На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Настрои Сытина Радиоспектакли Детская библиотека

Русские сказки. Илл.— Кара-Константинов. 1969 г.

Русские сказки

Илл.— А. Кара-Константинов

*** 1969 ***


DjVu

 



HAШA PEKЛAMA:
Заказать почтой 500 советских радиоспектаклей на 9-ти DVD.

BAШA БЛAГOTBOPИTEЛЬHOCTЬ: ПOOЩPИTЬ KOПEEЧKOЙ

Сканировала Пермина Ирина, обработка БК-МТГК.
_____________________

 

Оригиналы сказок и былин, без авторских литературных обработок, изданные ещё далёкое царское время. Данное издание 1969 года — в современной орфографии.— БК.

ПОЛНЫЙ ТЕКСТ

СОДЕРЖАНИЕ

Вольга Всеславьевич 3
Про Добрыню Никитича и Змея Горыныча
Добрыня Никитич в отъезде 10
Соловей Будимирович 13
Про Прекрасную Василису Микулишну 16
Никита Кожемяка 20
Садко в подводном царстве 23
Иван — крестьянский сын и чудо-юдо 27
Поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что 32
Марко Богатый и Василий Бесчастный 43
Матюша Пепельной 44
Ненаглядная Красота 51
Иван-царевич и Серый волк 55
Марья Моревна 59
Сивка-бурка 64
Василиса Премудрая 67
По колено ноги в золоте 71
Медное, серебряное и золотое царства 75
Медведко, Усыня, Горыня и Дубыня 80
Покатигорошек 84
Медный лоб 83
Серебряное Копытце 91
Кузьма Скоробогатый 95
Царевна-лягушка 93
Белая уточка
Финист-ясный сокол 105
Василиса Прекрасная 110
Сказка о серебряном блюдечке и наливном яблочке 113
Баба-яга 116
Деревянный орёл 119
Хаврошечка 122
Две сестры 124
Свинка — золотая щетинка 126
Девочка Снегурочка 129
Сестрица Алёнушка и братец Иванушка 131
Белая лебёдушка 133
Жар-птица 135
Про Иванушку-дурачка 137
Сказка про ерша 139
Лягушка-путешественница 141
Журавль и Цапля 144
Кот и Лиса 146
Лиса-лапотница 149
Присяга 152
Ворона 154
Лиса и Медведь 155
Лиса и Дрозд 157
Кот — серый лоб, Козёл да Баран 159
Лисичка-сестричка и Волк 161
Зимовье зверей 163
Теремок 165
Волк и козлята 167
Колобок 169
Коза 171
Заюшкина избушка 172
Петушок — золотой гребешок 174
Лиса и Журавль 176
Небо пало 177
Медведь-половинщик 179
Репка 181
Старик-годовик 182
Притча о молочке, овсяной кашке
и сером котишке Мурке 184
По щучьему велению 187
Каменная чаша 191
Семь Симеонов 196
Крупеничка 199
Привередница 202
Морозко 205
Скатерть, баранчик и сума 208
Три зятя 211
Блинная туча 214
Горшеня 217
Семь Агафонов бестолковых 220
Мена 222
Кашица из топора 224
Кто заговорит первый? 225
Хитрый мужик 227
Солдатская шинель 229
Догадливый мужик 230
Барин-кузнец 232
Диво-дивное 234


Сохранить в формате TXT: ru-skazki-1969.txt

      ВОЛЬГА ВСЕСЛАВЬЕВИЧ
     
      Закатилось красное солнышко за горы высокие, рассыпались по небу частые звёздочки, родился по ту пору на матушке-Руси молодой богатырь — Вольга Всеславьевич. Запеленала его мать в красные пелёнки, завязала золотыми поясами, положила в резную колыбель, стала над ним песни петь.
      Только час проспал Вольга, проснулся, потянулся — лопнули золотые пояса, разорвались красные пелёнки, у резной колыбели днище выпало. А Вольга на ноги встал, да и говорит матери:
      — Сударыня матушка, не пеленай ты меня, не свивай ты меня, а одень меня в латы крепкие, в шлем позолоченный, да дай мне в правую руку палицу, да чтобы весом была палица в сто пудов.
      Испугалась мать, а Вольга растёт не по дням, не по часам, а по минуточкам.
      Вот подрос Вольга до пяти годов. Другие ребята в такие годы только в чурочки играют, а Вольга научился уже грамоте, — писать и считать, и книги читать. Как исполнилось ему шесть лет, пошёл он по земле гулять. От его шагов земля заколебалась. Услыхали звери и птицы его богатырскую поступь, испугались, попрятались. Туры-олени в горы убежали, соболя-куницы на острова уплыли, мелкие звери в чащу забились, спрятались рыбы в глубокие места.
      Стал Вольга Всеславьевич обучаться всяким хитростям.
      Научился он соколом по небу летать, научился серым волком обёртываться, оленем по горам скакать.
      Вот исполнилось Вольге пятнадцать лет. Стал он собирать себе товарищей. Набрал дружину в двадцать девять человек, — сам Вольга в дружине тридцатый. Всем молодцам по пятнадцати лет, все могучие богатыри. У них кони быстрые, стрелы меткие, мечи острые.
      Собрал свою дружину Вольга и поехал с ней в чистое поле, в широкую степь. Не скрипят за ними возы с поклажей, не везут за ними ни постелей пуховых, ни одеял меховых, не бегут за ними слуги, стольники, поварники...
      Для них периной — сухая земля, подушкой — седло черкасское, еды в степи, в лесах много — был бы стрел запас да кремень и огниво.
      Вот раскинули молодцы в степи стан, развели костры, накормили коней. Посылает Вольга младших дружинников в тёмные леса.
      — Берите вы сети шёлковые, ставьте их в тёмном лесу по самой земле и ловите куниц,
      лисиц, чёрных соболей, будем дружине шубы запасать.
      Разбрелись дружинники по лесам. Ждёт их Вольга день, ждёт другой, третий день к вечеру клонится. Тут приехали дружинники невеселы: о корни ноги сбили, о колючки
      платье оборвали, а вернулись в стан с пустыми руками. Не попалась им в сети ни одна зверушка.
      Рассмеялся Вольга:
      — Эх, вы, охотнички! Возвращайтесь в лес, становитесь к сетям, да смотрите, молодцы, в оба.
      Ударился Вольга оземь, обернулся серым волком, побежал в леса. Выгнал он зверя из нор, дупел, из валежника, погнал в сети и лисиц, и куниц, и соболей. Он и мелким зверьком не побрезговал, наловил к ужину серых заюшек.
      Воротились дружинники с богатой добычей.
      Накормил-напоил дружину Вольга, да ещё и обул-одел. Носят дружинники дорогие шубы, соболиные, на перемену у них есть и шубы барсовые. Не нахвалятся Вольгой, не налюбуются.
      Вот время идёт да идёт, посылает Вольга средних дружинников.
      — Наставьте вы силков в лесу на высоких дубах, наловите гусей, лебедей, серых уточек.
      Рассыпались богатыри по лесу, наставили силков, думали, с богатой добычей домой прийти, а не поймали даже серого воробья.
      Вернулись они в стан невеселы, ниже плеч буйны головы повесили. От Вольги глаза прячут, отворачиваются.
      А Вольга над ними посмеивается:
      — Что без добычи вернулись, охотнички? Ну, ладно, будет вам чем попировать! Идите к силкам, да смотрите зорко.
      Грянулся Вольга оземь, взлетел белым соколом, поднялся высоко под самое облако, грянул вниз на всякую птицу поднебесную. Бьёт он гусей, лебедей, серых уточек: только пух от них летит, словно снегом землю кроет. Кого сам не побил, того в силки загнал.
      Воротились богатыри в стан с богатой добычей. Развели костры, напекли дичины, запивают дичину ключевой водой, Вольгу похваливают.
      Много ли, мало ли времени прошло, посылает снова Вольга своих дружинников:
      — Стройте вы лодки дубовые, вейте невода шёлковые, выезжайте вы в синее море, ловите сёмгу, белугу, севрюжину.
      Ловили дружинники десять дней, а не поймали и мелкого ёршика.
      Обернулся Вольга зубастой щукой, нырнул в море, выгнал рыбу из глубоких ям, загнал в невода шёлковые. Привезли молодцы полные лодки и сёмги, и белуги, и усатых сомов.
      Гуляют дружинники по чистому полю, ведут богатырские игры, стрелы мечут, на конях скачут, силой богатырской меряются...
      Вдруг услышал Вольга, что турецкий царь Салтан Бекетович на Русь войной собирается.
      Разгорелось его молодецкое сердце, созвал он дружинников и говорит:
      — Полно вам бока пролёживать, полно силу нагуливать, пришла пора послужить родной земле, защитить Русь от Салтана Бекетовича. Кто из вас в турецкий стан проберётся, салтановы помыслы узнает?
      Молчат молодцы, друг за друга прячутся: старший за среднего, средний за младшего, а младший и рот закрыл.
      Рассердился Вольга:
      — Видно, надо мне самому идти!
      Обернулся он туром-золотые рога. Первый раз скакнул — версту проскочил, второй раз скакнул — только его и видели.
      Доскакал Вольга до турецкого царства, обернулся серым воробушком, сел на окно к царю Салтану и слушает. А Салтан по горнице похаживает, узорчатой плёткой пощёлкивает и говорит своей жене Азвяковне:
      — Я задумал идти войной на Русь. Завоюю девять городов, сам сяду князем в Киеве, девять городов раздам девяти сыновьям, тебе подарю соболий шушун.
      А царица Азвяковна невесело говорит:
      — Ах, царь Салтан, нынче мне плохой сон виделся: будто бился в поле чёрный ворон с белым соколом. Белый сокол чёрного ворона закогтил, перья на ветер выпустил. Белый сокол — это русский богатырь Вольга Всеславьевич, чёрный ворон — ты, Салтан Бекетович, не ходи ты на Русь. Не взять тебе девяти городов, не княжить в Киеве.
      Рассердился царь Салтан, ударил царицу плёткою:
      — Не боюсь я русских богатырей, буду я княжить в Киеве.
      Тут Вольга слетел вниз воробушком, обернулся горностаюшкой. У него тело узкое, зубы острые. Побежал горностай по царскому двору, пробрался в глубокие подвалы царские. Там у луков тугих тетиву пооткусывал, у стрел древки перегрыз, сабли повыщербил, палицы дугой согнул.
      Вылез горностай из подвала, обернулся серым волком, побежал на царские конюшни — всех турецких коней загрыз-задушил.
      Выбрался Вольга из царского двора, обернулся ясным соколом, полетел в чистое поле к своей дружине, разбудил богатырей.
      — Эй, дружина моя храбрая, не время теперь спать, пора вставать! Собирайся в поход к Золотой Орде, к Салтану Бекетовичу.
      Подошли они к Золотой Орде, а кругом Орды — стена каменная, высокая. Ворота в стене железные, крюки-засовы медные, у ворот караулы бессонные — не перелететь, не перейти, ворот не выломать.
      Запечалились богатыри, задумались:
      «Как одолеть стену высокую, ворота железные?»
      Молодой Вольга догадался, обернулся малой мошкой, всех молодцов обернул мурашками, и пролезли мурашки под воротами. А на той стороне стали воинами.
      Ударили они на салтанову силу, словно гром с небес. А у турецкого войска сабли затуплены, мечи повыщерблены. Тут турецкое войско на убег пошло.
      Прошли русские богатыри по Золотой Орде, всю салтанову силу кончили. Сам Салтан Бекетович в свой дворец убежал, железные двери закрыл, медные засовы задвинул.
      Как ударил в дверь ногой Вольга, все запоры-болты вылетели, железные двери лопнули.
      Зашёл в горницу Вольга, ухватил Салтана за руки:
      — Не быть тебе, Салтан, на Руси, не жечь, не палить русские города, не сидеть князем в Киеве!
      Ударил его Вольга о каменный пол и расшиб Салтана до смерти.
      — Не хвались, Орда, своей силой, не иди войной на Русь-матушку.
     
     
      ПРО ДОБРЫНЮ НИКИТИЧА И ЗМЕЯ ГОРЫНЫЧА
     
      Жила-была под Киевом вдова Мамелфа Тимофеевна. Был у неё любимый сын — богатырь Добрынюшка. По всему Киеву о Добрыне слава шла: он и статен, и высок, и грамоте обучен, и в бою смел, и на пиру весел. Он и песню сложит, и на гуслях сыграет, и умное слово скажет. Да и нрав Добрыни спокойный, ласковый, никогда он грубого слова не скажет, никого зря не обидит. Недаром прозвали его «тихий Добрынюшка».
      Вот раз в жаркий день захотелось Добрыне в речке искупаться. Пошёл он к матери Мамелфе Тимофеевне:
      — Отпусти меня, матушка, съездить к Пучай-реке, в студёной воде искупаться — истомила меня жара летняя.
      Разохалась Мамелфа Тимофеевна, стала Добрыню уговаривать:
      — Милый сын мой Добрынюшка, ты не езди к Пучай-реке. Пучай-река свирепая, сердитая. Из первой струйки огонь сечёт, из второй струйки искры сыплются, из третьей — дым столбом валит.
      — Хорошо, матушка, отпусти хоть по берегу поездить, свежим воздухом подышать.
      Отпустила Добрыню Мамелфа Тимофеевна.
      Надел Добрыня платье дорожное, покрылся высокой шляпой греческой, взял с собой копьё да лук со стрелами, саблю острую да плёточку.
      Сел на доброго коня, позвал с собой молодого слугу да в путь и отправился. Едет Добрыня час-другой, жарко палит солнце летнее, припекает Добрыне голову. Забыл Добрыня, что ему матушка наказывала, повернул коня к Пучай-реке.
      От Пучай-реки прохладой несёт.
      Соскочил Добрыня с коня, бросил поводья молодому слуге.
      — Ты постой здесь, покарауль коня.
      Снял он с головы шляпу греческую, снял одежду дорожную, всё оружие на коня сложил и в реку бросился.
      Плывёт Добрыня по Пучай-реке, удивляется:
      — Что мне матушка про Пучай-реку рассказывала! Пучай-река не свирепая. Пучай-река тихая, словно лужица дождевая.
      Не успел Добрыня сказать — вдруг потемнело небо, а тучи на небе нет, и дождя-то нет, а гром гремит, и грозы-то нет, а огонь блестит...
      Поднял голову Добрыня и видит, что летит к нему Змей Горыныч, страшный змей о трёх головах, о семи хвостах, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит, медные когти на лапах блестят.
      Увидел Змей Добрыню, громом загремел:
      — Эх, старые люди пророчили, что убъет меня Добрыня Никитич, а Добрыня сам в мои лапы пришёл. Захочу теперь — живым сожру, захочу — в своё логово унесу, в плен возьму. Немало у меня в плену русских людей, не хватало только Добрыни.
      А Добрыня говорит тихим голосом:
      — Ах ты, змея проклятая, ты сначала возьми Добрынюшку, а потом и хвастайся, а пока Добрыня не в твоих руках.
      Хорошо Добрыня плавать умел, он нырнул у крутого берега, выскочил на берег, да к коню своему бросился. А коня и след простыл: испугался молодой слуга рыка змеиного, вскочил на коня да и был таков. И увёз всё оружие Добрынино.
      Нечем Добрыне со Змеем Горынычем биться.
      А змей опять к Добрыне летит, сыплет искрами горючими, жжёт Добрыне тело белое.
      Дрогнуло сердце богатырское.
      Поглядел Добрыня на берег, — нечего ему в руки взять: ни дубинки нет, ни камешка, только жёлтый песок На крутом берегу, да валяется его шляпа греческая.
      Ухватил Добрыня шляпу греческую, насыпал в неё песку жёлтого не много, не мало — пять пудов, да как ударит шляпой Змея Горыныча — и отшиб ему голову.
      Повалил он Змея с размаху на землю, придавил ему грудь коленками, хотел отбить ещё две головы...
      Как взмолился тут Змей Горыныч:
      — Ох, Добрынюшко, ох, богатырь, не убивай меня, пусти по свету летать, буду я всегда тебя слушаться. Дам тебе я великий обет: не летать мне к вам на широкую Русь, не брать в плен русских людей. Только ты меня помилуй, Добрынюшка, и не трогай моих змеёнышей.
      Поддался Добрынюшка на лукавую речь, поверил Змею Горынычу, отпустил его, проклятого.
      Только поднялся Змей под облака, сразу повернул к Киеву, полетел к саду князя Владимира. А в ту пору в саду гуляла молодая Забава Путятишна, князя Владимира племянница.
      Увидел Змей княжну, обрадовался, кинулся на неё из-под облака, ухватил в свои медные когти и унёс на горы Сорочинские.
      В это время Добрыня слугу нашёл, стал надевать платье дорожное, — вдруг потемнело небо, гром загремел. Поднял голову Добрыня и видит: летит Змей Горыныч из Киева, несёт в когтях Забаву Путятишну.
      Тут Добрыня запечалился — запечалился, закручинился, домой приехал нерадостен, на лавку сел, слова не сказал.
      Стала его мать расспрашивать:
      — Ты чего, Добрынюшка, невесел сидишь? Ты об чем, мой свет, печалишься?
      — Ни об чем не кручинюсь, ни об чем я не печалюсь, а дома мне сидеть невесело. Поеду я в Киев к князю Владимиру, у него сегодня весёлый пир.
      — Не езди, Добрынюшка, к князю, недоброе чует моё сердце. Мы и дома пир заведём.
      Не послушался Добрыня матушки и поехал в Киев к князю Владимиру.
      Приехал Добрыня в Киев, пошёл в княжескую горницу. На пиру столы от кушаний ломятся, стоят бочки мёда сладкого, а гости не едят, не пьют, опустив головы сидят.
      Ходит князь по горнице, гостей не потчует. Княгиня фатой закрылась, на гостей не глядит.
      Вот Владимир-князь и говорит:
      — Эх, гости мои любимые, невесёлый у нас пир идёт. И княгине горько, и мне нерадостно. Унёс проклятый Змей Горыныч любимую нашу племянницу, молодую Забаву Путятишну. Кто из вас съездит на гору Сорочинскую, отыщет княжну, освободит её?
      Куда там! Прячутся гости друг за дружку, большие за средних, средние за меньших, а меньшие и рот закрыли.
      Вдруг выходит из-за стола молодой богатырь Алёша Попович:
      — Вот что, князь Красное Солнышко, был я вчера в чистом поле, видел у Пучай-реки Добрынюшку. Он со Змеем Горыны-чем побратался, назвал его братом меньшим. Ты пошли к Змею Добрынюшку. Он тебе любимую племянницу без бою у названого братца выпросит.
      Рассердился Владимир-князь:
      — Коли так, садись, Добрыня, на коня, поезжай на гору Сорочинскую, добывай мне любимую племянницу. А не добудешь Забавы Путятишны — прикажу тебе голову срубить.
      Опустил Добрыня буйну голову, ни словечка не ответил, встал из-за стола, сел на коня и домой поехал.
      Вышла ему навстречу матушка, видит — на Добрыне лица нет.
      — Что с тобой, Добрынюшка, что с тобой, сынок, что на пиру случилось? Обидели тебя, или чарой обнесли, или на худое место посадили?
      — Не обидели меня, и чарой не обнесли, и место мне было по чину, по званию.
      — А чего же ты, Добрыня, голову повесил?
      — Велел мне Владимир-князь сослужить службу великую: съездить на гору Сорочинскую, отыскать и добыть Забаву Путятишну. А Забаву Путятишну Змей Горыныч унёс.
      Ужаснулась Мамелфа Тимофеевна, да не стала плакать и печалиться, а стала над делом раздумывать.
      — Ложись-ка, Добрынюшка, спать поскорей, набирайся силушки. Утро вечера мудренее, завтра будем совет держать.
      Лёг Добрыня спать. Спит-храпит, что поток шумит.
      А Мамелфа Тимофеевна спать не ложится, на лавку садится и плетёт всю ночь из семи шёлков плёточку-семихвосточку.
      Утром-светом разбудила мать Добрыню Никитича:
      — Вставай, сынок, одевайся, обряжайся, иди в старую конюшню. В третьем стойле дверь не открывается, наполовину в навоз ушла. Понатужься, Добрынюшка, отвори дверь, там увидишь дедова коня Бурушку. Стоит Бурка в стойле пятнадцать лет, по колено ноги в навоз ушли. Ты его почисти, накорми, напои, к крыльцу приведи.
      Пошёл Добрыня в конюшню, сорвал дверь с петель, вывел Бурушку, привёл ко крыльцу. Стал Бурушку засёдлывать. Положил на него потничек, сверху потничка войлочек, потом седло черкасское, дорогими шелками вышитое, золотом изукрашенное, подтянул двенадцать подпруг, зауздал золотой уздой. Вышла Мамелфа Тимофеевна, подала ему плётку-семихвостку:
      — Как приедешь, Добрыня, на гору Сорочинскую, Змея Горыныча дома не случится. Ты конём налети на логово и начни топтать змеёнышей. Будут змеёныши Бурке ноги обвивать, а ты Бурку плёткой меж ушей хлещи. Станет Бурка подскакивать, с ног змеёнышей отряхивать и всех притопчет до единого.
      Отломилась веточка от яблони, откатилось яблоко от яблоньки, уезжает сын от родимой матушки на трудный, на кровавый бой.
      День уходит за днём, будто дождь дождит, а неделя за неделей, как река, бежит. Едет Добрыня при красном солнышке, едет Добрыня при светлом месяце, выехал на гору Сорочинскую.
      А на горе у змеиного логова кишмя кишат змеёныши. Стали они Бурушке ноги обвивать, стали копыта подтачивать. Бурушка скакать не может, на колени падает. Вспомнил тут Добрыня наказ матери, выхватил плётку семи шёлков, стал Бурушку меж ушами бить, приговаривать:
      — Скачи, Бурушка, подскакивай, прочь от ног змеёнышей отряхивай.
      От плётки у Бурушки силы прибыло, стал он высоко скакать, за версту камешки откидывать, стал прочь от ног змеёнышей отряхивать. Он их копытом бьёт, и зубами рвёт, и притоптал всех до единого.
      Сошёл Добрыня с коня, взял в правую руку саблю острую, в левую — богатырскую палицу и пошёл к змеиным пещерам.
      Только шаг ступил, — потемнело небо, гром загремел; летит Змей Горыныч, в когтях мёртвое тело держит. Из пасти огонь сечёт, из ушей дым валит, медные когти, как жар, горят...
      Увидел Змей Горыныч Добрынюшку, бросил мёртвое тело наземь, зарычал громким голосом:
      — Ты зачем, Добрыня, наш обет сломал, потоптал моих детёнышей?
      — Ах ты, змея проклятая! Разве я слово наше нарушил, обет сломал? Ты зачем летал, Змей, к Киеву, ты зачем унёс Забаву Путятишну? Отдавай мне княжну без боя, так я тебе прощу.
      — Не отдам я Забаву Путятишну, я её сожру, и тебя сожру, и всех русских людей в полон возьму.
      Рассердился Добрыня и на Змея бросился.
      И пошёл тут жестокий бой.
      Горы Сорочинские посыпались, дубы с корнями вывернулись, трава на аршин в землю ушла...
      Бьются они три дня и три ночи; стал Змей Добрыню одолевать, стал подкидывать, стал подбрасывать... Вспомнил тут Добрыня про плёточку, выхватил её и давай Змея между ушей стегать. Змей Горыныч на колени упал, а Добрыня его левой рукой к земле прижал, а правой рукой плёткой охаживает. Бил, бил его плёткой шёлковой, укротил, как скотину, и отрубил все головы.
      Хлынула из змея чёрная кровь, разлилась к востоку и западу, залила Добрыню до пояса.
      Трое суток стоит Добрыня в чёрной крови, стынут его ноги, холод до сердца добирается. Не хочет русская земля змеиную кровь принимать.
      Видит Добрыня, что ему конец пришёл, вынул плёточку семи шёлков, стал землю хлестать, приговаривать:
      — Расступись ты, мать-сыра земля, и пожри кровь змеиную.
      Расступилась сырая земля и пожрала кровь змеиную.
      Отдохнул Добрыня Никитич, вымылся, пообчистил доспехи богатырские и пошёл к змеиным пещерам. Все пещеры медными дверями затворены, железными засовами заперты, золотыми замками увешаны.
      Разбил Добрыня медные двери, сорвал замки и засовы, зашёл в первую пещеру. А там видит царей и царевичей, королей и королевичей, с сорока земель, с сорокастран, а простых воинов и не сосчитать.
      Говорит им Добрынюшка:
      — Эй же вы, цари иноземные, и короли чужестранные, и простые воины! Выходите на вольный свет, разъезжайтесь по своим местам да вспоминайте русского богатыря. Без него вам бы век сидеть в змеином плену.
      Стали выходить они на волю, в землю Добрыне кланяться.
      — Век мы тебя помнить будем, русский богатырь.
      А Добрыня дальше идёт, пещеру за пещерой открывает, пленных людей освобождает. Выходят на свет старики и молодушки, детки малые и бабки старые, русские люди и из чужих стран, а Забавы Путятишны нет как нет.
      Так прошёл Добрыня одиннадцать пещер, а в двенадцатой нашёл Забаву Путятишну: висит княжна на сырой стене, за руки золотыми цепями прикована. Оторвал цепи Добрынюшка, снял княжну со стены, взял на руки, на вольный свет из пещеры вынес...
      А она на ногах стоит, шатается, от света глаза закрывает, на Добрыню не смотрит. Уложил её Добрыня на зелёную траву, накормил, напоил, плащом прикрыл, сам отдохнуть прилёг.
      Вот скатилось солнце к вечеру, проснулся Добрыня, оседлал Бурушку и разбудил княжну. Сел Добрыня на коня, посадил Забаву впереди себя и в путь тронулся. А кругом народу и счёту нет, все Добрыне в пояс кланяются, за спасение благодарят, в свои земли спешат.
      Выехал Добрыня в жёлтую степь, пришпорил коня и повёз Забаву Путятишну к Киеву.
     
     
      ДОБРЫНЯ НИКИТИЧ В ОТЪЕЗДЕ
     
      Много ли, мало ли времени прошло, женился Добрыня на дочери Микулы Селяниновича — молодой Настасье Микулишне. Только год Добрыня с женой в тихом доме прожил, присылает раз за ним князь Владимир и говорит ему:
      — Полно тебе, Добрыня, дома сидеть, надо править службу княжескую. Поезжай, расчисти прямо путь в Золотую Орду к Бекету Бекетовичу. На том пути летает злой чёрный ворон, не даёт русским людям ни пройти, ни проехать. А потом езжай в Чудь белоглазую, получи с неё дань за десять лет, да обратным путём наведайся к Сарацинскому царству упрямому, чтобы не смели сарацины идти против Киева.
      Запечалился Добрыня, да делать нечего.
      Вернулся домой, прошёл к матушке Мамелфе Тимофеевне и стал ей горько жаловаться:
      — Ты зачем меня, матушка, несчастного родила? Завернула бы меня в льняную тряпочку, да бросила бы камешком в синее море. Лежал бы я на дне, не ездил бы в далёкие страны, не убивал бы людей, не печалил бы чужих матерей, не сиротил бы малых деточек.
      Отвечает ему Мамелфа Тимофеевна:
      — Я бы рада была, Добрынюшка, уродить тебя смелостью в Илью Муромца, силой в Святогора-богатыря, хитростью в Вольгу Всеславьевича, красотой в Иосифа Прекрасного, да это не в моих руках. А и сам ты не плох, Добрынюшка, незачем тебе на чужое счастье кивать. Что тебя так опечалило?
      — Посылает меня князь в чужие края, с чёрным вороном биться, с сарацинами мириться, с Чуди белоглазой дани брать.
      Ахнула Мамелфа Тимофеевна, побежала в терем к Настасье Микулишне:
      — Ты чего сидишь, Настасьюшка, золотом сорочку шьёшь? К нам беда на двор пришла: отлетает наш ясный сокол, уезжает Добрынюшка на долгие годы.
      Выбежала Настасья Микулишна из терема в одной белой рубахе без пояса, в тонких чулочках без чоботов, припала к стремени Добрынюшки, стала горько плакать, расспрашивать:
      — Ты куда уезжаешь, сокол мой, надолго ли, когда мне мужа домой ожидать?
      — Ожидай меня, жена, шесть лет. А шесть лет пройдёт и не вернусь домой, — значит, я сложил свою буйную голову. Ну, тогда как хочешь живи: хоть вдовой, хоть замуж пойди. Хочешь иди за князя, за боярина, хочешь иди за простого крестьянина, не ходи только за Алёшу Поповича.
      Махнул рукой Добрыня, да и был таков. Не дорожкой он поехал, не воротами, а перескочил через городскую стену, только пыль в степи столбом завилась...
      День за даём, будто дождь дождит, неделя за неделей, как трава растёт, год за годом, как река бежит.
      Сидит Настасья Микулишна у теремного окна, с дороги глаз не спускает, милого мужа дожидает.
      Вот три года прошло — нет Добрыни из чистого поля.
      И снова дни идут, недели бегут, годы тянутся...
      Плачет Настасья Микулишна, глаз не осушает, от окна не отходит.
      Ещё три года прошло — нет Добрыни из чистого поля.
      Не две серые уточки вместе сплываются, не две белые лебёдушки слетаются, сидят обнявшись мать да жена, горько слёзы льют. Вдруг приходит к ним Алешенька Леонтьевич и приносит нерадостную весть.
      — Ехал я мимо Сафат-реки, увидал Добрыню Никитича. Лежит Добрыня в чистом поле, головой в ракитов куст, ногами на ковыль-траве. Сквозь жёлтые кудри трава проросла, расцвели цветы лазоревые.
      Горько плакала Мамелфа Тимофеевна, стали волосы её из чёрных серебряными. А Настасью Микулишну стал Владимир-князь уговаривать:
      — Плохо жить молодой вдове, дай-ка я тебя сосватаю, хоть за князя, хоть за боярина, хоть за русского могучего богатыря.
      — Я ждала Добрыню по его наказу шесть лет, по своей воле буду ждать ещё шесть лет. А не будет его домой, тогда — твоя воля, князь.
      Вот денёчек за денёчком, как дождь дождит, а годочек за годочком, как сокол летит.
      Пролетело и ещё шесть лет.
      Не вернулся Добрыня домой.
      Тут Владимир-князь к Настасье пришёл:
      — Полно тебе жить вдовой. Иди замуж за Алёшу Поповича, а не пойдёшь добром, возьмём силой.
      Как Настасье было князя ослушаться?!
      Взяли её за белые руки, сняли с неё вдовье платье, повели на свадебный пир, посадили рядом с Алёшкой Поповичем. Сидит на пиру невеста, как мел, бела, слёзы по щекам ручьём бегут...
      А Добрыня Никитич тем временем очистил дороги прямоезжие, наказал сарацин упрямых, взял с Чуди дань за двенадцать лет и домой повернул.
      У Царьграда стал он отдыхать, засыпал коню белоярого пшена, налил ключевой воды, а конь не ест, не пьёт, копытом землю бьёт.
      — Что же ты, конь, не ешь, не пьёшь? Аль близко злой враг притаился? Али чуешь над нами невзгоду?
      — Чую я беду не вблизи, а вдали. Повели сегодня силой Настасью Микулишну на свадебный пир с Алёшей Поповичем.
      Вскочил тут Добрыня на коня, ударил плетью по крутым бокам. Взвился конь вихрем, стал с холма на холм перескакивать, реки-озера перепрыгивать. Где падали копыта лошадиные, становились там глубокие колодцы с кипучей водой.
      Доскакал Добрыня до Киева. Он не правит коня к воротам, а правит через стену городскую, мимо башни наугольной, прямо в свой родимый двор. Видят слуги: ворвался во двор чужой богатырь, виду страшного, — на нём шкуры звериные, сапоги изодранные, лицо чёрное, глаза грозные. Конь под ним косматый, как лютый зверь.
      Он прислужников расталкивает, коня не привязывает, двери с петель рвёт, в горницу к Мамелфе Тимофеевне бежит. Встала Мамелфа Тимофеевна, за костыль взялась, говорит гневным голосом:
      — Ты что ж это, молодец, моих слуг расталкиваешь, без учтивости ко мне в горницу лезешь, поклоном низким мне не кланяешься?! Был бы жив сынок мой Добрынюшка, он бы тебя вежливости научил! Ты ступай-ка прочь, а не то я сама тебя костылём попотчую!
      Говорит заезжий молодец:
      — Ты прости меня, Мамелфа Тимофеевна, твоему Добрыне я названый брат. Он поехал в Царьград, а мне велел побывать в Киеве, его матушке поклон свезти, расспросить о молодой жене.
      Заплакала Мамелфа Тимофеевна:
      — Ты зачем надо мной насмехаешься? Уже шесть лет Добрыни та свете нет. Сам видал его в поле мёртвым богатырь Алёша Попович. Я уже все глаза проплакала, а жена его идёт сегодня замуж за Алёшу Леонтьевича. Не охотой она замуж идёт, не волею. Грозным сватом был Владимир-князь, свахой — княгиня Апраксия. Сейчас у них пир горой, а я дома сижу, слёзы лью.
      Не стерпело сердце Добрынино:
      — Не плачь, матушка, погляди, ведь я твой Добрыня и есть!
      Смотрит на него матушка, не узнаёт.
      — В глаза ты надо мной издеваешься: у моего Добрынюшки лицо белое, а у тебя чёрное; у Добрынюшки очи ясные, а у тебя хмурые; у Добрынюшки платье цветастое, лапотки семи шёлков, а у тебя шкуры звериные.
      — Эх, матушка, нелегко в бою, нерадостно. За двенадцать лет и очи помутнели, и ли-цо состарилось, цветное платье износилось, лапотки стоптались.
      Вскочила Мамелфа Тимофеевна:
      — У Добрыни под левой грудью меточка родимая!
      Распахнул Добрыня кафтан, увидела мать родинку, бросилась обнимать сына, а он её торопит:
      — Дай мне скорее, мать, гусли мои звонкие, неси платье скоморошье, я пойду на пир к князю Владимиру!
      Надел Добрыня зелёные сапожки, соболью шкуру, шапку пушистую, взял в руки гусельки, — ни дать, ни взять скоморох, что гостей потешает на весёлом пиру. Пошёл Добры-нюшка к князю Владимиру.
      У дверей стоят придворник и приворотни-ки, не хотят впускать на пир гусляра-скоморошника.
      Он приворотников отталкивает, придвор-ников отпихивает, смело входит в княжескую горницу.
      — Здравствуй, солнышко Владимир-князь, укажи мне, где место скоморошье?
      Отвечает с сердцем Владимир-князь:
      — Неучтивый, бойкий скоморошина, ваше место скоморошье за печкой муравленой, в закопчённом запечнике.
      Сел скоморох за печкой, положил гусли на колени, поглядел вокруг. Видит — сидит Настасья Микулишна, слёзы льёт, убивается.
      Ударил скоморох по звонким струнам, завёл песню... Он поёт, звонкие струны пощипывает, словно сокол лебёдушек. У него голос, как речка течёт, как поток шумит, как гром гремит.
      Заслушались гости, задумались.
      Говорит Настасья Микулишна:
      — Хорошо скоморох поёт, словно муж мой Добрынюшка.
      Оборвал скоморох золотую струну, и песня кончилась.
      Вот Владимир-князь и говорит:
      — Не простой это скоморох, а видно, русский богатырь. Садись, скоморох, где хочешь за стол: хочешь — рядом со мной, хочешь — против меня, хочешь — рядом с княгиней.
      Не сел скоморох ни рядом с князем, ни рядом с княгиней, а сел скоморох против Настасьи Микулишны.
      Послал ему князь чару сладкого вина со своего стола.
      Встал скоморох, поклонился и спрашивает:
      — Ты дозволь мне, князь, эту чару поднести кому сам захочу.
      — Изволь, богатырь.
      Опустил Добрыня в чашу обручальное кольцо и поднёс чару Настасье Микулишне:
      — Выпьешь до дна — увидишь добра, а не выпьешь до дна — не видать тебе добра.
      Выпила Настасья вино, и подкатилось к её губам золотое кольцо. Схватила она кольцо, надела на палец, встала на ноги:
      — Не тот мой муж, что рядом со мной, а тот мой муж, что против меня!
      Бросилась к Добрыне Никитичу:
      — Прости меня, Добрыня, не своей волей пошла, меня силой выдали!
      Обнял её Добрынюшка:
      — Знаю я, милая жена. Не на тебя я дивлюсь, а на князя и княгиню. Я за них с чёрным вороном бился, в поле дороги прочистил, на заставе простоял двенадцать лет, а они мою жену любимую за другого силой замуж отдают!
      Стыдно стало князю с княгинею, не смеют на Добрыню глаз поднять.
      А Добрыня на Алёшу глядит:
      — Да ещё я дивлюсь на моего братца названого, на Алёшу Поповича, — знал он, что я жив-здоров.
      Упал Алёша Добрыне в ноги:
      — Ты прости меня, прости, старший брат!
      — Не прощу я тебя, Алёша, что ты привёз им весть нерадостную, будто Добрыня мёртвым лежит. Сколько слёз пролила моя матушка, побелели её косы чёрные, потускнели её ясные глаза, тяжело она по сыну плакала, — этой вины мне не простить тебе!
      Ухватил он Алёшу за жёлтые кудри, стал по горнице его таскать, гуслями яровчатыми охаживать. Стал Алешенька Леонтьевич по-охивать, да за буханьем не слышно было оханья. Разгорелось у Добрыни сердце, поднял он Алёшу на руки и хотел его бросить о кирпичный пол. Тут бы Алёше и конец пришёл, да старый казак Илья Муромец ухватил Добрыню за руки:
      — Не убей, Добрыня, русского богатыря, он ведь нужен русским людям. Он хоть силой не силён, да напуском смел.
      Отпустил Добрыня Алёшу, тот поохиваег да за печку прячется. А Добрыня взял Настасью Микулишну, поцеловал в уста сахарные и повёл в свои палаты белокаменные.
      Видит Мамелфа Тимофеевна, что не месяц всходит ясный, не заря румяная, не частые звёзды высыпали, а красное солнышко в горнице зажглось, — входит в горенку любимый сын с дорогой женой, молодой хозяин Добрыня с Настасьей Микулишной.
      Зажили они по-старому, по-старому да по-бывалому.
     
