уже не раз будоражила Галкино воображение. Но только сейчас она завладела девушкой целиком. Галка сразу припомнила историю необычного появления дель Сарто в городе, столкновение с гестаповцем у ворот порта и многое другое, что было или казалось странным в поведении нового командира масовцев.
      Они прошли еще несколько шагов. Дорогу им вновь преградили большие, отполированные морем валуны.
      — Надо возвращаться, — сказала Галка.
      Но в это время где-то совсем рядом прозвучал тонкий мальчишеский голос:
      — Дед Федорченко, ну, а дальше, дальше что сталось?
      — Не тяни, дед, рассказывай, — подхватил ломающийся юношеский басок.
      — Тихо вы, огольцы, рыбу распугнете. Клюет, кажись, — проворчал в ответ хриплый голос.
      — То рябь от ветра.
      — А-а, чтоб ты сгорела, проклятая! — выругался старик. — Даже рыба, и та подлая стала — рачка, предательская душа, не берет.
      — Проглушили ее всю бомбами, — солидно заметил молодой басок, — Той осенью ужасть сколько ее тут кверху брюхами плавало; по всему берегу дохлая лежала. Вонища хуже чем от фрицевской помойки была.
      — Много ты понимаешь, оголец, — разозлился старик. — Да разве можно всю рыбу в море бомбами побить? Ни в жисть!
      Галка подошла к большому ноздреватому валуну и, поднявшись на носки, заглянула за его гребень. Сразу же за валуном она увидела выступающий в море ветхий помост. Видимо, это был старый, брошенный еще до войны рыбацкий причал. Море изъело его деревянные, облепленные хвостатыми водорослями сваи, сорвало добрую половину досок настила. Причал держался на честном слове.
      На чугунной тумбе лицом к морю сидел сутулый старик в мятой брезентовой куртке и таких же брюках. Рядом с ним на уцелевших досках расположились двое ребят: один — совсем мальчишка, белокурый и щуплый, другой — паренек лет пятнадцати, лохматый и черный от загара.
      Дель Сарто подошел к Галке и тоже заглянул за камень. Старик выбирал из воды перемет. На одном из крючков билась серебристая скумбрия.
      — Есть! — торжествующе крикнул старик и, отцепив с крючка рыбу, бросил ее в небольшое ведерко.
      Потом он снова забросил перемет, не спеша вывернул карман куртки и осторожно вытряхнул на ладонь крошки табака.
      — Ну, досказывай, дед, — снова попросил белокурый мальчуган.
      Старик аккуратно свернул тонкую цигарку, достал кресало и долго высекал искру. Наконец он затянулся, с видимым удовольствием пустил вверх дым и только тогда начал говорить.
      — Обернулось, значит, дело плохо, — голос старика стал мягче, медлительнее. — Штормило так, что подмогу десанту доставить было невозможно. Воевали моряки до последнего заряда, а без зарядов — известное дело — сражаться нельзя. Фрицы с Гансами тогда и навалились. Подхватили всех, кто был живой. Захватили и того главстаршину.
      — А я бы не сдался! — вдруг выпалил белесый мальчишка. — Я бы кинжалом дрался.
      — Понимаешь ты много. «Кинжалом», — передразнил его дед. — С кинжалом на танку не попрешь.
      — Не мешай, Гошка, а то по шее дам, — прикрикнул на мальчишку его вихрастый приятель.
      — В общем повязали моряков тех цепями, — продолжал старик, — и окружили конвоями. А у каждого конвоя собака-людоед при себе. Довели фрицы моряков до города и по улицамм среди дня повели, чтоб люди видели, как они самых геройских бойцов в плен забрали. Особо хотели фрицы главстаршиной похвастать. Ведь он больше всех ихнего брата побил.
      Доводят моряков до центра, а там все фрицевское начальство стоит, смотрит на них и насмешки строит. Самый главный немец говорит конвою…
      — Это адмирал Рейнгардт, что ли? — спросил вихрастый паренек.
      — Он самый, — быстро подтвердил старик. — Говорит, значит, тот немец-адмирал конвою: «А покажите мне этого моряка-главстаршину, что цельный полк наших эсэсов побил. Хочу, говорит, на его богомерзкую рожу посмотреть». А старшина сам выходит вперед и отвечает немцу-адмиралу: «Я, — отвечает, — нехорошая твоя фрицевская душа, еще не один полк эсэсов изничтожу». И снимает он с себя цепь да цепью по морде того адмирала. Адмирал враз кровью умылся. Опомнились тут конвои и на главстаршину, а тот раз-з — и через забор. Только его видели.
      Старик, обжигая пальцы, сделал последнюю затяжку и с сожалением загасил о тумбу огонек догоревшей цигарки.
      — С того дня, значит, и началось это, — немного помолчав, продолжал он. — Как станет в порту какое фашистское судно с важным грузом, так вскорости на нем взрыв происходит.
      Под ногой дель Сарто хрустнул песок. Галка искоса посмотрела на него. Он стоял рядом, облокотясь на ноздреватый валун, который едва доставал ему до плеча, и внимательно прислушивался к рассказу. Ему были хорошо видны сидящие на причале ребята и старик. Галке же, чтобы видеть их, приходилось все время подниматься на носки.
      — И что только не делали эсэсы, — рассказывал старик, и охрану на всем берегу день и ночь держали, и водолазов своих кругом кораблей порасставляли — ничего не помогает. Взрываются ихние корабли в порту — и все тебе.
      — А при чем тут главстаршина? — спросил старший паренек.
      — «При чем, при чем», — заворчал дед. — Неужто не ясно? Его это работа! Люди сказывают — он до войны лучшим водолазом на всем флоте был.
      — Ты же раньше говорил, что он минер, — опять перебил его паренек.
      — Не говорил я этого.
      — Говорил, дед, я слышал, — подтвердил белобрысый мальчишка.
      — Не говорил! — рассердился старик и топнул ногой о настил. — Ишь, моду взяли старшим перечить! Не говорил — и все. Водолаз он, а не минер.
      Дель Сарто наступил на ракушку, и она громко треснула. Вихрастый парнишка обернулся и, заметив возвышающуюся над валуном форменную фуражку, испуганно толкнул старика.
      — Тикаем, дед! Фрицы!
      — Пожалуй, пора возвращаться, — сказал дель Сарто, отходя от камня. — Синьорина Мартинелли и ваш супруг, вероятно, уже ищут нас.
      Галка едва сдерживала охватившее ее волнение. Рассказ старика, во многом путанный и щедро разбавленный нехитрой фантазией, напомнил ей события, невольной свидетельницей которых она была не так давно: короткую схватку в греческой кофейне, бегство человека в форме румынского офицера, рьяные, но безуспешные поиски его; а спустя некоторое время — новые взрывы в порту и приглушенные разговоры о таинственных водолазах-подрывниках. Все эти события Галка уже пережила однажды, и само по себе упоминание о них, конечно, не взволновало бы ее сейчас, если бы не…
      Она пристально посмотрела на идущего рядом дель Сарто и снова — уже второй раз за последние полчаса — попыталась вспомнить все подробности его появления в городе. Когда же это было? Ну, да! В тот день, когда после двухмесячного затишья в порту был взорван транспорт, который незадолго перед этим подобрал дель Сарто в море.
      — Что вы так смотрите на меня? — спросил дель Сарто, и ей показалось, что эту фразу он произнес без обычного акцента, к которому она успела привыкнуть.
      — Пытаюсь угадать, какое впечатление произвел на вас рассказ старика.
      — Вы не угадаете. Я сам еще не пойму, чем привлекла меня эта легенда. Вероятно, тем, что мы присутствовали при ее рождении. Ведь события, о которых она повествует, в действительности еще не имеют конца.
      — А вы хотели бы знать, чем они кончатся? — быстро спросила Галка.
      — О, я бы дорого за это дал, — почему-то усмехнулся дель Сарто.
      Кулагин встретил их быстрым взглядом — поднял и тотчас же опустил глаза. Он сидел на берегу в тени большого камня и читал прихваченный из дому томик Шекспира. Шагах в десяти от него, подложив под голову ласты, лежала Вильма.
      Галка смутилась. Ей почему-то стало неловко перед Кулагиным, хотя никакой вины за собой она не чувствовала. Ведь ничего предосудительного в их прогулке с дель Сарто не было, если не считать… Впрочем, она не обязана отчитываться перед Кулагиным. Тем более, что он сам предпочел общество Вильмы.
      — Вы далеко плавали? — вызывающе спросила она Сергея.
      — Метров на восемьсот.
      — И уже вернулись?
      — Двадцать минут — нормальное время для полуторакилометрового заплыва. — Кулагин, прищурясь, смотрел на нее. — А по берегу это расстояние можно покрыть и в более короткий срок.
      Намек был слишком понятен. Галка вспыхнула и чуть было не наговорила «мужу» дерзостей, но в этот момент дель Сарто окликнул их. Он уже взобрался на скалу, где они недавно завтракали.
      — Идите сюда. Я хочу сфотографировать вас на фоне тех камней. Получится великолепный снимок. Галка отказалась.
      — У меня ужасни вид. Волосы растрепались, и нос обгорел. Не хочу.
      Подошла Вильма и, подбоченясь, стала перед объективом.
      — Синьор каперанг, сфотографируйте меня. У меня тоже ужасный вид, но на лучший я в ближайшее время не рассчитываю.
      Затем она взяла у дель Сарто аппарат и, разбежавшись, ловко перепрыгнула на соседнюю конусообразную скалу. Быстро взобравшись по крутому склону на самый верх, она выпрямилась, едва удерживаясь на остроконечном выступе.
      — Вильма, слезай! Упадешь! — испугавшись за нее, крикнула Галка.
      — Падшие женщины теперь в моде, — откликнулась Вильма. — Станьте ближе друг к другу. Начинаются съемки с птичьего полета.
      Она попыталась направить объектив вниз, но, покачнувшись, взмахнула руками. При этом дельсартовский аппарат вырвался из руки, и описав в воздухе дугу, полетел в море. Вильма подогнула колени и отвела руки назад.
      — Синьорина Мартинелли, не смейте этого делать! — предостерегающе крикнул дель Сарто. Но было поздно — Вильма прыгнула вслед за аппаратом с десятиметровой высоты. Дель Сарто, Галка и Кулагин подбежали к воде. Скала, на которой они стояли, поднималась над поверхностью моря сравнительно невысоко — метра на полтора, зато ее подножие едва угадывалось в темно-голубой толще воды. Вильма прыгнула удачно. Было видно, как она, быстро работая ногами, опускается на дно. Галка машинально отсчитывала секунды. 30… 35… 40… 50… Здесь было очень глубоко. Искаженное изломанным светом тело итальянки где-то далеко внизу метнулось испуганной рыбой и стремительно понеслось вверх. Вильма вынырнула на поверхность и судорожно глотнула воздух.
      — Чертова прорва! — тяжело дыша, сказала она. — Вот где надо строить порт. Глубина метров пятнадцать, если не больше. И это у самого берега. Я видела аппарат. Лежит прямо здесь, подо мной. Но мне не хватило воздуха. Попробую еще раз.
      — Не надо, синьорина Мартинелли, — остановил ее дель Сарто. — Это опасное упражнение. К тому же вы ставите в дурацкое положение двух здоровых мужчин, которые вынуждены безучастно наблюдать за вашими рискованными попытками.
      — Синьор дель Сарто прав, — поддержал его Кулагин и неожиданно для всех прыгнул со скалы.
      Галка только пожала плечами. Ей даже стало неловко за него. Она была уверена, что Сергей не достигнет дна. Трудно было предположить, что ему удастся то, что не удалось такой опытной пловчихе, как Вильма. Но все же Галка принялась отсчитывать секунды. 20… 25… 30… 40….. Она видела, как Сергей идет ко дну. Потом он вдруг исчез. Очевидно, его скрыл подводный выступ скалы. 50… 55… Галка начала волноваться. 60… 65….. Она встревоженно посмотрела на дель Сарто. Тот уже разделся и стоял на краю скалы, готовый к прыжку, но его остановил крик Вильмы.
      — Идет!
      Секунды через три из воды показалась голова Кулагина. Он, как недавно Вильма, жадно вдохнул воздух и поплыл к скале, В руке у него был дельсартовский «Кодак».
      — Ты с ума сошел! — набросилась на него Галка.
      — Действительно, Сергей Павлович, зачем вы это сделали? Бог с ним, с аппаратом, — подхватил дель Сарто, помогая Кулагину взобраться на скалу.
      — Хотел доказать, что я все-таки мужчина, — усмехнулся тот, в свою очередь помогая Вильме выбраться из воды.
      Дель Сарто рассмеялся.
      — Но вы лишили меня возможности доказать то же самое. Однако без шуток должен сказать, Сергей Павлович, что из вас получился бы отличный ловец жемчуга. Я вот смотрю по часам: не прошло и минуты, как у вас восстановилось нормальное дыхание.
      — Не забывайте, что я певец, — добродушно улыбнулся Кулагин. — У нас, певцов, легкие тренированы, пожалуй, не хуже, чем у профессиональных водолазов.
      — Теперь я убедился в этом.
      Стали собираться обратно. Улучив минуту, Галка сказала Кулагину:
      — Ты что, хотел продемонстрировать свое мужество?
      — Предположим.
      — Перед кем? Перед Вильмой?
      — Почему перед Вильмой? Может — перед тобой.
      — Очень глупо.
      — Возможно, глупо, — согласился он, но тут же спросил: — А ты всегда поступаешь умно?
      Налетевший с моря легкий бриз поднял невысокую, но крутую волну. На обратном пути катер то и дело подпрыгивал и шумно шлепался днищем о воду. Рев мотора заглушал все иные звуки. Только у входа в бухту Зеленого мыса дель Сарто сбавил обороты, и завывающий рев перешел в мерный рокот.
      Вильма, всю дорогу жавшаяся к борту, придвинулась к Галке и нерешительно тронула ее за плечо.
      — Не сердись на меня. Я сама не знаю, что делаю и говорю последние дни. Порой мне кажется, что я начинаю сходить с ума.
      — Я не сержусь. — Галка повернулась к ней. — Но там, за камнем, я хотела тебе сказать, что от войны нельзя убежать. Она найдет тебя и в Италии, в твоем доме.
      Вильма удивленно подняла черные, красиво очерченные брови.
      — Странная ты, Галина, — сказала она. — Не пойму я тебя.
      — А ты сначала себя пойми, — буркнула Галка, досадуя, что не может сказать итальянке все то, что само просилось на язык.
      Катер подходил к базе итальянского отряда. На темном фоне высоких, круто обрывающихся в воду скал, что с двух сторон стискивали бухту, можно было различить силуэт большого гидроплана. За пирсом торчали радиомачты торпедных катеров.
      На берегу их встретил Равера. Дель Сарто приказал отвезти гостей домой. Стали прощаться. Дель Сарто сказал, что обязательно придет в воскресенье в клуб моряков. Вильма протянула Галке руку, но затем вдруг порывисто обняла ее.
      — Вечером в воскресенье я улетаю домой. Возможно, мы с тобой не увидимся. Прощай. Еще раз прошу — не сердись на меня. Поверь — я желаю тебе добра. Пусть бог — если это еще зависит от него — пошлет тебе счастье. Я буду просить его об этом.
      — Приходи на спектакль, — пригласила ее Галка. — Мы играем в воскресенье днем. Ты успеешь.
      — Спасибо, но я не приду. У меня в воскресенье много дел. Она поцеловала Галку. Прощаясь с Кулагиным, Вильма протянула ему ласты.
      — Когда мы плавали, вы сказали, что хотели бы иметь эти лягушечьи протезы. Берите. Это за фотоаппарат. Берите, берите. Они мне уже не понадобятся…
     