     
      СОЛОВЕЙ БУДИМИРОВИЧ
     
      Из-под старого вяза высокого, из-под кустика ракитового, из-под камешка белого вытекала Днепр-река. Ручейками, речками полнилась, протекала по русской земле, выносила к Киеву тридцать кораблей.
      Хорошо все корабли изукрашены, а один корабль лучше всех. Это корабль хозяина Соловья Будимировича.
      На носу турья голова выточена, вместо глаз у неё вставлены дорогие яхонты, вместо бровей положены чёрные соболи, вместо ушей — белые горностаюшки, вместо гривы — лисы чернобурые, вместо хвоста — медведи белые.
      Паруса на корабле из дорогой парчи, канаты шёлковые.
      Якоря у корабля серебряные, а колечки на якорях чистого золота.
      Хорошо корабль изукрашен всем!
      Посреди корабля шатёр стоит. Крыт шатёр соболями и бархатом, на полу лежат медвежьи меха.
      В том шатре сидит Соловей Будимирович со своей матушкой Ульяной Васильевной.
      А вокруг шатра дружинники стоят. У них платье дорогое, суконное, пояса шёлковые, шляпы пуховые. На них сапожки зелёные, подбиты гвоздями серебряными, застёгнуты пряжками золочёными.
      Соловей Будимирович по кораблю похаживает, кудрями потряхивает, говорит своим дружинникам:
      — Ну-ка, братцы-корабельщики, полезайте на верхние реи, поглядите, не виден ли Киев-город. Выберите пристань хорошую, чтобы нам все корабли в одно место свести.
      Полезли корабельщики на реи и закричали хозяину:
      — Близко, близко славный город Киев! Видим мы и пристань корабельную!
      Вот приехали они к Киеву, бросили якоря, закрепили корабли.
      Приказал Соловей Будимирович перекинуть на берег три сходни. Одна сходня чистого золота, другая серебряная, а третья сходня медная.
      По золотой сходне Соловей матушку свою свёл, по серебряной сам пошёл, а по медной дружинники выбежали.
      Позвал Соловей Будимирович своих ключников.
      — Отпирайте наши заветные ларцы, приготовьте подарки для князя Владимира и княгини Апраксин. Насыпайте миску красного золота, да миску серебра, да миску жемчуга. Прихватите сорок соболей, да без счёта лисиц, гусей, лебедей. Вынимайте из хрустального сундука дорогую парчу с разводами — пойду я к князю Владимиру.
      Взял Соловей Будимирович золотые гусельки и пошёл ко дворцу княжескому.
      За ним идёт матушка со служанками, за матушкой несут подарки драгоценные.
      Пришёл Соловей на княжеский двор, дружину свою у крыльца оставил, сам с матушкой в горницу вошёл.
      Как велит обычай русский, вежливый, поклонился Соловей Будимирович на все четыре стороны, а князю с княгиней особенно, и поднёс всем богатые дары.
      Князю дал он миску золота, княгине — дорогую парчу, а Забаве Путятишне — крупного жемчуга. Серебро раздал слугам княжеским, а меха — богатырям да боярским сыновьям.
      Князю Владимиру дары понравились, а княгине Апраксин ещё больше того.
      Затеяла княгиня в честь гостя весёлый пир.
      Величали на том пиру Соловья Вудимировича и его Матушку.
      Стал Владимир-князь Соловья расспрашивать:
      — Кто такой ты, добрый молодец? Из какого роду-племени? Чем мне тебя пожаловать: городами ли с присёлками или золотой казной?
      — Я торговый гость, Соловей Будимирович. Мне не нужны города с присёлками, а золотой казны у меня самого полно. Я приехал к тебе не торговать, а в гостях пожить. Окажи мне, кНязь, ласку великую — дай мне место хорошее, где я мог бы построить три терема.
      — Хочешь, стройся на торговой площади, где жёнки да бабы пироги пекут, где малые ребята калачи продают.
      — Нет, князь, не хочу я на торговой площади строиться. Ты дай мне место поближе к себе. Позволь мне построиться в саду у Забавы Путятишны, в вишенье да в орешнике.
      — Бери себе место какое полюбится, хоть в саду у Забавы Путятишны.
      — Спасибо тебе, Владимир Красное Солнышко.
      Вернулся Соловей к своим кораблям, созвал свою дружину.
      — Ну-ка, братцы, снимем мы кафтаны богатые да наденем передники рабочие, разуем сапожки сафьяновые и наденем лапти лычко-вые. Вы берите пилы да топоры, отправляйтесь в сад Забавы Путятишны. Я вам сам буду указывать. И поставим мы в орешнике три златоверхих терема, чтобы Киев-град краше всех городов стоял.
      Пошёл стук-перезвон в зелёном саду Забавы Путятишны, словно дятлы лесные на деревьях пощёлкивают...
      А к утру-свету готовы три златоверхих терема. Да какие красивые! Верхи с верхами свиваются, окна с окнами сплетаются, одни сени решётчатые, другие сени стеклянные, а третьи — чистого золога.
      Проснулась утром Забава Путятишна, распахнула окно в зелёный сад и глазам своим не поварила: в её любимом орешнике стоят три терема, золотые маковки, как жар, горят.
      Хлопнула княжна в ладоши, созвала своих нянюшек, мамушек, сенных девушек.
      — Поглядите, нянюшки, может, я сплю и во сне мне это видится: вчера пустым стоял мой зелёный сад, а сегодня в нём терема горят.
      — А ты, матушка Забавушка, пойди посмотри, твоё счастье само тебе во двор пришло.
      Наскоро Забава оделась. Не умылась, косы не заплела, на босу ногу башмачки обула, повязалась шёлковым платком и бегом побежала в сад.
      Бежит она по дорожке через вишенье к орешнику. Добежала до трёх теремов и пошла тихохонько.
      Подошла к сеням решётчатым и прислушалась. В том тереме стучит, бренчит, позвякивает, это золото Соловья считают, по мень кам раскладывают.
      Подбежала к другому терему, к сеням стеклянным, в этом тереме тихим голосом говорят: тут живёт Ульяна Васильевна, родная матушка Соловья Будимировича.
      Отошла княжна, задумалась, разрумянилась и тихохонько на пальчиках подошла к третьему терему с сенями из чистого золота.
      Стоит княжна и слушает, а из терема песня льётся, звонкая, словно соловей в саду засвистел. А за голосом струны звенят звоном серебряным.
      «Войти ли мне? Переступить порог?»
      И страшно княжне и поглядеть хочется.
      «Дай, — думает, — загляну одним глазком».
      Приоткрыла она дверь, заглянула в щёлку и ахнула: на небе солнце и в тереме солнце, на небе звёзды и в тереме звёзды, на небе зори и в тереме зори. Вся красота поднебесная на потолке расписана.
      А на стуле из драгоценного рыбьего зуба Соловей Будимирович сидит, в золотые гусельки играет.
      Услыхал Соловей скрип дверей, встал и к дверям пошёл.
      Испугалась Забава Путятишна, подломились у неё ноги, замерло сердце, вот-вот упадёт.
      Догадался Соловей Будимирович, бросил гусельки, подхватил княжну, в горницу внёс, посадил на ременчатый стул.
      — Что ты, душа-княжна, так пугаешься? Не к медведю ведь в логово вошла, а к учтивому молодцу. Сядь, отдохни, скажи мне слово ласковое.
      Успокоилась Забава, стала его расспрашивать:
      — Ты откуда корабли привёл? Какого ты роду-племени?
      На всё ей учтиво Соловей ответы дал, а княжна забыла обычаи дедовские, да как скажет вдруг;
      — Ты женат. Соловей Будимирович, или холостой живёшь? Если нравлюсь я тебе, возьми меня в замужество.
      Глянул на неё Соловей Будимирович, усмехнулся, кудрями тряхнул:
      — Всем ты мне, княжна, приглянулась, всем мне понравилась, только мне не нравится, что ты сама себя сватаешь. Твоё дело скромно в терему сидеть, жемчугом шить, вышивать узоры искусные, дожидать сватов. А ты по чужим теремам бегаешь, сама себя сватаешь.
      Расплакалась княжна, бросилась из терема бежать, прибежала к себе в горенку, на кровать упала, вся от слёз дрожит.
      А Соловей Будимирович не со зла так сказал, а как старший младшему.
      Он скорее обулся, понаряднее оделся и пошёл к князю Владимиру:
      — Здравствуй, князь-Солнышко, позволь мне слово молвить, свою просьбу сказать.
      — Изволь, говори, Соловеюшко.
      — Есть у тебя, князь, любимая племянница, — нельзя ли её за меня замуж отдать?
      Согласился князь Владимир, спросили княгиню Апраксию, спросили Ульяну Васильевну, и послал Соловей сватов к Забавиной матушке.
      И просватали Забаву Путятищцу за доброго гостя Соловья Будимировича.
      Тут князь-Солнышко созвал со всего Киева мастеров-искусников и велел им вместе с Соловьём Будимировичем по городу золотые терема ставить, белокаменные соборы, стены крепкие. Стал Киев-город лучше прежнего, богаче старого.
      Пошла слава о нём по родной Руси, побежала и в страны заморские: лучше нет городов, чем Киев-град.
     
     
      ПРО ПРЕКРАСНУЮ ВАСИЛИСУ МИКУЛИШНУ
     
      Шёл раз у князя Владимира большой пир, и все на том пиру были веселы, все на том пиру хвалились, а один гость невесел сидел, мёду не пил, жареной лебёдушки не ел — это Ставер Годинович, торговый гость из города Чернигова.
      Подошёл к нему князь:
      — Ты чего, Ставер Годинович, не ешь, не пьёшь, невесёлый сидишь и ничем не хвалишься? Правда, ты и родом не именит, и ратным делом не славен, — чем тебе и похвастаться?
      Право слово твоё, великий князь, нечем мне хвастать. Отца с матерью у меня давно нету, а то их бы похвалил... Хвастать золотой казной мне не хочется: я и сам не знаю, сколько её у меня, пересчитать до смерти не успею.
      Хвастать платьем не стоит: все вы в моих платьях на этом пиру ходите. У меня тридцать портных на меня одного день и ночь работают. Я с утра до ночи кафтан поношу, а потом и вам продам.
      Сапогами тоже не стоит хвастаться: каждый час надеваю сапоги новые, а обносочки вам продаю.
      Кони все у меня златошерстные, овцы все с золотым руном, да и тех я вам продаю.
      Разве мне похвастать молодой женой Василисой Микулишной, старшей дочерью Микулы Селяниновича. Вот такой другой на свете нет!
      У неё под косой светлый месяц блестит, у неё брови черней соболя, очи у неё ясного сокола.
      А умней её на Руси человека нет. Она всех вас кругом пальца обовьёт, тебя, князь, и то с ума сведёт.
      Услыхав такие дерзкие слова, все на пиру испугались, приумолкли...
      Княгиня Апраксин обиделась, заплакала. А князь Владимир разгневался.
      — Ну-ка, слуги мои верные, хватайте Ставра, волоките его в холодный подвал, за речи обидные прикуйте его цепями к стене. Поите ключевой водой, кормите овсяными лепёшками. Пусть сидит там, пока не образумится. Поглядим, как его жена нас всех с ума сведёт и Ставра из неволи выручит!
      Ну так все и сделали: посадили Ставра в глубокие погреба. Но князю Владимиру мало этого: приказал он в Чернигов стражу послать, опечатать богатства Ставра Годиновича, а его жену в цепях в Киев привести.
      — Посмотрим, что за умница!
      Пока послы собирались да коней седлали, долетела обо всём весть в Чернигов, к Василисе Микулишне.
      Горько Василиса задумалась:
      «Как мне милого мужа выручить? Деньгами не выкупишь, силой не возьмёшь. Ну, не возьму силой, возьму хитростью!»
      Вышла Василиса в сени, крикнула:
      — Эй, вы, верные мои служаночки, седлайте мне лучшего коня, несите мне. платье мужское татарское, да рубите мне косы русые. Поеду я милого мужа выручать.
      Горько плакали девушки, пока резали Василисе косы русые. Косы длинные весь пол усыпали, упал на косы и светлый месяц.
      Надела Василиса мужское платье татарское, взяла лук со стрелами и поскакала к Киеву. Никто и не поверит, что это женщина, — скачет по полю молодой богатырь.
      На полдороге встретились ей послы из Киева.
      — Эй, богатырь, куда ты путь держишь?
      — Еду к князю Владимиру, послом из грозной Золотой Орды, получать дань за двенадцать лет. А вы, молодцы, куда направились?
      — А мы едем к Василисе Микулишне, её в Киев брать, богатство её на князя перевести.
      — Опоздали вы, братцы, Василису Мику-лишну я в Орду отослал, и богатства её мои дружинники вывезли!
      — Ну, коли так, нам в Чернигове делать нечего. Мы поскачем обратно в Киев.
      Поскакали киевские гонцы к князю, рассказали ему, что едет в Киев посол от грозной Золотой Орды.
      Запечалился князь: не собрать ему дани за двенадцать лет, надо посла умилостивить.
      Стали столы накрывать, на двор ельничек бросать, поставили на дороге дозорных людей — ждут гонца из Золотой Орды.
      А посол, не доехав до Киева, разбил шатёр в чистом поле, оставил там своих воинов, а сам один поехал к князю Владимиру.
      Красив посол, и статен, и могуч, не грозен лицом и учтив.
      Соскочил с коня, привязал его к золотому кольцу, пошёл в горницу. Поклонился на все четыре стороны, князю и княгине отдельно. Ниже всех поклонился Забаве Путятишне.
      Говорит князь послу:
      — Здравствуй, грозный посол из Золотой Орды, садись за стол, отдохни, поешь-попей с дороги.
      — Некогда мне рассиживаться; нас, послов, хан за это не жалует. Подавай-ка мне побыстрее дани за двенадцать лет, да отдай за меня замуж Забаву Путятишну, и я в Орду поскачу.
      — Позволь, посол, мне с племянницей посоветоваться.
      Вывел князь Забаву из горницы и спрашивает:
      — Ты пойдёшь ли, племянница, за ордынского посла?
      И Забава ему говорит тихохонько:
      — Что ты, дядюшка! Что ты задумал, князь? Не делай смеху по всей Руси — это ведь не богатырь, а женщина.
      Рассердился князь:
      — Волос у тебя долог, да ум короток: это грозный посол из Золотой Орды, молодой богатырь Василий.
      — Не богатырь это, а женщина. Он по горнице идёт, словно уточка плывёт, каблуками не пристукивает; он на лавочке сидит, колена вместе жмёт. Голос у него серебряный, руки-ноги маленькие, пальцы тонкие, а на пальцах от колец следы.
      Задумался князь:
      — Надо мне посла испытать.
      Позвал он лучших киевских молодцов-бор-цов: пять братьев Притченков да двух Халиловых. Вышел к послу и спрашивает:
      — Не хочешь ли ты, гость, с борцами потешиться, на широком дворе побороться, размять с дороги косточки?
      — Отчего же кости не размять, я с детства бороться люблю.
      Вышли все на широкий двор, вошёл молодой посол в круг, захватил одной рукой трёх борцов, другой — трёх молодцов, седьмого бросил в середину, да как ударит их лоб об лоб, так все семь на земле лежат и встать не могут.
      Плюнул князь Владимир и прочь пошёл.
      — Ну и глупая Забава, неразумная! Женщиной такого богатыря назвала. Таких послов мы ещё не видели.
      А Забава всё на своём стоит:
      — Женщина это, а не богатырь.
      Уговорила она князя Владимира, захотел он ещё раз посла испытать.
      Вывел он двенадцать стрельцов.
      — Не охота ли тебе, посол, из лука со стрельцами потешиться?
      — Отчего же? Я с детства из лука постреливал.
      Вышли двенадцать стрельцов, спустили стрелы в высокий дуб. Зашатался дуб, будто по лесу вихрь прошёл.
      Взял посол Василий лук, натянул тетиву, — спела шёлковая тетива, взвыла, и пошла стрела калёная, упали наземь могучие богатыри, князь Владимир на ногах не устоял. Хлестнула стрела по дубу, разлетелся дуб на мелкие щепы.
      — Эх, жаль мне могучий дуб, — говорит посол, — да больше жаль стрелку калёную, теперь её во всей Руси не найти.
      Пошёл Владимир к племяннице, а она всё своё твердит: женщина да женщина.
      «Ну, — думает князь, — сам я с ним переведаюсь, — не играют женщины на Руси в шахматы заморские».
      Приказал принести золотые шахматы и говорит послу:
      — Не угодно ли тебе со мной потешиться, поиграть в шахматы заморские.
      — Что же, я с малых лет всех ребят в шашки-шахматы обыгрывал. А на что мы, князь, играть начнём?
      — Ты поставь дань за двенадцать лет, а я весь Киев-город поставлю.
      — Хорошо, давай играть.
      Стали шахматами по доске стучать. Князь Владимир хорошо играл, а посол раз пошёл, другой пошёл, а десятый пошёл, — князю шах и мат, да и шахматы прочь.
      Запечалился князь:
      — Отобрал ты у меня Киев-град, — бери, посол, и голову.
      — Мне не надо твоей головы, князь, и не надо Киева, отдай мне только твою племянницу Забаву Путятишну.
      Обрадовался князь и на радостях не пошёл больше Забаву спрашивать, а велел готовить свадебный пир.
      Вот пируют они день, другой и -третий, веселятся гости, а жених с невестой невеселы. Ниже плеч посол голову повесил.
      Спрашивает его Владимир:
      — Что же ты, Васильюшко, невесел? Иль не нравится тебе наш богатый пир?
      — Что-то, князь, мне тоскливо, нерадостно: может, дома у меня случилась беда, может, ждёт меня беда впереди. Прикажи позвать гусляров, пусть повеселят меня, пропоют про старые года либо про нынешние.
      Позвали гусляров. Они поют, струнами звенят, а послу не нравится.
      — Это князь, не гусляры, не песельники... Говорил мне батюшка, что есть у тебя гость черниговский Ставер Годинович, вот тот умеет играть, умеет и песню петь, а эти, словно волки в поле воют. Вот бы мне Ставра послушать.
      Что тут делать князю Владимиру? Выпустить Ставра — так не видать Ставра, а не выпустить Ставра — разгневить посла.
      Не посмел Владимир разгневить посла, ведь у него дани не собраны, и велел привести Ставра.
      Привели Ставра, а он еле на ногах стоит, ослабел, голодом заморен...
      Как выскочит тут посол из-за стола, подхватил Ставра под руки, посадил рядом с собой, стал поить-кормить, попросил сыграть.
      Наладил Ставр гусли, стал играть песни черниговские. Все за столом заслушались, а посол сидит слушает, глаз со Ставра не сводит.
      Кончил Ставр.
      Говорит посол князю Владимиру:
      — Слушай, князь Владимир киевский, а ты отдай мне Ставра, а я прощу тебе дань за двенадцать лет и вернусь к Золотой Орде.
      Неохота князю Владимиру Ставра отдавать, да делать нечего.
      — Бери, — говорит, — Ставра, молодой посол.
      Тут жених и конца пира не дождался, вскочил на коня, посадил сзади Ставра и поскакал в поле к своему шатру.
      У шатра он его спрашивает:
      — Алине узнал меня, Ставер Годинович? Мы с тобой вместе грамоте учились.
      — Не видал я тебя никогда, татарский посол.
      Зашёл посол в белый шатёр. Ставра у порога оставил. Быстрой рукой сбросила Василиса татарское платье, надела женские одежды, приукрасилась и вышла из шатра.
      — Здравствуй, Ставер Годинович! А теперь ты тоже не узнаёшь меня?
      Поклонился ей Ставер:
      — Здравствуй, моя любимая жена, молодая умница Василиса Микулишна. Спасибо, что ты меня из неволи спасла. Только где твои косы русые?
      — Косами русыми, мой любимый муж, я тебя из погреба вытащила.
      — Сядем жена, на быстрых коней и поедем к Чернигову.
      — Нет, не честь нам, Ставер, тайком убежать, пойдём мы к князю Владимиру пир кончать.
      Воротились они в Киев, вошли к князю в горницу.
      Удивился князь Владимир, как вошёл Ставер с молодой женой. А Василиса Микулишна князя спрашивает:
      — Ай, Солнышко Владимир-князь, я — грозный посол, Ставрова жена, воротилась свадебку доигрывать. Отдашь ли замуж за меня племянницу?
      Вскочила Забава-княжна:
      — Говорила я тебе, дядюшка! Чуть бы смеху не наделал по всей Руси, чуть не отдал девицы за женщину.
      Со стыда князь и голову повесил, а богатыри, бояре смехом давятся.
      Встряхнул князь кудрями и сам смеяться стал:
      — Ну, уж и верно ты, Ставер Годинович, молодой женой расхвастался. И умна, и смела, и собой хороша. Она всех вокруг пальца обвела, и меня, князя, с ума свела. За неё и за обиду напрасную отдарю я тебя подарками драгоценными.
      Вот и стал отъезжать домой Ставер Годинович с прекрасной Василисой Микулишной. Выходили провожать их князь с княгинею, и богатыри, и слуги княжеские.
      Стали они дома жить-поживать, добра наживать.
      А про Василису Прекрасную и песни поют, и сказки сказывают.
     
     
      НИКИТА КОЖЕМЯКА
     
      о время князя Красна Солнышка Владимира появился около Киева страшный змей и брал с народа поборы немалые: с каждого двора по красной девке, с дыму по ягодке; а как возьмёт девку с чередного двора, так и съест её — и помин простыл. В такую бедовую годину горе всех уравняло: что жилец, что стрелец, что гость1, что боярин, что посадник2, что сам царь — великий князь — всё одно: никому не миновать, что змею людоеду покориться, красной дочерью поклониться: на кого жребий покажет, с того и побор.
      1. Гость — купец.
      2. Посадник — правитель города.
      Вот и пришёл черёд идти к тому змею поганому на съедение самой царской дочери — и пошла. Схватил змей царевну и потащил к себе в берлогу. Взвыл народ голосом, то каждый плакал по своей, а тут всем миром воздохнули по царевне. Все думают: пропала дочь нашего Красного Солнышка — теперь уж нет её на свете: змей съеЛ. Но змей не стал её есть: красавица собой была, какой на свете нет другой, так приберёг да за жену себе взял, так и живёт.
      Полетит он, змей поганый, на свои людоедские промыслы, а царевну завалит в берлоге брёвнами, чтоб без него куда не ушла. А у той царевны маленькая собачка была; увязалась за нею из дому царскому, да с нею в берлоге и живёт. Вот и напишет бывало царевна грамотку батюшке любезному с матушкой, навяжет собачке этой на шею и махнёт, заплакав, рукой, а та побежит — да прямо в терем царский, у ворот поскребёт, залает, стражники тотчас ворота отпирают, собачку принимают, ведут на пресветлые очи княжеские и царские. Царь и царица прочитают, помолятся, что дочь ещё жива у них, поплачут, что сгубилась за чудищем змеем-людоедом, ответную грамотку собачке на шею повесят, та и бежит прямо в берлогу змеиную — да тайком от поганого чудища к царевне своей, тишком да молчком, проползёт, а та отвяжет опять грамотку, и весточку разберёт, и сердце и душу отведёт.
      Вот и пишет раз царь с царицей к царевне своей так: «Узнай-де, кто сильнее змея». Царевна и догадалась, к чему это дело пошло, и стала поприветливей к своему лютому врагу, стала у него, по женскому обычаю, допытываться, кого он боится, кого не боится, и кто его сильней. Тот хоть и ластится, а долго не говорил; однако против женской пытки ^ устоять трудно: он раз как-то и проговорился: что «есть на свете один только человек, которого я боюсь, да он и сам силы своей не знает, так он мне и не страшен, кабы только кто его не надоумил; живёт, вишь, в городе престольном, в Киеве, мужик Кожемяка, так этот силён, и. страх силён, так что с ним возиться и мне не под силу. Кабы у него была дочь да досталась бы ей по жребию ко мне, так, чай, Кожемяка и не отдал бы, а мне бы за лиху беду стало, и сам бы не знал, что делать».
      Как узнала про то царевна, так в ней сердце взыграло. Выждала она, чтоб змей улетел на свои людоедские промыслы, скорее позвала верную свою собачку, написала записочку: «Сыщите, батюшка, в городе престольном, в Киеве, мужика Никиту Кожемяку, да пошлите его меня из неволи высвободить». И навязала грамотку собачке на шею и махнула белой рукой. Собачка проползла между колодами, которыми змей завалил вход в берлогу, побежала прямо в терем царский и принесла царю желанную весть.
      Царь приказал сыскать Никиту Кожемяку и сам пошёл, и с царицею, просить его, чтобы он опростал его землю от лютого змея-людоеда и освободил бы царевну. А в ту пору Никита Кожемяка (держал он в руках двенадцать кож), как увидал, что к нему во двор пришёл сам царь, великий князь, сробел, задрожал со страху, руки у него затряслись, он и разорвал за один раз те двенадцать воловьих кож; да сколько ни упрашивали его царь с царицей, не пошёл он супротив того змея: «Ты видишь, — говорит
      он пресветлому князю, — я человек смирный, робкий, не могу я против змея того бороться, не мужицкое это дело».
      Вот и созвал царь думцев1 своих и приказал им надуматься, как бы и как упросить Никиту, чтоб пошёл он на змея; а побить он его сможет: сам змей об этом проговорился. И придумали собрать пять тысяч малолетних детей и послать их просить Никиту Кожемяку, авось на их слёзы сжалобится. Пришли малые дети несметной толпой на двор Никиты Кожемяки, стали все на колени — и ну просить со слезами, чтоб шёл супротив змея; девочки все плачут, говорят: «Дядюшка Никита, спаси, не дай нам подрасти да пропасть; покуда мы вот малые, так ходим и бегаем себе и горя не знаем, а как только которая из нас подрастёт, так не на радость отца-матери, а на гибель свою, на смерть лютую от змея поганого, людоеда».
      1 Думцы — советники князя.
      Ребятишки тоже плачут, кричат: «Дядюшка Никита, и встать переД тобою не встанем, и с места не сойдём, и с широкого двора твоего не выйдем, покуда не скажешь нам, что пойдёшь побить чудище лютое; у всех нас сестрицы есть, у всех у нас, как подрастём, невесты будут, да не на радость нам и родителям - — на плач и горе, на съедение змея-людоеда!»
      Прослезился и сам мужик Никита Кожемяка, на их слёзы глядя. «Что ж, говорит, пусть проглотит меня, коли не подавится: авось ловко йовернусь, так в глотке его колом стану. На вас глядеть мне за беду стало. Подите прочь, так я и на змея пойду».
      Взял Никита триста пудов пеньки, свил всё в один плетешок да насмолил его смолой, и смолы пенька приняла триста пудов; обмотался он весь плетешком этим, чтобы не съел его змей, не исчавкал его за один разок, и пошёл на него.
      Подходит Никита Кожемяка к берлоге змеиной, а змей увидал его, поджал хвост и заперся, не выходит к нему. «Выходи, брат, лучше в чистое поле! — гаркнул Никита Кожемяка. — Не то и берлогу твою разхмечу на ветер всю». Да и стал было приниматься за работу, колоду за колодой, как лучинки, вытаскивать, через себя перекидывать. Змей видит беду неминучую, что хуже в берлоге задушит его Никита, и вышел к нему в чистое поле.
      Долго ли, коротко бился со змеем Никита, только повалил его врукопашную, тут змей взмолился ему: «Не бей меня до смерти, Ми-китушка: сильней нас с тобой на свете нет, останемся мы жить с тобой, так что добра не сделаем, а худа не увидим: разделим мы с тобой всю землю, весь свет поровну: ты будешь жить в одной половине, я в другой; ни тебе, ни мне обидно не будет».
      — Ладно, — сказал Никита Кожемяка. — Так надо нам поперёк всей земли межу проложить. Протащишь ли соху? — «Протащу», — сказал змей.
      Вот Никита и выковал сошник в триста пудов и сделал по нему соху, запряг змея да стал из-под Киева межу пропахивать: так и провёл он борозду от Киева до самого до моря.
      Запыхался змей и изнудился; рад, что службе его пришёл конец. — «Ну, — говорит он Никитушке: — теперь мы с тобой всю землю поделили: которая половина будет твоя, которая моя?» — «Землю разделили, — проговорил Никита, а сам змея из сохи не выпускает, — да ещё не разделили моря. Теперь тащи соху по морю, давай и его межевать, а то скажешь после, что твою воду берут».
      Нечего делать змею, поволок змей соху по синему морю; сам плывёт, сам голову гребенчатую подымает, кругом озирается, скоро ли тому морю конец. Как въехали они на самую середину моря, так Никита Кожемяка убил того змея и утопил его в море.
      Про царскую дочь и говорить нечего, что освободилась она и стала жить да поживать в терему у батюшки. А борозда эта осталась и поныне; она была глубокой в две сажени, а в отвале на столько же вышины. Сколько сот лет прошло, а борозду всё видно, только помаленьку осыпается. И вокруг пашут, по обе стороны, а её не трогают. А кто не знает этого дела, то называет борозду эту валом, а для чего и кем такой вал сделан — не говорят.
      Никита Кожемяка, сделав святое дело, за труд не взял ничего; он опять пошёл, по-прежнему, кожи мять.
     
     
      САДКО В ПОДВОДНОМ ЦАРСТВЕ
     
      Жил-поживал в Великом Новгороде молодой Садко. Богат и славен город Новгород. Терема в нём каменные, ряды торговые товарами полны, площади широкие, церкви высокие, через реку Волхов мосты брошены, у пристаней корабли стоят, что лебеди на заводи...
      Только нет у молодого Садко ни теремов, ни лавок с товарами, ни кораблей белопарусных. Одно богатство у Садко — гусли звонкие. У него пальцы, что лебеди, опускаются на струны золочёные, у него голос, как ручей бежит. Ходит Садко по домам на весёлые пиры, на гуслях играет, песни поёт, гостей потешает.
      На Руси без песни не водится, а лучше нет гусляра во Новгороде.
      Вот играл раз Садко на богатом пиру.
      Наелись гости, напились, стали хвастаться: кто деньгами, кто товарами, кто полными кладовыми.
      Досадно стало Садко, оборвал он струну, хлопнул кулаком по столу и говорит:
      — Эх вы, гости богатые, что вы сиднем сидите в Новгороде! Было бы у меня, Садко, ваше богатство, не отращивал бы я себе жиру в тереме, а снарядил бы корабли и поплыл бы с товарами по морям-океанам в страны заморские!
      Рассердились гости, разгневались, выгнали Садко и шапку за ним выкинули.
      Вот день прошёл — никто Садко на пир не зовёт, не хотят гости богатые слушать его песни.
      И другой прошёл.
      Голодный Садко по Новгороду ходит, в окна чужие заглядывает. Всюду люди за столами сидят, пироги жуют, мёд пьют, а у Садко и куска хлеба нет.
      Запечалился Садко, взял свои гусельки, пошёл на берег Ильмень-озера, сел у тихой заводи и стал грустную песню петь.
      Было тихо озеро, что стекло, а как заиграл Садко — пошли по озеру волны белопенные. Испугался Садко и прочь пошёл.
      На другой день к вечеру горько стало Садко голодному на чужие пиры глядеть, и опять он пошёл к тихой заводи. Стал он песни наигрывать.
      Взволновалось вдруг озеро, волна с волной сходились, песком вода замутилась, вышел из озера царь Водяник, чудище морское, глубинное.
      Испугался Садко, а царь Водяник говорит:
      — Ой, гусляр Садко, распотешил ты меня песенкой, ну и я тебя пожалую: возвратись ты в Новгород и побейся с гостями о большой заклад. Говори им, что есть в Ильмень-озере рыба-чудо с золотым пером. Будут ставить в заклад лавки с дорогими товарами, а ты не бойся — ставь свою буйную голову. Как закинут сети в Ильмень-озеро, и я брошу в них рыбу-чудо золотое перо.
      Обрадовался Садко, поблагодарил царя Водяника и пошёл в Новгород. Стал он в Новгороде на площади, закричал зычным голосом:
      — Много вы на пиру наедаетесь, много на пиру напиваетесь, всякими богатствами хвастаетесь, а не знаете, что чудо есть в Ильмень-озере! Плавает в озере рыба с золотым пером!
      Набежали люди торговые, заспорили:
      — Что ты врёшь, гусляр, выдумываешь? Не бывало на свете такой рыбины, нет её и в Ильмени.
      А Садко их раззадоривает:
      — Ну, так бейтесь со мной о великий заклад: заложу я вам свою голову, а вы мне лавки с красными товарами, с миткалями, с парчами, с сукнами!
      Ударились с ним три купца об заклад.
      Взяли они шёлковый невод, пошли толпой к Ильмень-озеру. Закинули невод — всколебалось озеро... Вытащили невод — в нём чудо-рыба с золотым пером!
      Отдали купцы Садко девять лавок с товарами красными, с миткалями, с парчами, с сукнами.
      Стал Садко торговать, и повалило ему счастье: с каждым днём Садко богаче живёт. Выстроил себе палаты белокаменные, завёл сундуки с платьем цветным, камнями драгоценными. Стал пиры заводить, на них гусляров зазывать.
      Зазнался Садко, зачванился. Стал по городу ходить, никому не кланяться.
      Раз созвал он к себе на великий пир посадских людей, бояр да богатых гостей.
      Стал Садко своим богатством хвастаться:
      — У меня бессчётна казна, я скупить могу весь Новгород, все товары новгородские, торговать вам станет нечем.
      Словили его гости на слове, ударились с ним об заклад, чтоб он выкупил все товары новгородские. А заклад положили сорок тысячей!
      Вот раным-рано поутру поднялся Садко, разбудил всех своих слуг и прислужников, роздал им без счёту золотой казны и послал скупать товары новгородские.
      Сам Садко пошёл к вечеру поглядеть на Новгород, и видит — все рынки пусты, все лавки пусты, на пристанях корабельных хоть пляс пляши, даже у горшечников одни черепки остались. Не найти в Новгороде ни верёвочки, ни ниточки. Не найти в Новгороде товару ни на денежку, ни на малую полушечку.
      Загордился Садко, обрадовался, думал, что взял заклад.
      А на другой день пошёл в гостиный двор, смотрит — лавки полным-полны товарами красными, на рынках торг шумит, на пристанях бочкам счёту нет, от тюков настилы ломятся. Даже горшечники новые горшки навезли.
      Задумался тут Садко, образумился:
      «Не осилить мне, видно, Великого Новгорода, одному над народом верх не взять. Я скуплю товары новгородские, подоспеют товары московские. Руки у людей не в карманах лежат — работают. За ночь новые ткани наткут, новые крендели напекут. Надо мне отдавать заклад в сорок тысячей».
      С той поры не спорил Садко с Новгородом. Отдал Садко денежки, надо ему снова добро наживать.
      Вот построил Садко тридцать кораблей, тридцать кораблей изукрашенных. У них бока выведены по-звериному, корма выточена по-гусиному, а нос по-орлиному, вместо глаз вставлено по яхонту.
      Нагрузил он корабли товарами и поплыл в страны заморские.
      Тридцать кораблей, что гуси плывут, а один корабль, как сокол летит, — то корабль самого Садко. Вдруг налетела буря грозная, расходилось, расшумелось синее море, волной корабли бьёт, ветром паруса рвёт, словно ветки, мачты гнёт.
      Собрались корабельщики к Садко на корабль:
      — Что нам делать, Садко, как беду избыть?
      Говорит им Садко:
      — Други мои, корабельщики, видно, гневается на нас царь Водяник. Мы двенадцать лет по морю бегаем, а не платим ему ни дани, ни пошлины. Не спускали мы царю Водянику ни хлеба, ни соли, ни серебра.. Вы берите бочку чистого серебра, бросайте её в море, авось нас царь Водяник помилует.
      Взяли они бочку серебра, бросили в море — ещё пуще непогода разыгралась.
      — Видно, мало пошлины царю Водянику, — говорит Садко. — Берите вы бочку красного золота и спускайте в синее море.
      Бросили в море бочку золота — ещё пуще буря корабли бьёт.
      Задумался Садко, опечалился.
      — Видимо, не нужно царю Водянику ни серебра, ни золота, а нужна ему голова чело-еечья. Бр осим в море жребии, — чей жребий на дно пойдёт, тому и идти в море синее.
      Нарезали корабельщики чурочки из ясеня, бросили чурочки на грозную волну: все чурочки поверху плывут, одна чурочка на дно пошла — самого хозяина Садко.
      Пригорюнился Садко:
      — Это, братья, жребии неправильные, спускайте вы жребии, булатные, железные.
      Спустили корабельщики жребии железные, а Садко пустил жребий из ясеня. Все булатные жребии по воде плывут, будто гуси по заводи, а Садко жребий ключом ко дну пошёл.
      А Садко в море идти не хочет, он хитрит-хитрит, изворачивается:
      — Ещё раз бросим, други, жребии. Бросим жребии кленовые, а чей жребий по воде плавает, тому в море идти, других выкупать.
      Бросили палочки кленовые, а Садко бросил жребий синего булата заморского, весом жребий в десять пудов.
      Все кленовые палочки ко дну пошли, а Садко жребий весом в десять пудов по воде, словно лебедь, плавает.
      И сказал тогда Садко — богатый гость:
      — Знать, беда пришла мне неминучая, самому надо идти к царю Водянику.
      Стал Садко с белым светом прощаться. Он прощается с дружиной храброй, с синим небом, с красным солнышком, он велит поклон жене передать, малым деткам, родной матушке.
      Опустили корабельщики в море доску дубовую. Не берёт с собой Садко ни хлеба пшеничного, ни сладкого вина, а берёт с собой гусли звонкие.
      — Мне без песни и жизнь не в жизнь, да и в смерти мне песня надобна.
      Лёг Садко на доску дубовую. Горько плачут корабельщики.
      Тут ударил Садко в струны золочёные — улеглись волны и ветер стих. Поплыли корабли к Новгороду, а Садко понесло по морю синему.
      Плывёт Садко на дубовой доске, струны щиплет, а со страху глаза зажмуривает. И заснул Садко глубоким сном крепко-накрепко.
      Коротко ли он спал, долго ли, а проснулся и глаза протёр; очутился он на самом дне, над ним вода. морская зыблется, еле видно через воду солнышко. Перед ним палаты белокаменные, хорошо палаты изукрашены.
      Вошёл в палаты Садко и видит — в горнице сидит сам царь Водяник с царицей Водяницей.
      Вокруг трона стоят рыбы, чудища, раки страшные. Тут и рыба сом с большим усом, и налим толстогуб, и севрюга, и осётр, и белорыбица. Все на Садко глаза выпучили, а Садко еле жив стоит.
      Закричал ему царь Водяник:
      — Ты давно, Садко, по морю плаваешь, а всё дани мне не плачивал. Хорошо, что сам пожаловал. Я хочу твоих песен послушать, ты играй мне, Садко, с утра до вечера.
      Взял Садко свои гусли яровчатые, подтянул на гуслях колышки и ударил по струнам позолоченным. Хорошо играл Садко. Распотешился царь, стал на троне подпрыгивать. Приударил Садко, — вскочил царь на ноги и пошёл плясать по палате белокаменной. Он ногами бьёт и шубой машет, и в ладоши хлопает, — только вихрь идёт по горнице. Разбежались рыбы, раки, морские чудища, под ногами пол трещит, маковки на тереме шатаются.
      Тронул тут кто-то Садко за правое плечо. Обернулся Садко — позади него стоит царица Водяница.
      — Полно тебе играть, Садко, рви ты свои струны золочёные, ломай свои колышки. Тебе кажется, что пляшет по палате царь, а он скачет по крутым кряжам, по высоким берегам, по широким мелям. От его пляски море взбушевалось, быстрые реки разлились, высокие волны поднялись. Гибнут в море корабли, гибнут в реках люди русские, тонут корабельщики с товарами!
      Изорвал Садко струны золочёные, изломал колышки, перестал царь Водяник скакать-плясать. Улеглось море синее, и утихли реки быстрые, перестали гибнуть люди русские.
      Говорит Садко царь Водяник:
      — Распотешил ты мне душу, молодец! Хороши на Руси песельники, а такого, как ты, на свете нет. Чем бы мне тебя поблагодарить? Хочешь, я женю тебя на девице-краса-вице?
      — Надо мной в синем море твоя воля, царь Водяник.
      А царица Водяница Садко в ухо шепчет:
      — Приведёт тебе царь Водяник триста девушек-красавиц, ты ни одной не бери, ни на одну не смотри, а пойдёт последней девушка Чернавушка, ту и проси себе в жёнушки. Да смотри — не целуй её, если хочешь быть на родной Руси.
      Хлопнул царь Водяник в ладоши, стали мимо Садко девушки-красавицы идти. Одна другой краше, одна другой лучше. А Садко на них не смотрит, ни одну не выбирает. Позади всех идёт девушка Чернавушка, хуже всех лицом, хуже всех прибрана.
      — Вот эта, царь Водяник, мне полюбилась, — говорит Садко, — я её хочу в невесты взять.
      Не отказывал ему царь Водяник. Отдавал ему Чернавку в жёны, завёл пир на весь подводный мир. Не забыл Садко наказу строгого — не обнял он, не поцеловал жены, потихоньку ушёл он с пира богатого, лёг на лавку и уснул крепко-накрепко.
      Поутру проснулся Садко и увидел солнце красное, увидел зелёную траву — весь прекрасный белый свет. Сам лежит он на крутом берегу у речки Чернавки, что под Новгородом.
      Встал Садко, пошёл к Ильменю. А по Ильменю тридцать кораблей бегут, на тридцатом корабле чёрные паруса. А у пристани жена Садко стоит, горько плачет, приговаривает:
      — Не воротится Садко ко мне из-за моря синего!
      Как увидела дружина храбрая, что стоит Садко на крутом кряжу, удивилась дружина, испугалась:
      — Мы оплакивали Садко в синем море, а Садко встречает нас в Новгороде!
      Обрадовалась тут молодая жена, брала Садко за руки белые, целовала, обнимала, приговаривала:
      — Милый мой, опора моя крепкая, ты не езди больше в синее море, не давай тосковать моему сердцу ретивому, оставайся дома со мной и с детками. Хватит тебе по морям гулять, судьбу искушать!
      Послушался Садко жены и не стал больше ездить по морю. Прожил до смерти тихо и мирно в Новгороде.
     
     
      ИВАН КРЕСТЬЯНСКИЙ СЫН И ЧУДО-ЮДО
     
      В некотором царстве, в некотором государстве жили-были старик и старуха, и было у них три сына. Младшего звали Иванушка. Жили они — не ленились, без устали трудились, пашню пахали, да хлеб засевали.
      Разнеслась вдруг в том царстве-государстве весть: собирается чудо-юдо поганое на их землю напасть, всех людей истребить, все города-сёла огнём спалить. Затужили старик со старухой, загоревали. Старшие сыновья утешают их:
      — Не горюйте, батюшка и матушка, пойдём мы на чудо-юдо, будем с ним биться насмерть. А чтобы вам одним не тосковать, пусть с вами Иванушка останется, молод он ещё, чтоб на бой идти.
      — Нет, — говорит Иванушка, — не хочу дома оставаться да вас дожидаться, пойду я с чудом-юдом биться!
      Не стали старик со старухой Иванушку удерживать да отговаривать — снарядили всех трёх сыновей в путь-дорогу. Взяли братья мечи булатные, взяли котомки с хлебом-солью, сели на добрых коней и поехали.
      Ехали они, ехали и приехали в какую-то деревню. Смотрят — кругом ни одной живой души нет; всё повыжжено, поломано, стоит одна маленькая избушка.
      Вошли братья в избушку. Лежит на печке старая старуха да охает.
      — Здравствуй, бабушка! — говорят братья.
      — Здравствуйте, добрые молодцы. Куда путь держите?
      — Едем мы бабушка, на реку Смородину, на калиновый мост. Хотим с чудом-юдом сразиться, на свою землю не допустить.
      — Ох, молодцы, за доброе дело взялись! Ведь чудо-юдо, злодей, всех разорил, разграбил, лютой смерти предал. Теперь и до нас добрался, только я одна здесь уцелела, видно, уж и чуду-юду на еду не гожусь...
      Переночевали братья у старухи, поутру рано встали и отправились снова в путь-дорогу.
      Подъезжают к самой реке Смородине, к калиновому мосту. По всему берегу лежат мечи да луки поломанные, лежат кости человеческие.
      Нашли братья пустую избушку и решили переночевать в ней.
      — Ну, братья, — говорит Иван, — заехали мы в чужедальнюю сторону, надо нам ко всему прислушиваться да приглядываться. Давайте по очереди в дозор ходить, чтоб чудо-юдо через калиновый мост не пропустить.
      В первую ночь отправился в дозор старший брат. Прошёл он по берегу, посмотрел за реку Смородину — всё тихо, никого не видать, ничего не слыхать. Лёг старший брат под ра-китов куст да и заснул крепко, захрапел громко.
      А Иван лежит в избушке — не спится ему, не дремлется. Как пошло время за полночь, взял он свой меч булатный и отправился к реке Смородине. Смотрит — под кустом старший брат спит, во всю мочь храпит.
      Не стал Иван его будить, спрятался под калиновый мост, стоит, переезд сторожит.
      Вдруг на реке воды взволновались, на дубах орлы закричали — подъезжает чудо-юдо о шести головах. Выехал он на середину калинового моста — конь под ним споткнулся, чёрный ворон у него на плече встрепенулся, позади него чёрный пёс ощетинился.
      Говорит чудо-юдо шестиголовое:
      — Что ты, мой конь, споткнулся? Отчего ты, чёрный ворон, встрепенулся? Почему ты, чёрный пёс, ощетинился? Или вы чуете, что Иван — крестьянский сын здесь? Так он ещё не родился, а если и родился, так на бой не сгодился: я его на одну руку посажу, другой прихлопну!
      Вышел тут Иван — крестьянский сын из-под моста и говорит:
      — Не хвались, чудо-юдо поганое! Не подстрелил ясного сокола, рано перья щипать. Не узнал доброго молодца, нечего срамить
      его. Давай-ка лучше силы пробовать: кто одолеет, тот и похвалится!
      Вот сошлись они, поравнялись да так ударились, что кругом земля застонала.
      Чуду-юду не посчастливилось: Иван — крестьянский сын с одного взмаха сшиб ему три головы.
      — Стой, Иван — крестьянский сын! — кричит чудо-юдо. — Дай мне передохнуть!
      — Что за отдых! У тебя, чудо-юдо, три головы, а у меня одна. Вот как будет у тебя одна голова, тогда и отдыхать станем.
      Снова они сошлись, снова ударились.
      Иван — крестьянский сын отрубил чуду-юду и последние три головы. Рассёк туловище на мелкие части, побросал в реку Смородину, а шесть голов под калиновый мост сложил. После того в избушку вернулся и спать улёгся.
      Поутру приходит старший брат. Спрашивает его Иван:
      — Ну что, не видел ли чего?
      — Нет, братцы, мимо меня и муха не пролетала.
      Иван ему ни словечка на это не сказал.
      На другую ночь отправился в дозор средний брат. Походил он, посмотрел по сторонам и успокоился. Забрался в кусты и заснул.
      Иван и на него не понадеялся. Как пошло время за полночь, снарядился он, взял острый меч и пошёл к реке Смородине. Спрятался под калиновый мост и стал караулить.
      Вдруг на реке воды взволновались, на дубах орлы раскричались — подъезжает чудо-юдо о девяти головах.
      Только на калиновый мост въехал — конь под ним споткнулся, чёрный ворон на плече встрепенулся, позади чёрный пёс ощетинился. Чудо-юдо коня плёткой — по бокам, ворона — по перьям, пса — по ушам.
      — Что ты, мой конь, споткнулся? Отчего ты, чёрный ворон, на плече встрепенулся? Почему ты, чёрный пёс, ощетинился? Или чуете вы, что Иван — крестьянский сын здесь? Так он ещё не родился, а если и родился, так на бой не сгодился: я его одним пальцем убью!
      Вышел Иван — крестьянский сын из-под калинового моста:
      — Погоди, чудо-юдо поганое, не хвались, прежде за дело примись! Ещё посмотршм, чья возьмёт!
      Как взмахнул Иван своим булатным мечом раз, другой, так и снёс у чуда-юда шесть голов. А чудо-юдо ударил — по колено Ивана в сырую землю вогнал. Захватил Иван горсть песку и бросил своему супротивнику прямо в глаза. Пока чудо-юдо глазищи протирал да прочищал, Иван срубил ему и остальные головы. Потом рассёк туловище на мелкие части, побросал в реку Смородину, а девять голов под калиновый мост сложил. Сам в избушку вернулся, лёг и заснул, будто ничего и не случилось.
      Утром приходит средний брат.
      — Ну что, — спрашивает Иван, — не видал ли ты за ночь чего?
      — Нет, не видал, возле меня ни одна муха не пролетала, ни один комар не пищал.
      — Ну, коли так, пойдёмте со мной, братцы дорогие, я вам и комара и муху покажу!
      Привёл Иван братьев под калиновый мост, показал им чудо-юдовы головы.
      — Вот, — говорит. — какие здесь по ночам мухи да комары летают. А вам, братцы, не воевать, а дома на печке лежать!
      Застыдились братья.
      — Сон, — говорят, — повалил...
      На третью ночь собрался идти в дозор сам Иван.
      — Я, — говорит, — на страшный бой иду, а вы, братцы, всю ночь не спите, прислушивайтесь: как услышите мой посвист, — выпустите моего коня и сами ко мне на помощь спешите.
      Пришёл Иван — крестьянский сын к реке Смородине, сидит под калиновым мостом, дожидается.
      Только пошло время за полночь, сыра земля заколебалась, воды в реке взволновались, буйны ветры завыли, на дубах орлы закричали... Выезжает чудо-юдо о двенадцати головах. Все двенадцать голов свистят, все двенадцать огнем-пламенем пышут. Конь чуда-юда о двенадцати крыльях, шерсть у коня медная, хвост да грива железные. Только въехал чудо-юдо на калиновый мост — конь под ним споткнулся, чёрный ворон на плече встрепенулся, чёрный пёс позади ощетинился. Чудо-юдо коня плёткой по бокам, ворона — «по перьям, пса — по ушам:
      — Что ты, мой конь, споткнулся? Отчего ты, чёрный ворон, на плече встрепенулся? Почему ты, чёрный пёс, ощетинился? Или чуете вы, что Иван — крестьянский сын здесь? Так он ещё не родился, а если и родился, то на бой не сгодился: только дуну — его и праху не останется!
      Вышел тут из-под калинового моста Иван — крестьянский сын и говорит:
      — Погоди, чудо-юдо, хвалиться: как бы тебе не осрамиться!
      — А, так это ты, Иван — крестьянский сын! Зачем пришёл сюда?
      — На тебя, вражья сила, посмотреть, твоей крепости испробовать!
      — Куда тебе мою крепость пробовать! Ты передо мной муха.
      Отвечает Иван — крестьянский сын чуду-юду:
      — Я пришёл ни тебе сказки рассказывать, ни твои слушать. Пришёл я с тобой насмерть биться, от тебя, проклятого, добрых людей избавить!
      Размахнулся Иван своим острым мечом и срубил чуду-юду три головы. Чудо-юдо подхватил эти головы, черкнул по ним своим огненным пальцем, к шеям приложил — и тотчас все головы приросли, будто и с плеч не падали.
      Плохо пришлось Ивану: чудо-юдо свистом его оглушает, огнём жжёт-палит, искрами осыпает, по колено в сырую землю вгоняет. А сам посмеивается:
      — Не хочешь ли малость отдохнуть, Иван — крестьянский сын?
      — Что за отдых! По-нашему — бей, руби, себя не береги, — говорит Иван.
      Свистнул он, гаркнул, бросил свою правую рукавицу в избушку, где братья остались. Рукавица окна выбила, а братья спят, ничего не слышат...
      Собрался Иван с силами, размахнулся ещё раз, сильнее прежнего, и срубил чуду-юду шесть голов. Чудо-юдо подхватил свои головы, черкнул огненным пальцем, к шеям приложил — и опять все головы на местах. Кинулся он на Ивана — забил его по пояс в сырую землю.
      Видит Иван, — дело плохо. Снял левую ру-ковицу, запустил в избушку. Рукавица крышу пробила, а братья всё спят, ничего не слышат.
      В третий раз размахнулся Иван — крестьянский сын, срубил чуду-юду девять голов. Чудо-юдо подхватил их, черкнул огненным пальцем, к шеям приложил — головы опять приросли. Бросился он тут на Ивана и вогнал его в землю по самые плечи...
      Снял Иван свою шапку и бросил в избушку. От того удара избушка вся зашаталась, чуть по брёвнам не раскатилась. Тут только братья проснулись, слышат — Иванов конь громко ржёт да с цепей рвётся.
      Открыли они конюшню, спустили коня, а следом за ним и сами Ивану на помощь побежали.
      Прискакал Иванов конь, стал бить чудо-юдо копытами, стал кусать зубами. Засвистел чудо-юдо, зашипел, начал искрами коня осыпать... А Иван — крестьянский сын теАм временем выбрался из земли, изловчился, отсёк чуду-юду огненный палец и давай рубить ему головы. Все до единой сшиб, туловище на мелкие части рассёк, в реку Смородину побросал.
      Прибегают тут братья.
      — Эх вы, сони! — говорит Иван. — Из-за вашего сна я чуть головой не поплатился.
      Привели его братья в избушку, умыли, накормили, напоили и спать уложили.
      Рано поутру Иван встал, начал одеваться-обуваться.
      — Куда это ты в такую рань поднялся? — говорят братья. — Отдохнул бы после такого страшного побоища.
      — Нет, — отвечает Иван, — не до отдыха мне, пойду к реке Смородине свой кушак искать — обронил его там.
      — Эко, что выдумал! — говорят братья. — Заедем в город — новый купишь..
      — Нет, мне мой нужен!
      Отправился Иван к реке Смородине да не кушак искать, а перешёл через калиновый мост на тот берег и прокрался незаметно к чудо-юдовым каменным палатам. Подошёл к открытому окошку и стал слушать, — не замышляют ли здесь недоброе?
      Смотрит — сидят на палатях три чудо-юдовых жены да мать, старая змеиха. Сидят они да сговариваются.
      Первая говорит:
      — Отомщу я Ивану — крестьянскому сыну за своего мужа! Забегу вперёд, когда он с братьями домой возвращаться будет, напущу жары, а сама оборочусь колодцем. Захотят они воды испить — и с первого же глотка мёртвыми свалятся.
      — Это ты хорошо придумала, — говорит старая змеиха.
      Вторая говорит:
      — А я забегу впереди, оборочусь яблоней. Захотят они по яблочку съесть — тут их и разорвёт на мелкие кусочки!
      — И ты хорошо вздумала, — хвалит старая змеиха.
      — А я, — говорит третья, — напущу на них сон да дрёму, а сама забегу вперёд и оборочусь мягким ковром с шёлковыми подушками. Захотят братья полежать, отдохнуть — тут-то их и спалит огнём!
      — И ты хорошо придумала, — молвила змеиха. — Ну, а если вы их не сгубите, завтра я сама их догоню и всех троих проглочу!
      Выслушал Иван — крестьянский сын эти речи и вернулся к братьям.
      — Ну что, Иванушка, нашёл свой кушак? — спрашивают братья.
      — Нашёл.
      — И стоило время на это тратить!
      — Стоило, братцы!
      После того собрались братья и поехали домой.
      Едут они степями, едут лугами. А день такой жаркий да знойный, пить хочется — терпенья нет. Смотрят братья — стоит колодец, в колодце серебряный ковшик плавает. Говорят они Ивану:
      — Давай, братец, остановимся, холодной водицы попьём и коней напоим.
      — Неведомо, какая в том колодце вода, — отвечает Иван. — Может, гнилая и грязная.
      Соскочил он с коня и принялся тот колодец мечом сечь да рубить. Завыл колодец, заревел дурным голосом. Тут спустился туман, жара спала — и пить не хочется.
      — Вот видите, братцы, какая вода в колодце была! — говорит Иван.
      — Видим, братец!
      Поехали дальше. Долго ли, коротко ли ехали — увидели яблоню. Висят на ней яблоки, крупные да румяные.
      Соскочили братья с коней, хотели было яблоки рвать, а Иван — крестьянский сын забежал вперёд и давай яблоню мечом под самый корень рубить. Завыла яблоня, закричала...
      — Видите, братцы, какая это яблоня! Невкусные на ней яблоки.
      Сели братья на коней и поехали дальше.
      Ехали они, ехали, сильно утомились. Смотрят — разостлан на поле ковёр узорчатый, мягкий, а на нём подушки пуховые.
      — Полежим на этом ковре, отдохнём, подремлем часок, — говорят братья.
      — Нет, братцы, не мягко будет на этом ковре лежать, — отвечает Иван.
      Рассердились на него братья:
      — Что ты.за указчик нам: того нельзя, другого нельзя! У нас и свой разум есть!
      Иван в ответ ни словечка не сказал, снял свой кушак и на ковёр бросил. Вспыхнул кушак пламенем и сгорел — ничего не осталось.
      — Вот и с вами то же было бы! — говорит Иван.
      Подошёл он к ковру и давай мечом ковёр да подушки на мелкие лоскутья рубить. Изрубил, разбросал в стороны и говорит:
      — Напрасно вы, братцы, упрекали меня! Ведь и колодец, и яблоня, и ковёр — всё это чудо-юдовы жёны были. Хотели они нас погубить, да не удалось им: сами погибли!
      Повинились братья и поехали всё дальше.
      Много ли, мало проехали — вдруг небо потемнело, ветер завыл, земля загудела: летит за ними сама старая змеиха. Разинула пасть от неба до земли — хочет Ивана с братьями проглотить. Тут молодцы, не будь дурны, бросили змеихе в пасть свои котомки дорожные с солью. Обрадовалась змеиха — думала, что Ивана — крестьянского сына с братьями схватила. Остановилась и стала жевать. А как распробовала — выплюнула котомки и снова помчалась в погоню. Вот-вот нагонит...
      Видит Иван, — беда неминучая, — припустил коня во всю прыть, а братья за ним. Скакали-скакали, скакали-скакали. Смотрят — стоит кузница, а в этой /кузнице двенадцать кузнецов работают.
      — Кузнецы, кузнецы, — говорт Иван, — пустите нас в свою кузницу!
      Пустили кузнецы братьев, а сами за ними кузницу закрыли на двенадцать железных дверей, на двенадцать кованых замков.
      Подлетела змеиха к кузнице и кричит:
      — Кузнецы, кузнецы, отдайте мне Ивана — крестьянского сына с братьями!
      А кузнецы ей в ответ:
      — Пролижи языком двенадцать железных дверей, тогда и возьмёшь!
      Принялась змеиха лизать железные двери, Лизала-лизала, лизала-лизала — одиннадцать дверей пролизала. Осталась одна последняя дверь...
      Устала змеиха, села отдохнуть.
      Тут Иван — крестьянский сын выскочил из кузницы, схватил змеиху да со всего размаху ударил её о каменья. Рассыпалась змеиха
      мелким прахом, а ветер тот прах во все стороны развеял. С тех пор все чуда-юда да змеи в том краю повывелись — без страха люди жить стали.
      А Иван — крестьянский сын с братьями вернулся домой к отцу, к матери. И стали они жить да поживать, поле пахать, рожь да пшеницу сеять.
     