     
      Часть пятая. МОРЯК ЧЕРНОМОРСКОГО ФЛОТА
     
      Человек шел по дну. Он шел, наклоняясь вперед, раздвигая воду плечом, сильно отталкиваясь ногами, обутыми в тяжелые ботинки с толстой свинцовой подошвой — шестнадцатиметровая глубина давала о себе знать. Лицо человека было скрыто резиновой маской с большими, как консервы, очками. От маски за спину к баллонам со сжатым воздухом тянулась гофрированная трубка. Такая же трубка, но покороче, шла к укрепленному на груди окислительному патрону. Кроме ботинок и респиратора, на человеке были купальные трусы и широкий, туго обхватывающий бедра пояс. К поясу был прикреплен кинжал и два небольших, но плотно набитых мешка.
      Человек часто останавливался, оглядывался по сторонам. Высоко над его головой, где-то у самой поверхности моря, причудливо ломаясь в воде, весело играли солнечные лучи, но внизу человека окружал полумрак.
      Останавливаясь, человек отыскивал взглядом очередной ориентир: сорванный с цепи и полузарытый в донный песок разлапистый якорь; оброненную в воду чугунную болванку — противовес плавучего крана; облепленный ракушками остов баржи, затонувшей еще в прошлую войну; разорванный пополам огромный корпус сухогрузного транспорта. У человека в легководолазном костюме не было недостатка в ориентирах. Скорее он мог запутаться среди них: война щедро рассыпала по дну большого порта останки судов, грузов, сметенного с кораблей вооружения; обрушила в воду арматуру береговых сооружений; воткнула в грунт зловещие сигары неразорвавшихся авиабомб.
      Временами человек подносил к очкам часы со светящимся циферблатом. Он торопился: часы показывали, что запас воздуха в одном из двух баллонов подходит к концу, а цель еще не достигнута.
      Дно было неровным. Оно то поднималось, то круто обрывалось вниз. Маленькие рачки-отшельники врассыпную разбегались перед человеком. Сплюснутая, точно раздавленная прессом, одноглазая камбала оказалась храбрее: она подпустила человека почти вплотную, быстро отскочила назад и снова уставилась на него, лениво колыхая плоским, похожим на полотенце, телом, словно хотела сказать: «Ну, что, поймал?» Но человеку было не до игры с рыбой. Впереди в расплывчатом полумраке он заметил паутину, отвесно спущенную на дно сети. Человек подошел ближе и остановился. Сеть преграждала дорогу. Конечно, можно было просто приподнять ее, но человек, знал что этого делать нельзя. Сеть была защитная — противоторпедная. Она ограждала какой-то большой корабль, тень которого виднелась впереди. Возможно, эта сеть с сигнализацией, возможно — она таит другие ловушки, а то можно просто запутаться в ее крепких многорядных петлях, и тогда не поможет даже нож. Человек пошел вдоль сети, считая шаги, чтобы знать, насколько он отклоняется от намеченного маршрута. Он открыл вентиль второго баллона с воздухом — первый был уже опорожнен. Но вот сеть кончилась, и человек рванулся вперед.
      Большая продолговатая тень наплыла откуда-то сбоку. Человек остановился и поднял голову. Вверху слева темнела сигарообразная громада. От нее вниз раскосо тянулись якорные цепи. Человек прислушался. Он уловил глухой отрывистый удар, потом другой, третий прозвучал четко и громко, так, что даже ушам стало больно. Наверху шли работы. Ошибки быть не могло. Здесь, у причала Северного дока, ошвартован только один корабль — крейсерская субмарина «Фатерлянд».
      О том, что гитлеровцы собирают в порту мощный подводный рейдер, части и узлы которого доставлялись из Германии по железной дороге, человек знал уже тогда, когда только готовился к переходу через линию фронта. Собственно, из-за этого рейдера он и два его товарища были заброшены во вражеский тыл. Товарищи погибли в самом начале. Он остался один.
      Человек машинально взглянул на часы. Во втором баллоне осталось три четверти его содержимого. Если сейчас повернуть назад, воздуха может еще хватить на обратную дорогу. Но человек отогнал эту мысль. Он слишком долго ждал сегодняшнего дня, слишком долго носил маску: не эту резиновую, а другую — невидимую, но такую же непроницаемую, за которой скрывал свои чувства: гнев, ненависть, презрение. Что иное он мог питать к людям, среди которых жил последнее время? Эти люди были ему враги, они залили кровью его родину, убили его товарищей, долгие дни травили его самого, пока он не надел ту невидимую маску…
      Нет, если б даже у него сейчас не оставалось ни одного шанса на возвращение, он все равно бы не повернул назад.
      Человек не спеша вытащил из ножен кинжал, разрезал веревки, удерживающие свинцовые подошвы ботинок, — они были уже не нужны, — отстегнул от пояса туго набитые взрывчаткой мешки и сильно оттолкнулся от грунта. Акулообразный корпус «Фатерлянда» рос на глазах. Вот он уже заслонил собою всю поверхность. Стало совсем темно, и человек поднял вверх руки, чтобы не удариться головой о бронированное днище подводной лодки…
     
      В ночь на воскресенье Галка долго не могла заснуть. Старый диван, на котором она лежала, нельзя было назвать удобным: его полезная площадь напоминала пересеченную местность, где бугры-возвышенности последовательно чередовались с провалами-впадинами. Ворочаясь с боку на бок, она мысленно ругала Кулагина, который спал в соседней комнате на великолепной кровати. Галка считала, что с Сергеем ничего бы не случилось, если бы они поменялись местами. Просто свинство заставлять ее мучиться на этом дурацком диване.
      Однако дело было не только в диване. Уснуть Галке мешал пестрый рой мыслей, и вскоре она, позабыв о неудобствах, стала думать о том, о чем не могла не думать в эту ночь.
      Завтра днем ей предстоит выполнить последнее и, пожалуй, самое ответственное задание Гордеева, после чего она должна будет уйти из города. Леонид Борисович прав — ей пора уходить, она стала слишком заметной. Нет такого офицера в разношерстном немецко-итало-румынском гарнизоне, который бы не знал ее в лицо. Для связной это плохо. Но еще хуже, что начальник морского отдела гестапо штурмбаннфюрер Хюбе последнее время не выпускает ее из виду. Ну, что ж! Завтра она еще раз поспорит с ним. Галка вспомнила, как ловко натолкнула Логунова на мысль поставить «Паяцы» в бывшем клубе моряков, и невольно улыбнулась в темноте.
      Спектакль состоится завтра, а это значит, что завтра она снова будет в порту. На этот раз Хюбе не станет придираться. Остается только придумать убедительный предлог для посещения сапожной мастерской, что находится как раз напротив клуба в полуразрушенном здании морского вокзала. Может, оторвать ремешок туфля? Мелкий, но необходимый ремонт. Убедительно? Вполне.
      Довольна собой, Галка свернулась калачиком и подивилась тому, что пружины больше не упирают в ребра и что на старом диване не так уж плохо лежать. Ей вдруг захотелось есть. Вечером она отказалась от ужина и сейчас пожалела об этом. Она вспомнила, что на письменном столе Кулагин оставил тарелку с грушами. Галка осторожно соскользнула с дивана и в темноте неуверенно двинулась по комнате. Сделав несколько шагов, она больно ударилась о стул, который тут же с грохотом упал. Девушка опрометью бросилась назад и юркнула под одеяло. Массивная резная дверь, ведущая в соседнюю комнату, открылась, и в полосе хлынувшего оттуда электрического света показался Кулагин.
      — Галя, что случилось?
      Она не отозвалась, хотя притворяться спящей было глупо. Кулагин вошел в ко млату, поднял опрокинутый стул, опустил на окне маскировочную штору и зажег небольшую лампочку на письменном столе.
      — Захочешь есть — в левом ящике найдешь колбасу и булку, — сказал он.
      Галка снова промолчала, но, едва Кулагин ушел к себе, встала и на цыпочках подошла к столу. В одном из ящиков письменного стола — ох, уж эти мужчины! — она нашла полкруга копченой колбасы и булку: прихватив заодно и пару груш, она погасила лампу и бегом вернулась на диван.
      Быстро покончив с едой, Галка до подбородка натянула одеяло и подумала, что Сергей все-таки неплохой человек. Последние дни ей казалось, что она начинает понимать его. Нет, она не оправдывала его. Что значит «попал в чужой город?» Ведь в этом городе живут свои — русские люди. Что значит штатский человек? Человек, способный держать в руках оружие, не может быть сейчас штатским. Растерялся? Так надо честно признаться в этом. И в первую очередь самому себе. Галка вдруг подумала, что его напускной цинизм, нарочитая скованность на сцене, принимаемая всеми за артистическую бездарность, и показное фанфаронство за кулисами — все это от растерянности. Но вместе с тем она готова была поручиться, что Сергей не трус. Взять хотя бы вчерашний случай с фотоаппаратом. Что ни говори, надо иметь смелость, чтобы нырнуть на такую глубину. Конечно, это было мальчишество, но на его месте она поступила бы так же. Дель Сарто — хотел он того — или нет — задел его самолюбие. В присутствии женщин это граничило с вызовом. Вообще между дель Сарто и Сергеем установились довольно странные отношения. Внешне они любезны друг с другом, но за этой любезностью Галка угадывала какую-то настороженность. Не она ли тому причина?
      Галка сердито отмахнулась от этой мысли, но не думать о дель Сарто уже не могла: слишком часто за последние дни этот человек тревожил ее воображение.
      Галка села на диване и обхватила руками колени.
      Кто он такой? Если действительно итальянский князь и капитан первого ранга, то как объяснить некоторые его поступки? Она снова и снова вспоминала свои немногочисленные встречи с Виктором дель Сарто, непринужденные и вместе с тем полные скрытого смысла разговоры с ним. И вдруг память воскресила одну фразу, оброненную сержантом, а теперь уже лейтенантом Марио Раверой в тот день, когда итальянские моряки ожидали прибытия командира отряда. Равера сказал тогда, что никто из масовцев не знает нового командира в лицо…
     
      С первых дней оккупации в клубе моряков разместилось подразделение портовой охраны. И хотя перед спектаклем, по распоряжению адмирала Рейнгардта, все клубные помещения были освобождены и приведены в прежний вид, в зале и за кулисами остался тяжелый запах пота, дешевых сигарет, ваксы и ружейного масла. В артистических уборных стены были испещрены непристойными рисунками, на месте больших венецианских зеркал — Галка хорошо помнила эти старинные зеркала зияли пустоты; с мягких кресел была аккуратно содрана добротная кожа…
      Галка и Кулагин приехали в клуб за час до начала спектакля — Рейнгардт прислал за ними свою машину. Однако Логунов сумел опередить их. Он уже метался по лестницам, покрикивая на рабочих, сгружавших декорации, поминутно заглядывал в кассы и, наверно, уже в двадцатый раз спрашивал какого-то угрюмого фельдфебеля, послан ли за артистами штабной автобус и дано ли указание охране пропустить их в порт.
      Галка решила привести в исполнение свой план до начала спектакля. Собственно, значительная часть этого плана была уже выполнена. Оставалось только попасть в сапожную мастерскую. Для этого достаточно было пересечь неширокую площадь, отделявшую клуб от полуразрушенного здания морского вокзала.
      Незаметно для Кулагина Галка оторвала ремешок на одной туфле.
      — Будь вы неладны!
      — Кого ты, ругаешь? — спросил Кулагин.
      — Вот, полюбуйся. Неделю назад купила туфли, а они уже разваливаются.
      — А ну покажи. Да это пустяк. В два счета пришить можно. Я сейчас разыщу нитки, а иголка у меня есть.
      Он уже направился к двери, но Галка остановила его.
      — Не беспокойся. Я пойду к сапожнику. Где-то здесь неподалеку есть мастерская…
      — Но… — начал было Кулагин.
      — За эти туфли я заплатила 300 марок и портить тебе их не дам, — перебила его Галка.
      Кулагин пожал плечами.
      Галка вышла в коридор и, миновав кулисы, где рабочие в грубых брезентовых робах возились с декорациями, через сцену направилась в фойе.
      Все шло отлично. Однако именно это слишком уж благоприятное стечение обстоятельств и насторожило ее.
      Во всяком случае она не растерялась, когда в пустом фойе неожиданно столкнулась с Хюбе. Штурмбаннфюрер посторонился, уступая ей дорогу, и, вежливо поздоровавшись, сказал:
      — Говорят, идея постановки спектакля в порту принадлежит вам. Адмирал Рейнгардт находит ее очень удачной. У меня на этот счет свое мнение. Во всяком случае не рассчитывайте на большой успех, Галина Алексеевна. — Он сделал паузу, подчеркивая последние слова, и, слегка усмехнувшись, добавил: — Вас могут здесь не понять.
      Он поклонился и отошел. Галка заставила себя спуститься в вестибюль — не поворачивать же сразу назад, — но на улицу не вышла. Двусмысленный намек гестаповца сбил ее с толку. Что крылось за его ловко расставленными словами? Угроза? Предостережение? А может, то был один из его «психологических» приемов — так сказать, — выстрел наугад?
      Как бы то ни было, здравый смысл говорил, что ей сейчас надо оставить даже мысль о встрече с сапожником.
      Автобус с артистами еще не прибыл. Галка заглянула в кассу — поинтересовалась, сколько продано билетов, ведь надо было как-то объяснить свое появление в вестибюле. Внешне она оставалась спокойной, но в голове, до боли в висках, билась лихорадочная мысль: «Что делать? Что делать?!»
      Ничего не придумав, она вернулась в уборную. Кулагин сидел на одном из ободранных кресел, подстелив под себя газету, и скучающе листал растрепанные ноты.
      — Ты уже? Так быстро? — спросил он, небрежно бросая ноты на туалетный столик, и, не дождавшись ответа, спросил уже о другом: — Наши еще не приехали?
      — Нет. — Галка пытливо посмотрела на него. «А что если…» — мелькнула неожиданная мысль, — Я не была в сапожной мастерской, — многозначительно добавила она.
      — Ты говоришь это так, словно тебя обидели, — улыбнулся Кулагин.
      Галка все еще колебалась. Но когда он подошел к ней и, тронув за локоть, участливо спросил: — Галя, что с тобой? Ты чем-то расстроена? — она сказала, уже уверенная в том, что имеет на, это право:
      — В мастерскую пойдешь ты. Нет, туфель не бери.
      — Но мои туфли ремонтировать не надо. — Он снова улыбнулся, полагая, что она шутит.
      — А в глаза людям тебе смотреть надо? — выведенная из себя его безмятежной и, как казалось ей, самодовольной улыбкой, вскипела Галка. — Тем, кто рано или поздно вернется сюда, и тем, кто оставался здесь, но не продавался за холуйский паек?
      Кулагин опешил. Он даже отступил назад.
      — Галя… — он хотел что-то сказать, но не находил слов.
      — Молчи. Слушай меня. Ты сейчас пойдешь в сапожную мастерскую. Тут недалеко — через площадь. Там несколько мастеров. Обратишься к тому, который работает у окна. Он такой высокий, очень худой, чернявый. Скажешь, что ты от Леонида, и возьмешь то, что он передаст. Все. Иди.
      — Галя… — Кулагин изумленно глядел на нее, словно увидел в ней что-то новое, незамеченное раньше, а сейчас вдруг поразившее его.
      — Боишься? — прищурилась Галка. — Я тебя успокаивать не стану. Если схватят — в лучшем случае расстреляют.
      Он шагнул к ней и снова взял ее за локти, но на этот раз так крепко, что ей даже стало больно.
      — Я сейчас боюсь только одного — потерять тебя.
      Галка почувствовала, что краснеет. То не была краска стыда — жгучая, разом охватывающая все лицо — тепло, которое она ощутила, поднималось медленно от щек к ушам и лишь слегка коснулось щек. Когда он вышел, она посмотрела в зеркало и удивилась своей совершенно, как ей казалось, неуместной улыбке.
      Девушка не заметила, как за ее спиной приоткрылась и гот-час же закрылась дверь из коридора, но она увидела, как, отскочив от стены, на туалетный стол упал бумажный шарик. Осторожно, словно в скомканной бумаге таилась какая-то опасность, она развернула шарик. На грязном клочке тетрадного листа торопливым почерком было написано: «По старому адресу не ходите. Сегодня в 15 часов у общежития мореходки. Курите сигарету. У вас спросят спички. Привет Леониду».
      Галка порвала записку и бросилась к двери. Но за дверью никого не было, только в конце длинного коридора четверо рабочих, тяжело ступая, несли рояль. «Кто-то из них», — поняла Галка и сейчас же подумала о Сергее. Решение пришло сразу, и в следующее мгновение, рискуя сломать каблуки, Галка пулей пронеслась по коридору; по служебной лестнице взлетела на галерею и, едва не сбив с ног испуганного билетера, выбежала на антресоли. Она понимала, что привлекает всеобщее внимание, но иначе поступить не могла, — надо было во что бы то ни стало задержать Сергея.
      Перегнувшись через перила балкона, Галка увидела его. Он уже миновал фойе и спускался в вестибюль. Навстречу ему поднимались только что приехавшие артисты; в фойе были люди, но все это не остановило ее.
      — Сергей! Кулагин! — громко позвала она.
      Словно по команде все, кто был внизу, подняли головы Десятки глаз недоуменно разглядывали девушку на балконе.
      — Сергей!..
      Кулагин оглянулся и, заметив на антресолях Галку, нерешительно остановился.
      — Куда ты пошел? Вернись! — необычно тонко, даже как-то визгливо крикнула она.
      Внизу засмеялись. Кулагин топтался на месте.
      — Иди сюда, сейчас же! — не унималась Галка.
      Кулагин смущенно улыбнулся окружающим, словно хотел извиниться перед ними за эту чисто семейную сцену, и повернул назад.
      Они встретились возле артистических уборных и хотя в коридоре, кроме них, никого не было, Галке показалось, что как только подошел Кулагин, одна из соседних дверей слегка приоткрылась. Чуть-чуть, на какие-то полсантиметра.
      — Куда ты пошел? — не дав Сергею раскрыть рта, набросилась она. — Я же просила тебя не выходить, пока я не вернусь. Болван, ты хотя бы запер уборную! У меня пропал браслет. Я оставила его на туалетном столе. Ищи теперь где хочешь!
      Галка орала на весь клуб. Но когда они зашли в уборную, она быстрым шепотом сказала:
      — Как только ты вышел, меня предупредили, что в мастерской появляться нельзя.
      И тут же снова закричала, косясь на полуоткрытую дверь:
      — Это ты виноват! Ты! Ты!! Ты!!! Нужно быть круглым идиотом, чтобы оставить в незапертой комнате сумку жены! В клубе полно солдатни. Я не сомневаюсь, что браслет украли.
      — Галочка, мне казалось, что я запер дверь, — сдерживая улыбку, громко сказал Кулагин.
      — Когда перед началом спектакля примадонна устраивает истерику, веришь, что ты находишься в настоящем театре, — раздался надтреснутый голос Рейнгардта.
      Постучавшись, адмирал вошел в уборную. Следом за ним семенил Логунов.
      — Милая Неда, кто огорчил вас? — целуя Галке руку, спросил Рейнгардт и, повернувшись к Кулагину, погрозил ему пальцем. — Имейте в виду, Серж, я не дам ее в обиду даже вам.
      — У меня украли браслет, — плаксиво пожаловалась Галка.
      Рейнгардт нахмурился.
      — Курт! — позвал он стоящего за дверью адъютанта. — У Госпожи Ортынской пропал браслет. Найти! А пока, — он снова обратился к Галке, — разрешите, милая Неда, частично возместить вам эту утрату.
      Он достал из кармана небольшой футляр и извлек из него кулон на черной бархатной ленте.
      — В знак моего восхищения вашим талантом. Вы позволите? — Он двумя пальцами взял бархатную ленту кулона.
      Краем глаза Галка видела, как Кулагин сердито сжал губы Она и сама едва сдерживала брезгливую дрожь, когда холодные пальцы немца коснулись ее шеи.
      — Вечером я пришлю за вами машину, — зашептал ей Рейнгардт. — Надеюсь, вы найдете, что сказать супругу.
      — О да, господин адмирал. Благодарю, — кокетливо улыбнулась Галка, думая о том, что вечером она уже будет далеко отсюда.
      После ухода Рейнгардта Сергей несколько раз порывали заговорить с ней, но ему мешали. С приездом труппы началась обычная закулисная суматоха; в уборную к Кулагиным то и дело заходили люди: помощника режиссера сменял костюмер костюмера — гример, гримера — театральный парикмахер И только перед третьим звонком, когда они наконец остались одни, Сергей сказал:
      — Мне нужно с тобой поговорить.
      — Не сейчас и не здесь, — быстро возразила Галка.
      — Хорошо, — согласился он. — Тогда после спектакля поедем сразу ко мне.
      — Нет. У меня есть дело в городе.
      — Галя! — он заглянул ей в глаза. — Можешь рассчитывать на меня…
      Она улыбнулась и поправила кружевное жабо его костюма
      — Спасибо, Сережа.
      В дверь протиснулся помощник режиссера.
      — Галина Алексеевна, Сергей Павлович — на выход. Начинаем!
      Галка еще успела заглянуть в зал. Среди публики было много солдат и матросов, но первые ряды партера и бельэтажа занимали офицеры. В глубине директорской ложи она различила сухощавую фигуру Рейнгардта. Адмирал разговаривал с высоким моряком, лицо которого Галка не могла разглядеть. Только когда началась увертюра и Рейнгардт со своим собеседником сели в кресла, девушка узнала дель Сарто. И хотя в тот день Галка меньше всего думала о том, как пройдет спектакль, присутствие в зале дель Сарто несколько смутило ее. Невольно краснея, она представила, с каким недоумением встретит он по явление на сцене вычурного, безжизненного Канио—Кулагина, и ей стало неловко за Сергея, а потом почему-то и за себя. И если до поднятия занавеса у нее еще была надежда, что на этот раз Сергей откажется от своей нарочито скованной манеры игры, которая сбивала ее, да и других артистов, то уже первый его выход рассеял эту надежду. Кулагин остался верен себе: он пел, а в необходимых случаях делал то или иное движение в сторону своих партнеров, но при этом выражение его ярко нагримированного лица почти не менялось. Это была какая-то пародия на игру. Галка вначале злилась, а потом махнула рукой — черт с ним, со спектаклем. Стоит ли переживать еще из-за этого! И без того ее нервы напряжены до предела — чего стоил только один трюк с истерикой на антресолях. А встреча с Хюбе в фойе? А записка? Она ни на минуту не забывала о ней.
      В паузе между выходами Галка попросила у Семенцова сигарету и спички. Семенцов знал, что Галка не курит, но просьба не удивила его.
      — С таким партнером, — он кивнул в сторону Кулагина, без всяких эмоций певшего в тот момент известную арию, — не только закуришь, запьешь, пожалуй.
      Галка пробормотала что-то невнятное и незаметно спрятала сигарету и спички за вырез платья.
      Перед заключительной сценой в зале началось какое-то движение. Вглядевшись в полумрак партера, Галка заметила, что многие офицеры пробираются к выходу. Директорская ложа была пуста. Рейнгардт и дель Сарто покинули театр, не дождавшись конца спектакля.
      Галка ожидала скандала. Однако и на этот раз все обошлось благополучно. Оставшаяся в зале публика даже аплодировала артистам, правда, не с большим энтузиазмом, но все же… Логунов ограничился очередными упреками по адресу Кулагина и пространными рассуждениями об актерском мастерстве, сборах и неблаговидных финансовых перспективах. В заключение он доверительно сообщил, что в порту объявлена тревога и что только этим объясняется преждевременный уход Рейнгардта со спектакля.
      Автобус, который должен был отвезти их в город, запаздывал. Но, возможно, артистов задерживали умышленно — в порту царило какое-то тревожное оживление: урчали моторы покинувших стоянки сторожевых кораблей, перекликались свистки аварийных буксиров, мимо клуба к пристаням промчались санитарные автомобили.
      Никто толком не знал, что произошло. Но Галке было не до этого. Она нервничала. Сообщенное в записке время встречи с посланцем портовой организации неумолимо приближалось. Если бы можно, она ушла бы из клуба пешком, но об этом нечего было и думать — одну ее просто не выпустят из порта. Она не могла себе простить, что из лишней осторожности отказалась от предложенной адъютантом Рейнгардта машины. Беспокоило ее и другое — из головы не выходили слова, сказанные Хюбе в фойе перед началом спектакля. Что имел в виду гестаповец? Необходимо принять меры предосторожности. Но время шло, а она вынуждена была сидеть сложа руки в артистической убор, ной и с притворным вниманием слушать разглагольствования Логунова о «новом» искусстве. Когда наконец подали автобус до условленного в записке часа оставалось пятьдесят минут.
      Галка понимала, что теперь все будет зависеть от ее расторопности и… выдержки. Она не могла терять больше ни одной минуты, а вместе с гем должна была делать вид, что ей некуда спешить.
      Пока автобус натужно полз вверх по крутому Баркасному спуску, она до мельчайших деталей обдумала каждый предстоящий ей шаг.
      На Пушкинской улице Галка попросила шофера затормозить и, обернувшись к Сергею, сказала:
      — Сойдем здесь.
      Прошедший недавно короткий грозовой дождь остудил нагретый солнцем асфальт, заполнил выбоины тротуаров хлюпающей под ногами водой, смыл запорошенные пылью густые кроны каштанов Легкий ветерок стряхивал с деревьев на прохожих крупные капли.
      Сергей нечаянно ступил в лужу, и разлетевшиеся веером брызги облепили Галкины ноги, осыпали юбку.
      — Нельзя ли поосторожнее, — сердито сказала она, отряхивая юбку.
      — Это я… Прости, пожалуйста. — Сергей полез в карман за носовым платком. — На вот, вытри.
      В сущности, ничего особенного не произошло: оступился человек и смутился, огорченный своей неловкостью. В другое время Галка, возможно, только улыбнулась бы, глядя на его виноватое лицо, ставшее сразу каким-то совсем мальчишеским. И сейчас в груди вдруг поднялась, хлестнула в сердце и разлилась по всему телу горячая хмельная волна незнакомого ей чувства, и, чтобы заглушить его, она рассердилась. Но в следующее мгновение Галка поняла, что ей уже не отмахнуться, не уйти от него; что не сейчас — вдруг, — а уже много дней назад нежданно-негаданно родилось это новое и, по правде говоря, пугающее ее чувство.
      На углу Пушкинской и Садовой улиц возле неказистого кинотеатра, где ежедневно с утра крутили немецкую хронику, Галка остановилась и повернулась к Сергею. «Почему он?» — мысленно спрашивала она себя, глядя в его зеленоватые, слегка прищуренные глаза. Почему он, а не Сашка Болбат и даже не тот отчаянный парень-связной, который обнимал ее на улице возле явочной квартиры?..
      Она смотрела на Сергея, не таясь, внимательно и пытливо.
      Он по-своему понял ее взгляд.
      — Можешь мне верить.
      Но Сергей мог не говорить ей это. Она знала, что ему можно верить, иначе бы не было этого неуемного, отдающего в виски тревожного и радостного стука в груди!
      — Пойдем в кино, — громко сказала Галка, а тихо, чтобы слышал только он, добавила: — Надо проверить, не увязался ли кто за нами.
      Сергей понимающе кивнул.
      На Галкином месте трудно было придумать более удачный, а главное — более быстрый способ проверки «тыла». В театре кинохроники не было перерыва между сеансами, а потому зрители могли в любое время входить в узкий и длинный, похожий на госпитальный коридор зрительный зал и в любое время выходить из него, но уже в другую дверь в противоположном конце Выход был удобен еще и тем, что он через подъезд жилого дома вел на Садовую улицу, тогда как вход в кинотеатр был с Пушкинской. Галке некогда, да и незачем было рассказывать обо всем Сергею; она только шепнула, когда они вошли в полутемный зал, дрожащий от грохота ползущих через экран танков:
      — Стой здесь и смотри, не пойдет ли кто за мной. Я иду сразу на выход. Буду ждать тебя в подъезде.
      Вглядываясь в ряды кресел, будто отыскивая свободное место, Галка неторопливо прошла через весь зал, но, едва поравнявшись с выходом, быстро юркнула за дверь
      В подъезде дома, к которому примыкал кинотеатр, была лестница, ведущая на верхние этажи. На площадке второго этажа Галка, не подходя к перилам, остановилась, достала из сумочки пудреницу и зеркало. Делая вид, что пудрится, она слегка повернула зеркало вниз и одновременно вбок так, чтобы ей был виден весь подъезд.
      Следующие пять минут показались ей вечностью. За это время из кинотеатра вышло несколько человек, но Сергея среди них не было. Звеня пустыми бидонами, на лестницу поднялись две женщины. Одна из них — маленькая худенькая старушка в выцветшем ситцевом платке, — проходя мимо, смерила Галку пристальным колючим взглядом.
      — Видала кралю? — услышала девушка ее скрипучий голос.
      — Наверно, лейтенанта немецкого, что квартирует у Зворыкиных, поджидает, — отозвалась ее соседка.
      Женщины уже скрылись за поворотом лестничной клетки, но Галка расслышала, как маленькая старушка сказала зло:
      — И носит же земля, прости господи, таких потаскух.
      Галка вспыхнула и до боли прикусила губу, но в это время увидела выходящего из кинотеатра Сергея. Она подождала, пока он поравняется с лестницей, и сбежала вниз.
      — Идем, — быстро беря его под руку, сказала она.
      На улице Сергей шепнул ей:
      — Все в порядке.
      Галка благодарно сжала его руку.
      — А теперь иди домой, — сказала она. — Я постараюсь вечером зайти к тебе.
      — Почему — «постараюсь»? Ты обещала. Нам надо поговорить.
      — Не все зависит от меня, Сережа, — невесело улыбнулась Галка.
      — А завтра?
      Галка промолчала. Какое-то тревожное предчувствие неожиданно сжало ее сердце.
      — Ты придешь завтра? — настаивал Сергей.
      — Если я не приду сегодня вечером, не жди меня и завтра, и послезавтра не жди.
      — Галя! — он взволнованно посмотрел на нее. — Я пойду с тобой.
      — Нет, Сережа, дальше я пойду одна.
     