     
      ПОДИ ТУДА, НЕ ЗНАЮ КУДА, ПРИНЕСИ ТО, НЕ ЗНАЮ ЧТО
     
      В некотором государстве жил-был царь, холост — не женат.
      Был у него на службе стрелок по имени Андрей.
      Пошёл раз Андрей-стрелок на охоту. Ходил, ходил целый день по лесу — не посчастливилось, не мог на дичь напасть. Время было к вечеру, едет он обратно — кручинится. Видит — сидит на дереве горлица.
      — «Дай, — думает, — стрельну хоть эту». Стрельнул и ранил её, — свалилась горлица с дерева на сырую землю. Поднял её Андрей, хотел свернуть ей голову, положить в сумку.
      А горлица говорит ему человеческим голосом:
      Не губи меня, Андрей-стрелок, не руби моей головы, возьми меня живую, принеси домой, посади на окошко. Да смотри — как найдёт на меня дремота, в ту пору бей меня правой рукой наотмашь: добудешь себе великое счастье.
      Удивился Андрей-стрелок: что такое? С виду совсем птица, а говорит человеческим голосом. Принёс он горлицу домой, посадил на окошко, а сам стоит, дожидается.
      Прошло немного времени, горлица положила головку под крылышко и задремала. Андрей вспомнил, что она ему наказывала, — ударил её правой рукой наотмашь. Упала горлица наземь и обернулась девицей, Марьей-красавицей, да такой прекрасной, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке сказать.
      Говорит Марья-царевна стрелку:
      — Сумел меня взять, умей и удержать — неспешным пирком да за свадебку. Буду тебе честной да весёлой женой.
      На том они и поладили. Женился Андрей-сгрелок на Марье-царевне и живёт с молодой женой — потешается. А службы не забывает: каждое утро ни свет ни заря идёт в лес, настреляет дичи и несёт на царскую кухню.
      Пожили они так недолго, Марья-царевна говорит:
      — Бедно живёшь ты, Андрей!
      — Да как сама видишь.
      — Добудь-ка рублей сотню, купи на эти деньги шёлку, я всё дело поправлю.
      Послушался Андрей, пошёл к товарищам, у кого рубль, у кого два занял, накупил шёлку и принёс жене. Марья-царевна взяла шёлк и говорит:
      — Ложись спать, утро вечера мудренее.
      Андрей лёг спать, а Марья-царевна стала ткать. Всю ночь ткала и выткала ковёр, какого в целом мире не видывали: на нём всё царство расписано, с городами и деревнями, с лесами и нивами, и птицы в небе, и звери в горах, и рыбы в морях; кругом луна и солнце ходят...
      Наутро Марья-царевна отдаёт ковёр мужу:
      — Понеси на гостиный двор, продай купцам, да смотри — своей цены не запрашивай, а что дадут, то и бери.
      Андрей взял ковёр, повесил на руку и пошёл по гостиным рядам.
      Подбегает к нему один купец:
      — Послушай, почтенный, сколько спрашиваешь?
      — Ты торговый человек, ты и цену давай!
      Вот купец думал, думал — не может оценить ковра. Подскочил другой, за ним — ещё. Собралось купцов толпа великая, смотрят на ковёр, дивуются, а оценить не могут.
      В то время проезжал мимо рядов царский советник и захотелось ему узнать, про что толкует купечество. Вышел из кареты, насилу протолкался через великую толпу и спрашивает:
      — Здравствуйте, купцы, заморские гости. О чём речь у вас?
      — Так и так, ковра оценить не можем.
      Царский советник посмотрел на ковёр и сам дался диву:
      — Скажи, стрелок, скажи по правде истинной: откуда добыл такой славный ковёр?
      — Так и так, моя жена вышила.
      — Сколько же тебе дать за него?
      — А я сам не знаю. Жена наказала не торговаться: сколько дадут, то и наше.
      — Ну, вот тебе, стрелок, десять тысяч.
      Андрей взял деньги, отдал ковёр и пошёл домой. А царский советник поехал к царю и показывает ему ковёр.
      Царь взглянул — на ковре всё его царство, как на ладони. Он так и ахнул:
      — Ну, что хочешь, а ковра я тебе не отдам.
      Вынул царь двадцать тысяч рублей и отдаёт советнику из рук в руки. Советник деньги взял и думает: «Ничего, я себе другой, ещё лучше, закажу».
      Сел опять в карету и поскакал в слободу. Разыскал избушку, где живёт Андрей-стрелок, и стучится в дверь. Марья-царевна отворяет ему. Царский советник одну ногу через порог занёс, а другую не переносит, замолчал и про своё дело забыл: стоит перед ним такая красавица, век бы глаз от неё не отвёл, всё смотрел бы да смотрел.
      Марья-царевна ждала, ждала ответа, да повернула царского советника за плечи и дверь закрыла. Насилу он опомнился, нехотя поплёлся домой. И с той поры и ест — не ест и пьёт — не пьёт: всё ему представляется Стрелкова жена.
      Заметил это царь и стал выспрашивать, что за кручина такая.
      Советник говорит царю: — Ах, я видел у одного стрелка жену, всё о ней думаю! И не запить это, не заесть, никаким зельем не заворожить.
      Пришла царю охота самому посмотреть Стрелкову жену. Оделся он в простое платье, поехал в слободу, нашёл избёнку, где живёт Андрей-стрелок, и стучится в дверь. Марья-царевна отворила ему. Царь одну ногу через порог занёс, другую не может, совсем онемел: стоит перед ним несказанная красота.
      Марья-царевна ждала, ждала ответа, повернула царя за плечи и дверь закрыла.
      Защемила царя сердечная зазноба! «Чего, — думает, — хожу холост, не женат. Вот бы жениться на этой красавице. Не стрель-чихой ей быть, на роду ей написано быть царицей».
      Воротился царь во дворец и задумался думу нехорошую — отбить жену от живого мужа. Призывает он советника и говорит:
      — Надумай, как извести Андрея-стрелка. Хочу на его жене жениться. Придумаешь — награжу городами и деревнями, и золотой казной, не придумаешь — сниму голову с плеч.
      Закручинился старый советник, пошёл и нос повесил. Как извести стрелка, не придумает. Да с горя и завернул в кабак винца выпить.
      Подбегает к нему кабацкая теребень в рваном кафтанишке:
      — О чём, царский советник, пригорюнился, зачем нос повесил?
      — Поди прочь, кабацкая теребень!
      — А ты не гони меня, лучше стаканчик винца поднеси, я тебя на ум наведу.
      Поднёс ему царский советник стаканчик винца и рассказал ему про своё горе. Кабацкая теребень и говорит ему:
      — Извести Андрея-стрелка дело нехитрое, — сам-то он прост, — да жена у него больно хитра. Ну, да мы загадаем загадку такую, что ей не справиться. Воротись к царю и скажи: пускай он пошлёт Андрея-стрелка на тот свет узнать, как поживает покойный царь-батюшка. Андрей уйдёт и назад не вернётся.
      Царский советник поблагодарил кабацкую теребень и бегом к царю.
      — Так и так, можно стрелка извести.
      И рассказал, куда нужно его послать и за чем. Царь обрадовался, велел позвать Андрея-стрелка.
      — Ну, Андрей, служил ты мне верой-правдой, сослужи ещё службу: сходи на тот свет, узнай, как поживает мой батюшка. Не то мой меч — твоя голова с плеч...
      Андрей воротился домой, сел на лавку и голову повесил. Марья-царевна его спрашивает:
      — Что не весел? Или невзгода какая?
      Рассказал ей Андрей, какую царь задал ему службу. Марья-царевна говорит:
      — Есть о чём горевать! Это не служба, а службишка, служба будет впереди. Ложись спать, утро вечера мудренее.
      Утром рано, только проснулся Андрей, Марья-царевна даёт ему мешок сухарей и золотое колечко.
      — Поди к царю и спроси себе в товарищи царского советника, а то, скажи, тебе не поверят, что был ты на том свете. А как выйдешь с товарищем в путь-дорогу, брось перед собой колечко, оно тебя доведёт.
      Андрей взял мешок сухарей и колечко, попрощался с женой и пошёл к царю просить себе дорожного товарища. Делать нечего, царь согласился, велел советнику идти с Андреем на тот свет.
      Вот они вдвоём и вышли в путь-дорогу. Андрей бросил колечко — оно катится. Андрей идёт за ним полями чистыми, мхами-болотами, реками-озёрами, а за Андреем царский советник тащится.
      Устанут идти, поедят сухарей — ив путь.
      Близко ли, далеко ли, скоро ли, коротко ли, пришли они в густой, дремучий лес, спустились в глубокий овраг, и тут колечко остановилось.
      Андрей и царский советник сели поесть сухарей. Глядь, мимо них на старом престаром царе два чёрта дрова везут — большущий воз — и погоняют царя дубинками, один с правого бока, другой с левого.
      Андрей говорит:
      — Смотри, никак это наш покойный царь-батюшка?
      — Твоя правда, это он самый дрова везёт.
      — Андрей и закричал чертям:
      — Эй, господа черти! Освободите мне этого покойничка хоть на малое время, мне нужно кой о чём его расспросить.
      Черти отвечают:
      % — Есть нам время дожидаться! Сами, что ли, дрова повезём?
      — А вы возьмите у меня свежего человека на смену.
      Ну, черти отпрягли старого царя, на его место впрягли в воз царского советника и давай его с обеих сторон погонять дубинками; тот гнётся, а везёт.
      Андрей стал спрашивать старого царя про его житьё-бытьё.
      — Ах, Андрей-стрелок, — отвечает царь, — плохое моё житьё на том свете. Поклонись от меня сыну да скажи, что я накрепко ему наказываю людей не обижать, а то и с ним то же станется.
      Только успели они поговорить, черти уж назад едут с порожней телегой. Андрей попрощался со старым царём, взял у чертей царского советника, и пошли они в обратный путь.
      Приходят в своё царство, являются во дворец. Царь увидел стрелка и в сердцах накинулся на него:
      — Как ты смел назад воротиться?
      Андрей-стрелок отвечает:
      — Так и так, был я на том свете у вашего покойного родителя. Живёт он плохо, велел вам кланяться да накрепко наказывал людей не обижать.
      — А чем докажешь, что ходил на тот свет и моего родителя видел?
      — А тем и докажу, что у вашего советника на спине и теперь ещё знаки видны, как его черти дубинками погоняли.
      Тут царь уверился, делать нечего — отпустил Андрея домой. А сам говорит советнику:
      — Вздумай, как извести стрелка, не то мой меч — твоя голова с плеч!
      Пошёл царский советник, ещё ниже нос повесил. Заходит в кабак, сел за стол, спросил вина. Подбегает к нему кабацкая теребень:
      — Что, царский советник, пригорюнился? Поднеси-ка мне стаканчик, я тебя на ум наведу.
      Советник поднёс ему стаканчик вина и рассказал про своё горе. Кабацкая теребень ему говорит:
      — Воротись назад и скажи царю, чтобы задал он стрелку вот такую службу — её не то что трудно выполнить, трудно и выдумать: послал бы его за тридевять земель, в тридесятое царство добыть кота-баюна...
      Царский советник побежал к царю и рассказал, какую службу задать стрелку, чтобы он назад не вернулся. Царь посылает за Андреем.
      — Ну, Андрей, сослужил ты мне службу, сослужи другую: ступай в тридесятое царство и добудь мне кота-баюна. Не то мой меч — твоя голова с плеч!
      Пошёл Андрей домой, ниже плеч голову повесил и рассказывает жене, какую царь задал ему службу.
      — Есть о чём кручиниться! — говорит Марья-Царевна. — Это не служба, а службишка, служба будет впереди. Ложись спать, утро вечера мудренее.
      Андрей лёг спать, а Марья-царевна пошла на кузницу и велела кузнецам сковать три колпака железных, железные клещи и три прута: один железный, другой медный, третий оловянный.
      Утром Марья-царевна разбудила Андрея:
      — Вот тебе три колпака да клещи и три прута, ступай за тридевять земель, в тридесятое царство. Трёх вёрст не дойдёшь, станет одолевать тебя сильный сон — кот-баюн на тебя дремоту напустит. Ты ве спи, руку за руку закидывай, ногу за ногу волочи, а где и катком катись. А если ус^ нешь, кот-баюн убьёт тебя.
      И тут Марья-царевна научила его, как и что делать, и отпустила в дорогу.
      Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Пришёл Андрей в тридесятое царство. За три версты стал его одолевать сон. Надевает Андрей на голову три колпака железных, руку за руку закидывает, ногу за ногу волочит — идёт, а где и катком катится.
      Кое-как выдержал дремоту и очутился у высокого столба.
      Кот-баюн увидел Андрея, заворчал, заур-кал да со столба прыг ему на голову — один колпак разбил и другой разбил, взялся было за третий. Тут Андрей-стрелок ухватил кота клещами, сволок наземь и давай оглаживать прутьями. Наперво сёк железным прутом, изломал железный, принялся угощать медным, и этот изломал, и принялся бить оловянным.
      Оловянный прут гнётся, не ломается, вокруг хребта обвивается. Андрей бьёт, а кот-баюн начал сказки рассказывать: про попов, про дьяков, про поповых дочерей. Андрей его не слушает, знай охаживает прутом.
      Невмоготу стало коту, видит, что заговорить нельзя, он и взмолился:
      — Покинь меня, добрый человек! Что надо, всё тебе сделаю!
      — А пойдёшь со мной?
      — Куда хочешь пойду.
      Андрей пошёл в обратный путь и кота за собою повёл. Добрался до своего царства, приходит с котом во дворец и говорит царю:
      — Так и так, службу выполнил, добыл вам кота-баюна.
      Царь удивился и говорит:
      — А ну, кот-баюн, покажи большую страсть!
      Тут кот свои когти точит, на царя их ладит, хочет у него белую грудь раздирать, из живого сердце вынимать.
      Царь испугался:
      — Андрей-стрелок, уйми, пожалуйста, кота-баюна!
      Андрей кота унял и в клетку запер, а сам пошёл домой, к Марье-царевне. Живёт поживает, тешится с молодой женой. А царя ещё пуще знобит зазноба сердечная. Опять он призвал советника.
      — Что хочешь придумай, изведи Андрея-стрелка, не то мой меч — твоя голова с плеч!
      Царский советник идёт прямо в кабак, нашёл там кабацкую теребень в рваном кафтанишке и просит его выручить, на ум навести. Кабацкая теребень стаканчик вина выпил, вытер усы:
      — Ступай, — говорит, — к царю и скажи:
      пусть пошлёт Андрея-стрелка туда — не знаю куда, принести то — не знаю что. Этой задачи Андрей во веки веков не выполнит и назад не вернётся.
      Советник побежал к царю и всё ему доложил. Царь посылает за Андреем.
      — Сослужил ты мне две службы, сослужи третью: сходи туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что. Сослужишь — награжу по-царски, а не то мой меч — твоя голова с плеч.
      Пришёл Андрей домой, сел на лавку и заплакал. Марья-царевна его спрашивает:
      — - Что, милый, невесел? Или ещё невзгода какая?
      — Эх, — говорит, — через твою красу все напасти несу. Велел мне царь идти туда — не знаю куда, принести то — не знаю что.
      — Вот это служба! Ну, ничего, ложись спать, утро вечера мудренее!
      Марья-царевна дождалась ночи, развернула волшебную книгу, читала, читала, читала, бросила книгу и за голову схватилась: про царёву загадку в книге ничего не сказано. Марья-царевна вышла на крыльцо, вынула платочек и махнула. Налетели всякие птицы, набежали всякие звери.
      Марья-царевна их спрашивает:
      — Звери лесные, птицы поднебесные, вы, звери, всюду рыскаете, вы, птицы, всюду летаете — не слыхали ли, как дойти туда — не знаю куда, принести то — не знаю что?
      Звери и птицы ответили:
      — Нет, Марья-царевна, мы про то не слыхивали.
      Марья-царевна махнула платочком — звери и птицы пропали, как не бывали. Махнула в другой раз — появились перед ней два великана:
      — Что угодно? Что надобно?
      — Слуги мои верные, отнесите меня на середину океан-моря.
      Подхватили великаны Марью-царевну, отнесли на океан-море и стали на середине, на самой пучине, — сами стоят, как столбы, а её на руках держат. Марья-царевна махнула платочком, и приплыли к ней гады и рыбы морские.
      — Вы, гады и рыбы морские, вы везде плаваете, на всех островах бываете: не слыхали ли, как дойти туда — не знаю куда, принести то — не знаю что?
      — Нет, Марья-царевна, мы про то не слыхали.
      Закручинилась Марья-царевна и велела отнести себя домой. Великаны подхватили её, принесли на Андреев двор, поставили у крыльца.
      Утром рано Марья-царевна собрала Андрея в дорогу и дала ему клубок ниток и вышитую ширинку.1
      1 Ширинка — полотенце.
      — Брось клубок перед собой, куда он покатится, туда и ты иди. Да смотри, куда бы ни пришёл, будешь умываться, чужой ширинкой не утирайся, а утирайся моей.
      Андрей попрощался с Марьей-царевной, поклонился на четыре стороны и пошёл на заставу. Бросил клубок перед собой, клубок покатился — катится да катится. Андрей идёт за йим следом.
      Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Много царств и земель прошёл Андрей. Клубок катится, нитка от него тянется: стал клубок маленький, с куриную головочку; вот уж до чего стал маленький, не видно и на дороге... Дошёл Андрей до леса, видит — стоит избушка на курьих ножках.
      — Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом!
      Избушка повернулась. Андрей вошёл и видит — на лавке сидит седая старуха, прядёт кудель.
      — Фу, фу, русского духа слыхом не слыхано, видом не видано, а нынче русский дух сам пришёл. Вот изжарю тебя в печи да съем и на косточках покатаюсь.
      Андрей отвечает старухе:
      — Что ты, старая Баба-яга, станешь есть дорожного человека? Дорожный человек костоват и чёрен, ты наперёд баньку истопи, меня вымой, выпари, тогда и ешь.
      Баба-яга истопила баньку. Андрей выпарился, вымылся, достал женину ширинку и стал ею утираться.
      Баба-яга спрашивает.
      — Откуда у тебя ширинка? Её моя дочь вышивала.
      — Твоя дочь мне жена, мне и ширинку дала.
      — Ах, зять возлюбленный, чем же мне тебя потчевать?
      Тут Баба-яга собрала ужин, наставила
      всяких кушаньев, вин и медов. Андрей не чванился — сел за стол, давай уплетать. Баба-яга села рядом — он ест, она выспрашивает, как он на Марье-царевне женился, да живут ли они хорошо. Андрей всё рассказал, как женился и как царь послал его туда — не знаю куда, добыть то — не знаю что.
      — Вот бы ты помогла мне, бабушка!
      — Ах, зятюшка, а ведь про это диво дивное даже я не слыхала. Знает про это одна старая лягушка, живёт она в болоте триста лет... Ну, ничего, ложись спать, утро вечера мудренее.
      Андрей лёг спать, а Баба-яга взяла два голика2, полетела на болото и стала звать:
      2. Голик — берёзовый веник без листьев, голый.
      — Бабушка, лягушка-скакушка, жива ли?
      — Жива.
      — Выдь ко мне из болота!
      Старая лягушка вышла из болота, Баба-яга её спрашивает:
      — Знаешь ли, где то — не знаю что?
      — Знаю.
      — Скажи, сделай милость. Зятю моему дана служба: пойти туда — не знаю куда, взять то — не знаю что.
      Лягушка отвечает:
      — Я б его проводила, да больно стара, мне туда не допрыгать. Донесёт твой зять меня в парном молоке до огненной реки, тогда скажу.
      Баба-яга взяла лягушку-скакушку, полетела домой, надоила молока в горшок, посадила туда лягушку и утром рано разбудила Андрея.
      — Ну зять дорогой, одевайся, возьми горшок с парным молоком, в молоке — лягушка, да садись на моего коня, он тебя довезёт до огненной реки. Там коня брось и вынимай из горшка лягушку, она тебе скажет.
      Андрей оделся, взял горшок, сел на коня Бабы-яги. Долго ли, коротко ли, конь домчал его до огненной реки. Через неё ни зверь не перескочит, ни птица не перелетит.
      Андрей слез с коня, лягушка ему говорит:
      — Вынь меня, добрый молодец, надо нам через реку переправиться.
      Андрей вынул лягушку из горшка и пустил наземь.
      — Ну, добрый молодец, теперь садись мне на спину.
      — Что ты, бабушка, эка маленькая, чай, я тебя задавлю!
      — Не бойся, не задавишь! Садись да держись крепче.
      Андрей сел на лягушку-скакушку. Начала она дуться. Дулась, дулась — сделалась, словно копна сена.
      — Крепко ли держишься?
      — Крепко бабушка!
      Опять лягушка дулась — сделалась ещё больше, словно стог сена.
      — Крепко ли держишься?
      — Крепко, бабушка.
      Опять она дулась, дулась — стала выше тёмного леса, да как скакнёт — и перепрыгнула через огненную реку; перенесла Андрея на тот берег и сделалась опять маленькой.
      — Иди, добрый молодец, по этой тропинке, увидишь терем — не терем, избу — не избу, сарай — не сарай, заходи туда и становись за печью. Там найдёшь то — не знаю что.
      Андрей пошёл по тропинке, видит: старая изба — не изба, тыном обнесена, без окон, без крыльца. Он туда вошёл и спрятался. Вот немного погодя застучало, загремело по лесу, и входит в избу мужичок с ноготок, бородка с локоток, да как крикнет:
      — Эй, сват Наум, есть хочу!
      Только крикнул — откуда ни возьмись, появляется стол накрытый, на нём бочонок пива да бык печёный, в боку нож точёный. Мужичок с ноготок, борода с локоток, сел возле быка, вынул нож точёный, начал мясо порезывать, в чеснок поманивать, поку-шивать да похваливать.
      Обработал быка до последней косточки, выпил целый бочонок пива.
      — Э, сват Наум, убери объедки!
      И вдруг стол пропал, как не было, — ни костей, ни бочонка... Андрей дождался, когда уйдёт мужичок с ноготок, вышел из-за печки, набрался смелости и позвал:
      - — Сват Наум, покорми меня...
      Только позвал — откуда ни возьмись, появился стол, на нём разные кушанья, закуски и заедки, вина и меды.
      Андрей сел за стол и говорит:
      — Сват Наум, садись, брат, со мной, станем есть-пить вместе.
      Отвечает ему невидимый голос:
      — Спасибо тебе, добрый человек. Сколько лет я здесь служу, горелой корки не видывал, а ты меня за стол посадил.
      Смотрит Андрей и удивляется: никого не видно, а кушанья со стола словно кто метёлкой сметает, вина и меды сами в рюмку наливаются — рюмка скок, скок да скок.
      Андрей просит:
      — Сват Наум, покажись мне.
      — Нет, меня никто не может видеть, я то — не знаю что.
      — Сват Наум, хочешь у меня служить?
      — Отчего не хотеть? Ты, я вижу, человек добрый.
      Вот они поели. Андрей и говорит:
      — Ну, прибирай всё да пойдём со мной.
      Пошёл Андрей из избёнки, оглянулся:
      — Сват Наум, ты здесь?
      — Здесь, не бойся, я от тебя не отстану.
      Дошёл Андрей до огненной реки, там его дожидается лягушка.
      — Добрый молодец, нашёл то — не знаю что?
      — Нашёл, бабушка.
      — Садись на меня.
      Андрей опять сел на неё, лагушка начала раздуваться, раздулась, скакнула и перенесла его через огненную реку.
      Тут он лягушку-скакушку поблагодарил и пошёл путём-дорогой в своё царство. Идёт, идёт — обернётся.
      — Сват Наум, ты здесь?
      — Здесь. Не бойся, я от тебя не отстану.
      Шёл, шёл Андрей, дорога далека — прибились его резвые ноги, опустились его белые руки.
      — Эх, — говорит, — до чего же я уморился!
      А сват Наум ему:
      — Что же ты мне давно не сказал? Я бы тебя живо на место доставил.
      Подхватил Андрея буйный вихрь и понёс — горы и леса, города и деревни так внизу и мелькают. Летит Андрей над голубым морем, и стало ему страшно.
      — Сват Наум, передохнуть бы.
      Сразу ветер ослаб, и Андрей стал опускаться на море. Глядит — где шумели одни синие волны, появился островок, на острове стоит дворец с золотой крышей, кругом сад прекрасный... Сват Наум говорит Андрею:
      — Отдыхай, ешь, пей да на море поглядывай. Будут плыть мимо три купеческих корабля. Ты купцов зазови да угости, употчевай хорошенько — у них есть три диковинки. Ты меня променяй на эти диковинки. Не бойся, я к тебе назад вернусь.
      Долго ли, коротко ли, с западной стороны плывут три корабля. Корабельщики увидели остров, на нём золотой дворец с золотой крышей и кругом сад прекрасный.
      — Что за чудо? — говорят. — Сколько раз мы тут плавали, ничего, кроме синего моря, не видели. Давай пристанем.
      Три корабля бросили якори, три купца-корабельщика сели на лёгкую лодочку, поплыли к острову. А уж Андрей-стрелок их встречает:
      — Пожалуйте, дорогие гости.
      Купцы-корабельщики идут, дивуются: на тереме крыша, как жар горит, на деревьях птицы поют, по дорожкам чудные звери прыгают.
      — Скажи, добрый человек, кто здесь выстроил это чудо чудное?
      — Мой слуга, сват Наум, в одну ночь построил.
      Андрей повёл гостей в терем:
      — Эй, сват Наум, собери-ка нам попить, поесть!
      Откуда ни возьмись, явился накрытый стол, на нём — вина и кушанья, чего душа захочет. Купцы-корабельщики только ахают.
      — Давай, — говорят, — добрый человек, меняться; уступи нам своего слугу, свата Наума, возьми у нас за него любую диковинку.
      — Отчего же не поменяться. А каковы будут диковинки?
      Один купец вынимает из-за пазухи дубинку. Ей только скажи: «Ну-ка дубинка, обломай бока этому человеку», — дубинка сама начнёт колотить, какому хочешь силачу обломает бока.
      Другой купец вынимает из-под полы топор, повернул его обухом кверху — топор начал сам тяпать: тяп да ляп — вышел корабль; тяп да ляп — ещё корабль. С парусами, с пушками, с храбрыми моряками. Корабли плывут, пушки палят, храбрые моряки приказа спрашивают.
      Повернул топор обухом вниз — сразу корабли пропали, словно их и не было.
      Третий купец вынул из кармана дудку, задудел — войско появилось: и конница и пехота, с ружьями, с пушками. Войска идут, музыка гремит, знамёна развеваются, всадники скачут, приказа спрашивают.
      Купец задул с другого конца в дудку — и нет ничего, всё пропало.
      Андрей-стрелок говорит:
      — Хороши ваши диковинки, да моя стоит дороже. Хотите меняться — отдавайте мне за моего слугу, свата Наума, все три диковинки.
      — Не много ли будет?
      — Как знаете, иначе меняться не стану.
      Купцы думали, думали: «На что нам дубинка, топор да дудка? Лучше поменяться, со сватом Наумом будем безо всякой заботы день и ночь сыты и пьяны».
      Отдали купцы-корабельщики Андрею дубинку, топор и дудку и кричат:
      — Эй, сват Наум, мы тебя берём с собой. Будешь нам служить верой-правдой?
      Отвечает им невидимый голос:
      — Отчего не служить? Мне всё равно, у кого ни жить.
      Купцы-корабельщики вернулись на свои корабли и давай пировать — пьют, едят, знай прикрикивают:
      — Сват Наум, поворачивайся, давай того, давай этого!
      Перепились все допьяна, где сидели, там и спать повалились. А стрелок сидит один в тереме, пригорюнился.
      — «Эх, — думает, где-то теперь мой верный слуга, сват Наум?»
      — Я здесь. Что надобно?
      Андрей обрадовался:
      — Сват Наум, не пора ли нам на родную сторонушку, к молодой жене? Отнеси меня домой.
      Опять подхватил Андрея вихрь и понёс в его царство, на родную сторону.
      А купцы проснулись и захотелось им опохмелиться:
      — Эй, сват Наум, собери-ка нам попить-поесть, живо поворачивайся!
      Сколько ни звали, ни кричали, всё нет толку. Глядят, и острова нет: на месте его шумят одни синие волны.
      Погоревали купцы-корабельщики: «Эх, надул нас недобрый человек!» — да делать нечего, подняЛи паруса и поплыли, куда им было надобно.
      А Андрей-стрелок прилетел на родимую сторону, опустился возле своего домишка, смотрит — вместо домишка обгорелая труба торчит.
      Повесил он голову ниже плеч и пошёл из города на синее море, на пустое место. Сел и сидит. Вдруг, откуда ни возьмись, прилетает сизая горлица, ударилась об землю и обратилась его молодой женой, Марьей-царевной.
      Обнялись они, поздоровались, стали друг друга спрашивать, друг другу рассказывать.
      Марья-царевна рассказала:
      — С той поры, как ты из дому ушёл, я сизой горлицей летаю по лесам и по рощам. Царь три раза за мной посылал, да меня не нашли, и домишко сожгли.
      Андрей говорит:
      — Сват Наум, нельзя ли нам на пустом месте у синего моря дворец поставить?
      — Отчего нельзя? Сейчас будет исполнено.
      Не успели оглянуться — дворец поспел, да такой славный, лучше царского; кругом — зелёный сад, на деревьях птицы поют, по дорожкам чудные звери скачут.
      Вошёл Андрей-стрелок с Марьей-царевной
      во дворец, сели у окошка и разговаривают, друг на друга любуются. Живут — горя не знают — и день, и другой, и третий.
      А царь в это время поехал на охоту, на синее море и видит — на том месте, где ничего не было, стоит дворец.
      — Какой это невежа без спросу вздумал на моей земле строиться?
      Побежали гонцы, всё разведали и докладывают царю, что тот дворец поставлен Андреем-стрелком и живёт он в нём с молодой женой, Марьей-царевной.
      Ещё пуще разгневался царь, посылает узнать, ходил ли Андрей туда — не знаю куда и добыл то — не знаю что.
      Побежали гонцы, разведали и докладывают:
      — Андрей-стрелок ходил туда — не знаю куда и добыл то — не знаю что.
      Тут царь и совсем осерчал, приказал собрать войско, идти на взморье, тот дворец разорить дотла, а самого Андрея-стрелка и Марью-царевну предать лютой смерти.
      Увидел Андрей, что идёт на него сильное войско, скорее схватил топор, повернул его обухом кверху. Топор тяп да ляп — стоит на море корабль, опять тяп-да ляп — стоит другой корабль. Сто раз тяпнул, сто кораблей
      поплыло по синему морю.
      Андрей вынул дудку, задудел — появилось войско: и конница, и пехота, с пушками, со знамёнами.
      Начальники скачут, приказа ждут. Андрей приказал начинать сражение. Музыка заиграла, барабаны ударили, полки двинулись. Пехота ломит царских солдат, конница скачет, в плен забирает. А со ста кораблей пушки так и бьют по столичному городу.
      Царь видит — войско его бежит, кинулся сам к войску — останавливать. Тут Андрей вынул дубинку:
      — Ну-ка, дубинка, обломай бока этому царю!
      Дубинка сама пошла колесом, с конца на конец перекидывается по чистому полю; нагнала царя и ударила его в лоб, убила до смерти.
      Тут и сражению конец пришёл. Повалил из города народ и стал просить Андрея-стрелка, чтоб взял он в свои руки всё государство.
      Андрей спорить не стал. Устроил пир на весь мир и вместе с Марьей-царевной правил он этим царством до глубокой старости.
     
     
      МАРКО БОГАТЫЙ И ВАСИЛИЙ БЕСЧАСТНЫЙ
     
      некотором царстве, в некотором государстве жил-был купец пребогатый. Столько было у него добра, что прозвали его: Марко Богатый. Была у него дочка трёх лет от роду — Анастасия Прекрасная. Марко Богатый человек был злой, жестокий, нищих терпеть не мог..Только подойдут нищие к окошку, он сейчас велит их собаками травить. Вот раз подошли к его окошку два старичка седеньких. Закричал на них Марко Богатый, велел слугам спустить на них злых собак. Заплакала тут Настенька.
      — Родимый мой батюшка, не вели их собаками травить, пусти их хоть в старой бане переночевать.
      Ну, пустил их Марко Богатый в скотную избу. Ночью, как все заснули, пожалела Настенька старичков, хотела им хлебушка снести. Подошла к избе и слышит — один старичок другому говорит:
      — Сейчас в селе Дальнем родился у бедняка сын. Какое дадут ему имя и какое будет у него счастье?
      А другой старичок отвечает:
      — Имя его будет Василий, прозвище — Бесчастный: сердце доброе, и получит он богатство Марка Богатого, у которого мы ночуем.
      Побежала Настенька к отцу, разбудила его и рассказала всё, что в скотной избе слышала.
      Рассердился Марко Богатый, разгневался Марко Богатый, хочет он дело сам проверить. Запряг карету, никого из слуг с собой не взял и поехал в село Дальнее.
      Приехал туда и спрашивает:
      — Родился ли у вас в селе вчера мальчик?
      — Родился, — люди говорят, — у самого бедного крестьянина. Дали ему имя Василий, а прозвище Бесчастный, потому что никто к отцу его бедняку в кумовья не идёт.
      Марко Богатый и говорит:
      — Буду я ему крёстным отцом, одарю своего крестника всяким добром.
      Велел Марко изготовить богатый стол. Принесли мальчика — всю ночь пировали, веселились.
      На другой день Марко Богатый призвал к себе бедняка крестьянина и говорит:
      — Куманёк! Ты человек бедный, сына кормить тебе нечем, отдай ты мне его. Я его в люди выведу, и тебе за это тысячу рублей дам.
      Старик подумал-подумал да и отдал сына.
      Вот Марко наградил старика, взял ребёнка, закутал в лисью шубу, положил в карету и поехал. Дело было зимой, Вот заехал Марко Богатый в чистое поле — белые снега, вывернул ребёнка из лисьей шубы, прямо в снег бросил.
      — Владей, — говорит, — тут моим богатством!
      День прошёл, и другой прошёл. На третий день ехали той дорогой купцы с обозами, усгыхали, что кто-то в чистом поле смеётся. Удивились, залюбопытствовали.
      Повернули коней в чистое поле и видят — среди снега зелёный луг, а на том лугу ребёнок сидит, лазоревыми цветами забавляется.
      Испугались купцы, взяли ребёнка бережно. в меха завернули, дальше поехали.
      Тут буран начался, вьюга замела, кони идти не хотят.
      А невдалеке дом стоит Марко Богатого. Ну, купцы к нему и заехали буран переждать. Марко Богатый их спрашивает:
      — Что вы зимой с малым ребёнком ездите?
      Купцы ему всё рассказали. Он сразу и догадался, что это Василий Бесчастный.
      Рассердился, а виду не показал.
      Стал он угощать купцов дорогой едой и напитками, стал их просить, чтобы отдали ему мальчика.
      Ну, те согласились.
      Повесили люльку в горенке, положили в неё мальчика. Настенька от него ни на шаг не отходит: всё любуется, забавляется.
      На третью ночь, когда Настеньку сон сморил, прокрался Марко в горницу, взял мальчика, посадил его в бочонок, засмолил да и сбросил с пристани в воду. Вот бочонок всё плыл да плыл по морской волне, да и приплыл к острову.
      А на том острове жил рыбачок-старичок. На ту пору вышел он верши ставить, увидел бочонок, разбил его, а в бочонке дитя.
      Принёс рыбак Васю в свою избушку. Жил Василий у него шестнадцать лет. Собою стал пригож да высок и умом остёр.
      В ту пору Марко Богатому случилось ехать в иное царство, в иное государство, и заехал он по пути на остров. Увидел он там Василия Бесчастного, стал про него расспрашивать.
      Рассказали ему, как мальчика в бочке нашли.
      Испугался Марко Богатый. Стал просить рыбака:
      — Отпусти со мной этого мальчика. Я его сделаю своим приказчиком.
      — Нет, — говорит рыбак, — мне и самому нужен помощник.
      А Марко Богатый всё просит да просит:
      — Отпусти со мной этого мальчика. Я дам тебе за него двадцать пять тысяч рублей.
      Ну, и отпустил рыбак с ним Василия Бесчастного.
      Марко Богатый сам дальше ехать собрался, а жене написал такое письмо:
      «Жена, как получишь моё письмо, пошли этого мальчика на мыльный завод. Пускай рабочие толкнут его в кипучий котёл. Да смотри выполни: этот малец для меня большой злодей».
      Дал Марко Василию это письмо и говорит:
      — Вези это письмо к моей жене — она будет знать, что с тобой делать.
      Пошёл Василий путём-дорогою, встретил в лесу седенького старичка.
      — Куда ты, Василий Бесчастный, путь держишь?
      — В дом Марко Богатого, к его жене с письмом иду.
      — Покажи-ка письмо!
      Поглядел старичок на письмо, дунул на него и говорит:
      — Иди дальше, Василий Бесчастный.
      Вот Василий пришёл в дом Марко Богатого, отдал письмо жене. Прочла жена и задумалась. Позвала к себе Настеньку и говорит:
      — Погляди, Настенька, что в письме отец пишет.
      А в письме написано: «Жена, как только получишь это письмо, обвенчай Настеньку с этим молодцом, а не сделаешь — отвечать будешь!»
      Поглядела Настенька на Василия, очень он ей понравился.
      — Что ж, — говорит, — маменька, надо слушаться.
      У них не мёд варить, не пиво курить! Честным пирком да и за свадебку. Повенчали Настеньку с Василием.
      Вот время проходит. Приезжает Марко Богатый. Увидал дочь с зятем, чуть жену не убил.
      — Ты, — говорит, — что наделала?
      — Что ты велел, то и сделала.
      Показала она ему письмо.
      Его рукой писано, а слова не те.
      Пожил Марко с зятем месяц, другой и третий. Раз вызывает он к себе Василия и говорит:
      — Иди, Василий, за тридевять земель, в тридесятое государство к царю Змею Горынычу, получи с него деньги, что он должен мне двенадцать лет, и узнай там о двенадцати моих кораблях, что пропадают целых три года. Завтра же поутру в путь отправляйся.
      Рассказал всё Василий Бесчастный жене. Заплакала горько Настенька, а перечить отцу
      не посмела.
      Вот рано утром взял Василий котомочку сухариков и калиновый посошок и в путь отправился.
      Шёл он путём-дорогою долго ли, коротко ли, дорогами проезжими, тропами лесными и лёг ночевать под зелёный дуб. Вдруг слышит — кто-то зовёт его.
      — Василий Бесчастный, куда идёшь?
      Поглядел во все стороны — нет никого.
      — Кто меня кличет?
      — Я, дуб зелёный, спрашиваю: куда ты идёшь?
      — Я иду к Змею Горынычу брать с него деньги за двенадцать лет.
      Дуб и говорит:
      — Будешь у Змея Горыныча — обо мне, Василий Бесчастный, вспомни. Триста лет я стою, весь внутри изгнил. Спроси Змея Горыныча: долго ли мне ещё маяться?
      — Хорошо, — Василий говорит, — я тебя вспомяну.
      На другой день к вечеру дошёл Василий Бесчастный до широкой реки. Плывёт по реке лодочка, стоит в лодочке перевозчиком старый дед, до колен борода.
      Сел Василий в лодочку, а перевозчик его и спрашивает:
      — Куда ты, Василий, путь держишь?
      — К Змею Горынычу.
      — Вспомни меня там, добрый человек. Перевожу я людей на этой лодочке тридцать лет и три года, старые кости покоя просят. Спроси Змея: долго ли мне ещё маяться?
      — Хорошо, — говорит Василий, — спрошу.
      Вот приходит Василий к морю. Через море лежит рыба Кит. По ней люди идут, по ней кони бегут.
      Спрашивает рыба Кит:
      — Василий Бесчастный, куда идёшь?
      — К Змею Горынычу.
      — Вспомни обо мне, добрый человек. Лежу я на море сотню лет. Топчут меня конные и пешие. Спроси Змея: долго ли мне мучиться?
      — Хорошо, — говорит Василий, — спрошу.
      Вот пошёл Василий дальше.
      Шёл-шёл, пришёл на зелёный луг. На лугу большой дворец из человечьих костей выстроен.
      Зашёл Василий во дворец, ходит по богатым горницам. Нигде голосу не слыхать, человека не видать.
      Приходит он в последнюю горницу, видит у окошечка девицу-красавицу. Как увидела она Василия, расплакалась:
      — Ты что за человек? Зачем в этакое страшное место зашёл?
      Рассказал ей Василий всё, а она и говорит:
      — Не за деньгами ты сюда пришёл, а Змею Горынычу на съедение. Да какими путями ты шёл? Не встречал ли кого? Не слыхал ли чего?
      Рассказал ей Василий про дуб, про Кита, про перевозчика.
      Вдруг шум пошёл, дворец задрожал.
      Говорит девица-красавица:
      — Змей Горыныч летит. Садись в сундук, да и слушай, что мы говорить будем.
      Сел Василий в сундук, затаился, дышать боится.
      Влетел в горницу Змей Горыныч, закричал, зафыркал:
      — Что здесь русским духом пахнет?
      Отвечает ему девица-красавица:
      — Сам ты на Руси летал, русского духу нахватался, а с меня спрашиваешь.
      Змей прилёг на постель, а девица рядом села, ему говорит:
      — Змей-батюшка, какой я без тебя сон видела! Будто иду я по дороге, и кричит мне дуб зелёный: «Долго ли мне, девица, ещё стоять?»
      — Ему стоять до той поры, как подойдёт к нему кто да толкнёт ногой. Тогда он вырвется с корнем, а под ним злата и серебра, драгоценных камней и скатного жемчуга больше, чем у Марко Богатого.
      — А ещё пришла я к реке, и спрашивает меня перевозчик: долго ли ему перевозить?
      — Пусть он сунет кому-нибудь в руки весло, оттолкнёт лодочку от берега. Тот и будет вечно перевозчиком, а он на покой уйдёт.
      — А еше — будто шла я по морю, а меня Кит-рыба спрашивала: долго ли ей лежать?
      — Пускай выплюнет двенадцать кораблей Марко Богатого, тогда в воду пойдёт и тело её заживёт.
      Сказал это всё и заснул Змей Горыныч крепким сном.
      Девица выпустила из сундука Василия Бесчастного и говорит:
      — Беги скорей, пока он крепко спит.
      Побежал Василий Бесчастный, добежал
      до моря-океана, до Кита-рыбы. Кит-рыба его и спрашивает:
      — Говорил ли обо мне Змею Горынычу?
      — Выплюнь двенадцать кораблей Марко Богатого.
      Плюнул Кит-рыба, и двенадцать кораблей пошли на всех парусах совсем невредимы.
      Дошёл Василий до перевозчика. Перевозчик его и спрашивает:
      — Говорил ли обо мне Змею Горынычу?
      — Говорил, — отвечает Василий, — только сначала перевези меня, а потом и ответ держать буду.
      Переехал Василий на другой берег, выпрыгнул из лодки и говорит:
      — Кто к тебе первый придёт, сунь ему весло в руку, оттолкни лодку от берега, тогда и на покой пойдёшь.
      Пришёл Василий Бесчастный к зелёному дубу, толкнул его ногой. Дуб свалился. Под ним золота и серебра, камней драгоценных и скатного жемчуга нет числа.
      Оглянулся Василий. Видит — плывут пря- мо к берегу двенадцать кораблей.
      Приказал Василий матросам отнести на корабль золото и серебро, и драгоценные камни и домой поплыл.
      Как увидел Марко Василия живого и здорового, да с несметным богатством, так разгневался, что и меры нет.
      Вскочил на коня, к Змею Горынычу поскакал, доскакал до реки, сел в лодочку. Сунул ему перевозчик в руку весло, сам из лодочки выпрыгнул.
      Остался Марко Богатый вечным перевозчиком. До сих пор людей перевозит.
      А Василий Бесчастный стал с Настенькой жить-поживать, добра наживать.
     
     
      МАТЮША ПЕПЕЛЬНОЙ
     
      некотором царстве, в некотором государстве, на ровном месте, как на бороне, от дороги в стороне, жили-были старик со старухой. У них был сын по имени Матюша.
      Рос парень не по дням, а по часам, будто тесто на опаре поднимался, а пуще того ума-разума набирался.
      На пятнадцатом году стал он проситься у отца с матерью:
      — Отпустите меня! Пойду свою долю искать.
      Потужили родители, погоревали, да делать нечего — напекли подорожников, распростились, и отправился Матюша в путь-дорогу.
      Шёл он долго ли, коротко ли, близко ли, далеко ли, и зашёл в глухой, тёмный лес. И началось тут великое ненастье: пошёл сильный дождь с градом. Полез Матюша на самый матёрый дуб — от бури ухорониться, а там на суку гнездо. В гнезде птенцы пищат. Холодно им, бьёт их градом, дождём мочит. Жалко стало Матюше птенцов: снял он с себя кафтан, покрыл им гнездо и сам укрылся. Покормил птенцов из своих дорожных запасов.
      Много ли, мало ли прошло времени — унялась буря-непогода, показалось солнышко. И вдруг опять всё кругом потемнело. Шум пошёл. Налетела большая птица Магай и стала бить, клевать Матюшу. Заговорили птенцы:
      — Не тронь, мать, этого человека! Он нас своим кафтаном укрыл, накормил, от смерти спас.
      — Коли так, — молвила птица Магай, — прости меня, добрый молодец, я тебя за лихого человека приняла. А за то, что моих детей накормил да от ненастья укрыл, я тебе добром отплачу. Возле дуба кувшин зарыт; отпей из того кувшина ровно три глотка — и увидишь, что будет.
      Спустился Матюша наземь, выкопал кувшин из земли и отпил из него равно три глотка.
      Спрашивает птица Магай:
      — Ну как, чувствуешь ли в себе перемену?
      — Чую в себе такую силу, что кабы вкопать в землю столб до небес да ухватиться за тот столб, так перевернул бы землю-ма-тушку.
      — Ну, теперь ступай, да помни: силой своей попусту не хвались, ни от какой работы не отлынивай, а если беда приключится, кувшин с целебным питьём ищи на прежнем месте.
      И опять потемнело всё кругом, расправила птица крылья, поднялась над лесом и улетела.
      Вышел Матюша из лесу, а в скором времени показался на пути большой город. Только миновал заставу, как навстречу царский дворецкий:
      — Эй, ты, деревенщина! Посторонись!
      Матюша посторонился; а царский дворецкий остановил коня и говорит:
      — Что, молодец, дело пытаешь, или от дела лытаешь? Коли дела ищешь, пойдём, я тебя в работу определю — будешь на царский двор воду возить.
      Стал Матюша царским водовозом. От утренней зари до позднего вечера воду возит, а ночевать ему негде: всё царской дворней занято. Нашёл себе место для ночлега на заднем дворе, куда всякий мусор да печную золу-пе-пел сваливали. И прозвали его на царском дворе: Матюша Пепельной.
      Царь был неженатый и всё искал невесту: та не по нраву, другая нехороша — так и ходил холостой.
      А тут дошла молва: за тридевять земель, в тридевятом царстве есть у царя Вахрамея дочь-богатырка, такая красавица, что лучше на всём свете не сыскать. Ездили в Вахрамее-во царство свататься и царевичи и королевичи; да назад никто не воротился: все там сложили головы.
      Узнал царь про заморскую царевну и думает: «Вот как ту царевну высватаю, станут мне все цари, короли завидовать. Пойдёт слава по всем землям, по всем городам, что краше моей царицы никого на свете нет».
      И тут же приказал корабль снарядить. А сам созвал князей да бояр и спрашивает:
      — Есть ли охотники ехать за тридевять, земель, в тридесятое царство сватать за меня Настасью Вахрамеевну?
      Тут большой хоронится за среднего, а средний — за меньшого, а от меньшого и ответа нет.
      На другой день созвал царь боярских детей и именитых купцов и опять спрашивает:
      — Кто из вас поедет за тридевять земель, в тридесятое царство сватать за меня Настасью Вахрамеевну?
      И опять большой хоронится за среднего, средний — за меньшого, а от меньшого и ответа нет.
      На третий день кликнули на царский двор всех посадских людей. Вышел царь на красное крыльцо и говорит:
      . — Кто из вас, ребятушки, поедет за тридевять земель, в тридесятое государство сватать за меня богатырку Настасью Вахрамеевну?
      Выискались тут охотники ехать в заморские края, да мало. А в ту пору ехал мимо Матюша с водой. Крикнул царь:
      — Эй, Матюша Пепельной, поедем с нами за море — сватать за меня богатырку Настасью Вахрамеевну?
      Отвечает Матюша:
      — Не по себе ты, ваше величество, надумал дерево рубить, как бы после каяться не стал!
      Рассердился царь:
      — Не тебе меня учить! Твоё холопское дело — меня слушаться.
      Ничего больше не сказал Матюша Пепельной и пошёл на корабль.
      Скоро собрались и другие охотники — и отвалило судно от пристани.
      Плывут один день и другой. Погода выдалась ясная, тёплая.
      Вышел царь на палубу, довольный, весёлый:
      — Эх, какая благодать! Как бы конь — мне гулять; как бы лук — мне стрелять; как бы меч — стал бы сечь; как бы красная девица — мне поцеловать!
      А Матюша Пепельной ему говорит:
      — Будет лук, да не для твоих, царское величество, рук; будет меч, да не тебе им сечь; будет добрый конь, да не тебе на нём ездить; будет красная девица, да не тебе ею владеть.
      Разгневался царь за такие речи пуще прежнего. Велел он Матюше Пепельному руки-ноги сковать да к мачте привязать.
      — А воротимся домой после свадьбы — велю голову отрубить.
      Прошло ещё времени шесть недель — и приплыл корабль к Вахрамееву царству. Завели судно в гавань, а на другой день отправился царь к Вахрамею во дворец.
      — Ваше величество, я царь из такого-то славного государства и прибыл к тебе по доброму делу: хочу высватать Настасью Вахрамеевну.
      — Вот и хорошо, — промолвил царь Вах-рамей. — Давно у нас женихов не было, заскучала наша Настасья Вахрамеевна. Только, чур, уговор дороже всего. Дочь у меня сильная, могучая богатырка; коли ты богатырь и сильнее её, исполни три задачи и веди царевну под венец, а нет — не прогневайся: мой меч — твоя голова с плеч. Ступай теперь отдыхай, а завтра чуть свет приходи со всей своей дружиной. Дам тебе первую задачу. Есть у меня в саду дуб, триста годов ращён; и дам тебе меч-кладенец весом в сто пудов. Коли перерубишь с одного удара тот дуб моим мечом, станем тебя женихом почитать.
      Воротился царь-жених на свой корабль туча тучей.
      Спрашивают дружинники:
      — Что, царь-государь, невесел, буйную голову повесил?
      — Да как тут, ребятушки, не кручиниться!
      Велено мне завтра стопудовым мечом самый что ни на есть матёрый дуб с одного раза перерубить. Совсем напрасно этакую даль ехали, и поближе бы невеста нашлась не хуже здешней. Надо якоря катать да с ночной водой прочь идти.
      — Нет, — говорит Матюша Пепельной, — негоже нам воровски, ночью, уходить, себя позорить. Я ещё на море сказал: «Будет меч, да не тебе им сечь». Вот и вышло по моему. Ну да ладно, утро вечера мудренее. Ложись, ваше величество, спать, а как придём завтра к царю Вахрамею, ты скажи: «Таким ребячьим мечом пусть кто-нибудь из моих слуг потешится, а мне и приниматься нечего».
      — Ну, Матюша Пепельной, если вызволишь из беды, век добро помнить буду!.. Эй, дружина, отвяжите Матюшу Пепельного от мачты, снимите с него железо да выдайте ему чарку водки.
      А сам ходит гоголем:
      — Хорошо здесь царство, сам Вахрамей хоть не в мою стать, а тестем назвать можно.
      На другой день пришли сваты к царю Вахрамею, а там уже собрался весь народ, и Настасья Вахрамеевна на балконе сидит. Увидал её Матюша Пепельной, и так ему стало хорошо да весело, будто летним солнышком обогрело.
      Повели их к могучему дубу, а три богатыря меч несут.
      Поглядел царь-жених на меч и усмехнулся:
      — У нас этакими-то мечами только малые ребята тешатся! Пусть-ка кто-нибудь из моих слуг побалуется, а мне не к лицу и приниматься.
      Тут вышел Матюша Пепельной, взял меч одной рукой:
      — Да, не для царской руки игрушка!
      Размахнулся и разбил дуб в мелкие щепочки, а от меча только рукоятка осталась.
      Взглянула царевна на Матюшу Пепельного и зарделась, будто маков цвет.
      Тут царь-жених совсем осмелел:
      — Кабы не родню заводить приехал сюда, за насмешку бы посчитал такой ребячий меч.
      — Вижу-вижу, — говорит царь Вахрамей, — с первой задачей управились. Завтра поглядим, умеет ли жених стрелять. Есть у меня лук весом в триста пудов, а стрелы по пяти пудов. Надо из того лука выстрелить и сбить одну маковку со старого терема в царстве моего шурина, Берендея. Я сегодня туда гонцов пошлю, а завтра к вечеру они воротятся и скажут, метко ли ты стреляешь.
      Замолчал царь-жених, пригорюнился. Воротился на корабль сам не свой.
      — Право слово, кабы знал дорогу домой да умел судном править, часу бы не остался! Катайте якоря, нечего тут делать нам. И царство невесёлое, и в невесте завидного ничего нет. Пойдём прочь.
      — Нет, ваше величество, — говорит Матюша Пепельной, — не честь нам, а бесчестье — тайком убегать.
      — Да что станешь делать? Слышал ты, какую задачу дал царь Вахрамей? Ну их к чёрту и с луком и с невестой!
      — А помнишь, я тебе сказал: «Будет лук, да не для твоих рук»? Так оно и вышло. Не надо было выше рук дерево ломить. Не послушался меня — теперь деваться некуда... А о луке ты не печалься. Завтра, как придём, скажи: «Я думал, у вас богатырский лук, а тут бабья забава. Может, кто из моих слуг не побрезгует, а мне в этом чести мало».
      — Ох, Матвеюшка Пепельной, неужто ты можешь с таким луком совладать?
      — Как-нибудь да справлюсь.
      Развеселился царь:
      — Дайте поскорее всей команде по чарке вина, а Матюше Пепельному две чарки ставлю.
      Выпил и сам на радостях и захмелел:
      — Ах, до чего же хороша невеста. Всем взяла: и ростом, и дородством, и угожеством. Вот женюсь — и краше царицы, чем моя Настасья Вахрамеевна, на всём свете ни у кого не будет. А тебе, Матюша Пепельной, отпишу во владенье город с пригородками.
      Слушает Матюша Пепельной хмельную речь, усмехается.
      Наутро все опять отправились к Вахрамею во дворец. А там народу полным-полно.
      На красном крыльце сидят царь Вахрамей да Настасья Вахрамеевна, на ступенях пониже — князья да бояре.
      Девять богатырей лук несут, а три богатырки — колчан со стрелами.
      Встречает сватов царь Вахрамей:
      — Ну наречённый зятюшка, принимайся за дело.
      Поглядел жених на лук и говорит:
      — Да что вы надо мной насмехаетесь! Вчера ребячий меч принесли, сегодня — какой-то лучишка, бабам для забавы, а не богатырю стрелять. Пусть уж кто-нибудь из моих слуг, кто послабее, выстрелит, а мне и гля-деть-то противно. Поди-ка, хоть ты, Матюша Пепельной, потешь народ.
      Натянул Матюша Пепельной тетиву, прицелился и спустил стрелу.
      Запела тетива, загудела стрела, будто гром загремел, и скрылась из виду.
      — Уберите-ка этот лучишко с глаз долой: эта забава не для нашего царя.
      И кинул лук на каменный настил, да так, что от него только куски полетели в разные стороны.
      Настасья Вахрамеевна руками всплеснула и ахнула.
      Зашумел народ:
      — Вот так сваты-молодцы! Эдаких у нас ещё не бывало.
      А царь-жених, похаживает, бороду разглаживает, на всех свысока поглядывает:
      — Эко ли чудо, эко ли диво тут ребячий лук! Царство у вас хоть и весёлое, да уж больно маленькое, и народ, видать, хороший, приветливый, только жидковат против нашего.
      Тут царь Вахрамей всех сватов во дворец позвал:
      Проходите, сватушки, в горницу хлеба-соли отведать, а той порой, глядишь и гонцы из Берендеева царства воротятся.
      Столованье ещё не кончилось, как прискакали от Берендея гонцы:
      — Попала стрела прямо в старый терем и сшибла весь шатровый верх, а из людей никому урону нет.
      Говорит царь Вахрамей:
      — Ну, вот, теперь вижу, есть у Настасьи Вахрамеевны сваты в ровню ей: и мечом богатырским умеют сечь и стрелять горазды. Спасибо, утешили невесту и меня, старика, и весь народ мой. А теперь не обессудьте, гости дорогие, за угощенье: то не свадебный пир, а пирушка, — свадебный пир ещё весь впереди. Ступайте сегодня отдыхать, а завтра последнюю задачу станешь, наречённый зятюшка, исполнять. Есть у меня конь. Стоит на конюшне за двенадцатью дверями, за двенадцатью замками. И нет тому коню наездника. Кто ни пробовал ездить, никого в живых конь не оставил. Вот надо того коня объездить, тогда будет на ком жениху под венец ехать.
      Услышал Вахрамеевы речи царь-жених и сразу притих, стал прощаться.
      — Спасибо, ваше величество, за угощенье, надо нам торопиться, засветло на корабль попасть.
      — Отдыхай, отдыхай, набирайся сил — эдакого чертушку надо будет завтра усмирять, — сказал царь Вахрамей.
      Спустились гости в гавань и только отвалили от берега, заговорил царь-жених:
      — Поторапливайтесь, ребятушки, гребите дружнее. Поскорее надо на судно попасть, да ночью прочь уходить. Вахрамей мягко стелет, да жёстко спать: что ни день, то новая беда. Понадобилось ему бешеного коня объездить!
      А Матюша Пепельной ему:
      — Помнишь ли, ваше величество, как я тебе говорил: «Будет конь, да не тебе на нём ездить»? Опять по-моему выходит. А убегать из-за этого не надобно. Завтра ты скажи: «Сядь-ка, Матюша Пепельной, попытай коня, сдержит ли богатыря», — и после меня уж сам спокойно садись.
      — Ну, а как он, такой зверь, да убьёт тебя! Тогда ведь и мне смерти не миновать.
      — Не бойся ничего — я коня усмирю.
      — Ну, Матюша Пепельной, век твоих услуг не забуду! Был ты водовозом, а теперь тебя жалую царским воеводой. Отпущу тебе три города с пригородками, три торговых села с присёлками.
      А сам по палубе щепетко ходит1, покрикивает:
      1 Щепетко ходит — ходит мелкими шажками, красуясь.
      Чего, дружинушка,
      Жалую вам по три чарки вина.
      Выпил царь чарку, другую, порасхвастался:
      — Много к Вахрамею приезжало женишков, да ниному такого почёту не было, как мне. Сказано: кто смел да удал, — тому и удача. Недаром Настасья Вахрамеевна глаз не отводила, вся глядела на меня. А царь Вахрамей рад всё царство отдать, лишь бы я на попятную не пошёл.
      Тут он совсем захмелел.
      Утром Матюша Пепельной встал раненько, умылся беленько, будит царя:
      — Вставай, ваше величество, пора идти коня объезжать.
      И скоро пошли на царский двор.
      На красном крыльце сидят царь Вахрамей да Настасья Вахрамеевна, а пониже, на ступеньках — подколенные князья да ближние бояре.
      — Пожалуйте, гости дорогие, у нас всё готово. Сейчас коня приведут.
      И ведут коня двадцать четыре богатыря, вместо поводов — двенадцать толстых цепей. Богатыри из последних сил выбиваются.
      Оглядел царь-жених коня и кричит:
      — А ну-ка, Матюша Пепельной, попытай, можно ли, богатырю ехать?
      Изловчился Матюша Пепельной, вскочил на коня. Едва успели отбежать богатыри, как взвился конь выше царских теремов, и укатил добрый молодец с царского двора.
      Выехал он на морской берег, пустил коня в зыбучие пески, а сам бьёт его цепями по крутым бёдрам, рассекает мясо до кости. И до тех пор бил,.пока конь на коленки не упал.
      — Что, волчья сыть, травяной мешок, ещё ли будешь супротивиться?
      Взмолился конь:
      — Ох, добрый молодец, не бей, не калечь! Из твоей воли не выйду.
      Повернул Матюша Пепельной коня и говорит:
      — Воротимся на царский двор, оседлаю тебя, и как сядет верхом царь-жених, ты по щётки в землю проваливайся, а плетью ударит — на коленки пади. Пади так, будто на тебе ноша триста пудов. Будешь самовольничать — насмерть убью, воронам скормлю.
      — Всё исполню, как ты сказал.
      Приехал Матюша Пепельной на царский двор, а царь-жених спрашивает:
      — Повезёт ли конь богатыря?
      — Подо мною дюжит, а как под тобой пойдёт, не знаю.
      — Ладно, седлайте поскорее, сам испытаю.
      Оседлали коня, и только царь-жених вскочил в седло, как конь по щётки в землю ушёл.
      — Хоть не дюже, а держится подо мной.
      Хлестнул плетью легонько — конь на коленки упал. Царь Вахрамей с Настасьей Вах-рамеевной и князья с боярами дивятся:
      — Этакой силы ещё не видано!
      А царь-жених слез с коня:
      — Нет, Матюша Пепельной, не богатырям на этих одрах ездить, — на таких клячах только воду возить. Уберите его с глаз долой, а то выкину в поле, пусть сороки да вороны пообедают.
      Велел царь Вахрамей коня увести и стал прощаться.
      Тут царь-жених говорит:
      — Ну, ваше величество, мы все твои службы справили, пора свечку зажигать да дело кончать.
      — Моё слово нерушимое, — ответил царь Вахрамей.
      И приказал дочери к свадьбе готовиться.
      В царском житье ни пива варить, ни вина курить — у царя Вахрамея всего вдоволь.
      Принялись весёлым пирком да за свадебку.
      Повенчали царя с Настасьей Вахрамеевной, и пошло столованье, весёлый пир.
      Сидит Настасья Вахрамеевна за свадебным столом: «Дай-ка ещё раз у мужа силу попытаю».
      Сжала ему руку легонько, вполсилы. Не выдержал царь: кинулась кровь в лицо и глаза под лоб закатил. Подумала царевна: «Ах, вот ты какой богатырь могучий! Славно же удалось меня, девушку, обманом высватать, да и батюшку обманул».
      Виду не показывает, вина подливает, потчует:
      — Кушай, царь-государь, мой муж дорогой.
      А в мыслях держит: «Погоди, муженёк, даром тебе этот обман не пройдёт».
      День ли, два ли там погуляли, попировали, стал прощаться царь:
      — Спасибо, тестюшко, за хлеб, за соль, за ласковый приём. Пора нам домой ехать.
      Приданое погрузили, распростились, и вышло судно в море.
      Плывут они долго ли, коротко ли, вышел царь на палубу, смотрит — спит Матюша Пепельной крепким богатырским сном. Вспомнил тут царь Матюшины слова: «Будет меч, да не тебе им сечь, будет лук, да не для твоих рук; будет добрый конь, да не тебе на нём ездить; будет и красная девица, да не тебе ею владеть», — крепко разгневался: «Где это слыхано, чтобы холоп так с царём говорил!».
      Запала ему на сердце дума нехорошая. Выхватил меч, отрубил сонному слуге ноги по колени и столкнул его в море.
      Подхватил Матюша Пепельной ноги в руки — надобно как-нибудь к берегу прибиваться. Плыл он, плыл, долго ли, коротко ли, совсем из сил выбиваться стал. А в ту пору подхватила его волна, выкинула на берег. Отдохнул малое время и вспомнил про птицу Магая: «Ну, не век тут лежать. Хоть катком покачусь, а достигну того места, где кувшин с целебным питьём закопан».
      Вдруг видит: идёт к берегу человек, на каждом шагу спотыкается.
      Крикнул Матюша Пепельной:
      — Куда идёшь! Не видишь разве, что впереди вода?
      — То-то и есть, что тёмный я — не вижу пути.
      — Ну, тогда ступай на мой голос.
      — А ты кто таков и что тут делаешь?
      — Я лежу — идти не могу: у меня ноги по колени отрублены.
      Подошёл слепой поближе и говорит:
      — Коли ты зрячий, садись ко мне в котомку. Я тебя понесу, а ты путь указывай.
      Посадил слепой Матюшу Пепельного в котомку.
      — Слыхал я от старых людей — есть где-то живая вода. Вот бы нам с тобой найти! Ты бы той водой ноги исцелил, а я бы глаза помазал и свет увидал.
      — Знаю, где целебное питьё есть. Неси меня, а я путь стану указывать.
      Вот они идут и идут. Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается, а слепой с безногим вперёд подвигаются. Устанут идти — отдохнут, ягод да грибов поедят, иной раз и дичиной разживутся, и опять в путь-дорогу.
      Так шли полями широкими, тёмными лесами, через мхи-болота переправлялись и пришли в тот лес, где Матюша Пепельной в ненастье птенцов обогрел. Подошли к приметному дубу, снял слепой котомку с плеч. Подкатился Матюша Пепельной к дереву и скоро выкопал медный кувшин. Помазал целебным питьём глаза своему названому брату — слепой прозрел. Плачет и смеётся от радости:
      — Спасибо, добрый человек! Век твоё добро помнить буду.
      — Теперь пособи мне ноги приставить!
      Приставили ноги как надобно быть, спрыснули живой водой — приросли ноги.
      — Ну вот, оба мы справились, — говорит Матюша Пепельной. — Пойдём теперь проведаем, что творится в нашем царстве. Царь меня за верную службу щедро наградил — сонному ноги по колени отсёк да в море кинул. Надо с ним повидаться и за всё его добро отплатить сполна.
      Выпили они по глотку питья — и всю усталь как рукой сняло, а сила удвоилась против прежнего.
      Вышли они из лесу — и скоро показался впереди город. Перед самым городом на царских лугах большое стадо коров пасётся. Подошли поближе — и признал Матюша Пепельной в коровьем пастухе своего прежнего царя. Спрашивает:
      — Чьё это царство?
      Заплакал пастух:
      — Ох, добрые люди, не знаете вы моего горя! Было это царство моё, и был я раньше царём, а теперь вот коров пасу. Много времени царил неженатым, потом посватал за тридевять земель в тридесятом царстве, у царя Вахрамея дочь-богатырку, Настасью Вахрамеевну. Вызнала она, что нет во мне силы богатырской, и велела мне коров пасти, а сама на царство заступила. Каждый день, как пригоню коров домой, меня бранит, ругает на чём свет стоит и кормит впроголодь.
      — А помнишь, я тебе говорил: «Будет и красная девица, да не тебе ею владеть»? Опять, видно, всё по-моему вышло.
      Тут царь-пастух узнал Матюшу Пепельного и заплакал пуще прежнего:
      — Ох, Матвеюшка Пепельной, пособи мне царство воротить. Я тебя за это министром поставлю, а твоему названому брату воеводство пожалую.
      — Ласковый ты, да и на посулы щедрый, когда беда пристигнет, а забыл, как за мою прежнюю службу меня наградил? Надо бы тебя смерти предать, да не хочется рук марать. Уходи из этого царства, чтобы духу твоего здесь не было. Попадёшься ещё раз мне на глаза — пеняй на себя.
      Как услышал царь-пастух такие речи, до смерти перепугался и кинулся наутёк. Только того царя и видели.
      А Матюша Пепельной со своим названым братом пришли в город и выпросились у бабушки-задзоренки переночевать.
      Старуха на Матюшу Пепельного поглядывает:
      — Где-то я тебя видела, добрый молодец! Не ты ли раньше на царский двор воду возил?
      Признался Матюша Пепельной:
      — Я, бабушка!
      — Ох, ты, дитятко желанное, живой да здоровый воротился! А тут молва прошла, будто нету в живых тебя. Новый водовоз никому ковша не нальёт, а ты всем бедным да увечным давал воды сколько надобно. За это тебя все жалеют да вспоминают.
      Принялась бабушка-задворенка по хозяйству хлопотать. Добрых молодцев напоила, накормила, баню истопила. Намылись гости с дороги, напарились и повалились спать. А бабушка-задворенка пошла на царский двор и сказала:
      — Воротился в город Матюша Пепельной.
      Дошла та весть и до царских покоев. Наутро царица девку-чернавку послала:
      — Позови скорее Матюшу Пепельного.
      Пришёл Матюша Пепельной на царский двор. Увидела его Настасья Вахрамеевна — с крутого крылечка скорым-скоро сбегала, за белые руки брала:
      — Не тот мой суженый, кто коров пасёт, а тот суженый, кто умел меня высватать. Думала, тебя живого нет. Сказывал постылый царь, будто напился ты пьяный на судне да в море упал. Плакала по тебе, тосковала, а постылого прогнала коров пасти.
      Рассказал ей Матюша Пепельной всю правду: как царь ему ноги сонному отрубил да в воду кинул и как они с названым братом живую воду достали.
      — А о пастухе и говорить не станем. Теперь его и след простыл, никогда он не посмеет и на глаза показаться.
      Повела царица Матюшу Пепельного в горницу, наставила на стол разных напитков да кушаньев. Потчует гостя:
      — Кушай, мил-сердечный друг!
      Попил, поел Матюша Пепельной, стал прощаться;
      — Надо мне отлучиться, родителей проведать.
      Велела Настасья Вахрамеевна карету заложить.
      — Поезжай, привези поскорее отца с матерью — пусть с нами живут.
      Привёз Матюша Пепельной родителей, и тут свадьбу сыграли, пир отпировали.
      Матюша Пепельной на царство заступил, а названого брата министром поставил. И стали жить-поживать, добра наживать, а лихо избывать.
     
     
      НЕНАГЛЯДНАЯ КРАСОТА
     
      В некотором царстве, в некотором государстве жили-были царь да царица; родился у них сын Иван-царевич.
      Няньки его качают, никак укачать не могут. Зовут они мать:
      — Царица-государыня, иди, качай своего сына.
      Мать его качала, укачать не может; побежала она к царю:
      Царь, великий государь! Пойди сам, качай своего сына.
      Царь начал качать, приговаривать:
      — Спи, сынок, спи любимый! Вырастешь большой, сосватаешь за себя Ненаглядную Красоту: трёх маток дочку, трёх бабок внучку, девяти братьев сестру.
      Заснул Иван-царевич крепким сном. Через девять суток пробудился и говорит:
      — Прощай, батюшка, поеду я Ненаглядную Красоту искать, себе в жёны её сватать.
      — Что ты, дитятко, куда поедешь? Ты всего девятисуточный.
      — Отпустишь — поеду и не отпустишь — поеду.
      — Ну, поезжай! Что с тобой сделаешь?!
      Иван-царевич снарядился и пошёл коня
      доставать. Отошёл немало от дому и встретил старого человека.
      — Куда, молодец, пошёл? Волею или неволею?
      — Иду я, дедушка, и волею и неволею. Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня высватать Ненаглядную Красоту: трёх маток дочку, трёх бабок внучку, девяти братьев сестру.
      — Хорошо, молодец. Только пешему тебе не дойти: Ненаглядная Красота далеко живёт.
      — А как далеко?
      — В золотом царстве, по конец света белого, где солнышко всходит.
      — Как же быть-то мне? Нет мне, молодцу, по плечу коня неезжалого, нет плёточки шёлковой недержаной.
      — Как нет! У твоего батюшки есть тридцать лошадей — все как одна. Прикажи конюхам напоить их у синя моря; одна забредёт в воду по самую шею и, как станет пить, начнут в синем море волны подыматься, в крутые берега ударяться. Эту лошадь себе бери.
      — Спасибо на добром слове, дедушка.
      Как старик научил, так царевич и сделал:
      выбрал себе богатырского коня, ночь переночевал, поутру рано встал, растворил ворота, собрался ехать; вдруг проговорил ему конь человеческим голосом:
      Иван-царевич, припади к земле: я тебя трижды ногой толкну.
      Раз толкнул и другой толкнул, в третий не стал:
      Ежели в третий раз толкну, нас с тобой земля не снесёт.
      Иван-царевич вскочил на коня, — только его и видели.
      Едет далёким-далеко; день коротается, к ночи подвигается; стоит двор, что город, изба, что терем.
      Подъехал царевич к крыльцу, привязал коня к золотому кольцу, сам — в сени да в избу. А лежит на печи, на девятом кирпиче Баба-яга — костяная нога.
      Закричала Баба-яга громким голосом:
      — Ах ты, такой-сякой! Железного кольца не достоин, к золотому привязал.
      — Ладно, бабушка, не бранись! Коня можно отвязать, за иное кольцо привязать.
      — Что, добрый молодец, задала тебе страху? А ты не страшись, да на лавочку садись, а я стану спрашивать, из каких ты родов, из каких городов?
      — Эх, бабушка! Ты бы прежде накормила, напоила, а потом вести спрашивала; видишь, человек с дороги, весь день не ел.
      Ну, Баба-яга тотчас скатерть-самобранку постелила, принялась угощать Ивана-царевича.
      Он наелся, напился, на постель повалился. Баба-яга не спрашивает, он ей сам всё рассказывает:
      — Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту: трёх маток дочку, трёх бабок внучку, девяти братьев сестру. Сделай милость, бабушка, скажи, где живёт Ненаглядная Красота и как до неё дойти.
      — Я и сама, царевич, не ведаю. Вот уже третью сотню лет доживаю, а про эту Красоту не слыхивала. Ну да спи, усни; заутро соберу своих ответчиков; может, из них кто знает.
      На другой день встала старуха раненько, умылась беленько, вышла с Иваном-царевичем на крылечко и закричала богатырским голосом, засвистала молодецким посвистом, крикнула по морю:
      — Рыбы и гад водяной, идите сюда!
      Тотчас синее море всколыхнулось, собралась рыба большая и малая, собрался всякий гад, к берегу идёт — воду укрывает. Спрашивает старуха:
      — Где живёт Ненаглядная Красота: трёх маток дочка, трёх бабок внучка, девяти братьев сестра?
      Отвечают все рыбы и гады в один голос:
      — Видом не видали, слыхом не слыхали.
      Крикнула старуха по поднебесью:
      — Собирайся, птица воздушная!
      Птица летит, дневной свет укрывает, в один голос отвечает:
      — Видом не видели, слыхом не слыхали.
      Крикнула старуха по земле:
      — Собирайся, зверь лесной!
      Зверь бежит, землю укрывает, в один голос отвечает:
      — Видом не видали, слыхом не слыхали.
      — Ну, — говорит Баба-яга, — больше некого спрашивать. — Взяла царевича за руку, повела в избу.
      Только в избу вошли, — налетела Могол-птица, пала на землю — в окнах свету не стало.
      — Ах, ты, птица Могол, где была, где летала, отчего запоздала?
      — Ненаглядную Красоту в гости снаряжала.
      — Вот это мне и надобно! Сослужи мне службу верою-правдою: снеси туда Ивана-царевича!
      — Хорошо, бабушка!
      Сел Иван-царевич на Могол-птицу; она поднялась, полетела. Три года летела, вылетела на луга зелёные, травы шёлковые, цветы лазоревые и пала наземь.
      — Вот, — говорит, — терема белокаменные, где Ненаглядная Красота живёт.
      Пришёл царевич в город, пошёл по улицам гулять. Идёт и видит: на площади человека кнутом бьют.
      — За что, — спрашивает, — вы его кнутом бьёте?
      — А за то, — говорят, — что задолжал он нашему царю десять тысяч, да в срок не выплатил. А кто его выкупит, у того Кащей Бессмертный жену унесёт.
      Вот царевич подумал-подумал и прочь пошёл. Погулял по городу, вышел опять на площадь, а того человека всё бьют; жалко стало Ивану-царевичу, и решил он его выкупить. «У меня, — думает, — жены нету, отнять у меня некого».
      Заплатил выкуп и пошёл прочь. Вдруг бежит за ним тот самый человек и кричит ему:
      — Спасибо, Иван-царевич, буду тебе я верным слугой.
      — А как тебя зовут-величают?
      — Зовут-величают Булат-молодец.
      — Ну, пойдём Ненаглядную Красоту добывать.
      В ту пору вышла Ненаглядная Красота на крыльцо. Увидал её Иван-Царевич, поклонился низко, стал присватываться.
      Вдруг по синему морю плывут корабли: наехало тридцать богатырей Ненаглядную Красоту сватать и ну над Иваном-царевичем насмехаться:
      — Ах ты, деревенский лапотник! По тебе ли такая красавица! Ты не стоишь её мизин-ного пальчика.
      Стали к нему со всех сторон подступать да невесту отбивать. Иван-царевич не стерпел: махнул рукой — стала улица, махнул другой — переулочек. Тут Булат-молодец схватил красавицу за правую руку, посадил на коня, ухватил Ивана-даревича за левое плечо, посадил позади девицы, ухватился сам за стремечко, и поскакали они из города во всю конскую прыть.
      Много ли, мало ли они ехали, — Булат-молодец снял со своей руки перстень, спрятал его и говорит:
      — Поезжай дальше, Иван-царевич, а я назад ворочусь, перстень поищу.
      Стала его Ненаглядная Красота упрашивать:
      — Не оставляй нас, Булат-молодец, я тебе свой перстень подарю.
      А он в ответ:
      Никак нельзя, Ненаглядная Красота! Моему перстню цены нет: мне дала его родная матушка; как давала, — приговаривала: «Носи, не теряй, мать не забывай».
      Поскакал Булат-молодец назад, повстречал великую погоню; он их всех перебил, конём потоптал, сам нагнал Ивана-царевича.
      — Нашёл ли перстень, Булат-молодец?
      — Нашёл, Ненаглядная Красота.
      Вот ехали-ехали, — настигла их тёмная ночь. Раскинули они белый шатёр. Ненаглядная Красота в шатре легла. Булат-молодец у порога спит, Иван-царевич на карауле стоит.
      Стоял-стоял Иван-царевич, утомился, начал клонить его сон; он присел у шатра и заснул богатырским сном.
      Откуда ни возьмись, налетел Кащей Бессмертный, унёс Ненаглядную Красоту, только ленточку из косы на земле оставил.
      На заре очнулся Иван-царевич, видит: нет Ненаглядной Красоты, только ленточка на земле лежит. Стал Иван-царевич горько плакать, громко рыдать.
      Проснулся Булат-молодец и спрашивает:
      — О чём ты, Иван-царевич, плачешь, слёзы льёшь?
      — Как мне не плакать? Кто-то унёс Ненаглядную Красоту.
      — Как же ты на карауле стоял?
      — Да я стоял, а меня сон сморил.
      — Ну, после драки кулаками не машут. Знаю я, кто это сделал, — Кащей Бессмертный. Нам его смерть три года искать. Смерть его в яйце, то яйцо в утке, та утка в колоде, а колода по синему морю плавает.
      Ну что поделаешь? Пошли названые братья к синему морю, они день едут и месяц бредут; они год шагают и другой провожают; истомились, устали, изголодались.
      Вдруг летит ястреб. Иван-царевич схватил тугой лук.
      — Эх, ястреб, я тебя застрелю да с голоду сырым съем.
      — Не ешь меня, Иван-царевич; в нужное время я тебе пригожусь.
      Видит Булат-молодец: бежит медведь.
      — Эх, Мишка-медведь, я тебя убью да сырым съем.
      — Не ешь меня, Булат-молодец; в нужное время я тебе пригожусь.
      Пошли дальше; дошли до синего моря, глядь — на берегу щука трепещется.
      — А, щука зубастая, попалась! Мы тебя сырком съедим!
      — Не ешьте меня, молодцы, лучше в море бросьте! В нужное время я вам пригожусь.
      Вдруг синее море всколыхнулось, взволновалось, стало берега заливать. Налетела волна высокая, вынесла на берег дубовую колоду. Прибежал медведь, поднял колоду да как хватит оземь — колода развалилась, вылетела оттуда утка и взвилась высоко-высоко. Вдруг, откуда ни возьмись, — налетел ястреб, поймал утку, разорвал её пополам. Выпало из утки яйцо — да прямо в море; тут подхватила его щука, подплыла к берегу и отдала Ивану-царевичу. Царевич положил яйцо за пазуху, и пошли молодцы к Кащею Бессмертному.
      Приходят к нему во двор, и встречает их Ненаглядная Красота, горько плачет, Ивана-царевича целует, к плечу припадает, Булата-молодца обнимает; а Кащей Бессмертный сидит у окна и ругается:
      — Хочешь ты отнять у меня Ненаглядную Красоту, так тебе, царевичу, живому не быть.
      — Ты сам у меня невесту отнял.
      Вынул Иван-царевич из-за пазухи яйцо, показал Кащею.
      — А это что?
      У Кащея свет в глазах помутился; тотчас он присмирел, покорился. Иван-царевич переложил яйцо с руки на руку — Кащея Бессмертного из угла в угол бросил. Булат-молодец подхватил яйцо да и смял совсем; тут Кащею и смерть пришла. «Взяли на конюшне трёх лошадей и в путь отправились.
      Долго ли, коротко ли они ехали, — настигла их тёмная ночь; раскинули они белый шатёр. Ненаглядная Красота в шатре легла, Иван-царевич у порога спит. Булат-молодец на карауле стоит.
      Ополночь прилетели двенадцать голубиц, ударили крыло в крыло и закричали:
      — Ну, Булат-молодец да Иван-царевич! Убили вы нашего брата, увезли нашу невестушку; не будет и вам добра: как приедет Иван-царевич домой, велит вывести свою собаку любимую, — она вырвется у псаря и разорвёт царевича. А кто это слышит да ему скажет, станет по колено каменный.
      Только прокричали и прочь улетели, — налетели двенадцать воронов.
      — Не будет вам, молодцы, добра: как приедет Иван-царевич домой, велит вывести своего любимого коня — и убьёт конь царевича до смерти. А кто это слышит да ему скажет, тот будет по пояс каменный.
      Только прокричали — наползли шипучие гады.
      — Погладит царевич любимую корову, а та его забодает, убьёт до смерти. А кто это слышит да царевичу скажет, тот весь будет каменный.
      Уползли гады восвояси, а Булат-молодец стоит и горькие слёзы льёт.
      Утром-светом поехали дальше.
      Долго ли, коротко ли, — приехал царевич домой и женился на Ненаглядной Красоте.
      Вот неделя прошла; говорит царевич молодой жене:
      — Покажу я тебе мою любимую собаку.
      Булат-молодец взял свою саблю и стал у крыльца. Вот ведут собачку, она вырвалась у псаря, прямо на крыльцо бежит, а Булат махнул саблей, разрубил собаку пополам. Иван-царевич на него разгневался, да за старую службу промолчал — ничего не сказал.
      На другой день приказал царевич вывести своего любимого коня. Конь перервал аркан, вырвался у конюха, поскакал прямо к золотому крыльцу. Тут Булат-молодец выхватил саблю острую, отрубил коню голову. Тут Иван-царевич сильно разгневался, приказал было схватить его и повесить, а Ненаглядная Красота не дала.
      — Старую службу вовек не забудь. Кабы не он, ты бы меня никогда не достал.
      На третий день приказал Иван-царевич привести любимую корову, а Булат-молодец и ей голову срубил.
      Тут Иван-царевич так разгневался, что никого и слушать не стал, позвал палача срубить голову Булату-молодцу.
      Ах, Иван-царевич! Иван-царевич! Коли ты хочешь меня казнить, так лучше я сам помру. Позволь только три речи сказать.
      Рассказал Булат-молодец, как прилетели, двенадцать голубиц и что ему говорили, — и окаменел по колено...
      Рассказал про двенадцать воронов, — окаменел по пояс... Рассказал про двенадцать гадов, — стал белым камнем горючим.
      Горько плакал Иван-царевич, лила слёзы Ненаглядная Красота. Поставили они белый камень в особой горнице, каждый день ходили туда и горько плакали.
      Много прошло годов.
      Как-то плакал Иван-царевич над белым камнем горючим и вдруг слышит из камня голос:
      — Что ты плачешь, рыдаешь?! Мне и так тяжело.
      Как мне не плакать! Верного друга я сгубил.
      — Можешь, Иван-царевич, меня спасти: есть у тебя двое любимых детей, отведи их в лес дремучий лютым зверям на съедение.
      Закручинился Иван-царевич. Рассказал он обо всём, что слышал, Ненаглядной Красоте; потужили они, погоревали, горько поплакали, завели своих милых детушек в дремучий лес, там оставили. Приехали домой и видят: стоит перед ними Булат-молодец краше прежнего. Обнимают его муж с женой, радуются, а сами горькие слёзы роняют.
      — Что? Аль жалко любимых детушек?
      — Жаль, Булат-молодец, да перед тобой душа чиста.
      — Не горюйте, — говорит Булат-молодец, — раньше времени. Пойдём-ка в лес, поглядим, что там с детками делается.
      Пошли они в лес и видят — спят ребята под кустиком, а матушка-медведица их тёплым мхом укрывает, а лиса от них мух отгоняет. Живы-здоровы детки любимые!
      Ох, и был тут пир на весь мир: три дня, три недели, три месяца.
     