      Было три минуты четвертого, когда Галка, сделав большой крюк, повернула на свою — Красноармейскую улицу. Встреча с посланцем портовой организации была назначена у общежития мореходного училища, расположенного по соседству с домом Ортынских. Эго место, видимо, было выбрано не случайно, как не случайно среди рабочих, сгружавших сегодня декорации, оказался человек, знавший, что, кроме спектакля, привело в порт молодую примадонну городского театра.
      Галка не сомневалась в достоверности полученной записки — слишком много было известно ее автору: имя связной, явка в сапожной мастерской, пароль… Девушка сразу же отбросила мысль о провокации.
      Подходя к общежитию мореходки, Галка достала из сумочки выпрошенные у Семенцова сигарету и спички и осторожно закурила, стараясь не вдыхать дым.
      На ее счастье, улица в тот час была почти безлюдна — солнце после дождя пекло особенно немилосердно, и редкие, разморенные жарой прохожие спешили укрыться в тени. Со двора 21-го дома, сгорбившись под тяжестью коромысла с ведрами, вышла босоногая девчонка лет четырнадцати. Не обратив на Галку внимания, она перешла через дорогу и исчезла за дверью грязно-серого одноэтажного дома. Возле общежития немец-шофер сосредоточенно копался в моторе грузовика. Навстречу Галке, отдуваясь, шла не по возрасту расфранченная толстуха со свертками в обеих руках. Неумело опираясь на костыли, проковылял инвалид в старой, грубо заплатанной гимнастерке. Девушка бросила на него выжидающий взгляд, но инвалид даже не посмотрел на нее. «Не он!» — поняла Галка и замедлила шаги. Неужели она опоздала? Ведь только пять минут четвертого Она уже миновала общежитие, когда шофер стоящего у бровки тротуара грузовика — немолодой немец с ефрейторскими погонами и нашивкой за ранение — окликнул ее.
      — Я очень извиняюсь, фрейлейн, — с сильным баварским акцентом произнес он. — Но у меня испортилась зажигалка. Я прошу дать мне прикурить.
      Большими заскорузлыми пальцами он неуверенно мял дешевую сигару. Галка поперхнулась дымом и остановилась, словно натолкнулась на невидимое препятствие. Она оторопело смотрела на немца. Мимо, скрипя шинами, проехал камуфлированный лимузин, обдав их гарью выхлопных газов. И тогда Галка почти машинально достала из сумки и протянула немцу коробок спичек. Он зажег спичку и, пряча в огрубелых ладонях огонь, прикурил. На его руке она заметила обручальное кольцо. Истертое и потускневшее, оно, видимо, было надето много лет назад и с тех пор не снималось. Кольцо успело прочно врасти в палец и даже цветом своим слилось с кожей рук — желто-серой от въевшихся в поры крупинок металла и машинного масла.
      — Данке шен, — сказал он, возвращая спички. Его рука со старомодным кольцом слегка дрожала.
      И Галка поняла, что он действительно немецкий солдат, не переодетый, а настоящий немец. Но она поверила ему, поверила его рукам. Такие руки не могли лгать.
      Галка, не глядя, положила спички в сумочку. Она уже знала, что немец вернул ей другую коробку: у той, которую она ему дала, была продавлена крышка, а эта, возвращенная им, была целой.
      Она уже прошла несколько шагов, как ее вдруг охватило почти непреодолимое желание оглянуться и еще раз посмотреть на немца — запомнить его лицо, лицо человека, посмевшего нарушить присягу фюреру, но пронесшего через ад фашизма, через черные годы поражений, террора и националистического дурмана верность другой присяге — священной присяге своему классу, своей партии — партии расстрелянных, замученных в застенках, заживо сожженных, но не покорившихся Гитлеру людей, — партии Тельмана.
      И все же Галка не оглянулась, она только крепче сжала в руке свою сумочку, в которой лежал с виду ничем не примечательный коробок спичек…
      За ее спиной, хрипло ворча, разворачивался грузовик.
      Ему с противоположного конца улицы откликнулся другой такой же ворчливый, но более мягкий и приглушенный звук: от Приморского бульвара навстречу Галке медленно катил камуфлированный лимузин.
      Девушка уже поравнялась с оградой своего дома, когда лимузин, тормозя, неприятно — так, что мурашки забегали по спине, — скрипнул шинами, и Галка узнала этот заляпанный большими желтыми кляксами маскировки «хорьх». Несколько минут назад, когда она стояла с немцем-шофером, этот самый «хорьх» проехал мимо них к Приморскому бульвару. Теперь он возвращался назад.
      Еще не делая выводов, только мельком заметив, что в машине сидят гестаповцы, Галка метнулась к калитке и толкнула ее. Калитка не поддалась. «Бабушка ушла. Она в это время за хлебом ходит», — подумала девушка и прислушалась к удалявшемуся ворчанию грузовика. «Скорее. Скорее. Ну, газани же и сразу — за поворот», — мысленно просила она, слыша, как, скрипнув шинами, тронулся с места и, набирая скорость, рванулся вслед за грузовиком пятнистый «хорьх». И почти тотчас же позади нее раздались шаги — неторопливые, уверенные. Галка просунула руку между железными прутьями калитки, нащупывая щеколду, хотя понимала, что это теперь не имеет смысла. Звук шагов приближался. Ближе, ближе, ближе! Вот уже совсем рядом. Человек остановился за ее спиной, а щеколда все не поддавалась.
      — Вам помочь? — насмешливо спросил знакомый голос.
      Галка не ответила — ей наконец удалось отодвинуть щеколду. Она толкнула калитку и, не оглядываясь, шагнула в палисадник.
      — А вы не очень любезная хозяйка, — входя следом за нею, сказал Хюбе.
      Галка поняла, что это конец. Но все же она решила сделать последнюю попытку.
      — Ах, это вы, господин штурмбаннфюрер! — поворачиваясь к гестаповцу, сказала она. — А я приняла вас за уличного донжуана.
      — Не надо, — поморщился Хюбе. — У вас сейчас плохо получается. Как говорят режиссеры, вы вышли из образа. Это не упрек. Я понимаю, любому самообладанию есть предел. Но как бы то ни было, пора опускать занавес, Галина Алексеевна.
      — Я вас не понимаю…
      Галка еще крепче сжала сумочку и сделала шаг назад, мысленно прикидывая расстояние до забора в глубине сада. «Метров, сто, если не больше. Далеко. Половину этого расстояния придется бежать по открытому месту. Но за домом в саду будет уже легче. А там забор — можно перемахнуть».
      Но Хюбе опередил ее. Он зашел сбоку, отрезая Галке дорогу в сад и тесня ее к калитке.
      — Галина Алексеевна, — он говорил не повышая голоса, — не делайте глупостей. Я считаю вас умной женщиной и верю, что мы найдем общий язык. Мне не хотелось бы применять к вам физическое воздействие. Ни сейчас, ни в дальнейшем. Не упрямьтесь.
      Неожиданным рывком он выхватил у нее сумочку и негромко рассмеялся.
      — Ну, вот и все. Будем считать, что сумку и ее содержимое вы передали мне добровольно.
      Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Галка бросилась на Хюбе. Гестаповец, продолжая смеяться, спрятал сумку за спину, словно хотел подразнить девушку, но одновременно перехватил ее правую руку. Галка вскрикнула от боли.
      — Я же просил вас, Галина Алексеевна, не делать этой глупости, — уже серьезно сказал Хюбе. — Успокойтесь и станьте, пожалуйста, здесь, у калитки, лицом ко мне. Вот так…
      Следя за каждым Галкиным движением, он открыл сумку, не ища, извлек из нее спичечный коробок.
      — Это была одна из ваших ошибок, — сказал он, подбрасывая коробок на ладони. — Вы же не курите, Галина Алексеевна, и спички в вашей сумочке сразу бросаются в глаза.
      Он, не открывая, положил коробок в карман и самодовольно улыбнулся.
      — Надеюсь, вам будет интересно узнать и о другой своей ошибке. — Хюбе выжидающе посмотрел на Галку, но так как девушка молчала, продолжал: — Записки, подобные той, что вы получили сегодня, следует сжигать, а не рвать на мелкие клочки. Ведь клочки можно собрать, если даже они разбросаны по всему коридору. Как видите, Галина Алексеевна, я не собираюсь хитрить. Лично я против вас ничего не имею. Я готов даже пойти на то, чтобы не арестовывать вас. Я понимаю, что связная знает немного. Но много я и не требую. Наша беседа происходит без свидетелей и может окончиться здесь, у этой калитки. Все останется между нами. Ваши друзья узнают — и я позабочусь о том, — что полиция безопасности перехватила эстафету у шофера. Да, да. Вы будете ни при чем. Подумайте об этом.
      Но Галка думала только о том, что в этом страшном провале виновата она одна, что она не оправдала доверия Гордеева, что из-за ее небрежности до командования Красной Армии не дойдут важные сведения, что гестаповцы, перехватив эти сведения, легко установят круг людей, добывших их, что из-за нее будет схвачен, и, верно, уже схвачен немецкий коммунист — немолодой ефрейтор с нашивкой за ранение и большими огрубевшими руками рабочего-металлиста. И еще она подумала, что лучше сейчас умереть — сделать так, чтобы гестаповец выстрелил в нее. Но гут же, вытесняя эту мысль, в висках забилась другая: «Надо любой ценой отобрать у Хюбе эстафету и уничтожить ее. Это спасет товарищей из порта — тех, кто занимался сбором сведений. Хотя бы их».
      Захваченная этой мыслью, Галка уже ни о чем другом не думала. Она понимала, что у нее почти нет шансов на успех, но это не остановило ее.
      Слегка наклонившись, она с неожиданной силой оттолкнулась от калитки и рванулась вперед, норовя ударить Хюбе головой в лицо. Рывок был так силен и стремителен, что, если бы удар достиг цели, гестаповцу пришлось бы плохо. Но Хюбе ловко отпрянул в сторону, успев подставить девушке ногу. С размаху Галка грохнулась на посыпанную крупным гравием дорожку и растянулась во весь рост. Оглушенная падением, она только потом почувствовала тупую, ноющую боль в коленке, а первые несколько секунд неподвижно лежала, уткнувшись в нагретый солнцем гравий. Но и потом, уже придя в себя, Галка не подняла головы. Она не хотела, чтобы Хюбе видел, как она плачет. Галка не всхлипывала, не вздрагивала телом, как это делают иные женщины, она плакала беззвучно, сжав зубы и закрыв глаза. Она плакала потому, что была бессильна что-либо предпринять, и еще потому, что в эту минуту ненавидела себя ничуть не меньше, чем стоящего рядом гестаповца.
      Галка почувствовала, что ее голова отрывается от земли и запрокидывается назад, но только когда увидела наклонившееся к ней чисто выбритое лицо Хюбе, она поняла, что тот приподнял ее за волосы. И хотя ей было больно, — она не встала. Тогда Хюбе, не отпуская ее, присел на корточки и сказал, стараясь не повышать голоса, но ежесекундно сбиваясь на шипящий фальцет:
      — Я не буду сдирать с тебя кожу, тебя даже не будут бить. Я только отправлю тебя в публичный дом, нет — в казарму штрафной роты. Я прикажу заснять тебя на срамные открытки и эти открытки распространить по городу. Но все это будет потом, а сперва мы сообщим в печати, что ты выдала группу подпольщиков. Вчера мы арестовали в порту несколько человек, оказавшихся партизанскими агентами. Их выдачу мы припишем тебе.
      Галка рванулась из последних сил, но Хюбе крепко держал ее за волосы.
      Она не сразу поняла, что произошло потом. Скрипнула калитка, Хюбе обернулся через плечо и, отпустив девушку, быстро выпрямился. Галка видела, как гестаповец рванул из кобуры пистолет и как тут же, нелепо взмахнув рукой, выронил оружие. Одновременно она услышала странный клокочущий хрип и заметила, что Хюбе валится навзничь. В ту же секунду Галка не раздумывая вскочила на ноги и кошкой метнулась к нему. Но только когда коробок с эстафетой снова очутился у нее, она посмотрела в лицо гестаповца. После всего, что произошло с ней, казалось бы, уже ничто не могло взволновать ее, и все же, взглянув на лежащего Хюбе, Галка вздрогнула: над самой кромкой воротника эсэсовского серо-зеленого мундира торчала рукоять ножа. Хюбе был мертв.
      Торопливый хруст гравия заставил ее оглянуться. Она увидела подбегавшего дель Сарто. Итальянец был без фуражки, в расстегнутой форменной тужурке.
      — Скорее в дом! Ко мне в комнату, — быстро проговорил он.
      Все еще не веря в свое спасение, намертво зажав в кулаке драгоценный ко робок, Галка молча повиновалась: прихрамывая — болело расшибленное колено, — сделала несколько шагов по направлению к дому. Дель Сарто догнал ее и, прежде чем Она успела возразить, легко поднял на руки.
      — Не надо. Я сама дойду.
      — И собаки по вашему следу приведут полицию в мою комнату? — не опуская ее, сказал дель Сарто. — Нет уж, благодарю.
      Галка виновато улыбнулась. Только теперь она поняла, что спасена, что произошло чудо, о котором она даже не могла мечтать. Но то, что ее спасителем оказался дель Сарто, не удивило Галку Девушка уже давно подозревала, что итальянский капитан первого ранга вовсе не тот человек, за которого себя выдает. Теперь же она уверилась в этом. Она вспомнила ночной Соборный переулок, яростную схватку в греческой кофейне, силуэт беглеца, мелькнувший в проломе стены, и его преследователя, упавшего с ножом в горле…
      Дель Сарто с Галкой на руках почти бегом поднялся по лестнице, толкнул дверь, внес девушку в свою комнату и осторожно, словно она была серьезно ранена, опустил на широкий, покрытый большим ковром диван. Затем, ни слова не говоря, вытащил из кармана плоский браунинг и шагнул к открытому окну. Девушка удивленно посмотрела на него, но он знаком приказал ей молчать и, подняв пистолет, три раза подряд выстрелил в окно.
      — Сидите тихо, — бросил он Галке и выбежал из комнаты, захлопнув за собой дверь. Его шаги быстро простучали по лестнице, и через несколько секунд в палисаднике перед домом — там, где лежал убитый Хюбе — прогремели еще два выстрела. Затем стало так тихо, что Галка услышала, как внизу в столовой неторопливо перезванивают большие стенные часы.
      Этот, знакомый с детства мерный перезвон, помог ей окончательно прийти в себя, собрать разбежавшиеся мысли. Она наконец поняла замысел дель Сарто, но поняла и то, что смерть Хюбе не избавила ее от опасности — камуфлированный лимузин должен был вернуться с минуты на минуту. Однако не встревожилась: то ли все силы были уже исчерпаны, то ли она полностью положилась на дель Сарто. Осторожно обтерев носовым платком расшибленное колено, она поудобнее уселась на диване и принялась разглядывать комнату.
      Яркие ковры, глубокие кресла, причудливый письменный столик с инкрустированными гнутыми ножками, бархатные портьеры, дорогие безделушки подавляли своей роскошью. Все это было незнакомое, чужое, и только старый, обитый медью сундук по-прежнему стоял на своем месте в углу. Тяжелый и грубоватый, он, казалось, не замечал всего этого сонма кричаще-красивых вещей.
      Внизу под окном раздались голоса. Галка прислушалась. Говорили по-немецки, но она узнала голос дель Сарто.
      — …Я увидел штурмбаннфюрера и внучку моей хозяйки, — рассказывал кому-то дель Сарто. — Они стояли в палисаднике у калитки. Мне показалось, что госпожа Кулагина чем-то взволнована. Стоя у окна, я не мог слышать, о чем они говорили, но видел, как штурмбаннфюрер отобрал у нее сумку.
      — Она сопротивлялась?
      — По-моему, нет. Но как раз в это время во двор ворвались двое мужчин и бросились на вашего шефа. Сообразив, что это нападение, я кинулся к столу, где лежал мой пистолет, но, к сожалению, все решилось быстрее, чем можно было предполагать. Когда я снова подбежал к окну, штурмбаннфюрер был уже мертв.
      — Однако вы стреляли несколько раз.
      — Да. Но это было уже тогда, когда те двое и Кулагина пробегали мимо дома. Я выстрелил им вслед и, кажется, ранил одного из мужчин.
      — Следует ли понимать, что вы не хотели стрелять в женщину? — спросил высокий, срывающийся от возбуждения голос.
      — На этот вопрос я не отвечу. Он просто глуп, — отрезал дель Сарто.
      — Вы оскорбляете немецкую полицию! — взвизгнул голос.
      — Нет, только одного из ее представителей, — спокойно возразил дель Сарто.
      — Вы пожалеете об этом! — захлебывался голос — Возможно, в Италии принято так разговаривать с представителями власти, но здесь мы такого не потерпим. Вы еще узнаете, кто я!
      — Я знаю. У русских есть очень выразительное слово — хам. Оно как нельзя лучше подходит к вам, господин гауптштурмфюрер. А теперь убирайтесь к чертовой матери! — гаркнул дель Сарто. — Объяснение по поводу случившегося я дам начальнику гарнизона.
      — Мы вынуждены осмотреть дом и сад, — дипломатично вмешался кто-то третий. — Это наш долг, господин капитан первого ранга.
      — Осматривайте что хотите, но потрудитесь оставить меня в покое. Желаю успеха, господа полицейские!
     