     
      ИВАН-ЦАРЕВИЧ И СЕРЫЙ ВОЛК
     
      Жил-был царь Берендей, у него было три сына; младшего звали Иваном.
      И был у царя сад великолепный; росла в том саду яблонька с золотыми яблоками.
      Стал кто-то царский сад посещать, золотые яблоки воровать. Царю жалко стало свой сад. Посылает он туда караулы. Никакие караулы не могут уследить похитчика.
      Царь перестал и пить и есть, затосковал.
      Сыновья отца утешают:
      — Дорогой наш батюшка, не печалься, мы сами станем сад караулить.
      Старший сын говорит:
      — Сегодня моя очередь, пойду стеречь сад от похитчика.
      Отправился старший сын. Сколько ни ходил с вечеру, никого не уследил, припал на мягкую траву и уснул.
      Утром царь его спрашивает:
      — Ну-ка, не обрадуешь ли меня: не видал ли ты похитчика?
      Нет, родимый батюшка, всю ночь не спал, глаз не смыкал, а никого не видал.
      На другой день пошёл средний сын караулить и тоже проспал всю ночь, а наутро сказал, что не видал похитчика.
      Наступило время младшего брата идти стеречь. Пошёл Иван-царевич стеречь отцов
      сад и даже присесть боится, не то что прилечь. Как его сон задолит1, он росой умоется, сон и прочь с глаз.
      1 Задолит — начнёт клонить, начнёт одолевать.
      Половина ночи прошла, ему и чудится: в саду свет. Светлее и светлее. Весь сад осветило. Он видит — на яблоню села Жар-птица и клюёт золотые яблоки.
      Иван-царевич тихонько подполз к яблоне, поймал птицу за хвост. Жар-птица встрепенулась и улетела, осталось у него в руке одно перо от её хвоста.
      Наутро приходит Иван-царевич к отцу.
      — Ну что, дорогой мой Ваня, не видал ли ты похитчика?
      — Дорогой батюшка, поймать не поймал, а проследил, кто наш сад разоряет. Вот от похитчика память вам принёс. Это, батюшка, Жар-птица.
      Царь взял это перо и с той поры стал пить и есть, и печали не знать. Вот в одно прекрасное время ему и раздумалось об этой об Жар-птице.
      Позвал он сыновей и говорит им:
      Дорогие мои дети, оседлали бы вы добрых коней, поездили бы по белу свету, места познавали, не напали бы где на Жар-птицу.
      Дети отцу поклонились, оседлали добрых коней и отправились в путь-дорогу; старший — в одну сторону, средний — в другую, а Иван-царевич — в третью сторону.
      Ехал Иван-царевич долго ли, коротко ли. День был летний. Приустал Иван-царевич, слез с коня, спутал его, а сам свалился спать.
      Много ли, мало ли времени прошло, пробудился Иван-царевич, видит — коня нет. Пошёл его искать, ходил, ходил и нашёл своего коня — одни кости обглоданные.
      Запечалился Иван-царевич: куда без коня идти в такую даль?
      «Ну что же, — думает, — взялся — делать нечего».
      И пошёл пеший. Шёл, шёл, устал до смерточки. Сел на мягкую траву и пригорюнился, сидит. Откуда ни возьмись, бежит к нему Серый волк:
      — Что, Иван-царевич, пригорюнился, голову повесил?
      — Как же мне не печалиться, Серый волк? Остался я без доброго коня.
      — Это я,Иван-царевич, твоего коня съел... Жалко мне тебя! Расскажи, зачем вдаль поехал, куда путь держишь!
      — Послал меня батюшка поездить по белу свету, найти Жар-птицу.
      — Фу, фу, тебе на своём добром коне в три года не доехать до Жар-птицы. Я один знаю, где она живёт. Так и быть — коня твоего съел, буду тебе служить верой-правдой. Садись на меня да держись крепче.
      Сел Иван-царевич верхом. Серый волк и поскакал — синие леса мимо глаз пропускает, озёра хвостом заметает. Долго ли, коротко ли, добегают они до высокой крепости.
      Серый волк и говорит:
      — Слушай меня, Иван-царевич, запоминай: полезай через стену, не бойся — час удачный, все сторожа спят. Увидишь в тереме окошко, на окошке стоит золотая клетка, а в клетке сидит Жар-птица. Ты птицу возьми, за пазуху положи, да смотри — клетки не трогай.
      Иван-царевич через стену полез, увидел этот терем — на окошке стоит золотая клетка, в клетке сидит Жар-птица. Он птицу взял, за пазуху положил, да засмотрелся на клетку. Сердце его и разгорелось: «Ах какая — золотая, драгоценная! Как такую не взять?» — и забыл, что волк ему наказывал. Только дотронулся до клетки, пошёл по крепости звук; трубы затрубили, барабаны забили, сторожа пробудились, схватили Ивана-царевича и повели его к царю Афрону.
      Царь Афрон разгневался и спрашивает:
      — Чей ты, откуда?
      — Я царя Берендея сын, Иван-царевич.
      — Ай, срам какой! Царский сын да пошёл воровать!
      — А что же, когда ваша птица летала, наш сад разоряла?
      — А ты бы пришёл ко мне, по совести попросил, я бы её так отдал из уважения к твоему родителю, царю Берендею. А теперь по всем городам пущу нехорошую славу про вас... Ну, да ладно, сослужишь мне службу, я тебя прощу. В таком-то царстве у царя Кус-мана есть конь златогривый. Приведи его ко мне, тогда отдам тебе Жар-птицу с клеткой.
      Загорюнился Иван-царевич, идёт к Серому волку. А волк ему:
      — Я же тебе говорил, не шевели клетку. Почему не слушал мой наказ?
      — Ну, прости же ты меня, прости, Серый Волк.
      — То-то, прости... Ладно, садись на меня. Взялся за гуж, не говори, что не дюж...
      Опять поскакал Серый волк с Иваном-царевичем. Долго ли, коротко ли, добегают они до той крепости, где стоит конь златогривый.
      — Полезай, Иван-царевич, через стену, сторожа спят, иди на конюшню, бери коня, да смотри — уздечку не трогай.
      Иван-царевич перелез в крепость, там все сторожа спали, зашёл на конюшню, поймал коня златогривого, да позарился на уздечку — она золотая, дорогими камнями убрана; в ней златогривому коню только и гулять.
      Иван-царевич дотронулся до уздечки — пошёл звук по всей крепости; трубы затрубили, барабаны забили, сторожа проснулись, схватили Ивана-царевича и повели к царю Кусману.
      — Чей ты, откуда?
      — Я Иван-царевич.
      — Эка, за какие глупости взялся — коня воровать! На это и простой мужик не согласится. Ну ладно, прощу тебя, Иван-царевич, если сослужишь мне службу. У царя Далмата есть дочь Елена Прекрасная. Похить её, привези ко мне, подарю тебе златогривого коня с уздечкой.
      Ещё пуще пригорюнился Иван-царевич, пошёл к Серому волку.
      — Говорил я тебе, Иван-царевич, не трогай уздечку. Не послушал ты моего наказа.
      — Ну, прости же меня, прости, Серый волк.
      — То-то, прости... Да уж ладно, садись ко мне на спину.
      Опять поскакал Серый волк с Иваном-царевичем. Добегают они до царя Далмата. У него в крепости в саду гуляет Елена Прекрасная с мамушками, нянюшками. Серый волк говорит:
      — В этот раз я тебя не пущу. А ты ступай обратно путём-дорогой, я тебя скоро нагоню.
      Иван-царевич пошёл обратно путём-дорогой, а Серый волк перемахнул через стену — да в сад. Засел за куст и глядит: Елена Прекрасная вышла со своими мамушками, нянюшками. Гуляла, гуляла и только приотстала от мамушек и нянюшек, Серый волк ухватил Елену Прекрасную, перекинул через спину — и наутёк.
      Иван-царевич идёт путём-дорогой, вдруг настигает его Серый волк, на нём сидит Елена Прекрасная. Обрадовался Иван-царевич, а Серый волк ему:
      — Садись на меня скорей, как бы за нами погони не было.
      Помчался Серый волк с Иваном-царевичем, с Еленой Прекрасной обратной дорогой — синие леса мимо глаз пропускает, реки, озёра хвостом заметает. Долго ли, коротко ли, добегают они до царя Кусмана. Серый волк спрашивает:
      — Что, Иван-царевич, приумолк, пригорюнился?
      — Да как же мне, Серый волк, не печалиться! Как расстанусь с такой красотой? Как Елену Прекрасную на коня буду менять?
      Серый волк отвечает:
      — Не разлучу я тебя с такой красотой — спрячем её где-нибудь, а я обернусь Еленой Прекрасной, ты и веди меня к царю.
      Тут они Елену Прекрасную спрятали в лесной избушке. Серый волк перевернулся через голову и сделался точь-в-точь Еленой Прекрасной. Повёл его Иван-царевич к царю Кус-ману. Царь обрадовался, стал его благодарить.
      — Спасибо, тебе, Иван-царевич, что достал мне невесту. Получай златогривого коня с уздечкой.
      Иван-царевич сел на этого коня и поехал за Еленой Прекрасной. Взял её, посадил на коня, и едут они путём-дорогой.
      А царь Кусман устроил свадьбу, пировал весь день до вечера, а как надо было спать ложиться, повёл он Елену Прекрасную в спальню, да только лёг на кровать, глядит — волчья морда вместо молодой жены. Царь со страху свалился с кровати, а волк прочь удрал.
      Нагоняет Серый волк Ивана-царевича и спрашивает:
      — О чём задумался, Иван-царевич?
      — Как же мне не думать? Жалко расставаться с таким сокровищем — конём златогривым, менять его на Жар-птицу.
      — Не печалься, я тебе помогу.
      Вот доезжают они до царя Афрона. Волк и говорит:
      — Этого коня и Елену Прекрасную ты спрячь, а я обернусь конём златогривым, ты меня и веди к царю Афрону.
      Спрятали они Елену Прекрасную и златогривого коня в лесу. Серый волк перекинулся через спину, обернулся златогривым конём. Иван-царевич повёл его к царю Афрону. Царь обрадовался и отдал ему Жар-птицу с золотой клеткой.
      Иван-царевич вернулся пеший в лес, посадил Елену Прекрасную на златогривого коня, взял золотую клетку с Жар-птицей и поехал путём-дорогой в родную сторону.
      А царь Афрон велел подвести к себе дарёного коня и только хотел сесть на него — конь обернулся Серым волком. Царь, со страху, где стоял, там и упал, а Серый волк пустился наутёк и скоро догнал Ивана-царевича.
      — Теперь прощай, мне дальше идти нельзя.
      Иван-царевич слез с коня и три раза поклонился до земли, с уважением отблагодарил Серого волка. А тот и говорит:
      — Не навек прощайся со мной, я ещё тебе пригожусь.
      Иван-царевич думает: «Куда же ты ещё пригодишься? Все желанья мои исполнены». Сел на златогривого коня и опять поехали они с Еленой Прекрасной, с Жар-птицей. Доехали они до своих краёв, вздумалось ему пополдне-вать. Было у него с собой немного хлебушка. Ну, они поели, ключевой воды попили и легли отдыхать.
      Только Иван-царевич заснул, наезжают на него его братья. Ездили они по другим землям, искали Жар-птицу, вернулись с пустыми руками.
      Наехали и видят — у Ивана-царевича всё добыто. Вот они и сговорились:
      — Давай убьём брата, добыча вся будет наша.
      Решились и убили Ивана-царевича. Сели на златогривого коня, взяли Жар-птицу, посадили на коня Елену Прекрасную и устрашили её:
      — Дома не сказывай ничего!
      Лежит Иван-царевич мёртвый, над ним уж вороны летают. Откуда ни возьмись, прибежал, Серый волк и схватил ворона с воронёнком.
      — Ты лети-ка, ворон, за живой и мёртвой водой. Принесёшь мне живой и мёртвой воды, тогда отпущу твоего воронёнка.
      Ворон, делать нечего, полетел, а волк держит его воронёнка. Долго ли ворон летал, коротко ли, принёс он живой и мёртвой воды. Серый волк спрыснул мёртвой водой раны Ивана-царевича, раны зажили; спрыснул его живой водой — Иван-царевич ожил.
      — Ох, крепко же я спал...
      — Крепко ты спал, — говорит Серый волк. — Кабы не я, совсем бы не проснулся. Родные братья тебя убили и всю добычу твою увезли. Садись на меня скорей.
      Поскакали они в погоню и настигли обоих братьев. Тут их Серый волк растерзал и клочки по полю разметал.
      Иван-царевич поклонился Серому волку и простился с ним навечно.
      Вернулся Иван-царевич домой на коне златогривом, привёз отцу своему Жар-птицу, а себе — невесту, Елену Прекрасную.
      Царь Берендей обрадовался, стал сына спрашивать. Стал Иван-царевич рассказывать, как помог ему Серый волк достать добычу, да как братья убили его сонного, да как Серый волк их растерзал.
      Погоревал царь Берендей и скоро утешился. А Иван-царевич женился на Елене Прекрасной, и стали они жить, поживать да горя не знать.
     
     
      МАРЬЯ МОРЕВНА
     
      В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Иван-царевич. У него было три сестры: одна Марья-царевна, другая Ольга-царевна, третья Анна-царевна.
      Отец и мать у них померли. Умирая, они сыну наказывали:
      «Кто первый за твоих сестёр станет свататься, за того и отдавай — при себе не держи долго».
      Царевич похоронил родителей и с горя пошёл с сёстрами во зелёный сад погулять.
      Вдруг находит на небо туча чёрная, встаёт гроза страшная.
      — Пойдёмте, сестрицы, домой, — говорит Иван-царевич.
      Только пришли во дворец — как грянул гром, раздвоился потолок, и влетел к ним в горницу ясен сокол. Ударился сокол об пол, сделался добрым молодцем и говорит:
      — Здравствуй, Иван-царевич, прежде я гостем ездил, а теперь пришёл сватом; хочу у тебя Марью-царевну посватать.
      — Коли люб ты сестрице, я её не жу — пусть идёт!
      Марья-царевна согласилась. Сокол женился и унёс её в своё царство.
      Дни идут за днями, часы бегут за часами — целого года как не бывало. Пошёл Иван-Царевич с двумя сёстрами во зелёный сад погулять. Опять встаёт туча с вихрем, с молнией.
      — Пойдёмте, сестрицы, домой, — говорит царевич.
      Только пришли во дворец — как ударил гром, распалась крыша, раздвоился потолок, и влетел орёл. Ударился орёл об пол и сделался добрым молодцем.
      — Здравствуй, Иван-царевич, прежде я гостем ездил, а теперь пришёл сватом.
      И посватал Ольгу-царевну.
      Отвечает Иван-царевич:
      — Если ты люб Ольге-царевне, то пусть за тебя идёт; я с неё воли не снимаю.
      Ольга-царевна согласилась и вышла за орла замуж.
      Орёл подхватил её и унёс в своё царство.
      Прошёл ещё один год. Говорит Иван-царевич своей младшей сестрице:
      — Пойдём, во зелёном саду погуляем.
      Погуляли немножко, опять встаёт туча с вихрем, с молнией.
      — Вернёмся, сестрица, домой!
      Вернулись домой, не успели сесть — как ударил гром, раздвоился потолок, и влетел ворон. Ударился об пол и сделался добрым молодцем. Прежние были хороши собой, а этот ещё лучше.
      — Ну, Иван-царевич, прежде я гостем ходил, а теперь пришёл сватом, отдай за меня Анну-царевну.
      — Я с сестрицы воли не снимаю; коли ты полюбился ей, пусть идёт за тебя.
      Вышла за ворона Анна-царевна, и унёс он её в своё государство.
      Остался Иван-царевич один. Целый год жил без сестёр, и сделалось ему скучно.
      — Пойду, — говорит, — искать сестриц.
      Собрался в дорогу, шёл-шёл и видит — лежит в поле рать — сила побитая. Спрашивает Иван-царевич:
      — Коли есть тут жив человек — отзовись, кто побил это войско великое?
      Отозвался ему жив человек:
      — Всё это войско великое побила Марья Моревна, прекрасная королевна.
      Пустился Иван-царевич дальше, наезжал на шатры белые, выходила к нему навстречу Марья Моревна, прекрасная королевна.
      — Здравствуй, царевич, куда тебя бог несёт — по воле иль по неволе?
      Отвечает ей Иван-царевич:
      — Добрые молодцы по неволе не ездят.
      — Ну, коли дело не к спеху, погости у меня в шатрах.
      Иван-царевич тому и рад; две ночи в шатрах ночевал. Полюбился Марье Моревне и женился на ней.
      Марья Моревна, прекрасная королевна, взяла его с собой в своё государство; пожили они вместе сколько-то времени, и вздумалось королевне на войну собираться. Покидает она на Ивана-царевича всё хозяйство и приказывает:
      — Везде ходи, за всем присматривай, только в этот чулан не заглядывай.
      Он не вытерпел: как только Марья Моревна уехала, тотчас бросился в чулан, отворил дверь, глянул — а там висит Кащей Бессмертный, на двенадцати цепях прикован.
      Просит Кащей у Ивана-царевича:
      — Сжалься надо мной, дай мне напиться, десять лет я здесь мучаюсь, не ел, не пил — совсем в горле пересохло.
      Царевич подал ему целое ведро воды; он выпил и ещё запросил:
      — Мне одним ведром не залить жажды, дай ещё.
      Царевич подал второе ведро. Кащей выпил и запросил третье, а как выпил третье ведро — взял свою прежнюю силу, тряхнул цепями и сразу все двенадцать порвал.
      — Спасибо, Иван-царевич, — сказал Кащей Бессмертный, — теперь тебе никогда не видать Марьи Моревны, как ушей своих.
      И страшным вихрем вылетел в окно, нагнал на дороге Марью Моревну, прекрасную королевну, подхватил её и унёс к себе.
      А Иван-царевич горько заплакал, снарядился и пошёл в путь-дорогу.
      «Что ни будет, а разыщу Марью Моревну!».
      Идёт день, идёт другой, на рассвете третьего дня видит чудесный дворец. У дворца дуб стоит, на дубу ясен сокол сидит. Слетел сокол с дуба, ударился оземь, обернулся добрым молодцем и закричал:
      — А, шурин мой любезный!
      Выбежала Марья-царевна, встретила Ивана-царевича радостно, стала про его здоровье расспрашивать, про своё житьё-бытьё рассказывать. Погостил у них Иван-царевич три дня и говорит:
      — Не могу у вас гостить долго: я иду искать жену мою Марью Моревну, прекрасную королевну.
      — Трудно тебе сыскать её, — отвечает сокол. — Оставь здесь на всякий случай свою серебряную ложку: будем на неё смотреть, про тебя вспоминать.
      Иван-царевич оставил у сокола свою серебряную ложку и пошёл в дорогу.
      Шёл он день, шёл другой, на рассвете третьего видит дворец ещё лучше первого; возле дворца дуб стоит, на дубу орёл сидит.
      Слетел орёл с дерева, ударился оземь, обернулся добрым молодцем и закричал:
      — Вставай, Ольга-царевна, милый наш братец идёт!
      Ольга-царевна тотчас прибежала, стала его целовать-обнимать, про здоровье расспрашивать, про своё житьё-бытьё рассказывать. Иван-царевич погостил у них три денёчка и говорит:
      — Дольше гостить мне некогда: я иду искать мою жену Марью Моревну, прекрасную королевну.
      Отвечает орёл:
      — Трудно тебе сыскать её, оставь у нас серебряную вилку, будем на неё смотрето, тебя вспоминать.
      Он оставил серебряную вилку и пошёл в дорогу.
      День шёл, другой шёл, на рассвете третьего видит дворец лучше первых двух; возле дворца стоит дуб, на дубу ворон сидит.
      Слетел ворон с дуба, ударился оземь, обернулся добрым молодцем и закричал:
      — Анна-царевна, поскорей выходи, наш братец идёт!
      Выбежала Анна-царевна, встретила его радостно, стала целовать-обнимать, про здоровье расспрашивать, про своё житьё-бытьё рассказывать.
      Иван-царевич погостил у них три денёчка и говорит:
      — Прощайте, пойду жену искать, Марью Моревну, прекрасную королевну.
      Отвечает ворон:
      — Трудно тебе сыскать её; оставь-ка у нас серебряную табакерку: будем на неё смотреть, тебя вспоминать.
      Царевич отдал серебряную табакерку, попрощался и пошёл в дорогу.
      День шёл, другой шёл, а на третий добрался до Марьи Моревны.
      Увидела она своего милого, бросилась к нему на шею, залилась слезами и промолвила:
      — Ах, Иван-царевич, зачем ты меня не послушался — посмотрел в чулан и выпустил Кащея Бессмертного.
      — Прости, Марья Моревна, не вспоминай старого, лучше поедем со мной, пока не видать Кащея Бессмертного; авось не догонит.
      Собрались и уехали. А Кащей на охоте был; к вечеру он домой ворочается, под ним добрый конь спотыкается.
      — Что ты, несытая кляча, спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду?
      Отвечает конь:
      — Иван-царевич приходил, Марью Моревну увёз.
      — А можно ли их догнать?
      — Можно пшеницы насеять, дождаться, пока она вырастет, сжать её, смолотить, в муку обратить, пять печей хлеба.наготовить, тот хлеб поесть, да тогда в догонь ехать — и то поспеем.
      Кащей поскакал, догнал Ивана-царевича.
      — Ну, — говорит, — первый раз тебя прощаю за твою доброту, что водой меня напоил; и в другой раз прощу, а в третий, — берегись — на куски изрублю.
      Отнял у него Марью Моревну и увёз, а Иван-царевич сел на камень и заплакал.
      Поплакал-поплакал и опять воротился назад за Марьей Моревной. Кащея Бессмертного дома не случилось.
      — Поедем, Марья Моревна.
      — Ах, Иван-царевич, он нас догонит.
      — Пускай догонит; мы хоть часок-другой проведём вместе!
      Собрались и уехали.
      Кащей Бессмертный домой возвращается, под ним добрый конь спотыкается.
      — Что ты, несытая кляча, спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду?
      — Иван-царевич приходил, Марью Моревну с собой взял.
      — А можно ли догнать их?
      — Можно ячменю насеять, подождать, пока он вырастет, сжать, смолотить, пива наварить, допьяну напиться, до отвалу выспаться, да тогда в догонь ехать — и то поспеем.
      Кащей поскакал, догнал Ивана-царевича.
      — Ведь я же говорил, что тебе не видать Марьи Моревны, как ушей своих.
      Отнял её и увёз к себе.
      Остался Иван-царевич один, поплакал-поплакал и опять воротился за Марьей Моревной; на ту пору Кащея дома не случилось.
      — Поедем, Марья Моревна.
      — Ах, Иван-царевич, ведь он догонит, тебя в куски изрубит!
      — Пускай изрубит, я без тебя жить не могу!
      Собрались и поехали. Кащей Бессмертный домой возвращается, под ним добрый конь спотыкается.
      — Что ты спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду?
      — Иван-царевич приходил, Марью Моревну с собой взял.
      Кащей поскакал, догнал Ивана-царевича, изрубил его в мелкие куски и сложил в смоляную бочку; взял эту бочку, скрепил железными обручами и бросил в синее море, а Марью Моревну к себе увёз.
      В то самое время у зятьёв Ивана-царевича серебро почернело.
      — Ах, — говорят они, — видно, беда приключилась!
      Орёл бросился на сине море, схватил и вутащил бочку на берег. Сокол полетел за живою водою, а ворон за мёртвою.
      Слетелись все трое в одно место, разрубили бочку, вынули куски Ивана-царевича, перемыли и сложили как надобно.
      Ворон брызнул мёртвой водою — тело срослось. Сокол брызнул живою водою — Иван-царевич вздрогнул, встал и говорит:
      — Ах, как я долго спал!
      — Ещё бы больше проспал, если б не мы, — отвечали зятья.
      — Пойдём теперь к нам в гости.
      — Нет, братцы, я пойду искать Марью Моревну.
      Приходит к ней и просит:
      — Разузнай у Кащея Бессмертного, где он достал себе такого доброго коня.
      Вот Марья Моревна улучила добрую минуту и стала Кащея выспрашивать. Кащей сказал:
      — За тридевять земель, в тридесятом царстве, за огненной рекою живёт Баба-яга. У ней есть такая кобылица, на которой она каждый день вокруг света облетает. Много у неё и других славных кобылиц. Я у неё три дня пастухом был, ни одной кобылицы не упустил, и за то Баба-яга дала мне одного жеребёночка.
      — Как же ты через огненную реку переправился?
      — А у меня есть такой платок — как махну в правую сторону три раза, сделается высокий-высокий мост, и огонь его не достанет.
      Марья Моревна выслушала, пересказала всё Ивану-царевичу.
      И платок унесла да ему отдала.
      Иван-царевич переправился через огненную реку к Бабе-яге. Долго шёл он, не пивши, не евши. Попалась ему навстречу заморская птица с малыми детками. Иван-царевич и говорит:
      — Съем-ка я одного цыплёночка.
      — Не ешь, Иван-царевич, — просит заморская птица, — в некоторое время я пригожусь тебе.
      Пошёл он дальше: видит в лесу улей пчёл.
      — Возьму-ка я, — говорит, — сколько-нибудь медку.
      Пчелиная матка отзывается:
      — Не тронь моего мёду, Иван-царевич, в некоторое время я тебе пригожусь.
      Он не тронул и пошёл дальше; попадается ему навстречу львица со львёнком.
      — Съем я хоть этого львёнка; так есть хочется, аж тошно стало.
      — Не тронь, Иван-царевич, — просит львица, — в некоторое время я тебе пригожусь.
      — Хорошо, пусть будет по-твоему!
      Побрёл голодный. Шёл-шёл — стоит дом Бабы-яги, кругом дома двенадцать шестов, на одиннадцати шестах по человеческой голове, только один незанятый.
      — Здравствуй, бабушка!
      — Здравствуй, Иван-царевич! Почто пришёл — по своей доброй воле аль по нужде?
      — Пришёл заслужить у тебя богатырского коня.
      — Изволь, царевич, у меня ведь не год служить, а всего-то три дня. Если упасёшь моих кобылиц — дам тебе богатырского коня, а если нет, то не гневайся — торчать голове на последнем шесте.
      Иван-царевич согласился. Баба-яга его накормила-напоила и велела за дело приниматься.
      Только что выгнал он кобылиц в поле, кобылицы задрали хвосты и все врозь по лугам разбежались; не успел царевич глазами вскинуть, как они совсем пропали.
      Тут он заплакал-запечалился, сел на камень и заснул.
      Солнышко уж на закате, прилетела заморская птица и будит его:
      — Вставай, Иван-царевич, кобылицы теперь дома.
      Царевич встал, домой пошёл. А Баба-яга и шумит и кричит на своих кобылиц:
      — Зачем вы домой воротились?
      — Как же нам не воротиться, налетели птицы со всего света, чуть нам глаза не выклевали.
      — Ну, вы завтра по лугам не бегайте, а рассыпьтесь по дремучим лесам.
      Переспал ночь Иван-царевич; наутро Ба-ба-яга ему говорит:
      — Смотри, царевич, если не упасёшь кобылиц, если хоть одну потеряешь — быть твоей буйной головушке на шесте.
      Догнал он кобылиц в поле; они тотчас задрали хвосты и разбежались по дремучим лесак. Опять сел царевич на камень, плакал-плакал да и уснул. Солнышко село за лес. Прибежала львица:
      — Вставай, Иван-царевич, кобылицы все собраны.
      Иван-царевич встал и пошёл домой. Баба-яга ещё пуще прежнего и шумит и кричит на своих кобылиц:
      — Зачем домой воротились?
      — Как же нам было не воротиться? Набежали лютые звери со всего света, чуть нас совсем не разорвали.
      — Ну, вы завтра забегите в синее море.
      Опять переспал ночь Иван-царевич; наутро посылает его Баба-яга кобылиц пасти:
      — Если не упасёшь — быть твоей буйной головушке на шесте.
      Он погнал кобылиц в поле. Они тотчас задрали хвосты и забежали в синее море; стоят в воде по шею. Иван-царевич сел на камень, заплакал и уснул. Солнышко за лес село, прилетела пчёлка и говорит:
      — Вставай, царевич, кобылицы все собраны; да как воротишься домой, Бабе-яге на глаза не показывайся, поди в конюшню и спрячься за яслями. Там есть паршивый жеребёнок — в навозе валяется; ты возьми его и в глухую полночь уходи из дому.
      Иван-царевич встал, пробрался в конюшню и улёгся за яслями. Баба-яга и шумит и кричит на своих кобылиц:
      — Зачем воротились?
      — Как же нам было не воротиться? Налетело пчёл видимо-невидимо со всего света, и давай нас со всех сторон жалить до щрови.
      Баба-яга заснула, а в самую полночь Иван-царевич взял у неё паршивого жеребёнка, оседлал его, сел и поскакал. Доскакал до огненной реки, вынул заветный платочек, махнул им три раза в правую сторону — и вдруг, откуда ни возьмись, повис через реку высокий, славный мост.
      Царевич переехал по мосту и махнул платком на левую сторону только два раза — остался через реку мост тоненький-тоненький.
      Поутру пробудилась Бага-яга — паршивого жеребёнка видом не видать. Бросилась в погоню., Во весь дух на железной ступе скачет, пестом погоняет, помелом след заметает.
      Прискакала к огненной реке, взглянула и думает: «Хорош мост!»
      Поехала по мосту, только добралась до середины — мост обломился, и Баба-яга в реку свалилась; тут ей и лютая смерть приключилась.
      Иван-царевич откормил жеребёнка в зелёных лугах, стал из него чудный конь.
      Приезжает царевич к Марье Моревне. Она выбежала, бросилась к нему на шею.
      — Как тебе удалось от смерти избавиться?
      — Так и так, — говорит, — поедем со мной.
      — Боюсь, Иван-царевич, если Кащей догонит, быть тебе опять изрублену!
      — Нет, не догонит! Теперь у меня славный богатырский конь, словно птица, летит.
      Сели они на коня и поехали.
      Кащей Бессмертный домой ворочается, под ним конь спотыкается.
      — Что ты, несытая кляча, спотыкаешься? Али чуешь какую невзгоду!
      — Иван-царевич приезжал, Марью Моревну увёз.
      — А можно ли их догнать?
      — Не знаю, теперь у Ивана-царевича конь богатырский, лучше меня.
      — Нет, не утерплю, — говорит Кащей Бессмертный, — поеду в погоню!
      Долго ли, коротко ли — нагнал он Ивана-царевича, соскочил наземь и хотел было сечь его острой саблей; в те поры конь Ивана-царевича ударил со всего размаху копытом Кащея Бессмертного и размозжил ему голову, а царевич доканал его палицей.
      После того накидал царевич груду дров, развёл огонь, спалил Кащея Бессмертного на костре и самый пепел его пустил по ветру.
      Марья Моревна села на Кащеева коня, а Иван-царевич на своего, и поехали они в гости сперва к ворону, потом к орлу, а там и к соколу. Куда ни приедут, всюду встречают их с радостью.
      — Ах, Иван-царевич, а уж мы не чаяли тебя видеть. Ну, да недаром же ты хлопотал: такой красавицы, как Марья Моревна, во всём свете поискать — другой не найти!
      Погостили они, попировали и поехали в своё царство. Приехали и стали себе жить-поживать, добра наживать да медок попивать.
     