      Галка встретила дель Сарто благодарным взглядом. Он ободряюще подмигнул ей, тщательно запер за собой дверь и, подойдя к окну, задернул портьеру. В комнате стало темнее. Дель Сарто подошел к дивану и присел на край рядом с Галкой.
      — Они перевернут весь дом, — сказал он. — Однако сюда не сунутся.
      Со двора доносились отрывистые возгласы, хриплый лай собак, позвякивание цепей. Галка подумала о том, что было бы, если б дель Сарто не догадался сбить собак с ее следа. При этой мысли она зябко повела плечами и отодвинулась в глубь дивана. Сделав неловкое движение, она задела больное колено и негромко вскрикнула.
      — Что с вами? — спросил дель Сарто.
      — Я расшибла ногу.
      — Простите, я забыл об этом. Разрешите, я посмотрю?
      — Нет. Не стоит. Пустяк, — смутилась Галка.
      — Больная нога у человека, который спасается бегством, — не пустяк.
      Он открыл один из ящиков стола, достал какие-то пузырьки, вату, бинт.
      — Как всякий моряк, я кое-что смыслю в медицине.
      Он опустился перед Галкой на колени, довольно ловко вытер ее ушибленное колено спиртом, смазал йодом ссадины.
      — Не больно? — спросил он, осторожно сгибая и разгибая ее ногу.
      — Не очень.
      — Перелома нет. Можно даже не накладывать повязку. Но пару дней вам придется полежать. Холодные компрессы, усиленное питание и покой, — стараясь придать своему голосу безапелляционный тон, проговорил он.
      Галка улыбнулась. Чувство благодарности к этому необыкновенному в ее представлении человеку снова охватило ее.
      — Спасибо, Виктор. Я давно знала, что вы такой… хороший. — Она провела рукой по его волосам. Это почти бессознательное движение было вызвано все тем же чувством благодарности. Но дель Сарто по-своему понял его. Он наклонился к ней, и Галка уловила запах дорогих дамских духов и вдруг по чувствовала, как его рука скользит по ее ноге.
      Галка отшатнулась, но он другой рукой обхватил ее, привлек к себе.
      — Не надо, — прошептала она, упираясь ладонями в его плечи. — Это нечестно…
      — При чем здесь честность? — он дышал ей прямо в лицо. — Я люблю вас.
      — Виктор, пустите. Сейчас не время говорить об этом, — трудом сдерживая его, просила Галка.
      — Именно сейчас самое время сказать все. — Он стал целовать ее в губы, шею, глаза.
      — Виктор, это нехорошо. Ведь я замужем.
      «В самом деле, — говорила она себе, — ведь я замужем. Пусть вначале это был фиктивный брак. Но сейчас я люблю Сергея, я полюбила его. Тогда почему же я не могу оттолкнуть этого человека? Почему его прикосновения, его поцелуи не вызывают во мне отвращения? Ведь мне должно быть гадко…»
      Дель Сарто становился все настойчивее.
      — Твой брак легко расторгнуть, — говорил он, чувствуя, слабеет упор ее рук. — Ты была вынуждена… Я спасу тебя… И уедешь отсюда… Я возьму отпуск, и мы поженимся. Твое прошлое не имеет для меня значения… Мне наплевать на все это… Я отправлю тебя в Италию… В доме моего отца ты будешь в полной безопасности…
      Галка вздрогнула. Только сейчас до нее стал доходить смысл его слов. Только сейчас она сообразила, что последние сплетающиеся фразы он произнес по-итальянски. Она едва держала крик.
      — Пустите меня.
      Галка попыталась вырваться, но дель Сарто силой удержал ее.
      — В конце концов я имею на это право. Я заработал его сегодня, — с нескрываемым раздражением сказал он.
      И тогда она обеими руками толкнула его в грудь.
      — Негодяй!
      Отброшенный, он снова рванулся к ней, но, увидев ее сразу побледневшее лицо и ненавидящие, широко открытые глаза, остановился.
      — Галя, я не понимаю, в чем дело? Какая муха вас укусила? — без особого усилия овладев собой, уже по-русски спросил он.
      — Негодяй, — повторила Галка.
      Он недоуменно пожал плечами и отошел к столу. Ломая спички, он пытался раскурить красивую трубку. Галка раньше не видела у него этой трубки и вообще не замечала, что он курит. Трубка не загоралась. Он швырнул ее на стол и повернулся к Галке.
      — Простите, я потерял голову. Я люблю вас, и этим объясняется все.
      — Кто вы такой? — перебила его Галка. Она задала этот вопрос потому, что ей было страшно признать свое заблуждение, порожденное скорее необычным стечением обстоятельств, нежели игрой воображения, а возможно тем и другим.
      Дель Сарто непонимающе посмотрел на Галку, а затем усмехнулся.
      — На этот вопрос нелегко ответить. — Он снова взял со стола трубку, выбил пепел, наполнил ее табаком и закурил, пуская густые клубы дыма. — Я сам порой задумываюсь над этим. Кто я такой? Люди, считающие себя моими друзьями, ответили бы вам, что я честолюбец и немного авантюрист. Это верно, но только наполовину. Подобную характеристику в нашей армии можно услышать довольно часто, в особенности когда речь заходит о старшем командном составе. В той опасной игре, что зовется войной, люди, от которых зависит ход пусть даже незначительных событий, должны обладать всеми этими качествами. Солдатам можно предложить абстрактные лозунги и вполне конкретные пулеметы, направленные им в спины. Для офицера это не годится. Офицер должен видеть перед собой вполне определенную цель: будь то слава со всеми вытекающими из нее последствиями, или обещанное поместье на завоеванных земля или другое значительное, по его масштабам, вознагражден которое он надеется получить. Но меня эти сомнительные благ не интересуют. Я достаточно богат. Военная же слава слишком эфемерна. Я принял участие в игре ради самой игры. Вначале это была дань молодости, но и сейчас я не боюсь проигрыша, хотя бы потому, что не могу проиграть. Смерть не в счет — я фаталист.
      — Вы так уверены в вашей победе? — спросила Галка. Она уже пришла в себя, но все еще не решалась переосмыслить происшедшее. Слушая дель Сарто, она только пыталась понять этого человека.
      — Напротив. Я почти не сомневаюсь, что Гитлер и Муссолини ни сядут в лужу.
      — Вы говорите это в то время, когда ваши армии подошли к Волге? — Галка не могла постичь ход его мыслей.
      Дель Сарто снова усмехнулся. Он сел в глубокое кресло, откинулся в нем, попыхивая трубкой.
      — Они могут даже перейти ее, но это по существу ничего не изменит. Вчера я смотрел по оперативной карте линию фронта. Она растянута на тысячи километров. Не намного меньше протяженность коммуникаций, соединяющих наши армии с основными тылами. Ближайшие тылы дезорганизованы небывалыми по масштабам и активности действиями партизан. Разрекламированное летнее наступление союзных войск локализировано, на юге. Это уже не то, что было в прошлом году. Не тот размах, да и темпы не те. Стратегические резервы Германии и Италии истощены. При создавшейся ситуации мощный контрудар большевиков, — а я думаю, они способны его нанести, — поставит союзные армии в положение человека, поймавшего медведя Человек уже согласен оставить медведя в покое, да тот не пускает. Я уж не говорю, что американцы по существу еще не вступили в войну, хотя юридически они воюют с нами десять месяцев. А ведь открытие второго фронта в Европе означало бы для Гитлера начало конца. Для Муссолини конец наступил бы сразу — наш полуостров слишком удобен для десантов.
      Галка впервые слышала такое от офицера вражеской армии.
      — Вы непоследовательны, — сказала она. — Убеждены, что Италия проиграет войну, и вместе с тем говорите, что вы лично ничего не потеряете.
      — Это звучит парадоксально, но это так. — Он встал и зашагал по комнате. — Капитан первого ранга дель Сарто в случае поражения Италии потеряет все; аристократ дель Сарто, рухни при той же ситуации королевская власть, лишится дворянских привилегий, но сын вице-председателя «Банка д’Италия», акционер и наследник акционера учредителя компании «Фиат», — Виктор дель Сарто в худшем случае останется при своих. Войны проигрывают правительства и армии, банкиры и промышленники не разделяют их судьбы. — Он отрывисто рассмеялся.
      Галка смотрела на него ненавидящим взглядом. То, что он говорил, было, пожалуй, страшнее, циничнее садистского откровения плюгавого гауптштурмфюрера, в кабинет которого на однажды попала и чей голос слышался сейчас за окном.
      — Я не пойму только одного, — вздохнула Галка. — Почему вы убили Хюбе?
      — Я?! — дель Сарто остановился и в упор посмотрел на Галку. На его лице можно было прочесть недоумение. — Если б я не был уверен в искренности вашего вопроса, я бы подумал, что вы шутите, — после паузы сказал он. И вдруг чему-то усмехнулся. — Почему вы считаете, что штурмбаннфюрера Хюбе убил я? Должен вас разочаровать. Я не убивал его. — Видя, что Галка молчит, он снова рассмеялся. — Ну подумайте, для чего мне было убивать его? Чтобы таким образом спасти вас? Но тогда мне пришлось бы убить и того хилого гауптштурмфюрера, что бродит сейчас вокруг дома, и полицейских, что приехали с ним, и всех других, кто отныне становился бы на вашем пути.
      — Но разве не вы пришли мне на помощь? — все еще не понимая, спросила Ортынская.
      — Разумеется. Я увидел из окна вас и Хюбе, увидел, как он вырвал у вас сумку и что произошло потом. Я понял, что вы угодили в неприятную историю, и поспешил к вам на выручку. Однако пока я сбегал по лестнице, кто-то успел всадить Хюбе нож.
      — Вот как… — растерянно проговорила Галка, припоминая теперь, что Хюбе, почувствовав опасность, повернулся лицом к калитке, а дель Сарто появился с противоположной стороны. — Вот как, — повторила она, окончательно путаясь в своих мыслях. — Но каким же образом вы хотели помочь мне?
      — Довольно примитивным — предложить Хюбе деньги.
      — Купить меня?
      — Нет — Хюбе.
      — А вы знаете, почему он задержал меня?
      — Догадываюсь.
      — Я опасная преступница, — Галка усмехнулась. — Хюбе не взял бы денег.
      — Он не взял бы только в том случае, если бы я предложил ему мало.
      — Сколько же вы хотели ему дать?
      — Это несущественно.
      — А все-таки, — настаивала Галка.
      — Двести тысяч.
      — О, вы высоко цените меня!
      — Это цена Хюбе. Если бы мне пришлось иметь дело с Рейнгардтом, я дал бы в два раза больше, только чтобы спасти вас.
      — Спасти или заполучить? — не унималась Галка.
      Дель Сарто пожал плечами.
      — Если хотите — и то, и другое.
      — Но вам повезло — я досталась вам задаром.
      — Об этом еще рано судить.
      Тихо зажужжал зуммер полевого телефона. Дель Сарто поднял трубку.
      — Да… Слушаю… Когда?.. Ну что ж, продолжайте наблюдение… Я надеюсь на вас…
      Пока он говорил по телефону, Галка пыталась привести в порядок свои мысли и трезво оценить создавшееся положение. Ее заблуждения, признания дель Сарто и даже загадочное убийство Хюбе следовало отодвинуть на задний план. Сейчас важно было одно — доставить эстафету по назначению. Но эта завершающая часть задачи, еще полчаса назад казавшаяся Галке простой, теперь, когда гестаповцы искали ее по всему городу, переросла в почти неразрешимую проблему.
      Девушка встала с дивана, слегка хромая, подошла к окну и осторожно заглянула за портьеру. В палисаднике у калитки прохаживался немецкий солдат с автоматом.
      — Отойдите. Вас могут увидеть, — строго сказал дель Сарто, положив телефонную трубку.
      Галка отошла от окна и присела на широкий подлокотник кресла.
      — Виктор, — сказала она, пытаясь заглушить растущую неприязнь к этому красивому итальянцу, — помогите мне выбраться отсюда.
      — Я думаю, как это сделать! — отозвался он, листая у стола толстую книгу. Галке был виден тисненный переплет, и она машинально прочла заглавие «Справочник корабельного состава Азово-Черноморского бассейна. Советские ВМС».
      — Может быть, за деньги… — неуверенно сказала Галка.
      Дель Сарто захлопнул книгу и весело улыбнулся.
      — Я вижу, вы начинаете верить во всесилие этого фетиша. Но сейчас это исключено, — серьезно добавил он. — По крайней мере до тех пор, пока смерть Хюбе перестанет быть злободневным событием.
      — А если выйти ночью?
      Дель Сарто отрицательно покачал головой.
      — Через час мне надо будет отлучиться по делам службы. Оставаться вам здесь одной нельзя. Я не уверен, что господа полицейские не сунутся в мою комнату, как только я выйду из нее.
      — Значит, ничего сделать нельзя?
      — Не надо отчаиваться. У меня есть одна идея, но вы должны дать слово, что выполните все мои указания.
      — Я согласна на все, — сказала Галка, у нее не было другого выхода.
      Дель Сарто снова снял телефонную трубку.
      — Семьдесят седьмой… Дежурный? Лейтенант Равера не вернулся? А синьорина Мартинелли в отряде?.. Когда она собирается ехать?.. Пригласите ее к телефону. Или вот что. Пускай она позвонит мне на квартиру из моего кабинета…..
      — Что вы задумали? — спросила Галка.
      — Сейчас узнаете. — Он не отходил от стола, ожидая звонка Мартинелли. А когда та позвонила, Галка услышала довольно странный разговор. Собственно, она слышала только то, что говорил дель Сарто.
      — Синьорина Мартинелли, я прошу вас о большом одолжении. Дело касается лично меня. Вы сможете задержаться на один день? Завтра на Ливорно уходит наш гидроплан. Пилот захватит вас… Благодарю… Сейчас должен подъехать Марио. Садитесь к нему в машину и приезжайте ко мне. У вас найдется лишний форменный костюм?.. Захватите его с собой… Да, пусть Марио тоже зайдет.
      Он положил трубку и повернулся к Галке.
      — Кажется, все будет в порядке.
      — Вы думаете, что я смогу выйти отсюда в платье Мартинелли?
      Дель Сарто утвердительно кивнул.
      — Военная форма меняет облик людей, в особенности женщин. Кроме того, вы одного роста и примерно одинакового сложения с Вильмой. Скоро наступят сумерки, что еще больше облегчит нашу задачу.
      — Но в дом войдет одна женщина, а выйдут…
      — И выйдет одна, — перебил ее дель Сарто. — Мартинелли останется здесь.
      — А если гестаповцы после вашего ухода вскроют комнату и застанут тут Вильму? Они ведь сразу поймут, что их обманули.
      — Это уже не будет иметь значения. К тому времени вы успеете сесть в машину, а выйдете из нее уже на территории моего отряда, куда ни один полицейский не сунется.
      — Это невозможно! — вырвалось у Галки.
      Дель Сарто пожал плечами.
      — Это единственный выход.
      Новенький мерседес мягко катил по асфальту Приморского бульвара. Машину вел Равера. Рядом с ним сидел дель Сарто, Галка сидела позади, откинувшись на пружинные подушки, полузакрыв глаза. Она чувствовала себя совершенно разбитой — нервное напряжение, достигнув предела, вдруг как-то сразу ослабило ее, наступило безразличие.
      Все произошло так, как рассчитал дель Сарто. Вильма беспрекословно отдала Галке свой форменный костюм. Итальянка ни о чем не спрашивала — телефонный разговор с дель Сарто, присутствие во дворе гестаповцев и бледность Галки объяснили ей многое. Даже когда мужчины — дель Сарто и Равера — вышли на лестницу, чтобы Галка смогла переодеться, и девушки остались одни, Вильма не проронила ни слова. Только уже прощаясь, спросила с укоризной: «Почему ты раньше не сказала мне об этом?» Но, видимо, тут же поняв наивность своего вопроса, невесело усмехнулась. Из дома Галка в парадном мундире и пилотке вышла в сопровождении дель Сарто и Марио. До самой калитки итальянцы старались по возможности заслонять ее от бесцеремонных взглядов гестаповцев.
      Машину слегка подбросило. В шоферском зеркале Галка увидела лицо Раверы. Молодой моряк украдкой наблюдал за ней.
      Галка подумала, что ее судьба, наверное, не безразлична этому огромному парню и что она, пожалуй, может рассчитывать на его помощь. Но о чем просить его в присутствии дель Сарто? А если бы даже не было дель Сарто? Чем Марио смог бы помочь ей? Отвезти ее в Корабельный поселок к домику над лиманом, где, вероятно, уже ждут эстафету из порта? А не привела бы она туда за собой гестаповцев, которые — кто знает! — может, уже сейчас следят за машиной? Нет, ей нельзя появляться на конспиративной квартире. Это должен сделать кто-то другой… Мысль, пришедшая затем в голову, поразила ее. И тотчас же исчезла гнетущая усталость. А когда машина миновала Театральную площадь, Галка уже знала, что делать.
      Подавшись вперед, Галка тронула дель Сарто за плечо.
      — Виктор, я должна заехать к мужу.
      Дель Сарто не ответил.
      — Марио, — по-итальянски обратилась она к Равере, — поверните сейчас налево. Соборный переулок, девять.
      — Нет, — возразил дель Сарто. — Мы едем прямо в отряд.
      Равера в нерешительности сбавил скорость, поглядывая то на Галку, то на своего командира.
      — Послушайте, Виктор, — наклоняясь к дель Сарто, тихо сказала она, — я имею право проститься с мужем.
      Дель Сарто повернул голову и внимательно посмотрел на нее.
      — Эта церемония будет неприятна вам обоим, — сказал он. — К тому же вы подвергаете себя лишнему риску.
      — Мне необходимо взять кое-что из вещей, — попыталась схитрить Галка.
      — Я пошлю за ними.
      — Я должна это сделать сама, — настаивала Галка.
      Разговор шел по-русски, но Марио, видимо, понял, о чем идет речь. Поравнявшись с Соборным переулком, он затормозил машину.
      — Езжайте в отряд, — приказал дель Сарто.
      — Марио, подождите! — крикнула Галка и, волнуясь, сжала плечо дель Сарто — Виктор, я соглашусь на все, только исполните эту просьбу. Я не могу уехать, не повидав Сергея.
      Не ответив, дель Сарто резко щелкнул дверной ручкой, вышел из машины и, открыв заднюю дверцу, очутился рядом с Галкой.
      — Вы любите Кулагина? — отрывисто спросил он.
      Галка показала глазами на сидящего впереди Раверу. Дель Сарто небрежно махнул рукой.
      — Не обращайте внимания.
      Поймав в шоферском зеркальце хмурый взгляд Марио, Галка отрицательно покачала головой.
      — Я не могу так.
      — Что ж, попытаюсь говорить шепотом, — усмехнулся дель Сарто и, понизив голос, повторил свой вопрос.
      — Ну, предположим, что люблю… Это что-нибудь меняет? — поинтересовалась Галка.
      — Если вы действительно любите его, то откажитесь от этого свидания. Поверьте — оно будет тягостным.
      — Ну, это уж мое дело.
      — Подумайте еще. Если вы не жалеете себя, пощадите хотя бы его. У меня есть основания утверждать, что ему будет во много раз труднее, чем вам.
      — Я уже обо всем подумала.
      — Что ж, я предупредил.
      Уже совсем стемнело. Небо снова затянуло тучами. Моросил мелкий дождь. Мерседес остановился у особняка Кулагина. Галка вышла первой, и тотчас же из темноты к ней метнулись какие-то люди в шуршащих плащах.
      — Берегитесь! — предупредил ее дель Сарто. Но прежде, чем он втащил ее обратно в машину, между Галкой и теми, кто бежал к ней, выросла огромная фигура Раверы.
      — Стой! Буду стрелять! — крикнул он, выбрасывая навстречу бегущим руку с пистолетом.
      Галка уж успела нырнуть в машину, когда вдруг услышала Довольно мирный разговор. Говорили по-итальянски. Это удивило, но вместе с тем и успокоило ее. «Патрули полковника Стадерини, — решила она. — Ну, с этими-то можно договориться». Тем временем дель Сарто вышел из машины, поздоровался с каким-то коренастым человеком и отошел с ним в сторону. Лицо коренастого Галка не разглядела. Она придвинулась к дверце и осторожно опустила боковое стекло. Напрягая слух, пыталась разобрать, что говорил дель Сарто коренастому, но мешал стоящий неподалеку Марио, который переругивался с другими подошедшими к машине людьми.
      — И ты записался в жандармы? — с издевкой спрашивал Равера.
      — Дурак, — огрызнулся кто-то, — ты ничего не понимаешь.
      — По мне лучше быть дураком, чем служить в охранке.
      — Ты что — спятил? Когда я служил в охранке?
      — Например, сейчас.
      — Джузеппе, скажи ему ты. Что он ко мне привязался?
      — А что я ему скажу? — отозвался кто-то третий. — Он прав. Не наше это дело.
      Спор у машины затих, и тогда Галка расслышала, как стоящий в стороне дель Сарто вполголоса спросил своего собеседника:
      — Когда они приезжали?
      — Час назад.
      — Считайте меня своим должником.
      — О, пустяки, экселенц! Я обязан вам гораздо большим.
      Галке показалось, что она узнала голос Анастазио.
      Когда Галка снова вышла из машины, она не увидела людей в клеенчатых дождевиках, но доносящиеся из темноты шорохи говорили о том, что они находятся где-то поблизости. Однако дель Сарто был абсолютно спокоен.
      — Вас это не касается, — сказал он Галке, предупреждая ее вопрос — Идемте.
      Тяжелые ставни на окнах не пропускали ни крупицы света, и потому особняк казался нежилым. В сгустившейся темноте едва угадывались его контуры.
      Дома ли Сергей? При мысли о том, что она может не застать его, Галка похолодела.
      Она пыталась открыть парадную дверь, но то ли от волнения, то ли с непривычки не могла попасть ключом в замочную скважину.
      — Разрешите мне. — Дель Сарто взял у нее ключ и легко открыл дверь. — Прошу.
      Он пропустил Галку вперед.
     
      В гостиной никого не было.
      — Его здесь нет, — заглядывая в соседнюю небольшую комнату, сказал дель Сарто.
      — Вы проявляете столько усердия, будто не мне, а вам нужен Кулагин, — усмехнулась Галка.
      — Вы не ошиблись, он мне нужен.
      — А вы, Марио, тоже интересуетесь моим супругом?
      Гигант покраснел. За него ответил дель Сарто:
      — При встрече, которая нам предстоит, должно присутствовать хотя бы одно незаинтересованное лицо.
      — Вот как! — снова усмехнулась Галка. — Значит, я смогу говорить с мужем только при свидетелях?
      — Вы правильно поняли меня.
      — Что ж, тем хуже для вас! — зло крикнула Галка. В два прыжка она очутилась у лестницы и стремительно взбежала наверх. Пинком распахнув дверь комнаты, в которой жила последние дни, Галка столкнулась с Сергеем. Он словно ждал ее.
      — Галя, ты?! Что за маскарад? Почему на тебе этот мундир?
      — На, спрячь, — задыхающимся шепотом сказала она, передавая ему спичечный коробок с эстафетой, и, услышав на лестнице торопливые шаги, обняла Сергея.
      — Молчи и слушай! — в самое ухо зашептала она: — Корабельный поселок, Лиманная, шесть, Петр Отрощенко. Скажешь, что ты от Гордеева, и передашь то, что я дала тебе. Запомнил?
      В комнату вошли дель Сарто и Равера.
      — Что вам угодно? — довольно неприветливо встретил их Кулагин.
      — Мне угодно оградить вашу жену от серьезных неприятностей, — в тон ему ответил дель Сарто.
      — Что случилось?
      — Не будем играть в прятки, Сергей Павлович. Вы прекрасно знаете, что случилось. Час назад здесь были гестаповцы. Они разговаривали с вами. Не так ли?
      Кулагин поморщился, словно от зубной боли. Он не ответил дель Сарто, но сказал Галке:
      — Иди в спальню, переоденься.
      — Она не должна снимать форму, — возразил дель Сарто. — Пока опасность не устранена, эта маскировка не помешает.
      — Галя, выйди, — повторил Сергей. — Я хочу поговорить с синьором дель Сарто.
      — Нет, — снова возразил итальянец. — Ваша жена останется здесь. Говорите в ее присутствии.
      — Послушайте, — вскипел Кулагин, — не слишком ли много вы позволяете себе?!
      — Сережа, не надо спорить, — вмешалась Галка. Она передала эстафету и теперь хотела поскорее уйти отсюда — развязать Сергею руки. А еще — если говорить откровенно — она боялась, как бы Сергей не подумал о причинах, побудивших дель Сарто принять столь деятельное участие в ее судьбе. — Синьор дель Сарто обещал укрыть меня в надежном месте. Он, по сути, уже спас меня, — скороговоркой продолжала она. — Мне грозит арест. Но теперь все в порядке. Обо мне не беспокойся. Мы скоро увидимся.
      — Я сомневаюсь, что вы встретитесь еще раз, — остановил ее дель Сарто. — В ближайшее время это исключено совершенно. А впоследствии, думается, исчезнет необходимость такой встречи.
      — Любопытно узнать — почему? — недобро прищурился Кулагин.
      — Это долгий разговор.
      — У меня есть время его выслушать.
      Дель Сарто почему-то посмотрел на Галку и усмехнулся.
      — Что ж, тем лучше. Может быть, сядем?
      Галка присела на старый диван, стараясь не глядеть на Сергея. Она была уверена, что будут говорить о ней. Но разговор был о другом.
      — Я был сегодня на спектакле в клубе моряков, — достав из кармана трубку и неторопливо набивая ее табаком, начал дель Сарто. — И если бы не одно событие, которое заставило меня срочно покинуть зал незадолго до финала, наш разговор произошел бы раньше. Кстати, думаю, вам, Сергей Павлович, будет интересно узнать, что этим событием была гибель недавно спущенной на воду немецкой крейсерской субмарины «Фатерланд». Предполагают диверсию.
      — Поверьте, мне сейчас не до чужих бед, — сказал Кулагин.
      — А вам, Галя?
      Галка вздрогнула и ненавидяще посмотрела на дель Сарто. Ей казалось, что он издевается над нею, что весь этот разговор затеян с одной целью — унизить ее.
      — Я очень рада, что это произошло, — вызывающе ответила она, решив про себя, что ей уж нечего терять.
      — Но вместе с подлодкой погибло много людей.
      — Сколько?
      — Больше сорока человек.
      — Жаль, что так мало!
      — А вы жестоки. На лодке были не только немцы. Ее командир пригласил на ходовые испытания союзных офицеров. Только случай удержал меня сегодня на берегу.
      — А чем вы лучше тех, кто был на этой лодке? — вдруг разозлилась Галка. — Вы такой же…
      — Галя, прекрати! — перебил ее Кулагин.
      — Это я виноват, — снисходительно усмехнулся дель Сарто. — Я уклонился от темы нашего разговора. Оставим пока «Фатерланд». С чего я начал? Ах, да — со спектакля. Должен вам сказать, Сергей Павлович, я был удивлен, услышав вас сегодня в «Паяцах». Возможно, я слишком строг. «Паяцы» — моя любимая опера, но, мне кажется, то, что вы сделали с Канио — просто кощунство. Вы выхолостили из этого образа основное — жизнь. Я уже не говорю об игре, но ваш голос был мертв.
      — Надеюсь, вы пришли не за тем, чтобы сказать мне это?
      — Как знать? — улыбнулся дель Сарто, выпуская изо рта густое облако дыма. — Может и за этим. Сегодня, слушая вас, я вспомнил лучшего Канио, какого мне довелось видеть и слышать. Говорят, что лучшие теноры мира рождаются в Италии. Но тот Канио, о котором я говорю, был русским. И пел он не в знаменитой Миланской опере, а на клубной сцене. Было это за несколько лет до войны. В ту пору я подвизался в СССР на поприще помощника итальянского военно-морского атташе. — Дель Сарто выбил пепел в чугунную пепельницу и снова набил табаком трубку. — Однажды мне случилось быть на торжественном вечере, посвященном годовщине революции. После официальной части был дан концерт силами самодеятельности Балтийского флота. Слушатели высшего военно-морского училища давали «Паяцев» на итальянском языке. Признаться, я вначале отнесся довольно скептически к постановке оперы непрофессиональными артистами. Но когда подняли занавес, я забыл, что на сцене любители, я оставил без внимания плохой итальянский язык солистов, я вообще забыл, что передо мною сцена. И виной тому был артист, исполнявший роль Канио. Он был необычен во всем — в игре, в гриме, в костюме. Это не был знакомый мне Канио в пышном шутовском наряде, над которым не один час потели театральные костюмеры, — провинциальный клоун в нехитром, видавшем виды костюме; скупо и грубо наложены краски на усталом немолодом лице; обожженные солнцем морщины проступали сквозь его грим. Нищий странствующий паяц. У него ничего нет, кроме последней, уходящей любви… И я понял: таким, только таким видел Леонкавалло своего Канио. — Дель Сарто слишком глубоко затянулся и поперхнулся дымом. Но это не смутило его, откашлявшись, он продолжал: — У того артиста был великолепный голос, и он в совершенстве владел им. К тому же он обладал едким чувством образа и свой голос целиком подчинял этому чувству. Когда он плакал, у людей в зале наворачивались слезы, а там сидели далеко не сентиментальные люди. Я был потрясен. Я не верил, что Канио играл любитель. Тогда сопровождавший меня русский морской офицер предложил пройти за кулисы и познакомиться с курсантом высшего военно-морского училища Виноградовым, исполнявшим партию Канио. К сожалению, знакомство не состоялось. Когда мы подходили к артистическим уборным, кто-то крикнул: «Главстаршину Виноградова — в ложу комфлота». Я только мельком увидел плечистого моряка, который пробежал мимо, меня, стирая с лица остатки грима. Но я успел заметить на рукаве его форменки красную рубку с перископом — эмблему, понятную подводникам всего мира. Я еще подумал тогда, что больше не услышу этого безусловно талантливого певца. «Он рожден для большой сцены, — сказал я себе. — Но ему суждено служить иному искусству».
      Дель Сарто погасил трубку и спрятал ее в карман.
      — Вы хороший рассказчик, — сказал Кулагин, вставая места, — но поймите, что мне и моей жене сейчас не до истории из сценической жизни. Честно говоря, я плохо слушал вас. Скажите откровенно, вы хотите помочь Галине?
      — О Галине не беспокойтесь. Ей посчастливилось — он встретилась со мной. А вот вам, Сергей Павлович, не повезло как ни странно, по той же причине.
      — Я вас не понимаю.
      — Тогда мне придется вернуться к историям из сценической жизни. Хотите курить? — он достал из кармана и положил на стол пачку сигарет.
      — Достаточно того, что накурили вы, — не особенно любезно отозвался Кулагин. Он подошел к массивной двери, ведущей в спальню, и открыл ее. — Пусть туда выходит дым.
      — О, мы скоро уйдем, — улыбнулся дель Сарто. Он тоже встал и большими шагами прошелся по комнате, словно мерил ее в длину. — Мне осталось сказать немногое. Речь пойдет все о том же певце. Я уже говорил, что не надеялся больше услышать его необыкновенно выразительный голос, голос, который трудно забыть и невозможно спутать с другим. Однако судьбе было угодно иное. Несколько дней назад я вновь услышал его.
      Он остановился около Кулагина и сказал негромко, яви рассчитывая на эффект:
      — Вы могли бы стать оперной знаменитостью. Но вы решили играть в спектакле, который ставит сама жизнь, и, надо сказать, начали неплохо. Однако два дня назад во время нашей прогулки к скалам Корабельного поселка вы допустили серьезный просчет, понадеявшись на то, что я не сумею отличить в воде певца от водолаза. К тому же вы слишком ловко бросаете ножи, капитан-лейтенант Виноградов.
      Галке показалось будто тысячи раскаленных игл впились в спину. Она ошалело посмотрела на Сергея. Она подумала, что произошла ошибка, что дель Сарто подвело его воображение, что сейчас все выяснится, и итальянцы поймут нелепое своих подозрений. Надо иметь очень богатую фантазию, чтобы предположить, что Сергей Кулагин и таинственный водолаз-подрывник, который вот уж много дней держит в страхе команды заходящих в порт судов, одно и то же лицо.
      — Сергей Павлович, — продолжал дель Сарто, делая какой-то знак стоящему у двери Равере, — поймите, у вас нет никаких шансов. Дом оцеплен, а мы с лейтенантом вооружены. Вы проиграли. Но это была честная игра, и я сделаю все, чтобы сохранить вам жизнь. Однако вы должны дать слово…
      — Игра… честь… слово… — усмехнулся Сергей. — Корчите из себя джентльмена,
      — Берегитесь, — нахмурился дель Сарто, — я не прощаю оскорблений.
      — Галя, выйди, — глухо сказал Сергей.
      Но Галка не двинулась с места.
      Сергей поднялся со стула. Дель Сарто отступил на шаг и вынул из кармана браунинг.
      — Галя, иди в спальню! — не повышая голоса, повторил Сергей.
      — Боюсь, что в вашей спальне ей уже нечего делать, — ядовито усмехнулся дель Сарто и, шагнув к Галке, бесцеремонно схватил ее за руку. — Идите вниз и ждите меня там.
      Галка вырвала руку, отпрянула в сторону. Он сердито посмотрел на нее, а когда снова повернулся к Сергею, увидел наведенный в свое лицо пистолет.
      — Бросьте оружие, — спокойно, будто речь шла о чем-то обычном, сказал Сергей и, покосившись на стоящего у двери Раверу, неожиданно по-итальянски добавил: — Вас, лейтенант, это тоже касается. Ставлю условие: вы даете возможность нам уйти отсюда.
      Пока он говорил, дель Сарто медленно пятился назад. Поравнявшись с Галкой, князь неожиданно схватил ее, рванул на себя.
      — Марио, не стреляйте! Я сам. Он мне нужен живой! — крикнул он адъютанту, вскидывая над Галкиным плечом браунинг и прицеливаясь в Сергея.
      Грубый толчок, боль в заломленной за спину руке и страх за Сергея вывели девушку из оцепенения. Неожиданно рванувшись, едва не потеряв сознание от нестерпимой боли в плече, она зубами впилась в руку дель Сарто. Тот вскрикнул и выронил пистолет. В то же мгновение Кулагин одним махом перескочил через стол и оторвал Галку от итальянца.
      — Беги в спальню! — крикнул он Галке, пытаясь освободиться от вцепившегося в него дель Сарто.
      Галка была уже в дверях спальни, когда услышала стук падающего тела и сдавленный голос дель Сарто:
      — Марио, стреляйте в него! Стреляйте куда попало! Ну, что вы стоите, как осел!
      Грохнул выстрел. Чувствуя, как у нее подкашиваются ноги, Галка обернулась. И тут же на нее налетел Сергей, толкнул в темноту спальни. Позади прогремел еще один выстрел. Но прежде чем Сергей захлопнул массивную резную дверь, Галка заметила, что стрелял бледный от волнения Равера. Стрелял в сторону, так, чтобы не попасть… И еще она увидела, как в комнату вбегали люди в клеенчатых плащах…
      Щелкнул английский замок. Темнота ослепила Галку. Секундная растерянная тишина сменилась грохотом ударов: в дверь забарабанили прикладами, потом ударили чем-то тяжелым, массивным, вероятно, столом. Дверь затрещала, но не поддалась. Автоматная очередь пунктиром прожгла среднюю филенку. Через маленькие, величиной с копейку, отверстия в спальню хлынули тонкие струйки электрического света.
      — Сергей, где ты? — шепотом спросила Галка.
      — Иди сюда!.. — позвал он из глубины комнаты. Она пошла на голос, но натолкнулась на изразцовую печь.
      — Сюда! — Сергей в темноте отыскал ее руку. — Осторожно, здесь люк!
      — Капитан Виноградов, сдавайтесь! — через дверь крикнул дель Сарто. — Я не собираюсь из-за вашего упрямства терять людей. Сдавайтесь или мы подорвем дверь. С вами женщина — подумайте о ней.
      — Негодяй! — вырвалось у Галки.
      Сергей молча зажег карманный фонарь.
      В углу, там, где должна была стоять изразцовая печь, Галка увидела черный квадрат люка, а печь, непонятным образом отодвинутая в сторону, стояла почти впритык к широкой деревянной кровати. Галка вспомнила ночь, проведенную в этой комнате, пробуждение на рассвете, ломящую боль в висках и… видение движущейся по комнате печи…
      — Лестница отвесная. Восемьдесят семь ступенек. Скорее, — сказал Сергей, передавая ей фонарь.
     