     
      СИВКА-БУРКА
     
      Жил-был старик, и было у него три сына: двое умных, а третий — Иванушка-дурачок.
      Посеял раз старик пшеницу. Добрая уродилась пшеница, да только повадился кто-то ту пшеницу мять да топтать.
      Вот старик и говорит сыновьям:
      — Милые мои дети! Стерегите пшеницу каждую ночь по очереди, поймайте мне вора!
      Настала первая ночь.
      Отправился старший сын пшеницу стеречь, да захотелось ему спать. Забрался он на сеновал и проспал до утра.
      Приходит утром домой и говорит:
      — Всю-то ночь я не спал, пшеницу стерёг! Иззяб весь, а вора не видал.
      На вторую ночь пошёл средний сын и тоже всю ночь проспал на сеновале.
      На третью ночь приходит черёд Иванушке-дурачку идти.
      Положил он пирог за пазуху, взял верёвку и пошёл. Пришёл в поле и сел на камень. Сидит, не спит, вора дожидается.
      В самую полночь прискакал на пшеницу конь — одна шерстинка серебряная, другая золотая. Бежит — земля дрожит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей пламя пышет.
      И стал тот конь пшеницу есть. Не столько ест, сколько топчет.
      Подкрался Иванушка к коню и разом накинул на шею верёвку.
      Рванулся конь изо всех сил — не тут-то было. А Иванушка вскочил на него и ухватился за гриву. Уж конь носил-носил его по чи-сту полю, скакал-скакал — и не мог сбросить!
      И стал тут конь Иванушку просить:
      — Отпусти ты меня, Иванушка, на волю! Я тебе за это великую службу сослужу.
      — Хорошо, — отвечает Иванушка, — да как я тебя потом найду?
      — А ты выйди в чистое поле, свистни три раза молодецким посвистом, гаркни богатырским покриком: «Сивка-бурка, вещий каурка, стань передо мной, как лист перед травой!» Я тут и буду.
      Отпустил коня Иванушка-дурачок и взял с него обещание пшеницы больше не есть и не топтать.
      Пришёл Иванушка поутру домой.
      — Ну, что ты там видел? — спрашивают братья.
      — Поймал я, — говорит Иванушка, — коня — одна шерстинка серебряная, другая золотая.
      — А где же тот конь?
      — Да он обещал больше не ходить в пшеницу, вот я его и отпустил.
      Не поверили Иванушке братья, посмеялись над ним вволю. Но только уж с этой ночи никто пшеницы не трогал...
      Скоро после того разослал царь гонцов по всем деревням, по всем городам клич кликать:
      — Собирайтесь, бояре да дворяне, купцы да простые крестьяне, на смотр царской дочери Елены Прекрасной! Сидит Елена Прекрасная в своём высоком тереме у окошка. Кто на своём коне до царевны доскочит да с её руки золотой перстень снимет, за того она замуж пойдёт!
      Вот в указанный день собираются братья ехать к царскому двору — не затем, чтобы самим скакать, а хоть на других посмотреть. А Иванушка-дурачок с ними просится.
      — Братья, дайте мне хоть какую лошадёнку, и я поеду посмотреть на Елену Прекрасную!
      — Куда тебе, дурню! Людей, что ли, хочешь смешить? Сиди себе на печи да золу пересыпай!
      Уехали братья, а Иванушка-дурачок и говорит братниным жёнам:
      — Дайте мне лукошко, я хоть в лес пойду — грибов наберу.
      Взял лукошко и пошёл, будто грибы собирать.
      Вышел Иванушка в чистое поле, в широкое раздолье, лукошко под кустик бросил, а сам свистнул молодецким посвистом, гаркнул богатырским покриком:
      — Сивка-бурка, вещий каурка, стань передо мной, как лист перед травой!
      Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей пламя пышет. Прибежал и стал перед Иванушкой, как вкопанный:
      — Что угодно, Иванушка?
      — Так и так, — отвечает Иванушка.
      — Ну влезай ко мне в правое ухо, в левое вылезай!
      Влез Иванушка коню в правое ухо, а в левое вылез — и стал таким молодцом, что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке сказать, ни пером описать!
      Сел на Сивку и поскакал прямо к городу.
      Нагнал он по дороге своих братьев, поравнялся с ними.
      Смотрят они на Иванушку, сами дивуются: никогда такого молодца не видели!
      Прискакал Иванушка на площадь — прямо к царскому дворцу. Смотрит — народу видимо-невидимо, а в высоком терему, у окна, сидит царевна Елена Прекрасная. На руке у неё перстень сверкает — цены ему нет! А собою она красавица из красавиц.
      Смотрят все на Елену Прекрасную, и никто не решается до неё доскочить: никому нет охоты шею ломать.
      Ударил тут Иванушка своего коня по крутым бокам... Фыркнул конь, заржал и прыгнул — только на три бревна до царевны не допрыгнул.
      Удивился народ, а Иванушка повернул Сивку и ускакал.
      Кричит народ:
      — Кто таков? Кто таков?
      А Иванушки уж и след простыл. Видели, откуда приехал, а не видели, куда уехал.
      Выехал Иванушка из города, прискакал в чистое поле, слез с коня, влез ему в левое ухо, а в правое вылез и стал по-прежнему Иванушкой-дурачком.
      Отпустил он Сивку, взял лукошко, набрал в лесу мухоморов и принёс домой.
      Рассердились братнины жёны на Ивана:
      — Какие ты, дурень, грибы принёс? Разве тебе одному их есть!
      Усмехнулся Иванушка, забрался на печь и сидит.
      Воротились домой братья и рассказывают жёнам, что они в городе видели.
      — Ну, хозяйки, какой молодец к царю приезжал! Такого мы сроду не видали. До царевны не доскочил только на три бревна.
      А Иванушка лежит на печи да посмеивается:
      — Братья, а ще я ли это там был?
      — Куда тебе, дурню, там быть! Сиди уж на печи да мух лови!
      На другой день старшие братья снова в город поехали, а Иванушка взял лукошко и пошёл за грибами.
      Вышел в чистое поле, в широкое раздолье, лукошко бросил, сам свистнул молодецким посвистом, гаркнул богатырским покриком:
      — Сивка-бурка, вещий каурка, стань передо мной, как лист перед травой!
      Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей пламя пышет.
      Прибежал и стал перед Иванушкой, как вкопанный.
      Влез Иванушка коню в правое ухо, в левое вылез и стал молодец молодцом. Вскочил и поскакал ко дворцу.
      Видит — на площади народу ещё больше прежнего. Все на царевну любуются, а скакать никто не думает: кому охота шею ломать!
      Ударил тут Иванушка своего коня по крутым бокам. Заржал Сивка-бурка, прыгнул и только на два бревна до царевнина окна не достал.
      Поворотил Иванушка Сивку и ускакал. Видели, откуда приехал, не видели, куда уехал.
      Отпустил Иванушка своего коня, а сам пошёл домой. Сел на печь, сидит, дожидается оратьев.
      Приезжают братья домой и рассказывают:
      — Ну, хозяйки, тот же молодец опять приезжал! Не доскочил до царевны только на два бревна.
      Иванушка и говорит им:
      — Братья, не я ли там был?
      — Сиди, дурень, помалкивай!..
      На третий день от царя опять клич. Братья стали собираться ехать, А Иванушка говорит:
      — Братья, дайте мне хоть плохонькую лошадёнку: поеду и я с вами!
      — Сиди дома! Только тебя там и не хватает!
      Сказали и уехали.
      Иванушка вышел в чистое поле, в широкое раздолье, свистнул молодецким посвистом, гаркнул богатырским покриком:
      — Сивка-бурка, вещий каурка, стань передо мной, как лист перед травой!
      Конь бежит, земля дрожит, из ушей дым столбом валит, из ноздрей плахмя пышет. Прибежал и стал перед Иванушкой, как вкопанный.
      Влез Иванушка коню в правое ухо, в левое вылез. Стал молодец молодцом и поскакал к царскому дворцу.
      Прискакал Иванушка к высокому терему, стегнул своего коня плёткой... Заржал конь пуще прежнего, прыгнул и — доскочил до окна!
      Поцеловал Иванушка царевну в алую щёчку, снял с её пальца дорогой перстень, повернул коня и умчался.
      Тут все зашумели, стали кричать:
      — Держи его! Лови его!
      А Иванушки и след простыл! Только его и видели!
      Отпустил он Сивку, пришёл домой. Одна рука грязной тряпкой обмотана.
      — Что это с тобой приключилось? — спрашивают братнины жёны.
      — Да вот искал грибы да сучком накололся...
      И полез Иванушка на печку.
      Вернулись братья, стали рассказывать, что и как было.
      — Ну, хозяйки, тот молодец как скакнул сегодня, так до царевны доскочил и перстень с её пальца снял!
      Иванушка сидит за трубой да знай своё:
      — Братья, а не я ли это там был?
      — Сиди, дурень, не болтай зря!
      Тут Иванушке захотелось на царевнин драгоценный перстень посмотреть.
      Как размотал он тряпку, так всю избу и осияло!
      — Перестань с огнём баловать! — кричат братья. — Ещё избу сожжёшь. Пора тебя совсем из дому прогнать!
      Ничего им Иванушка не ответил.
      Через три дня царь снова клич кликнул: чтобы весь народ, сколько ни есть в царстве, собирался к нему на пир и чтобы никто не смел дома оставаться. А кто царским пиром побрезгует — тому голову с плеч долой!
      Нечего делать, пошли братья на пир, повели с собой и Иванушку-дурачка.
      Пришли, уселись за столы дубовые, за скатерти узорчатые, пьют, едят, разговаривают.
      А Иванушка забрался за печку, в уголок, и сидит там.
      Ходит Елена Прекрасная, потчует гостей. Каждому подносит вина и мёду, а сама смотрит — нет ли у кого на руке её перстенька заветного. У кого перстень на руке — тот её жених.
      Только ни у кого перстня не видно...
      Обошла она всех, подходит к Иванушке последнему. А он за печкой сидит, платьишко на нём худое, одна рука тряпкой завязана.
      Братья глядят и думают: «Ишь ты, царевна и нашему Ивашке вина подносит!».
      А царевна подала Иванушке стакан вина да и спрашивает:
      — Зачем это у тебя, молодец, рука обвязана?
      — Ходил в лес по грибы да на сук накололся.
      — А ну-ка развяжи, покажи!
      Развязал Иванушка руку, а на пальце
      царевнин перстень заветный. Так всех и осиял!
      Обрадовалась- царевна, взяла Иванушку за руку, подвела к отцу и говорит:
      — Вот, батюшка, мой жених!
      Умылся Иванушка, причесался, оделся и стал он не Иванушкой-дурачком, а молодец молодцом, прямо и не узнаешь!
      Тут весёлым пирком, да и за свадебку!
      Я на том пиру был, мёд пил, по усам текло, а в рот не попало.
     
     
      ВАСИЛИСА ПРЕМУДРАЯ
     
      За тридевять земель, в тридесятом государстве жил-был царь с царицей. Детей у них не было, и очень они о том горевали.
      Как-то раз поехал царь в чужие земли, в дальние страны и долгое время дома не бывал. Вот стал он держать путь в своё государство, уж стал и к своей земле подъезжать. А день-то был жаркий-жаркий, солнце так и пекло! Одолела царя жажда. Только у него и думы, где бы воды выпить! И видит царь невдалеке большое озеро. Подъехал он к озеру, слез с коня, прилёг на берегу и давай глотать студёную воду. Пьёт и не ждёт беды. Вдруг кто-то ухватил его за бороду и тянет в озеро.
      — Пусти! — просит царь.
      — Не пущу, я царь Морской. Не смей мою воду пить!
      — Какой хочешь возьми откуп, только отпусти!
      — Давай то, чего дома не знаешь. Только смотри не обмани, а не то плохо тебе будет.
      Царь подумал, подумал, чего он дома не знает, как будто всё знает, — и согласился.
      Потянул царь бороду — никто не держит. Встал с земли, сел на коня и поехал восвояси.
      Вот приезжает домой, а дома-то у него новость: царица сына родила — Ивана-царевича. Встречает царя такая радостная.
      А царь, как взглянул на своё милое детище, так и залился горькими слезами. Рассказал он жене, как и что с ним было, поплакали они вместе, да ведь слезами делу не поможешь.
      Стали они жить по-старому.
      А Иван-царевич растёт себе да растёт, славно тесто на опаре, — не по дням, а по часам, и вырос молодец молодцом.
      «Сколько ни держать при себе, — думает царь, — а придётся отдавать сына Морскому царю».
      И рассказал Ивану-царевичу, как у него с Морским царём было условлено.
      — Ну что ж! Ведь слова назад не воротишь! — сказал сын. — Пойду-ка я к Морскому царю, авось не пропаду.
      Простился Иван-царевич с отцом, с матерью и пошёл из дому.
      Долго ли, коротко ли шёл, а только очутился он возле большого озера и прилёг отдохнуть на берегу под смородинным кустом.
      Вдруг прилетели двенадцать голубиц, ударились о сыру землю, обернулись красными девицами, красавицами писаными, и стали в озере купаться. Играют, плещутся, смеются, песни поют. А вслед за ними прилетела тринадцатая голубица; ударилась о сырую землю, обернулась красной девицей и пошла купаться. И была она всех пригожее, всех красивее! Подкрался Иван-царевич тихонько и схватил её белые крылышки — чтобы не улетела от него красавица девица.
      Вот вышли из воды тринадцать девушек, хватились — нет у одной белых крылышек! Бросились искать. Искали, искали — не видать нигде. Знать, унёс кто-то.
      — Не ищите, милые сестрицы! Улетайте домой! Я сама виновата — недосмотрела, сама и отвечать буду.
      Двенадцать сестриц — красных девиц ударились о сыру землю, сделались голубицами, взмахнули крылышками и полетели прочь.
      Осталась тринадцатая девица-красавица
      одна. Осмотрелась она кругом и промолвила:
      — Кто бы ни был тот, у кого мои крылышки, выходи сюда. Коли старый человек — будешь мне родным батюшкой, коли средних лет — будешь братцем любимым, коли ровня мне будешь, милый друг, пойду за тебя замуж.
      Только сказала последнее слово, показался Иван-царевич и отдал ей крылышки. Подарила она ему золотое колечко и говорит:
      — Ах, Иван-царевич! Что давно не приходил? Морской царь на тебя гневается. Вот дорога, что ведёт в подводное царство, ступай по ней смело! Там. и меня найдёшь, ведь я дочь Морского царя — Василиса Премудрая.
      Обернулась Василиса Премудрая голубкою и улетела. А Иван-царевич отправился в подводное царство. Видит: и там свет такой же, как у нас; и там поля и луга, и рощи зелёные, и солнышко греет. Приходит он к Морскому царю.
      Закричал на него Морской царь:
      — Что так долго не приходил? За вину твою вот тебе первая служба: построй за одну ночь большой хрустальный мост, чтоб к утру готов был. Не построишь — голова долой!
      Идёт молодец от Морского царя, слезами заливается. А Василиса Премудрая отворила окошечко в своём тереме и спрашивает:
      — О чём, добрый молодец, горюешь?
      — Ах, Василиса Премудрая, как же мне не горевать? Приказал твой батюшка за единую ночь построить хрустальный мост, а я и топор не умею в руки взять.
      — Ну, это не велика беда. Ложись-ка спать, утро вечера мудренее.
      Лёг спать Иван-царевич, а Василиса
      Премудрая вышла на крылечко и крикнула громким голосом:
      — Гей вы, слуги мои верные, постройте мне к утру хрустальный мост!
      Со всех сторон сбежались плотники-работники: кто место ровняет, кто кирпичи таскает... Скоро поставили хрустальный мост, вывели на нём узоры хитрые и разошлись по домам.
      Проснулся на заре Иван-царевич, глянул — готов хрустальный мост. Взял метлу, вышел на мост, стоит там — где подметёт, где почистит. Похвалил его Морской царь.
      — Спасибо, — говорит, — сослужил мне первую службу, сослужи и вторую. Вот тебе задача: насади к утру зелёный сад — большой да ветвистый. В саду чтобы птицы певчие распевали, на деревьях бы цветы расцветали, груши, яблоки спелые висели. Не сделаешь — голова долой.
      Идёт Иван-царевич от Морского царя, слезами заливается. Василиса Премудрая отворила окошечко и спрашивает:
      — О чём горюешь, добрый молодец?
      — Как же мне не горевать? Велел твой батюшка за единую ночь сад насадить.
      — И это не беда. Ложись спать, утро вечера мудренее.
      Иван-царевич спать лёг, а Василиса Премудрая опять вышла на крылечко и закричала громким голосом:
      — Гей вы, слуги мои верные, насадите мне к утру зелёный сад.
      Со всех сторон сбежались садовники-огородники и насадили зелёный сад; в саду птицы певчие распевают, на деревьях цветы расцветают, груши, яблоки спелые висят.
      Поутру рано встал Иван-царевич, видит — вырос за одну ночь зелёный сад. Он сейчас за метлу да в сад — где дорожку подметёт, где веточку поправит.
      Похвалил его Морской царь:
      — Спасибо, молодец, сослужил ты мне и эту службу. Выбирай себе за то невесту из тринадцати моих дочерей. Все они лицо,в лицо, волос в волос, платье в платье. Угадаешь до трёх раз одну и ту же — будет она твоей женой, не угадаешь — велю тебя казнить!
      Узнала про то Василиса Премудрая, улучила время и говорит Ивану-царевичу:
      — В первый раз я платком махну, в другой раз платье поправлю, в третий — над моей головой станет муха летать.
      Так-то и угадал царевич Василису Премудрую до трёх раз.
      Сыграли свадьбу, и остался Иван-царевич с молодой женой у Морского царя в подводном царстве.
      Ни много, ни мало прошло времени — стосковался Иван-царевич по своим родителям, захотелсь ему на свою родину, и задумал он бежать с Василисой Премудрой от Морского царя.
      — Вот это беда пришла, — говорит ему Василиса Премудрая. — Ведь если убежим мы, Морской царь разгневается, будет за нами погоня великая. А догонят — не миновать нам смерти. Надо нам как-нибудь Морского царя перехитрить.
      Дождалась Василиса Премудрая тёмной ночи, посадила по углам в своём тереме трёх кукол, вышла и двери заперла. А Иван-царевич оседлал тайком борзых коней, и помчались они с Василисой Премудрой за тридевять земель, в тридесятое государство, где жили Ивана-царевича родители.
      Утром ранёхонько приходят посланные от Морского царя к терему Василисы Премудрой, стучатся в дверь:
      — Проснитесь, пробудитесь! Вас батюшка зовёт!
      — Ещё рано, мы не выспались, приходите позже! — ответила им одна куколка.
      Вот посланные ушли, обождали час-другой и опять стучатся:
      — Не пора-время спать, пора-время вставать!
      — Погодите немного, встаём, одеваемся!
      — отвечает вторая куколка.
      В третий раз приходят посланные:
      — Царь Морской гневается, зачем так долго прохлаждаетесь!
      — Сейчас придём! — отвечает третья куколка.
      Подождали посланные и давай опять стучаться.
      Стучали-стучали — нет отклика. Выломали дверь, а в тереме пусто! Доложили царю, что нет молодых.
      Царь Морской догадался, что убежал от него Иван-царевич и Василису Премудрую увёл. Озлобился он и послал за ними погоню.
      А Василиса Премудрая с Иваном-царевичем уже далеко-далеко! Скачут без остановки, без роздыху.
      — Ну-ка, Иван-царевич, — говорит она,
      — припади к сырой земле да послушай, нет ли погони за нами?
      Иван-царевич соскочил с коня, припал ухом к сырой земле и говорит:
      — Слышу я людскую молвь и конский топ!
      — Это за нами гонят, — сказала Василиса Премудрая, и тотчас оборотила она коней зелёным лугом, добра молодца — старым пастухом, а сама сделалась смирною овечкою.
      Наезжает погоня.
      — Эй, старичок! Не видал ли ты — не проехали ли здесь добрый молодец с красной девицей?
      — Нет, люди добрые, не видел, — отвечает Иван-царевич. — Сорок лет, как пасу на этом месте, — ни одна птица мимо не пролетывала, ни один зверь мимо не прорыскивал.
      Воротилась погоня назад. Говорят Морскому царю:
      — Никого в пути не нагнали, видели только пастуха — он овечку пасёт.
      — Что ж их не схватили? Ведь это они были! — закричал Морской царь и послал новую погоню.
      А Иван-царевич с Василисой Премудрой уже давно скачут на борзых конях.
      — Иван-царевич, припади- к сырой земле да послушай, нет ли погони от Морского царя.
      Иван-царевич слез с коня, припал ухом к сырой земле и говорит:
      — Слышу я людскую молвь и конский топ!
      — Это за нами погоня! — сказала Василиса Премудрая.
      Оборотила она коней колодцем, себя — ковшиком, а Ивана-царевича стареньким старичком.
      Наезжает погоня:
      — Эй, старик! Не видал ли ты, не проходил ли здесь пастух с овечкою?
      — Нет, люди добрые, не видал; сорок лет здесь живу — ни одна птица мимо не пролетывала, ни один зверь мимо не прорыскивал.
      Повернула погоня назад. Говорят Морскому царю:
      — Нигде не нашли пастуха с овечкою. Только в пути и видели, что колодец с ковшиком да старика.
      — Что же вы колодец не разломали, старика с ковшиком не захватили? Ведь это они и были! — закричал Морской царь.
      Поскакал он сам в погоню за Иваном-царевичем и Василисой Премудрой.
      А они уже далеко уехали.
      Говорит Василиса Премудрая:
      — Иван-царевич, припади к сырой земле — не слыхать ли погони?
      Слез Иван-царевич с коня, припал ухом к сырой земле и говорит:
      — Слышу я людскую молвь и конский топ пуще прежнего!
      — Это сам Морской царь за нами скачет!
      Оборотила Василиса Премудрая коней — озером, Ивана-царевича — селезнем, а сама сделалась уткою.
      Прискакал царь Морской к озеру, узч-дал утку с селезнем и догадался, что это Василиса Премудрая с Изаном-царевичем.
      Ударился он о сыру землю и обернулся орлом. Хочет орёл убить утку и селезня — да не тут-то было: разлетится сверху, вот-вот ударит селезня, а селезень в воду нырнёт! Вот-вот ударит утку, а утка в воду нырнёт! Бился, бился, так ничего и не мог сделать! Ускакал Морской царь обратно в своё подводное царство.
      А Василиса Премудрая с Иваном-царевичем выждали доброе время и поехали своей доргой.
      Долго ли, коротко ли, приехали они за тридевять земель, в тридесятое государство.
      Встретили их там царь с царицей — Ивана-царевича родители — с превеликой радостью. Ведь уж не думали они, не гадали увидеть сына своего ненаглядного!
      У царей не мёд варить, не вино курить: в тот же день затеяли они пир пировать, гостей угощать.
      Три дня пировали на радостях. А после того стали они вместе жить, да поживать, да добра наживать.
     
     
      ПО КОЛЕНО НОГИ В ЗОЛОТЕ
     
      В некоторой царстве, в некотором государстве жил-был один старик, и было у него три дочери. Вот раз дочери пошли на озеро сорочки полоскать. А по тому озеру на лодочке плыл царь — весёлый человек — и песни пел.
      Вот старшая дочка и говорит:
      — Взял бы меня царь замуж, я бы весь мцр одним караваем хлеба накормила.
      А вторая и говорит:
      — А меня бы царь замуж взял, я бы всё войско его одним куском холста одела.
      А младшая своё:
      — Взял бы меня царь замуж, я бы принесла ему двух сыновей: по колено ноги в золоте, по локотки руки в серебре, на каждой волосинке по жемчужинке.
      Услыхал всё это царь, подъехал к ним и говорит:
      — Одевайтесь, девушки, собирайтесь, девушки, поедем со мной во дворец. Будет старшая у меня поварихой, будет средняя у меня ткачихой, а младшая любимой женой.
      Как сказано, так и сделано. У царей не пиво курить, не меды варить, честным пир-ком да за свадебку.
      Вот много ли, мало ли времени прошло, собрался царь по своим делам и в далёкие края уехал. А царица в это время сына родила. По колено ноги в золоте, по локоточ-ки руки в серебре, на каждой волосинке по жемчужинке.
      Понесла старшая сестра царевича в баню. В предбаннике ударила его по спине да и говорит:
      — Был ты царский ребёнок, будь ты серый волчонок.
      Оборотился царевич серым волчонком и в лес побежал.
      А старшая сестра грамоту пишет: «Обещалась твоя царица принести хорошего ребёнка, а принесла щенка. Я его велела в колодец бросить».
      А царь ей в ответ: «Первая вина не считается. Моей жены обижать не смей!».
      Ну, ладно, хорошо; много ли, мало ли времени прошло, — родила царица второго сына. По колено ноги в золоте, по локоточ-ки руки в серебре, на каждой волосинке по жемчужинке. Понесла его средняя сестра в баню мыть. Ударила по спине и говорит:
      — Был ты царский ребёнок, стань ты серый волчонок!
      Оборотился царевич серым волчонком и в лес побежал. А средняя сестра царю пишет: «Обещалась твоя жена принести хорошего ребёнка, а принесла щенка. Я его велела в колодец бросить».
      А царь ей в ответ:
      «Первая вина не считается, а вторая вина прощается, подождём, что дальше будет».
      Много ли, мало ли времени прошло, — родила царица третьего сына. И хорош, и бел, и румян, и на ногу резв, да мальчик как мальчик, как у всех женщин рождаются. Тут старшая сестра царю грамоту пишет:
      «Обещалась твоя жена принести хорошего ребёнка, а принесла гнилой пенёк, я его велела в печку бросить!».
      Тут ей царь в ответ:
      «Третья вина не прощается. Куда хочешь жену с глаз моих долой прогони».
      Велели большую бочку выкатить. Посадили в неё царицу с царевичем и пустили в море-океан. Бочка день плывёт и другой плывёт. Иван-царевич не по дням, а по часам растёт. Выбросила волна бочку к острову.
      Поднатужился Иван-царевич, поднапру-жился, выбил дно и на волю с матушкой вышел.
      Смотрят они — кругом голо. Людей не видать, птиц не слыхать. Идут по берегу и слёзы роняют. Вдруг видят — лежат кремень да огниво.
      — Ох, матушка, — говорит Иван-царевич, — гляди, кремень да огниво. Разожжём-ка костерок, согреемся на часок.
      Взял кремень да огниво, стал огонь высекать, а вместо огня выскочили два молодца.
      — Что прикажешь, Иван-царевич, в миг сделаем!
      Удивился Иван-царевич и говорит:
      — Чтобы мне сейчас тут, на острову, стал золотой дворец с тёплыми палатами, да чтоб кушанья были изготовлены, да пе-рйнушки взбиты, да печки стоплены. Раз, два — и готово!
      Раз, два — и готово! Встал на острове золотой дворец. В нём кушанья приготовлены, перинушки взбиты, печки стоплены. И стал Иван-царевич с матушкой там жить-поживать, добра наживать.
      Раз там ехали корабельщики, Увидели на острову: дворец, как жар горит; пристали к острову. Их царица встречает, в гости зовёт:
      — Заезжайте, корабельщики, ко мне, наесться, напиться, на моё чудо подивиться.
      Корабельщики у неё ели-пили, на чудо дивились, а оттуда поехали в царство к старому царю. Царь корабельщиков спрашивает:
      — Далеко ли, корабельщики, ездили? Что вы, корабельщики, видели?
      — Видели мы, царь, чудо великое. Был на море-океане пустынный остров. Раньше рос там дремучий лес, да разбой стоял. Нельзя было ни пешему пройти, ни конному проехать, а теперь стоит там золотой дворец, в нём живёт честная вдова со своим сыном Иванушкой.
      Удивился царь, разохался:
      — Мне бы тот дворец поглядеть, на то чудо посмотреть.
      А старшая сестра, злая лиходейка, тут и вывернись:
      — Это, царь-батюшка, не чудо, а полчудища. Вот есть чудо так чудо — золотая сосна, под ней серебряный столб, у столба кот-баюн: в праву сторону пойдёт — сказки-байки поведёт, голосом потянет — трава повянет.
      Вот поехали корабельщики обратным путём. Заезжают в золотой дворец, говорят честной вдове:
      — Много мы про твой дворец рассказывали, а нам говорят: «То чудо какое! Есть чудо в других местах — золотая сосна, под сосной серебряный столб, у столба кот-баюн: в праву сторону пойдёт — сказки-байки поведёт, голосом потянет — трава повянет».
      Тут Иван-царевич припечалился. А корабельщики в путь отправились.
      Долго ли, коротко ли — приезжают снова корабельщики. Заезжают в золотой дворец. Только стали пить, есть, веселиться, а Иван-царевич на двор пошёл, вынул кремень да огниво. Выскочили два молодца:
      — Что велишь, что желаешь, хозяин?
      — Чтоб мне через час с минуточкой была здесь золотая сосна, под ней серебряный столб, у столба кот-баюн: голосом потянет — трава повянет.
      Как сказано, так и сделано.
      Увидали корабельщики кота-баюна, разохались. Стали они в путь собираться. А Иван-царевич оборотился мушкой, им вслед полетел. Приезжают корабельщики в царство к старому царю. И Иван-царевич на плече у корабельщика сидит, всё слушает.
      Говорят корабельщики старому царю:
      — Ну, царь-батюшка, навидались мы дива чудного — золотая сосна, под ней серебряный столб, у столба кот-баюн: в праву сторону пойдёт — сказки-байки поведёт, голосом потянет — трава повянет; а то диво чудное у честной вдовы на далёком острову.
      — Вот бы мне поглядеть, — царь говорит.
      А средняя сестра тут и вывернись:
      — Это не чудо, царь-батюшка. Чудо — два паренька, два царевича — по колено ноги в золоте, по локоточки руки в серебре, на каждой волосинке по жемчужинке.
      Рассердился Иван-царевич, полетел к себе на дальний, остров. Рассказал обо всём матушке. Тут царица горько заплакала.
      — Эх, Иван-царевич, были у тебя такие братья, да извели их мои злые сёстры.
      Взял Иван-царевич кремень и огниво. Выскочили два молодца:
      — Что прикажешь, хозяин?
      — Чтобы через час с минуточкой были у меня здесь два царевича: по колено ноги в золоте, по локотки руки в серебре, на каждой волосинке по жемчужинке.
      А они ему в ответ:
      — Этого сделать, Иван-царевич, у нас силы нет: это сделать только ты сам можешь. Иди прямой дорогой в нехоженый лес, там в избушке живут два серых волка, это и есть два брата-царевича. Возьми ты с собой два пшеничных хлебца, замеси ты тесто на материнском молоке. Ухватят волки те хлебцы, станут сразу людьми. А не то они тебя съедят, белых косточек не оставят.
      Пошёл Иван-царевич к матушке. Всё ей рассказал.
      Замесила царица два пшеничных хлеба на своём молоке; взял их Иван-царевич, завернул в полотенце и в путь отправился.
      Зашёл он в лес дремучий. Нашёл старую избушку. Положил на стол два пшеничных хлебца. Сам за печку спрятался. Набежали тут два серых волка. Один говорит:
      — Фу-фу-фу, русским духом пахнет! Кто тут есть, кого бы нам съесть?
      А другой говорит:
      — Что ты, братец, погляди получше, лежат ка столе два пшеничных хлебца, это от них такой дух идёт.
      Ухватили волки по белому хлебцу, проглотили их, почуяли материнское молоко, об пол грянулись, стали царевичами: по колено ноги в золоте, по локотки руки в серебре, на каждой волосинке по жемчужинке.
      Тут Иван-царевич из-за печки вышел. Обнял их, поцеловал, всё им рассказал и домой повёл.
      Долго ли, коротко ли, — приезжают корабельщики.
      Подозвала их к себе царица.
      — Заезжайте ко мне, корабельщики, наесться, напиться, моему чуду подивиться.
      Увидели корабельщики царевичей, удивились, разохались.
      Поехали в царство к старому царю. Стали они ему про царевичей рассказывать. Тут царь не выдержал, с трона вскочил.
      — Это, верно, мои сыновья любимые. Я поеду с вами, корабельщики, на них поглядеть и себя показать.
      Как его злые сёстры ни уговаривали, — сел царь на корабль, поплыл к острову. Подъезжает корабль к острову. Видит царь
      — золотой дворец, как жар горит, у дворца золотая сосна, под сосной серебряный столб, у столба кот-баюн: в праву сторону пойдёт
      — сказки-байки поведёт, голосом потянет — трава повянет.
      Взошёл царь на крыльцо. А тут открылись двери дубовые, и вышла молодая царица, с нею Иван-царевич, да два царевича: по колено ноги в золоте, по локотки руки в серебре, на каждой волосинке по жемчужинке.
      Царь на царицу взглянул, сразу жену узнал, а царевичи ему в ноги падают.
      — Здравствуй, — говорят, — родимый батюшка!
      Уж как тут царь обрадовался! И остался он на острову жить со своей семьёй. А злых сестёр в бочку посадили, горячей смолой засмолили, в море-океан опустили. Так им и надо!
     
     
      МЕДНОЕ, СЕРЕБРЯНОЕ И ЗОЛОТОЕ ЦАРСТВА
     
      В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь. У него была жена Настасья-золотая коса и три сына: Пётр-царевич, Василий-царевич и Иван-царевич.
      Пошла раз царица со своими матушками и нянюшками прогуляться по саду. Вдруг поднялся сильный Вихрь, подхватил царицу и унёс неведомо куда. Царь запечалился, закручинился, да не знает, как ему быть.
      Вот подросли царевичи, он им и говорит:
      — Дети мои любезные, кто из вас поедет свою мать искать?
      Собрались два старших сына и поехали.
      И год их нет, и другой их нет, вот и третий год начинается... Стал Иван-царевич батюшку просить:
      — Отпусти меня, отец, матушку поискать, про старших братьев разузнать.
      — Нет, — говорит царь, — один ты у меня остался, не покидай меня, старика.
      А Иван-царевич отвечает:
      — Всё равно, позволишь — позволишь — уйду.
      Что тут делать? Отпустил его царь.
      Оседлал Иван-царевич своего доброго коня и в путь отправился.
      Ехал-ехал... Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.
      Доехал до стеклянной горы. Стоит гора высокая, верхушкой в небо упёрлась. Под горой — два шатра раскинуты: Петра-царевича да Василия-царевича.
      — Здравствуй, Иванушка! Ты куда путь держишь?
      — Матушку искать, вас догонять.
      — Эх, Иван царевич, матушкин след мы давно нашли, да на том следу ноги не стоят. Пойди-ка, попробуй на эту гору взобраться, а у нас уже моченьки нет. Мы три года внизу стоим, наверх взойти не можем.
      — Что ж, братцы, попробую.
      Полез Иван-царевич на стеклянную гору. Шаг наверх ползком, десять — вниз кубарем. Он и день лезет, и другой лезет. Все руки себе изрезал, ноги искровянил. На третьи сутки долез до верху.
      Стал на краю горы, братьям кричит:
      — Я пойду матушку отыскивать, а вы здесь оставайтесь, меня дожидайтесь три года и три месяца, а не буду в срок, так и ждать нечего. И ворон моих костей не принесёт.
      Отдохнул немного Иван-царевич и пошёл по горе.
      Шёл-шёл, шёл-шёл. Видит — медный дворец стоит. У ворот страшные змеи ка медных цепях прикованы, огнём дышат. А подле колодец, у колодца медный ковш на медной цепочке висит. Рвутся змеи к воде, да цепь коротка.
      Взял Иван-царевич ковшик, зачерпнул студёной воды, напоил змеев. Присмирели змеи, прилегли. Он и прошёл в медный дворец. Вышла к нему медного царства царевна.
      — Кто ты таков, добрый молодец?
      — Я Иван-царевич.
      — Что, Иван-царевич, своей охотой или неволей зашёл сюда?
      — Ищу свою мать — Настасью-царийу. Вихрь её сюда утащил. Не знаешь ли, где она?
      — Я-то не знаю. А вот недалеко отсюда живёт моя средняя сестра, может, она тебе скажет.
      И дала ему медный шарик.
      — Покати шарик, — говорит, — он тебе путь-дорогу до средней сестры укажет. А как победишь Вихря, смотри не забудь меня, бедную.
      — Хорошо, — Иван-царевич говорит.
      Бросил медный шарик. Шарик покатился, а царевич за ним вслед пошёл.
      Пришёл в серебряное царство. У ворот страшные змеи на серебряных цепях прикованы. Стоит колодец с серебряным ковшом.
      Иван-царевич зачерпнул воды, напоил змеев. Они улеглись и пропустили его. Выбежала серебряного царства царевна.
      — Уже скоро три года, — говорит царевна, — как держит меня здесь могучий Вихрь. Я русского духу слыхом не слыхала, видом не видала, а теперь русский дух сам ко мне пришёл. Кто ты такой, добрый молодец?
      — Я Иван-царевич.
      — Как ты сюда попал: своей охотой или неволей?
      — Своей охотой — ищу родную матушку. Пошла она в зелёный сад гулять, поднялся могучий Вихрь, умчал её неведомо куда. Не знаешь ли, где найти её?
      — Нет, не знаю. А живёт здесь недалеко старшая сестра моя, золотого царства царица — Елена Прекрасная. Может, она скажет. Вот тебе серебряный шарик. Покати его перед собой, ступай за ним следом. Да смотри, как убьёшь Вихря, не забудь меня, бедную.
      Покатил Иван-царевич серебряный шарик, сам вслед пошёл.
      Долго ли, коротко ли — видит: золотой дворец стоит, как жар горит. У ворот кишат страшные змеи, на золотых цепях прикованы. Огнём пышут. Возле колодец, у колодца золотой ковш на золотых цепях прикован.
      Иван-царевич зачерпнул воды, напоил змеев. Они улеглись, присмирели. Зашёл Иван-царевич во дворец; встречает его Елена Прекрасная — красоты царевна неописанной.
      — Кто ты таков, добрый молодец?
      — Я Иван-царевич. Ищу свою матушку — Настасью-царицу. Не знаешь ли, где найти её?
      — Как не знать? Она живёт недалеко отсюда. Вот тебе золотой шарик. Покати его по дороге — он доведёт тебя, куда надобно. Смотри же, царевич, как победишь ты Вихря, не забудь меня, бедную, возьми с собой на вольный свет.
      — Хорошо, — говорит, — красота ненаглядная.
      Покатил Иван-царевич шарик и пошёл за ним. Шёл, шёл и пришёл к такому дворцу, что ни в сказке сказать, ни пером описать — так и горит в скатном жемчуге и в камнях драгоценных. У ворот шипят шестиглавые змеи, огнём палят, жаром дышат.
      Напоил их царевич. Присмирели змеи, пропустили его во дворец. Прошёл царевич большими покоями. В самом дальнем нашёл свою матушку. Сидит она на высоком троне, в царском наряде разукрашенном, драгоценной короной увенчана. Глянул# она на гостя и вскрикнула:
      — Иванушка, сынок мой! Как ты сюда попал?!
      — За тобой пришёл, моя матушка.
      — Ну, сынок, трудно тебе будет. Великая сила у Вихря. Ну, да я тебе помогу, силы тебе прибавлю.
      Тут подняла она половицу, свела его в тайный подпол. Там стоят две кадки с водой — одна по правой руке, другая по левой.
      Говорит Настасья-царица:
      — Испей-ка, Иванушка, водицы, что по правую руку стоит.
      Иван-царевич испил.
      — Ну, что? Прибавилось в тебе силы?
      — Прибавилось, матушка. Я бы теперь весь дворец одной рукой повернул.
      — А ну, испей ещё.
      Царевич ещё испил.
      — Сколько, сынок, теперь в тебе силы?
      — Теперь захочу — весь свет поворочу.
      — Вот, сынок, и хватит. Ну-ка, переставь эти кадки с места на место. Ту, что стоит направо, отнеси на левую сторону, а ту, что налево, отнеси на правую сторону.
      Иван-царевич взял кадки, переставил с места на место.
      — Вот видишь ли, сынок: в одной кадке сильная вода, в другой — бессильная. Вихрь в бою сильную воду пьёт, оттого с ним никак не сладишь.
      Воротились они во дворец. Говорит Настасья-царица:
      — Скоро Вихрь прилетит. Ты схвати его за палицу. Да смотри не выпускай. Вихрь в небо взовьётся — и ты с ним; станет он тебя над морями, над горами высокими, над глубокими пропастями носить — а ты держись крепко, рук не разжимай. Умается Вихрь, захочет испить сильной воды, бросится к кадке, что по правой руке поставлена, а ты пей из кадки, что по левой руке...
      Только сказать успела, вдруг на дворе потемнело, всё вокруг затряслось. Налетел Вихрь, влетел в горницу. Иван-царевич к нему бросился, схватился за палицу.
      — Ты кто таков? Откуда взялся? — закричал Вихрь. — Вот я тебя съем!
      — Ну, бабка надвое сказала! Либо съешь, либо нет.
      Рванулся Вихрь в окно — да в поднебесье. Уж он носил, носил Ивана-царевича... И над горами, и над морями, и над глубокими пропастями. Не выпускает царевич из рук палицы. Весь свет Вихрь облетел. Умаялся, из сил выбился. Спустился — прямо в подпол. Подбежал к кадке, что по правой руке стояла, и давай воду пить.
      А Иван-царевич налево кинулся, тоже к кадке припал.
      Пьёт Вихрь — с каждым глотком силы теряет. Пьёт Иван-царевич — с каждой каплей силушка в нём прибывает. Сделался могучим богатырём. Выхватил острый меч и разом отсёк Вихрю голову.
      Закричали позади голоса:
      — Руби ещё! Руби ещё! А то оживёт!
      — Нет, — отвечает царевич, — богатырская рука два раза не бьёт, с одного раза всё кончает.
      Побежал Иван-царевич к Настасье-царице.
      — Пойдём, матушка. Пора. Под горой нас братья дожидаются. Да по дороге надо трёх царевен взять.
      Вот они в путь-дорогу отправились. Зашли за Еленой Прекрасной. Она золотым яичком покатила, всё золотое царство в яичко запрятала.
      — Спасибо тебе, — говорит, — Иван-царевич, ты меня от злого Вихря спас. Вот тебе яичко, а захочешь — будь моим суженым.
      Взял Иван-царевич яичко, а царевну в алые уста поцеловал.
      Потом зашли за царевной серебряного царства, а там и за царевной медного. Захватили с собой полотна тканого и пришли к тому месту, где надо с горы спускаться.
      Иван-царевич спустил на полотне Нас-тасью-царицу, потом Елену Прекрасную и двух сестёр её.
      Братья стоят внизу, дожидаются. Увидели мать — обрадовались. Увидели Елену Прекрасную — обмерли. Увидели двух сестёр — позавидовали.
      — Ну, — говорит Василий-царевич, — молод-зелен наш Иванушка вперёд старших братьев становиться. Заберём мать да царевен, к батюшке повезём, скажем: нашими богатырскими руками добыты. А Иванушка пусть на горе один погуляет.
      — Что ж, — отвечает Пётр-царевич, — дело ты говоришь. Елену Прекрасную я за себя возьму, царевну серебряного царства ты возьмёшь, а царевну медного за генерала отдадим.
      Тут как раз собрался Иван-царевич сам с горы спускаться; только стал полотно привязывать, а старшие братья снизу взялись за полотно, рванули из рук у него и вырвали.
      Остался Иван-царевич на горе один. Заплакал и пошёл назад. Ходил-ходил, нигде нет ни души. Скука смертная! Стал Иван-царевич с тоски-горя Вихревой палицей играть. Только перекинул палицу с руки на руку — вдруг, откуда ни возьмись, выскочили Хромой да Кривой.
      — Что надобно, Иван-царевич? Три раза прикажешь — три наказа твоих выполним.
      Говорит Иван-царевич:
      — Есть хочу, Хромой да Кривой!
      Откуда ни возьмись — стол накрыт, на столе кушанья самые лучшие.
      Покушал Иван-царевич, опять с руки на руку перекинул палицу.
      — Отдохнуть, — говорит, — хочу!
      Не успел выговорить — стоит кровать дубовая, на ней перина пуховая, одеяльце шёлковое. Выспался Иван-царевич — в третий раз перекинул палицу. Выскочили Хромой да Кривой.
      — Что, Иван-царевич, надобно?
      — Хочу быть в своём царстве-государстве.
      Только сказал — в ту же минуту очутился Иван-царевич в своём царстве-государстве. Прямо посреди базара стоит. Стоит, озирается. Видит — по базару идёт ему навстречу башмачник, идёт песни поёт, ногами в лад притопывает — такой весельчак!
      Царевич и спрашивает:
      — Куда, мужичок, идёшь?
      — Да несу башмачки продавать. Я ведь башмачник.
      — Возьми меня к себе в подмастерья.
      — А ты умеешь башмаки шить?
      — Да я всё, что угодно, умею. Не то что башмаки, и платье сошью.
      Пришли они домой, башмачник и говорит:
      — Вот тебе товар самый лучший. Сшей башмаки, посмотрю, как ты умеешь.
      — Ну, что это товар? Никуда не годится!
      Ночью, как все заснули, взял Иван-царевич золотое яичко, покатил по дороге. Стал перед ним золотой дворец. Зашёл Иван-царевич в горницу, вынул из сундука башмачки, золотом шитые, покатил яичком по дороге, спрятал в яичко золотой дворец, поставил башмаки на стол, спать лёг.
      Утром-светом увидал хозяин башмаки, ахнул.
      Этакие башмаки только во дворце носить!
      В эту пору во дворце три свадьбы готовились: берёт Пётр-царевич за себя Елену Прекрасную, Василий-царевич — серебряного царства царевну, а медного царства царевну за генерала отдают.
      Принёс башмачник башмачки во дворец. Как увидала башмачки Елена Прекрасная, сразу всё поняла.
      — Знать, Иван-царевич, мой суженый, жив-здоров по царству ходит.
      Говорит Елена Прекрасная царю:
      — Пусть сделает мне этот башмачник к зав-трему без мерки платье подвенечное, да чтобы золотом было шито, каменьями самоцветными приукрашено, жемчугами усеяно. Иначе не пойду замуж за Петра-царевича.
      Позвал царь башмачника.
      — Так и так, — говорит, — чтобы завтра царевне Елене Прекрасной золотое платье было доставлено, а то на виселицу!
      Идёт башмачник домой невесел, седую голову повесил.
      — Вот, — говорит Ивану-царевичу, — что ты со мной наделал!
      — Ничего, — говорит Иван-царевич, — ложись спать! Утро вечера мудренее.
      Ночью достал Иван-царевич из золотого царства подвенечное платье, на стол к башмачнику положил.
      Утром проснулся башмачник — лежит платье на столе, как жар горит, всю комнату освещает.
      Схватил его башмачник, побежал во дворец, отдал Елене Прекрасной.
      Елена Прекрасная наградила его и приказывает:
      — Смотри, чтобы завтра к рассвету на седьмой версте на море стояло царство с золотым дворцом, чтобы росли там деревья чудные, и птицы певчие разными голосами меня бы воспевали. А не сделаешь — велю тебя четвертовать.
      Пошёл башмачник домой еле жив.
      — Вот, — говорит Ивану-царевичу, — что твои башмачки наделали! Не быть мне теперь живому.
      — Ничего, — говорит Иван-царевич, — ложись спать. Утро вечера мудренее.
      Как все заснули, пошёл Иван-царевич на седьмую версту, на берег моря. Покатил золотым яичком. Стало перед ним золотое царство, в середине золотой дворец, от золотого дворца мост на семь вёрст тянется, вокруг деревья чудные растут, певчие птицы разными голосами поют.
      Увидала дворец Елена Прекрасная, побежала к царю.
      Стал Иван-царевич на мосту, на перильцах гвоздики приколачивает.
      — Посмотри, царь, что у нас делается?!
      Посмотрел царь и ахнул.
      А Елена Прекрасная и говорит:
      — Вели, батюшка, запрягать карету золочёную, поеду в золотой дворец с царевичем Петром венчаться.
      Вот поехали они по золотому мосту.
      На мосту столбики точёные, колечки золочёные. А на каждом столбике голубь с голубушкой сидят, друг дружке кланяются, да говорят:
      — Помнишь ли, голубушка, кто тебя спас?
      — Помню, голубок, — спас Иван-царевич.
      А около перил Иван-царевич стоит, золотые гвоздики приколачивает.
      Закричала Елена Прекрасная громким голосом:
      — Люди добрые! Задержите скорей коней вороных. Не тот меня спас, кто рядом со мной сидит, а тот меня спас, кто у перильцев стоит!
      Взяла его за руку, посадила с собой рядом, в золотой дворец повезла, тут они и свадьбу сыграли. Вернулись к царю, всю правду ему рассказали.
      Хотел было царь старших сыновей казнить, да Иван-царевич на радостях упросил их простить.
      Выдали за Петра-царевича царевну серебяного царства, за Василия-царевича — медного.
      Был тут пир на весь мир!
      Тут и сказке конец.
     