      Низкие своды катакомб. Приходится нагибаться, чтобы не удариться головой. Тяжелый, затхлый воздух. Шершавые стены то сдвигаются так, что между ними едва пролезешь боком, то расступаются, образуя просторные залы-пещеры. А вот развилка — три каменных коридора расходятся в разные стороны.
      — Налево. Скорее.
      Сергей все время торопит. Но погони как будто не слышно. Л может, хруст осыпи под ногами заглушает отдаленные шорохи?
      — Скорее.
      Галка оглянулась на Сергея. Он к чему-то прислушивается. Потолок стал еще ниже. Ноет согнутая в три погибели спина — хоть ползи на четвереньках. Если б не расшибленное колено, Галка бы поползла. Как глубоко они под землей? Метров десять, а может и больше. Эго, видимо, одно из ответвлений Старых каменоломен. Говорят, такие коридоры тянутся чуть ли не подо всем городом. Когда-то здесь добывали строительный камень. Главные выработки расположены в районе Корабельного поселка. Там скрываются партизаны. Может быть, Сергей ведет ее туда? Впрочем, это не существенно. Главное, что она спасена. Еще полчаса назад у нее не было никакой надежды. Но вот она идет путанными коридорами катакомб. Тех самых катакомб, которые за последний год укрыли в своем многокилометровом лабиринте не одну сотню людей. Она будет жить! Будет видеть небо, паруса на горизонте, белые свечи каштанов: слышать смех, музыку, гудки пароходов; дышать свежим, пахнущим морем воздухом…
      — Галя, подожди. Дай фонарь.
      Освещенное снизу лицо Сергея пугает рубленными линиями скул, оскалом рта, черными провалами глазниц, в которых едва угадывается мерцание зрачков. Но это только игра тени. На самом деле у него доброе лицо. Кто-кто, а она хорошо знает. Но, может, она знает только маску, удачную гримасу опытного актера, а настоящее его лицо вот это — суровое, пугающее? Она знает Сергея Кулагина. Но Кулагина уже нет, да и не было никогда. Была только роль в долгом трудном спектакле. Капитан-лейтенант Виноградов… Что в нем от персонажа, которого он играл? Быть может, ничего.
      Галке становится не по себе. Она нисколько б не удивилась, если бы Сергей вдруг заговорил незнакомым ей голосом.
      — Галя, отойди в сторону.
      Нет, голос у него тот же.
      Луч фонаря осветил выступающую из стены глыбу камня. Глыба нависает над узким проходом. В руке у Сергея небольшой ломик.
      Зацепив фонарь за пуговицу пиджака, Сергей просовывает лом под каменную глыбу, изо всех сил дергает его на себя и бросается за поворот коридора. Грохот обвала обгоняет его. Дрожат стены, пол, потолок. На голову сыплется каменная крошка, в рот набилась пыль. Осколок породы, отскочив рикошетом от стены, ударил Галку по ноге.
      — Ой!
      — Что случилось?
      — Ничего особенного, — бодрится Галка, едва сдерживая стон, — камень угодил в расшибленное колено.
      — Можешь идти?
      — Отдохнем немного, — украдкой ощупывая распухшее колено, просит Галка.
      — Тут уже немного осталось.
      — За нами идут?
      — Шли, потом отстали. Видимо, на развилке запутались. Но скоро опять пойдут. Поэтому я и обрушил породу. Тонн десять рухнуло. В узком проходе такой завал несколько часов разгребать надо. Ну, ты уже отдохнула?
      И снова поворот за поворотом. Потолок стал выше — уже можно идти не сгибаясь.
      — Стоп!
      Сергей опускает фонарь. Справа, внизу стены, — дыра, высотою не больше полуметра.
      — Придется ползти.
      — А там что? — показывает Галка на уходящий дальше коридор.
      — Там мы не пройдем.
      Вздохнув, Галка опускается на здоровое колено и просовывает голову в дыру.
      — Ногами вперед. Там сразу спуск, — предупреждает Сергей.
      — Это лучше. — Галка меняет положение. Но едва она втискивается в лаз, как начинает съезжать куда-то под уклон.
      — Тормози! — откуда-то сверху доносится голос Сергея.
      Царапая руки о неровные стенки лаза, она замедляет скольжение. Потом ноги упираются во что-то твердое, и вот она уже сидит на какой-то ровной площадке. Ничего не видно. Но по тому, как становится легче дышать, да еще по едва уловимому движению сразу посвежевшего воздуха, она догадывается, что опала в довольно просторную пещеру. Позади шуршит осыпь, и верху, чуть ли не на голову Галке, съезжает Сергей. Он громко чихает, отплевывается, беззлобно чертыхается.
      — Я закупорил нору, — наконец говорит он. — Она уже нам не понадобится. В общем поздравляю с новосельем, Галина Алексеевна. Вам тут нравится?
      Галка молчит.
      Он зажигает фонарь. Слабый рассеянный луч едва достигает куполообразного свода пещеры. Там, на высоте трехэтажного дома, почти под самым потолком, зоркие Галкины глаза замечают прямоугольное отверстие в стене и небольшую площадку под ним.
      — Что это за чердак?
      — Сразу видно, что ты слаба в архитектуре, — негромко смеется Сергей. — Когда-то это был главный и, пожалуй, единственный вход. Еще недавно оттуда спускалась лестница.
      Луч фонаря скользит по стенам, испещренным какими-то полустершимися узорами, и вдруг падает на гладкую поверхность воды. Вначале Галка даже не верит глазам: у самых ее ног лежит небольшое, но глубокое — свет не достигает дна — озеро.
      — Что это? — почти испуганно спрашивает она.
      — Море. Этот водоем соединяется с гаванью своеобразным подводным тоннелем. Мы в Большом гроте. Ты, разумеется, не слышала о таком. О его существовании знают немногие.
      Конечно, в этом нет ничего особенного. Еще девчонкой, лазая по берегу в поисках крабов, Галка нередко встречала едва заметные, уходящие под скалы расщелины. И не раз вслед за мальчишками, набрав в легкие побольше воздуха, она под водой пробиралась в полутемные гулкие гроты. Но этот грот не такой, как те. Дело даже не в его размерах, ее почему-то пугает вода — спокойная, похожая на расплавленное в тигле стекло, слишком спокойная для моря. Поражает и цвет воды — темно-синий с каким-то красноватым оттенком. Никогда она не видела моря такого цвета. Будто к воде примешена кровь. Кровь… Фу, какая ерунда лезет в голову! Это просто мельчайшие крупинки бурого ракушечника…
      — Как мы выберемся отсюда?
      — У нас остался только один путь, — Сергей показывает на воду.
      Галка невольно вздрагивает, непонимающе смотрит на Сергея. Не шутит ли?
      — Ты знакома с кислородно-дыхательным прибором?
      Ах, вот оно что! Ну, конечно, как она раньше не догадалась! Ведь только таким образом он мог каждый раз проникать на акваторию порта…
      — Ты имеешь в виду легководолазное снаряжение? — уже деловито уточняет она.
      — Полного снаряжения у меня нет. Есть только респираторы.
      — Когда-то я занималась в эпроновском кружке. Там изучали водолазное дело.
      — И под воду спускались?
      — Разумеется.
      Сергей направляет на нее фонарь. Галка щурится, прикрывает глаза рукой.
      — Ах ты, Галка, Галка, — как-то нараспев говорит он. — Ну, есть ли на свете такое, что бы остановило или хотя бы испугало тебя?
      — Убери фонарь, — говорит она.
      Но на самом деле она не сердится — она смущена. Сергей слишком хорошо думает о ней. Если бы он знал, сколько раз за вчерашний день ее спину холодил страх. Чего стоило только одно столкновение с Хюбе! А история с дель Сарто? И если уж честно признаться, сейчас ей тоже не очень-то весело при мысли о том, что надо лезть в эту вот ужасно неприятную воду с кислородной маской на лице и, опустившись на самое дно, в кромешной темноте искать какой-то тоннель…
      У самого края площадки в стене за листом фанеры, выкрашенным под цвет ракушечника, — довольно вместительная ниша. В нише целый склад: какие-то узкие длинные ящики, резиновые мешки, большие, почти в рост человека баллоны с толстыми стенками, похожие на те, что стоят у лотков с газированной водой; завернутое в промасленные тряпки оружие — автоматы, диски к ним; есть даже аккумуляторная батарея с довольно яркой лампой, которая сейчас освещает все «хозяйство» Сергея. Но главное — кислородно-дыхательные приборы — сравнительно небольшие спаренные баллоны, от которых идут гофрированные трубки к резиновым, похожим на противогазные маскам. Сколько здесь этих приборов? Два… четыре… пять. Один, разумеется, Сергея. А остальные чьи? Но об этом лучше не спрашивать. Она хорошо помнит трех румынских офицеров в ночном Соборном переулке. Только одному из них удалось тогда вырваться из гестаповской ловушки. Зачем же напоминать ему о той ночи? Но неужели все это время он действовал один? Один в подземелье, один под водой, один против многочисленной портовой охраны?..
      — Галя, подай мне тот респиратор.
      Сергей заряжает приборы кислородом из баллонов-резервуаров. Интересно, какой респиратор достанется ей? Впрочем, они все одинаковые. А это что? Пояс с кинжалом и аккумуляторным фонариком. Защитных костюмов, видимо, нет. Купание будет не из приятных. Галке заранее становится холодно. Она даже передергивает плечами.
      — Вот, возьми. Наденешь, когда пойдем, — Сергей бросает ей толстый свитер.
      Галка видела однажды этот свитер на Сергее.
      — А как же ты?
      — Я привык. Намажусь вазелином и хоть бы что.
      Он все еще возится с баллоном. У Галки слипаются глаза. Она садится на один из ящиков.
      — Сережа, который час?
      — Два сорок пять. Раньше шести спускаться нет смысла — темно.
      — Мы пойдем по дну?
      — Поплывем. Это гораздо быстрее. Ты когда-нибудь плавала в ластах?
      Он кончил зарядку приборов, подошел к Галке, сел рядом на ящик.
      — Я впервые увидела ласты на Вильме.
      — Я видел их раньше, но, признаться, относился к ним скептически. Может, потому, что их не было у нас. Однако они оказались чертовски удобными.
      Сергей шарит за ящиком и достает две пары ласт. Одну, размером поменьше, протягивает Галке.
      — Примерь. Они должны быть тебе впору. Это подарок Вильмы.
      — А те чьи?
      — Трофей. Память об одном неосторожном визитере.
      Надо ждать еще два часа. Хорошо бы уснуть. Под боком — сложенный вчетверо брезент, поверх которого разостлан чистый чехол, на плечи наброшена тужурка Мартинелли, под головой — мешок со взрывчаткой. Учитывая обстановку, постель можно назвать роскошной. Но сон не идет.
      — Сергей, погаси лампу.
      Щелкает выключатель. Какая непроглядная тьма! Будто все вокруг залили смолой — хоть ножом режь. Наверху, наверно, уже светает, а здесь — абсолютная темнота. Хорошо, что Сергей рядом. Почему он молчит? Ах, да — надо спать! Как он ровно дышит. Неужели заснул? Ничего не скажешь — нервы у него железные. А у нее они ни к черту не годятся. Галка тихо вздыхает, нащупывает картонку с галетами — здесь у Сергея их целый склад — и начинает грызть их. Это отвлекает, но не надолго. Разные мысли лезут в голову. Ох, уж эти мысли! Они набрасываются на человека, когда он остается один, когда он устал, когда хочет забыться; они неотступны, как назойливая муха, от них не убежишь, не спрячешься никуда… Только бы передать эстафету. Ведь ее ждут. От нее зависит многое… Что будет с бабушкой…
      — Галя, ты что-то сказала?
      — Разве? Это я, верно, подумала вслух. Разбудила тебя?
      — Я не спал. Просто лежал и тоже думал.
      — О чем?
      — Обо всем понемногу.
      Несколько минут они лежат молча.
      — Который час?
      Вспыхивает и гаснет лампа.
      — Четыре тридцать.
      И снова молчание.
      — Сергей, ты запомнил адрес явки?
      — Корабельный поселок, Лиманная, шесть, Петро Отрощенко, сказать, что прислал Гордеев. А почему ты спрашиваешь?
      — Просто так.
      — Галя, о чем ты думаешь?
      — Обо всем понемногу.
      — Э-э, да ты, оказывается, злюка.
      Галка слышит, как Сергей встает, подходит к ней, садится на «ее» ящик.
      — Зажги свет, — слегка отодвигаясь от него, говорит она. — Я уже не усну.
      Сергей медлит. Галке кажется, что она слышит, как стучит его сердце. А может, это звенит тишина? У тишины есть свой голос — звенящий и тонкий, похожий на писк комара. Как тихо. Тихо и темно. Одной ей было бы страшно. Очень страшно. Если б не было рядом Сергея, она сошла бы с ума. С Сергеем не страшно. Он сильный, а главное — спокойный. Удивительно спокойный. Впрочем, это скорее выдержка, умение владеть собой. Какая она девчонка по сравнению с ним! Стыдно даже вспомнить, каким снисходительным, поучающим тоном разговаривала она с ним еще вчера, уже после того, как он вызвался помочь ей. Ему, наверно, было смешно, когда она корчила из себя этакую отчаянную подпольщицу. А подпольщица только и умела, что попадать в разные переплеты, из которых ее каждый раз надо было вытаскивать за уши. Ну, кто она для капитан-лейтенанта Виноградова, человека, о котором уже сейчас на побережье слагают легенды? Жена? Но это уже совсем смешно! Он обращается с ней, как с капризной, взбалмошной девчонкой. Впрочем, другого обращения она не заслуживает…
      Но что это? Рука Сергея ложится на ее плечо. У Галки как-то сразу все замирает внутри, кажется даже, что остановилось сердце. Она бессознательно отодвигается в сторону и едва не сваливается с узкого ящика. Сергей убирает руку.
      — Зажечь свет? — как-то очень уж громко спрашивает он.
      У Галки пересыхает в горле. Она пытается поймать сползающую с плеча тужурку, но руки плохо слушаются ее — тужурка падает на пол.
      — Как хочешь, — говорит она, и ей кажется, что эти слова произносит кто-то другой.
      Руки… Какие у него сильные руки. Но как осторожны они. Разве сильные могут быть так осторожны?.. Нет, это не порыв. Это спокойнее, проще, добрее. Как-то сразу становится легко, будто тело теряет свою тяжесть.
      — Ты моя жена?
      — А ты не нашел до сих пор лучшую? — тихо смеется Галка.
      — Лучше не бывают.
      — Еще встретишь.
      — Нет.
      — Так, вероятно, говорят все мужчины, — продолжает смеяться Галка.
      — Тебе уже говорили?
      Ей кажется, что в его голосе звучит настороженность. Это забавляет ее.
      — Предположим.
      — Кто?
      — А тебе не все равно? — она все еще улыбается. Но в темноте Сергей не видит ее улыбки. Он размыкает руки, встает.
      — Курить хочется.
      Вспыхивает спичка. Ее нервное пламя рождает причудливые тени.
      — Что у тебя было с дель Сарто? — не оборачиваясь, спрашивает Сергей.
      Догорев, спичка гаснет, и только тогда до Галкиного сознания доходит смысл вопроса. Горло сжимает спазм.
      — Тебя интересует только дель Сарто? — сама удивляясь спокойствию своего голоса, говорит она. — Почему заодно ты не спрашиваешь о Хюбе. Он катал меня по городу в своей машине, я была у него в кабинете. А мои отношения с полковником Стадерини не волнуют тебя? Полгода я работала у него переводчицей. Затем ты выпустил из виду моих знакомых из отряда МАС. Их было четверо, не считая Марио. Люди утверждали, что я танцевала перед ними нагишом…
      Она говорит быстро, едва переводя дыхание, как будто боится, что он помешает ей.
      — Галя, я… Ты меня неправильно поняла… — он делает к ней шаг.
      — Не подходи ко мне. — Галка отворачивается. Но отвернувшись, она украдкой косится на него — останется ли на месте или подойдет. Стоит. Нет, идет. Какой тяжелый у него шаг, даже позванивают пустые консервные банки в углу. Но это не шаги. Банки в углу уже не звенят — гремят! Что это?!
      Ниша содрогается от чудовищного толчка. Испуганно мигает лампа, валится набок толстостенный баллон-резервуар, звенит содержимое ящиков. Галке кажется, что рушится каменный свод грота. Инстинктивно ища защиты, она бросается к Сергею.
      — Что это? Что это?
      — Спокойно. — Он берег ее за плечи. — Они рвут завал.
      «Они» — это люди в клеенчатых плащах, которых она видела вчера вечером возле дома. Это те, которые прибежали на помощь к дель Сарто, которые ломились в спальню, стреляли через дверь, а потом спустились в катакомбы следом за беглецами. Два часа назад они отстали — им преградил дорогу завал. За эти два часа Галка ни разу не вспомнила о них — не то чтобы забыла, а просто не думала. Завал в подземном коридоре казался ей чертой, за которой она оставила все пережитое за последние часы, за последние дни, за последние месяцы. Но вот эта черта стерта. Люди в клеенчатых плащах пробивают себе дорогу в подземной галерее. Ей становится страшно.
      — Сережа, они придут сюда?
      — Надо полагать. Но нас они уже не застанут. — Голос его звучит успокаивающе, рука осторожно, едва касаясь, гладит Галкины волосы.
      Ну, конечно, сейчас она с Сергеем уйдет под воду. Достаточно надеть эти вот респираторы, и тогда — ищи-свищи. Дель Сарто останется в дураках.
      — Сережа, я тоже натрусь вазелином. Вода сейчас холодная.
      — Обязательно. Но это лучше сделать перед самым спуском.
      — А разве мы не пойдем сейчас?
      — Под водой еще темно — двигаться мы не сможем, а сидеть на дне — значит, по-пустому расходовать кислород, запас которого в респираторах, к сожалению, невелик. Подождем до шести.
      Еще целый час. За это время люди дель Сарто проберутся к гроту. Но Сергей спокоен, значит, все будет в порядке.
      — Галя, возьми автомат. Ты умеешь с ним обращаться? Это предохранитель, а здесь вот переключение на одиночные выстрелы; диск меняется так…
      Он показывает, как перезаряжать автомат.
      — Перед уходом, возможно, придется поупражняться в стрельбе, а то я стал уже забывать, как это делается.
      Сергей улыбается, но Галка уже понимает, что ему совсем не весело и что он не так спокоен, как ей казалось.
      Пять двадцать. Остается еще сорок минут. Как медленно тянутся эти последние минуты. Галка прислушивается. Ей чудится, что откуда-то сверху через толщу ракушечника доносятся голоса. Не раздумывая, она берет автомат и, прежде чем Сергей успевает задержать ее, выходит из ниши на площадку. Сергей быстро гасит свет и, натыкаясь в темноте на ящики, идет за Галкой. На площадке он чуть не сбивает ее с ног.
      — Тише, — Галка предостерегающе сжимает его руки.
      — Что ты услышала?
      — Разговаривают.
      — Где?
      — Справа.
      — Тебе показалось. Оттуда они не появятся.
      — Там лаз.
      — Я закупорил его так, что они не заметят. В грот они могут попасть только верхним ходом, через отверстие, которое ты приняла за чердак. Сейчас оно напротив нас по ту сторону воды. Звук должен идти оттуда.
      — Мне показалось…
      Они возвращаются в нишу. Но Сергей уже не зажигает лампу аккумулятора — он включает ручной фонарь, узкий луч которого упирается в невысокий штабель мешков со взрывчаткой. Перед тем как Галка выскочила на площадку, Сергей возился с этими мешками.
      — Зачем ты сложил их? — спрашивает Галка.
      — Так они сдетонируют все разом.
      — Ты хочешь взорвать грот?
      — Грот, я думаю, выдержит.
      — Сережа…
      — Что?
      — Нет… Ничего.
      Он подходит, садится рядом на ящик, берет Галку за руку.
      — Тебе холодно! У тебя ладони, как ледышки.
      — Они у меня всегда такие.
      Он подносит ее руки к губам, греет своим дыханием. Галке вовсе не холодно, но она зябко поводит плечами.
      — Да ты совсем замерзла, — тревожится Сергей.
      Он кутает ее в свой пиджак и на миг привлекает к себе.
      — Галя, прости меня.
      — Что я должна простить?
      — Тот дурацкий вопрос, который я задал час назад. Пойми, я спросил о дель Сарто только потому…
      — Не надо, — говорит Галка и кладет голову ему на плечо. Несколько минут они сидят молча. Неожиданно она вздрагивает — ей снова почудились отдаленные голоса.
      — Ты что, Галинка?
      — Ничего. Просто так.
      — Хочешь, я расскажу тебе о подземном ходе, которым мы пришли сюда?
      — Нам об этом рассказывали в школе. Бесплановая хищническая добыча строительного камня, в результате которой под городом образовался лабиринт подземных коридоров. В общем наследие проклятого прошлого.
      — Насчет прошлого верно. Но все остальное к этому ходу не имеет никакого отношения.
      — Сережа, который час? Ты прости, что я перебила.
      — Пожалуйста. Сейчас пять тридцать. Но ты послушай про этот ход. Очень занятная история. Дело в том, что он вырыт специально. Было это лет полтораста назад, а может и больше. В те времена здесь было неспокойно. Какой-то царский сановник, неуверенный в доброжелательстве местного населения, приказал выкопать подземный ход, который вел из его дома к берегу моря, где всегда стояли военные корабли. Этот сановник не отличался большим мужеством, зато ему нельзя было отказать в хитрости. Подземный ход имел ряд ложных ответвлений. Был использован и этот грот, на который строители натолкнулись случайно. Дело в том…
      — Сережа, я трусиха? — перебивает Галка.
      — Трусиха? Надеюсь, ты шутишь.
      — Нет. Мне страшно. Я больше не могу сидеть здесь. Мне все время кажется, что я слышу чьи-то голоса.
      Сергей молча встает и уходит в темноту. Проходит несколь ко томительных минут. Но вот он возвращается, старательно закрывает нишу маскировочной фанерой.
      — На этот раз ты не ошиблась. Они подошли к «чердачной дыре». Оттуда, правда, не так-то просто спуститься вниз, но нам, пожалуй, лучше уходить.
      Вот и все. За спиной — спаренные баллоны с кислородом, в руке маска, вокруг бедер широкий пояс, к которому принайтован резиновый мешок с одеждой, на ногах — ласты. Последние наставления:
      — Я иду первым. Трави веревку до счета десять! Потом ныряй. Иди прямо на дно. Работай ногами. Только ногами. Ласты — отличная штука.
      Легко сказать: работай ногами. А если разбито колено, если нога едва сгибается и при малейшем прикосновении боль электрическим током пронизывает все тело? Впрочем, это не так уж существенно: ногами или руками, только бы поскорее вырваться из того каменного мешка. Ничего не видно — хоть глаз выколи. Куда идти?
      — Прямо.
      Вот и край площадки. Еще шаг, и тело, потеряв опору, упадет в воду.
      Сверху бьет сноп яркого света…
      — А-а, черт!
      Сергей толкает Галку за какой-то выступ, прижимает к стене, щелкает затвором автомата. Луч уходит вправо, неторопливо обшаривая грот, и вдруг замирает, коснувшись воды. Галка совершенно отчетливо слышит несущиеся сверху возгласы. Гулкое эхо грота повторяет их. Там, наверху, говорят без опаски. Галка различает отдельные фразы. Говорят по-итальянски.
      — Джузеппе, что за лужа внизу?
      — Это аквариум, в котором живет золотая рыбка.
      — Мы полезем в эту помойную яму?
      — Эй, тащи веревку!
      — Что случилось?
      — Синьор каперанг, здесь озеро.
      — Проклятье! Это грот! Антонио, передайте в отряд: группу «Гамма» — в порт!
      Галка прислоняется щекой к шершавой стене.
      — Сережа, это конец.
      — Ну, это еще посмотрим, — сквозь зубы цедит Сергей.
      Грохот автоматной очереди оглушает Галку. Наверху раздается вопль. Гаснет прожектор, но тотчас же по гроту метеором проносится осветительная ракета. Она с отчаянным треском ударяется о стену над нишей и рассыпается огненным фонтаном. Сергей хватает Галку за руку.
      — Быстро в воду! Надень маску!
      Гаснут искры разорвавшейся ракеты, последними судорожными вспышками озаряя неподвижную, будто остекленевшую поверхность озера. Какой неприятный цвет воды в этом гроге: темно-синий, с красноватым оттенком. Словно чернила, в которые упала капля крови…
     
      «Уважаемый Леонид Борисович! Простите, что не ответил Вам сразу. Честно говоря, у меня не хватало духу взяться за перо. Хотя со времени событий, о которых Вы просите рассказать, прошло четыре года, но горечь и боль пережитого не утеряли для меня своей остроты. И все же дело не только в том, что мне было страшно возвращаться к прошлому — еще недавно я мог бы рассказать Вам о последних днях Галины Ортынской немного больше тою, что в свое время сообщил командиру партизанского отряда в Старых каменоломнях. Но вот неделю назад мне прислали из Италии копию подготовленной к печати рукописи, отдельные главы которой имеют самое непосредственное отношение к интересующим Вас событиям. Речь идет о „Военном дневнике“ бывшего капитана первого ранга, а ныне одного из главных директоров компании „Фиат“, князя Виктора дель Сарто. Я не думаю, что в рукописи, сданной в издательство в сорок шестом году, дель Сарто полностью воспроизводит записи, сделанные им в сорок втором, — наивно было бы полагать, что промышленник и депутат Учредительного собрания от христианско-демократической партии дель Сарто не пытался реабилитировать фашистского офицера дель Сарто. Однако его „Военный дневник“ пока что единственный документ, освещающий целый ряд ранее не известных мне фактов. Я его сам перевел, как мог, и высылаю Вам вместе с этим письмом.
      О существовании этого дневника я узнал полгода назад, когда короткое время работал в союзной комиссии по Италии.
      Право, не знаю, с чего начать свой рассказ. Начну с того, что я любил Галю. Я понял это — как ни странно — уже после нашей «свадьбы», обстоятельства которой Вам хорошо известны. Много позже, когда я вернулся в действующий флот, один большой начальник сказал, что я, по его мнению, допустил опасное легкомыслие, связав свою жизнь с девушкой, за которой наблюдала вражеская контрразведка. Но вся беда была как раз в том, что я до последнего дня ничего не знал о второй — настоящей жизни Гали, о ее работе в подполье. Мне часто кажется, что, узнай я об этом раньше, все могло быть по-другому и я сумел бы уберечь ее…
      Не буду останавливаться на всех событиях, происшедших после «свадьбы». Одни из них имели значение лишь для меня (я имею ввиду мою встречу с дель Сарто, о которой он довольно подробно пишет в своем дневнике), другие касались моих с Галей отношений. Отмечу только, что «свадьба» едва не помешала одной из моих вылазок. Я тогда не придумал ничего лучшего, как напоить Галю до бесчувствия. Конечно, это было жестоко, но я не мог довериться ей. Не доверяла мне и Галя, хотя вскоре между нами установились довольно хорошие, если не сказать дружеские отношения.
      За несколько дней до того злополучного воскресенья, в которое нам предстоял выездной спектакль, Галя стала вести себя как-то ровнее, увереннее. Она не подозревала, что гестаповцы следят за ней, это выяснилось перед самым спектаклем. Галя оказалась в критическом положении и была вынуждена обратиться ко мне. О себе она не думала — ее волновало лишь то, что при создавшейся ситуации она не может выполнить задание, к которому так долго и тщательно готовилась. Я до сих пор толком не знаю, что произошло затем (буквально в последнюю минуту были изменены время и место встречи со связным портовой организации) и почему Галя отказалась от моей помощи. Возможно, она в тот момент еще не полностью доверяла мне, а возможно, думая, что обстановка несколько разрядилась не захотела уступать мне (это похоже на нее) порученное ей задание. Как бы то ни было, она категорически запретила мне сопровождать ее в городе. Я понял, что спорить бесполезно, но в то же время не хотел отпускать ее одну. Пришлось схитрить: попрощавшись, я выждал, пока она отойдет на несколько десятков шагов, и пошел следом. Я видел, как она встретилась со связным портовой организации (им оказался шофер военного грузовика), и как почти тотчас же на Красноармейской улице (встреча произошла неподалеку от Галиного дома) появилась гестаповская машина. Укрывшись в подъезде на противоположной стороне улицы, я видел, как из машины вышел Хюбе, а оставшиеся в машине гестаповцы поехали вдогонку за грузовиком. Галя была уже у своего дома, когда к ней подошел Хюбе. Я не мог сразу вмешаться, так как в это время из соседнего подъезда вывалилась компания подвыпивших солдат. Галя и Хюбе скрылись во дворе Ортынских. Мне понадобилась вся моя выдержка, чтобы дождаться удобного момента. Наконец, солдаты свернули за угол. Я перебежал дорогу и заглянул во двор. Неподалеку от ограды на земле лежала Галя. Хюбе, шипя угрозы, пытался поднять ее за волосы. Я рванул калитку и, едва Хюбе оглянулся, метнул в него нож. Хюбе упал, но одновременно в глубине палисадника показался дель Сарто.
      Я выскочил на улицу — связываться с дель Сарто было неразумно: потасовка (я мог рассчитывать только на свои кулаки) привлекла бы внимание полиции, а это погубило бы Галю. Кроме того, я был уверен, что дель Сар го не выдаст ее гестаповцам. Уже тогда я кое-что знал о нем.
      Деятельностью капитана 1-го ранга дель Сарто на Восточном фронте интересовалось не столько военно-морское командование, сколько правление крупного итало-германского промышленного концерна, одним из директоров которого был дель Сарто-старший, а другим — рейхсмаршал Герман Геринг. После войны на заводах концерна, находящихся — обратите на то внимание — в нейтральных странах, было обнаружено ценное оборудование, вывезенное из Советского Союза еще в 1942 году. То был грабеж с дальним, так сказать, прицелом — при любом исходе Восточной компании оборудование оставалось за концерном…
      Вот какими делами занимался Виктор дель Сарто. Стоит ли после этого удивляться, что в истории с Галей он не побоялся обмануть местную полицию — ему приходилось надувать и более высокие инстанции. Вообще дель Сарто, образно говоря, плевал на события, которые разворачивались вокруг него в те Дни. И если порой вмешивался в некоторые из них, то руководствовался только личными интересами. Взять хотя бы наше знакомство. Когда дель Сарто начал догадываться, кто я такой, он, чтобы проверить свои подозрения, затеял со мной этакую игру. Он, видите ли, хотел развлечься! Слишком самоуверенный, он не допускал даже мысли, что может остаться в дураках. Вот что он пишет в дневнике: «…После прогулки к скалам Корабельного поселка последние сомнения рассеялись — я имел дело с капитан-лейтенантом Виноградовым. Казалось, можно было бы кончать игру. Но на следующий день Кулагин—Виноградов должен был петь в „Паяцах“, и я не мог отказать себе в удовольствии услышать его еще раз…»
      Трудно сказать, что преобладает в этих строчках: фанфаронство, самоуверенность или барское пренебрежение… Ну, да хватит об этом!
      В своем дневнике дель Сарто отводит немало места Галине Я готов поверить многому из того, что он пишет, но не верю в его любовь. Увлечение, страсть — возможно, но не любовь. За спиной любимой не прячутся от пистолета, как это сделал дель Сарто, когда пытался арестовать меня Вы скажете — трусость. Но трус поступил бы иначе: он разрешил бы мне и Галине выйти или хотя бы сделал вид, что соглашается на это. Нет, дель Сарто не был трусом; заметив опасность, он еще ловчил: разыгрывая испуг, пятился назад, выбираясь из тесного прохода между столом и книжным шкафом, а затем неожиданно схватил Галю и заслонился ею. Он прибег к этому приему обдуманно и, я даже сказал бы, хладнокровно. Притом он, вероятно, руководствовался известным принципом — цель оправдывает средства. А цель у него была одна — задержать меня и Галю во что бы то ни стало.
      То была не трусость, а подлость. Но у таких людей, как дель Сарто, своя мораль.
      Разумеется, в дневнике он излагает этот эпизод иначе. Там Вы найдете описание потасовки в духе американских кинобоевиков, там Галя в критический момент кокетничает с Марио Раверой, чтобы привлечь его на нашу сторону, там есть все что угодно, кроме правды.
      И все же я не берусь судить этого человека, который — как бы то ни было — спас Галю от кошмара гестаповских застенков. Правда, очень скоро спаситель сам превратился в преследователя, но то произошло уже по моей вине…
      Я подошел к самой трудной части моего рассказа, а потому заранее прошу простить неровность изложения.
      После того как нам с Галей удалось спуститься в подземелье и добраться до Большого грота, я успокоился. Мне казалось, что самое страшное осталось позади. Галя отлично плавала я умела обращаться с кислородно-дыхательным прибором, а под рукой у нас было несколько комплектов легководолазного снаряжения, в том числе две пары ластов, которые не только облегчали, но и намного ускоряли движение под водой. За время своих вылазок я хорошо изучил дно порта и заранее наметил маршрут: на глубине 8—10 метров, ориентируясь на известные мне вехи, мы из района 15-й пристани должны были взять направление на внешний рейд и уже в открытом море повернуть к Корабельному поселку, где смогли бы укрыться в прибрежных скалах до темноты На этот путь надо было затратить 2, 5—3 часа. Вместе с тем кислородные приборы, которыми мы располагали, были рассчитаны на два часа. Но это обстоятельство не смущало меня, так как значительную часты пути от внешнего рейда до траверса Корабельного поселка мы могли плыть на поверхности — достаточно было удалиться от берега на милю—полторы, и ни один наблюдатель не отличил бы наши головы, покрытые маскировочными сетками, от пучков плавающих водорослей. Таким образом, мы сэкономили бы кислород. Однако всплыть мы могли только в открытом море — в порту, набитом до отказа судами, надеяться на маскировочные сетки было нельзя.
      До грота мы добрались в два часа ночи и стали ждать утра. Говорили о многом — нам было что сказать друг другу. Галя, казалось, забыла недавние волнения — к ней вернулись ее обычная живость, самообладание. Но временами она вдруг останавливалась на полуслове, и тогда ее взгляд устремлялся куда-то в темноту.
      Галя несколько раз заставляла меня повторять адрес явки в Корабельном поселке; не брала она и спичечный коробок с эстафетой, который передала мне вечером. Однако я не придавал этому значения. Ведь мне казалось, что теперь, когда мы достигли грота, нет оснований для беспокойства. Я допускал, что устроенный мною завал может быть разобран нашими преследователями еще до рассвета «Но на худой конец, — думал я, — мы с Галей уйдем под воду раньше, прихватив с собой лишние респираторы, которые бросим, как только станет светло и мы сможем двинуться по намеченному маршруту».
      Я не видел оснований для беспокойства. А они были До сих пор не пойму, как я не заметил, что у Гали настолько расшиблено колено. Она не сказала мне об этом, сама перевязала рану, видимо, не желая огорчать меня, связывать мне руки, — ведь она отлично понимала, что значит для пловца больная нога… Было еще одно обстоятельство, которое не могло не тревожить Галю и которое я не принял во внимание по той простой причине, что не знал о нем. Я не знал, что в состав дельсартовского отряда входят так называемые боевые пловцы. Мы столкнулись с ними уже под водой — они караулили нас в сравнительно узком проходе портовых ворот, миновать которые мы не могли.
      Незадолго перед этим я заметил, что Галя отстает от меня, хотя плыл я не быстро. Обратил я внимание и на то, что она плывет в довольно неудобном под водой положении — на боку, работая только одной ногой. Когда же я попытался объяснить ей, что надо работать обеими ногами, ее глаза за очками дыхательной маски виновато улыбнулись. Она показала расшибленное колено, и я мысленно выругал себя: с такой ногой не только плыть на четырехмильную дистанцию — купаться в ванне было нельзя. Видимо, поняв мое состояние, Галя ласково по гладила меня по руке и ободряюще подмигнула: мол, ничего дотяну как-нибудь. Но впереди нас ждали боевые пловцы…
      В дневнике дель Сарто Вы найдете следующее описание разыгравшейся тогда трагедии (цитирую дословно): «…Я вызвал в порт парней из группы „Гамма“ (подразделение боевых пловцов) и вместе с ними спустился под воду. Остывшее за нон море было холодным, но меня бросало в жар при одной мысли о том, какая страшная опасность нависла над Галиной: больная, без предохранительного костюма, едва знакомая с водолазной техникой, она была обречена. Я сделал все, чтобы спасти ее. Но — увы, случилось то, чего я боялся больше всего: холодная вода безжалостно скрутила в судороге обессиленное тело молодой женщины, и Галина, потеряв от боли рассудок, стащила с лица дыхательную маску…»
      Тут что ни слово — ложь. Наглая, беззастенчивая! Дель Сарто грубо извращает факты, пытаясь оправдаться перед читателями дневника. У Гали не было никакой судороги. Когда мы столкнулись с боевыми пловцами, Галя поняла, что ей с ее больной ногой не уйти от них, понимала и то, что я не оставлю ее. И тогда, сжав зубами резиновый загубник, она крикнула: «Сережа, эстафета — главное», — и сорвала с себя маску.
      Вот, собственно, и все, что я мог рассказать Вам о Гале. Мне удалось тогда прорваться в море и уйти от преследователей. Вечером того же дня я отыскал в Корабельном поселке Петра Отрощенко и передал ему эстафету. Отрощенко переправил меня к партизанам, которые помогли мне связаться со штабом флота. Через неделю за мной пришла подводная лодка…»
     
     
      ЭПИЛОГ
     
      В последний день праздника погода испортилась. Небо до самого горизонта закрыли тяжелые хмурые тучи. Холодный пронизывающий ветер вздымал над городом и нес в море вихрящие столбы пыли. Вместе с пылью по улицам кружились шуршащие стайки красно-желтых листьев. На море ветер поднял высокую, но крутую волну с белой кипящей пеной на гребнях.
      К полудню ветер немного утих и на внешнем рейде начались финальные гонки осенней регаты. Набережная на всем протяжении от порта до городского пляжа была заполнена болельщиками. Отсюда были хорошо видны скользящие по воде белые табунки спортивных яхт Болельщики громко переговаривались, спорили, заключали пари.
      Но я, признаться, был равнодушен к кипящим вокруг страстям — мои мысли были заняты другим. Я с удовольствием покинул бы шумную набережную, но мой новый знакомый — Леонид Борисович Гордеев, видимо, не собирался уходить. Мне было неловко настаивать, и я сел с ним рядом на узкую ребристую скамью за колышущейся стеной болельщиков. Леонид Борисович зажал в кулаке трубку, пытаясь раскурить ее на ветру. Когда это ему удалось, он жадно затянулся дымом и откинулся на спинку скамьи. Так он просидел довольно долго, не обращая на меня внимания. Его косматые седые брови затеняли глубоко посаженные, обрамленные сеткой старческих морщин глаза, и потому казалось, что он спит. Леонид Борисович молчал — минувшие два дня утомили его, и я в какой-то степени чувствовал себя виноватым в этом. Но я не испытывал раскаяния. Только что он передал мне толстую, тщательно завернутую в газету папку. Папка жгла мне руки — не терпелось поскорее ознакомиться с документами, повествующими о жизни Галки Ортынской. Тут были пространные анкеты, заполненные еще неустановившимся почерком, немногословные характеристики, заверенные подписями и печатями; архивные материалы гестапо, захваченные нашими войсками в городе весной 1944 года; выдержки из дневника дель Сарто; письма контр-адмирала Виноградова, воспоминания бывшего врача отряда МАС Вильмы Мартинелли — женщины, на долю которой выпала необычная и грудная судьба, приведшая ее в суровом для Италии 1943 году в знаменитый «Корпус добровольцев свободы» — армию итальянских партизан…
      Я с трудом уговорил Леонида Борисовича дать мне эту папку на один день и сейчас с тревогой думал, что не успею за такой короткий срок прочесть многочисленные документы.
      Время от времени я смотрел на часы и по-мальчишески ерзал на скамье. Однако Леонид Борисович не замечал моего нетерпения. Попыхивая трубкой, он, казалось, прислушивался к горячим спорам болельщиков. Но вдруг он обернулся ко мне и, вытащив изо рта трубку, сказал, словно продолжая только что прерванный разговор:
      — Дель Сарто в своем дневнике бросает упрек Сергею Виноградову, который следовало бы адресовать мне, а еще точнее — всему руководству подполья. Итальянский князь, видите ли, не только оправдывается, он пытается обвинять. Он возмущается, что мы оставили в тылу врага неопытную девушку, пренебрегавшую порой самыми элементарными правилами конспирации, взвалив на ее плечи задачи, над которыми задумался и профессиональный разведчик. Тем самым, — разглагольствовал дель Сарто, — они, то есть мы, руководители подполья, заранее обрекли Галину на гибель. Но знаете, что сказала по этому поводу приезжавшая сюда прошлым летом синьора Мартинелли? «Обречена была не Галина — фашисты, потому что на борьбу с ними у вас поднялись тысячи таких Галин…»
      Он обдал меня густым едким дымом табака и, погасив трубку, спрятал ее в карман.
      — Мартинелли поняла основное, — продолжал он. — Но должен добавить, что Галя была не такой уж неопытной подпольщицей, как ее пытается представить дель Сарто. Сделала он немало. Конечно, она ошибалась — ведь она не была профессиональной разведчицей, как не были профессиональными разведчиками десятки тысяч других молодых бойцов подполья. Мы не обучали их в специальных школах — в сорок первом нам некогда было это делать, а до войны мы учили наших девчат и хлопцев другому. Мы учили и любить свою Родину и ненавидеть ее врагов. Но разве это в конечном счете не главное?
      Он поднялся со скамьи и, засунув руки в карманы бушлата вразвалку направился к галдевшей толпе болельщиков. Уже на ходу он бросил:
      — Пойдемте посмотрим, кто там посягает на главный приз регаты.
      Не без труда мы протиснулись к парапету набережной, и совсем близко я увидел несущиеся по морю легкие, стремительные яхты. Они шли уже не вместе — два швербота вырвались вперед. Болельщики с берега наперебой подзадоривали лидеров.
      Как я понял, гонщикам оставалось сделать поворот к берегу и, обогнув танцующий на войнах буй, пересечь условную линию финиша. Страсти на набережной достигли своего апогея, когда один из идущих впереди шверботов, на полкорпуса обогнав соперника, неожиданно резко накренился и, зарываясь носом в волну, стал круто поворачивать к берегу. Его парус почти касался воды, и мне казалось, что легкий швербот вот-вот опрокинется. Но, уравновешивая своим телом крен суденышка через его борт свесилась гонщица — стройная девушка в промокшей насквозь куртке яхтсмена. Обмотав вокруг рук шкоты и упираясь сильными красивыми ногами в круто вздыбленный борт яхты, она висела почти над самой водой. Люди на набережной затаили дыхание. Сильный порыв ветра сбросил с девушки кепку, рванул ее за волосы, тяжелой волной ударил в спину. Но девушка, казалось, вросла в борт. Когда яхта, развернувшись под прямым углом, выпрямилась, на набережной вырвался вздох облегчения. И словно вознаграждая себя несколько секунд затаенного молчания, болельщик разом закричали во всю мощь своих легких. Оглушенный этим ревом я не сразу разобрал, что выкрикивал стоящий рядом со мной плечистый русоволосый парень в аккуратной форменке курсанта мореходного училища. Но потом я совершенно отчетливо услышал имя, заставившее меня вздрогнуть.
      — Давай, Галка! Полный вперед! — кричал молодой моряк размахивая над головой бескозыркой.
      Я невольно оглянулся назад и посмотрел вверх — туда, где лоне круто обрывающегося к морю холма белел домик недавно открытого музея. И мне показалось, что за одним из окон я вижу мраморную девушку с простертой к морю слабеющей рукой, хотя, конечно, с набережной я видеть ее не мог.

 

НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

 

Яндекс.Метрика


Творческая студия БК-МТГК 2001-3001 гг. karlov@bk.ru