     
      МЕДВЕДКО, УСЫНЯ, ГОРЫНЯ И ДУБЫНЯ
     
      В некотором царстве, в некотором государстве жили-были старик со старухой. Всего у них было вдоволь, а детей не было.
      Вот раз старуха принесла с огорода репку и положила её в печь, чтоб распарилась. Старик из дому ушёл, старуха одна дома была, пряжу пряла.
      Вдруг слышит старуха тоненький голосок:
      — Открой, бабушка, тут жарко.
      Испугалась старуха, поглядела в сени — никого нет; вернулась в избу и опять слышит:
      — Да открой же, бабушка, жарко мне!
      И голос будто из печки несётся. Открыла бабка заслонку и зидит — лежит в печке, девочка, да такая хорошенькая, словно репка, кругленькая.
      Обрадовалась старуха, позвала старика; вытащили они девочку, вымыли её, высушили и назвали Репкой.
      Растёт Репка не по дням, а по часам. Дед да баба на неё не нарадуются.
      Вот выросла Репка в девушку, пошла в лес по ягоды и заблудилась. Идёт, идёт, глядь — стоит в лесу избушка. Зашла Репка в избушку, а там на столе Медведь сидит, граблями спину чешет.
      Испугалась Репка, а Медведь ей говорит:
      — Не пугайся, девушка, я тебя давно жду. Мне хозяйка нужна, будешь у меня в тепле, в сытости жить, за мной, Мишенькой, ходить.
      Как Репка ни плакала, как ни молила, Медведь её не отпустил.
      Притащил Медведь сани, прицепил к потолку, лёг в сани, одеяльцем накрылся.
      — Качай меня, Репка, прибаюкивай!
      Репка его качает, слёзы льёт, прибаюкивает:
      — Баю-бай, старое чудище!
      — Не так, — говорит Медведь, — сказывай: «Баю-бай, милый друг».
      Нечего делать, стала качать да приговаривать:
      — Баю-бай, милый друг.
      Так и прожила Репка у Медведя два года.
      Раз Медведь ушёл далеко на охоту, а Репка замок сломала, из избушки убежала. Пришла к деду с бабкой, стала у них жить.
      Долго ли, коротко ли, — родила Репка сына — Ивана Медведко.
      Начал Медведко расти не по дням, а по часам; что ни час, то выше подаётся, словно кто его вверх тащит.
      Стукнуло ему пятнадцать лет, стал он с ребятами играть и шутки шутить нехорошие: кого за руку хватит — рука прочь; кого за голову — голова прочь.
      Пришли мужики к старику жаловаться:
      — Как хочешь, земляк, а чтобы внука твоего здесь не было: он нам всех детей переведёт.
      Запечалился старик, закручинился.
      — Что ты, дедушка, так невесел? — спрашивает Медведко. — Али кто тебя изобидел?
      Вздохнул старик:
      — Ах, внучек, один ты у меня, и то велят тебя из села прогнать.
      — Ну что же, дедушка, это ещё не беда; пойди-ка сделай мне железную дубинку в двадцать пять пудов.
      Сделал ему старик в двадцать пять пудов дубинку, и пошёл Медведко куда глаза глядят.
      Идёт путём-дорогой, пришёл к реке шириной в три версты; на берегу стоит человек, запер реку ртом, рыбу ловит усом, на языке варит да кушает.
      — Здравствуй, Усыня-богатырь!
      — Здравствуй, Медведко, куда идёшь?
      — Сам не ведаю, иду куда глаза глядят.
      — Возьми меня с собой.
      — Пойдём, брат! Я товарищу рад.
      Пошли вдвоём и увидели богатыря. Захватил тот целую гору и несёт в овраг.
      Удивился Медведко:
      — Вот чудо, так чудо! Уж больно силён ты, Горынюшка.
      — Ох, братцы, какая во мне сила? Вот есть на белом свете Ивашка-Медзедко, так у него и впрямь сила великая.
      — Да ведь это я!
      — Куда же ты, Медведко, идёшь?
      — А куда глаза глядят.
      — Возьми именя с собой!
      — Ну пойдём, я товарищам рад.
      Пошли дальше втроём и увидели: чудо-богатырь в лесу работает: который дуб высок, — тот в землю толкает, а который низок, — из земли тянет.
      Удивился Ивашка:
      — Что за сила у тебя, Дубынюшка!
      — Разве это сила? Вот Ивашка-Медведко, тот и впрямь силён.
      — А это я и есть.
      — Куда же ты путь держишь?
      — Сам не знаю, Дубынюшка!
      — Ну, возьми меня с собой!
      — Идём! Я товарищам рад.
      Стало друзей четверо.
      Шли они путём-дорогой; долго ли, коротко ли, — зашли в тёмный, дремучий лес. В том лесу стоит малая избушка на курьих ножках и всё повёртывается.
      — Избушка, избушка, стань к лесу задом, к нам передом!
      Избушка поворотилась к ним передом, двери сами растворились, окна раскрылись.
      Вошли богатыри в избушку — нет никого, а возле избушки хлевец — полный овец.
      — Ну, братцы, останемся здесь на время, отдохнём с дороги.
      Ну, ночь ночевали ничего: всё тихо было.
      Утром-светом говорит Ивашка-Медведко:
      — Ну, братцы, всем нам сидеть дома не годится, давайте кинем жребий — кому дома оставаться, кому на охоту идти.
      Кинули жребий — пал он на Усыню-богатыря.
      Названые братья его на охоту ушли, а Усыня зарезал барана, настряпал, наварил, чего душа захотела, вымыл голову, сел под окошечко и начал гребешком кудри расчёсывать.
      Вдруг закрутилось-замутилось, застучало-загремело, — и вошёл старичок — сам с перст, усы на десять вёрст.
      Глянул сердито и закричал на Усыню:
      — Как смел в моём доме хозяйничать? Как смел моего барана зарезать?
      Отвечает Усыня:
      — Не кричи! Прежде вырасти, а то тебя от земли не видать! Вот возьму щей ложку, да хлеба крошку, всего тебя заплесну.
      Старичок с ноготок ещё пуще озлобился:
      — Я мал да удал!
      Схватил горбушку хлеба и давай Усыню по голове бить. До полусмерти прибил, чуть живого оставил и бросил под лавку; потом съел зажаренного барана и ушёл в лес.
      Усыня обвязал голову тряпицей, лежит да охает.
      Воротились братья и спрашивают:
      — Что с тобой братец, сделалось?
      — Эх, милые, затопил я печку, да от великого жара разболелась у меня головушка — весь день пролежал, не мог ни варить, ни жарить.
      На другой день остался дома Горыня-бога-тырь, наварил, настряпал, сел под окошечком, подрёмывает; вдруг застучало-загремело, отворилась дверь, вошёл старичок — сам с ноготок, борода с локоток.
      — Тут мне попить-погулять у Горынюшки.
      А Горыня ему в ответ:
      — Ишь ты! Незванный просишься! Не для тебя жарил, парил, — целый день трудился.
      — Так-то ты меня потчуешь!
      Схватил старичок железный толкач, бил Горыню, бил, под лавку забил; съел всё до крошки и прочь пошёл.
      Воротился Ивашка-Медведко с братьями.
      — Ну-ка, Горынюшка, что ты нам на обед сготовил?
      — Ах, братцы милые, ничего не варил; печь угарная, дрова сырые, так угорел, что и силы нет.
      Снова легли спать, не ужинавши.
      На третий день братья на охоту пошли, а Медведко дома остался. Выбрал он лучшего барана, зарезал его и зажарил. Избу прибрал и лёг на лавочку. Вдруг застучало-загреме-ло — идёт во двор старичок, — сам с перст, усы в десять вёрст; на голове целый стог сена тащит, а в руках большой чан воды несёт; поставил чан с водой, раскидал сено по двору и принялся овец считать. Видит — не хватает одного барана, рассердился, разгневался, вбежал в избушку — и ну Медведко тузить.
      Ивашка вскочил, ухватил старичка за длинные усы... и ну таскать по всей избе; таскает да приговаривает:
      — Не узнал броду, — не суйся в воду.
      Взмолился старичок — сам с перст, усы в десять вёрст.
      — Смилуйся, сильно могучий богатырь, отпусти меня на все четыре стороны.
      А Медведко его не слушает; вытащил старика на двор, подвёл к дубовому столбу и в тот столб забил ему усы, железным клином заклинил; потом воротился в избу, сидит да братьев дожидается.
      Пришли братья с охоты и дивуются, что он цел-невредим, да изба прибрана, да обед на столе.
      Ивашка-Медведко усмехается:
      — Пойдём-ка, братцы, ведь я ваш угар поймал, к столбу привязал.
      Выходят на двор, смотрят — старичок давно убежал, только усы на столбе мотаются. А у столба глубокая дыра.
      Пошёл Ивашка в лес, надрал лык, свил верёвку и велел братьям спустить себя под землю. Опускался, опускался и очутился в подземном царстве.
      Увидел Ивашка дорожку торную и пошёл по ней; шёл-шёл — стоит дворец: во дворце сидят три девицы, три красавицы, и говорят ему:
      — Ах, добрый молодец, ты зачем сюда зашёл? Держит нас в плену старый старичок — сам с перст, усы в десять вёрст; у него сила в усах непомерная, он тебя убьёт, твои косточки сжуёт.
      — Ничего, — говорит Ивашка, — его усы на столбе мотаются.
      Зашёл он к старичку в горницу, ухватил его за правую ногу, ударил о железный пол, тут тому и смерть пришла.
      Воротился Ивашка к девицам, забрал их с собой и повёл к норе, да как крикнет:
      — Тащи, Усыня, вот тебе жена!
      Богатыри девицу вытащили и опустили верёвку снова вниз. Привязал Ивашка другую сестру:
      — Тащи, Горыня, вот тебе жена!
      И ту вытащили.
      Привязал Медведко меньшую сестру и крикнул:
      — А это моя жена!
      Тут Дубыня рассердился, обиделся и, как стали Медведко тащить, взял Дубыня топор и разрубил верёвку надвое.
      Упал Ивашка в подземное царство, больно зашибся и заплакал.
      — Братья, вы братья, неверные друзья. Я к вам с добром, а вы ко мне со злом.
      Ну что поделаешь?
      Побрёл Медведко по нехоженным тропам, устал, да и есть хочется; вдруг видит: в гнезде пять птенцов сидят. Каждый птенец — что добрый баран.
      Хотел Медведко одного птенца убить, а птенцы криком кричат:
      — Не тронь нас, Ивашка, будет матушка наша, птица Могол, горькие слёзы лить.
      Зажалел Ивашка птицу, не тронул птенцов,
      Вдруг шум-гром, — налетела птица Могол, закричала страшным голосом:
      — Фу-фу-фу! У моего гнезда русским духом пахнет! Я тебя, молодец, одним глотком проглочу.
      А птенцы ей кричат:
      — Не тронь его, матушка! Он голоден был, а нас не обидел.
      — Ну, раз так, проси у меня, молодец, чего хочешь.
      — Вынеси меня, птица Могол, на белый свет, на Русскую землю.
      — Хорошо, — говорит птица Могол, — пойди в кладовую Бабы-яги, приготовь сто бочек еды, сто бочек воды, — тогда в путь отправимся.
      Пошёл Медведко во дворец, нашёл кладовую Бабы-яги, а там еды видимо-невидимо.
      Поел Ивашка, попил, заготовил сто бочек еды, сто бочек воды, сел сам, и в путь отправились.
      Летит птица Могол, словно ветер, беспрестанно поворачивается.
      Как повернётся птица Могол, Медведко ей в горло бочку еды кидает, бочку воды льёт.
      Вот уж близок белый свет — Русская земля, а у Медведко ни куска мяса нет.
      Обернулась птица Могол.
      — Дай мне, Ивашка, глоток воды, а то долететь мне силы нет.
      Что тут делать?
      Взял Медведко острый нож, отрезал икры с обеих ног, бросил птице Могол в красную пасть.
      Тут птица Могол его на белый свет вынесла.
      Попрощался с ней Ивашка и в путь пошёл, еле идёт, прихрамывает.
      — Эй, Ивашка, чего захромал?
      — Я тебе, птица Могол, свои икры скормил.
      — Что раньше не сказал?
      Выплюнула птица Могол Ивашкины икры, приложила к его ногам. Приросли икры, — стал Ивашка цел-здоров.
      Ну, идёт он чистым полем, видит: красная девица скотину пасёт. Подошёл к ней поближе и узнал свою невесту.
      — Что, умница, делаешь?
      — Скотину пасу. Сёстры мои за богатырей замуж идут, а я не хочу идти за Дубыню, так он прогнал меня за коровами ходить.
      — Ну, не плачь, красавица, долго не находишься.
      Вечером красная девица погнала скотину домой, а Ивашка-Медведко за ней вслед пошёл.
      Пришёл в избу. Усыня, Горыня и Дубыня сидят за столом да вино пьют.
      Говорит им Ивашка:
      — Добрые люди! Поднесите мне хоть одну рюмочку!
      Поднесли ему рюмку, он другую запросил.
      Дали ему рюмку, — он третью сам взял.
      Распалилось в нём богатырское сердце, выхватил он боевую палицу и прогнал Усыню, Горыню и Дубыню из царства прочь.
      Потом взял свою любимую невесту, воротился к старику и старухе и сыграл весёлую свадьбу.
      И я на свадьбе был, мёд, вино пил, по усам текло, а в рот не попало. Дали мне пива корец — тут моей сказке конец.
     
     
      ПОКАТИГОРОШЕК
     
      В некотором царстве, в некотором государстве, на море-оки-яне, на острове Буяне растёт зелёный дуб, под дубом бык печёный, у него в боку нож точёный: сейчас ножик вынимается, и сказка начинается.
      А это ещё не сказка, а присказка. А кто мою сказку будет слушать, тому соболь и куница, прекрасная девица, сто рублей на свадьбу, пятьдесят — на пир.
      Жили-были дед да баба, и были у них два сына и одна дочь. Дочь, хоть и крестьянская девушка, звания простого, богатства малого, а красоты неописанной.
      Собрались раз братья в дальнее поле пахать и взяли с собой хлеба на три дня. Вот отец им и говорит:
      — Там работы на девять дней. Когда вы хлеб съедите, вам сестра принесёт ещё.
      А идти на то дальнее поле нужно было через дремучий лес по запутанным тропам, по кривым поворотам. Вот сестра и спрашивает:
      Как же, братцы, я вас найдут, по какой тропинке вам хлеб принесу?
      — А мы будем по дороге щепки бросать, по этой примете ты нас найдёшь.
      — Ну ладно, хорошо.
      Пошли братья через лес, стали щепки на дорогу бросать.
      А в том лесу жил Семиглавый Змей; летал он над лесом, всё видел, все разговоры слыхал, собрал эти щепки, на другую тропинку побросал.
      Пошла девушка по той тропочке, идёт-идёт — лес всё черней, всё гуще, и зверь по нему не пробегает, и птица над ним не про-летывает...
      Испугалась девушка и вдруг видит — стоит золотой дворец, открываются ворота медные, и выходит Семиглавый Змей, страшней страшного.
      — Здравствуй, умница! Давно я тебя дожидаюсь, давно до тебя добираюсь, а теперь ты сама ко мне пришла. Забывай, красавица, отца с матерью, родных братьев, тесовый двор. Будешь теперь у меня век вековать, горя и заботы не знать, только меня, Змея Семиглавого, любить и привечать.
      Заплакала девица, да делать нечего. Увёл её Змей в золотой дворец, запер накрепко медные ворота.
      А братья три дня пахали, хлеб весь приели; не стало им пищи — они бросили пахать и пошли домой. Приходят домой к отцу с матерью.
      — Что же вы, матушка, нам не порадели, хлеба-квасу нам не прислали?
      — Как так, родные? Вам сестра вчера хлеб понесла.
      Затосковали братья, заплакали:
      — Пропала наша сестра любимая, заблудилась в дремучем лесу, затонула в глубоком болоте.
      Собрал старший брат хлеба в котомку, соли да луковку, острый нож за пояс сунул.
      — Я пойду, — говорит, — свою сестру искать, домой не вернусь, пока её не найду.
      Долго ли, коротко ли, приходит он к золотому дворцу. Отворил он медные ворота, видит — на серебряном дворе, на золотой лавке сидит его сестра, длинные косы чешет, горькими слезами плачет. Увидала она брата, вскочила на резвые ноги, горше прежнего заплакала:
      — Ты зачем, братец, сюда пришёл? Сложишь ты здесь свою буйную голову, меня не избавишь и себя погубишь.
      — Пусть я себя погублю, только бы мне на тебя наглядеться.
      — Постой ты здесь, братец, — говорит сестра, — а я пойду Змея спрошу, что он скажет на то, что ты в гости пришёл.
      Приходит она к Семиглавому Змею:
      — Семиглавый Змей, злой господин, что бы ты сделал, кабы мой старший брат в гости пришёл?
      — В гости пришёл, я бы за гостя и принял.
      Привела сестра брата в горницу. Змей его честь по чести встречает, за стол сажает.
      — Ступай, жена, принеси железных бобов да медного хлеба... Ну, кушай, шурин любезный, кушай досыта.
      Взял брат медного хлеба, железных бобов, подержал да на стол положил. Усмехнулся Змей:
      — Верно ты, шурин, сыт, что моим хлебом-солью брезгуешь? Пойдём теперь посмотрим, как твоя сестра живёт, бедней или богаче, чем у отца с матерью.
      И повёл его по золотому дворцу, а у него добра всякого видимо-невидимо: на конюшне двенадцать лошадей, в хлеву двенадцать коров, золота, серебра, жемчуга и годами не счесть.
      — Ну что, шурин, ты богаче или я?
      — У меня и десятой доли нет твоего добра, зятюшка.
      — Ну, пойдём за мной, я тебе ещё что-то покажу.
      И приводит его к дубовой колоде: четыре сажени толщины, двенадцать длины.
      — Если ты эту колоду без топора порубишь, так пойдёшь домой.
      Вот старший брат говорит:
      — Хоть сейчас меня убей, а я этого сделать не могу.
      Рассердился Семиглавый Змей, раскричался:
      — Полно тебе сюда ходить дураку-мужику, мякинному языку, и ещё брататься со мной вздумалось. Коли ты мне брат, то и свинья — сестра! Ты не только со мной разговаривать, ты не должен на меня глаз поднять; недостоин ты сюда ходить и мой дом пакостить.
      Убил старшего брата Семиглавый Змей и за волосы на медные ворота повесил.
      Вот и другой брат тоже пошёл сестру искать и нашёл её во дворе у Змея. Заплакала сестра, зарыдала:
      — Ах, братец, братец, убьёт тебя Змей, как старшего.
      — Пускай убьёт, только бы я с тобой повидался.
      — Постой же тут, я пойду спрошу, что Семиглавый Змей скажет.
      И приходит она к Семиглавому Змею, кланяется ему в чёрные ноги.
      — Что ты скажешь, жёнка? Вижу я твой усердный вид и покорное лицо. Говори, не бойся.
      — Ах, Семиглавый Змей, грозный муж! Что бы ты сделал, кабы второй мой брат в гости пришёл?
      — Что б я сделал? За гостя бы принял.
      — Может, примешь его так, как старшего?
      — Я старшего убил потому, что он мне нагрубил, не умел со мной по чести разговаривать. Пускай приходит, этого я приму.
      Выходит сестра во двор и говорит брагу:
      — Ты ему, братец, покорись, ни в чём Змею не перечь!
      Встретил Змей брата честь по чести, за стол посадил.
      — Давай, жена, железных бобов да медного хлеба.
      Принесла она полхлеба, да чашечку бобов.
      — Эй, жена, — закричал Змей, — плохо ты гостя потчуешь! Верно, старший твой брат недоволен был, что ты мало ему подала. Возьми это, принеси как следует.
      Заплакала сестра, принесла ковригу хлеба, блюдо бобов, а гость и в руки еду не берёт.
      — Благодарствуй, зятюшка, я сыт, не голоден.
      — Ну, коли так, пойдём хозяйство смотреть.
      И повёл его по всем хоромам, стал своим добром хвастать.
      — Ну, как, шурин любезный, кто из нас богаче живёт?
      — У меня и десятой доли того добра нет.
      Привёл его Змей к дубовой колоде: четыре сажени толщины, двенадцать сажен длины.
      — Видишь ты, шурин, дубовую колоду? Если ты без топора её порубишь, без огня спалишь, то пойдёшь домой, а не то будешь висеть рядом с братом.
      — Хоть сейчас убей, а у меня это сделать силы нет.
      Убил его Семиглавый Змей, на медные ворота за волосы повесил. Приходит Змей в свои хоромы и видит жену в большой тоске и жалобе.
      — Ах, муж ты мой немилостивый, Семиглавый Змей, за что ты моих братьев убил? Нет у меня больше ни роду, ни племени, только мать с отцом. Предай ты меня злой смерти, Семиглавый Змей, чтобы мне на земле не жить, горьких слёз не лить.
      — Нет, милая, я этого не сделаю; а достал бы я твоего отца и мать, то и их бы убил, чтоб ты ни о ком не думала, со мной веселей жила.
      В ту пору, в то времечко шла мать по воду и горько плакала:
      — До чего я дождалась на старости?! Одни мы живём, солому жуём, ни детей, ни хлеба в избе не видим.
      Вдруг видиг — катится по дороге горошина. Взяла она ту горошину и съела. С этого зёрнышка и родился у неё ребёночек и назвали его Покатигорошек.
      Растёт Покатигорошек не по дням, а по часам, как пшеничное тесто на дрожжах. Дед и баба на него не налюбуются, не насмотрятся; отдали его в школу; другие ребята по четыре года в школе сидят, а он в один год всему научился.
      Приходит он из училища к отцу, к матери.
      — Ну, тятенька и мамонька, благодарите моих учителей, а мне уже в школу ходить нечего: я теперь знаю больше их. И прошу я вас, тятенька и мамонька, скажите мне всю правду, всю истину, я ли у вас единый сын или есть у меня братья и сестрёнки?
      Заплакала мать и всю правду ему расскала.
      — Не плачь, мамонька, я пойду своих братьев искать: или жив не буду, или их домой добуду.
      На другой день поутру он встал, умылся, на четыре стороны поклонился.
      — Позволь мне, мамонька, перед походом погулять.
      Ну, пошёл себе на улицу гулять и нашёл железную спицу, поднял её и отцу принёс.
      — На тебе, батя, это железо, неси кузнецу и сделай мне булаву семипудовую!
      Отец ему ничего не говорит, а сам думает: «Дал же мне господь детище не такое, как у добрых людей; я его вскормил, выучил, а он надо мной насмехается; можно ли из спицы булаву в семь пудов сковать?».
      Купил отец железа семь пудов и дал кузнецу сделать булаву. Сделали булаву семипудовую и привезли к дому. Вышел Покатигорошек из горницы, взял свою булаву семипудовую и кинул её за облако ходячее, а сам пошёл в свою горницу.
      — Матушка-голубушка, дай мне перед походом поспать да от мух сбереги.
      Заснул Покатигорошек богатырским сном; три часа проспал, потом вышел на отцовский двор, упал на сырую землю правым ухом и крикнул своего отца:
      — Батя, пойди сюда. Слышишь, в небе шумит и гудёт? Это моя булава до земли идёт.
      Подставил Покатигорошек правое колено, ударила его булава по колену и переломилась пополам.
      , Рассердился Покатигорошек на отца.
      — Отчего ты не сделал булавы из той бабьей спицы, что я тебе дал? Возьми её, ступай к кузнецу, делай новую мне палицу!
      Бросили кузнецы спицу в огонь, начали молотами бить и клещами тянуть и сделали булаву семипудовую и ещё железа на два лемеха осталось. Взял Покатигорошек свою булаву семипудовую и отправился в путь, в чистую дорогу. Пришёл он к медным воротам, к золотому дворцу. Выходит к нему сестра навстречу; он с ней здоровается и так говорит:
      — Здравствуй, милая и родная сестра.
      А она ему в ответ:
      — Какой ты мне брат! Мои братья на воротах висят.
      Тут он ей всё рассказал, и она горько заплакала:
      — Зачем ты, мой младшенький, сюда забрёл? Только горя и слёз мне прибавится. Постой у ворот, я у Змея спрошу, что с тобой сделать прикажет.
      Приходит она к Семиглавому Змею. Говорит ей Семиглавый Змей:
      — Ох, жёнка, не с весёлым видом ко мне идёшь; что у тебя приключилось?
      — Ох, Семиглавый Змей, мой немилостивый муж, мой самый младший брат в гости пришёл.
      — Коли он самый младший, я с ним разговаривать мало буду, ступай призови его.
      Покатигорошек вошёл в горницу:
      — Здравствуй, зятюшка!
      — Ах ты, молокосос! Материнское молоко на губах не обсохло, а туда же в зятья просится! Ну, что же, погости.
      И подвинул ему Семиглавый Змей железную лавку. Покатигорошек на ту лавку сел — лавка треснула.
      — А что, зятюшка, в лесу живёшь, а лавка у тебя худенькая. Или нет у тебя плотников хороших, чтобы сделали лавку покрепче?
      Семиглавый Змей задумался: «Верно, я попался в добрые клещи».
      — Ну, давай, жена, напитков-заедков.
      Приносит она решето железных бобов и медного хлеба.
      — Изволь кушать, шурин любезный!
      — Благодарствую, зятюшка, — говорит
      Покатигорошек, — я без всякой просьбы буду кушать, как в родном дому: нагулялся и есть хочу.
      И как стал бобы щёлкать и хлеб жевать, — только Змей глаза раскрыл.
      — Доволен ли ты, шуринок?
      — Доволен не доволен, а коли больше нечего дать, так спрашивать нечего.
      Приуныл Семиглавый Змей и говорит:
      — Ну, пойдём посмотрим на моё богатство: я ли богаче, ты ли?
      И повёл его по всем хоромам, по кладовым, хлевам, конюшням.
      — Ну шуринок, у тебя больше добра или у меня?
      — Я не богат, да и у тебя ничего нет.
      — Ой, шурин, грубо со мной говоришь! Ну, пойдём, я тебе покажу штуку.
      И приводит его к дубовой колоде: четыре сажени толщины, двенадцать сажен длины.
      — Если ты эту колоду без топора порубишь, без огня спалишь, так пойдёшь домой. А нет — будешь с братьями на воротах висеть.
      — Да ты не грозись, дай мне дело сделать.
      Толкнул Покатигорошек дубовую колоду
      мизинным пальцем — разлетелась колода в мелкие щепы- Дунул Покатигорошек на мелкие щепы — стал из щеп серый пепел.
      — Ну, я СЕое дело сделал, а теперь ты меня, Семиглавый Змей, слушайся: будем мы с тобой биться не на живот, а на смерть.
      Дунул Семиглавый Змей — сделал медную площадку, а Покатигорошек дунул — сделал серебряную площадку.
      И стали они биться не на живот, а на смерть. Ударил Семиглавый Змей — вбил По-катигорошка в серебряный пол по лодыжки. А Покатигорошек ударил — вбил Семиглавого Змея в медный пол сразу по колено. Размахнулся Змей, вбил Покатигорошка по колено, а Покатигорошек Змея — по пояс. Говорит Семиглавый Змей:
      — Постой, шуринок, отдохнём.
      — Да ещё не очень притомились.
      — Видно, шурин, я от тебя погиб.
      — А я затем, Семиглавый Змей, и пришёл.
      Молит его Семиглавый Змей:
      — Бери всё моё добро, оставь меня только жизнь доживать.
      — Я бы оставил тебя жизнь доживать, да ты меня молокососом назвал, это мне очень тяжело снести. Нет тебе прощенья! Больше с тобой и говорить не хочу.
      Змей пришёл в великую злобу, распустил свою кровь по жилам, дал простор своим ретивым плечам, ударил Покатигорошка и вбил его в землю по пояс.
      Рассердился Покатигорошек:
      — Полно мне с тобой шутки шутить, слишком долго я с тобой балую.
      И ударил Змея Покатигорошек в третий раз и вбил его по самую шею в медный пол, взял свою булаву семипудовую и снёс Змею семь поганых голов- Тут его жизнь кончилась.
      Налетел ворон с воронятами, начал змеиные головы клевать. Покатигорошек схватил воронёнка за ногу. Закричал ворон человечьим голосом:
      — Отпусти, молодец, моего любимого сына, я тебе, что хочешь, сделаю.
      — Принеси мне, ворон, живой и мёртвой воды, а не то воронёнку живому не быть.
      Полетел ворон за тридевять земель, в тридесятое царство, в иное государство, достал живой и мёртвой воды и принёс Покатиго-рошку.
      Отпустил Покатигорошек воронёнка на волю.
      Пришёл Покатигорошек к медным воротам, снял своих старших братьев, брызнул мёртвой и живой водой — стали братья целы, живы и веселы. Привёл Покатигорошек братьев к родной сестре и говорит:
      — Братья мои родные, любимая сестра! Берите себе золотой казны, сколько вам надобно, и пойдём домой к отцу с матерью.
      И пришли они все здоровёхоньки, стали дружно жить, отца с матерью кормить.
     
     
      МЕДНЫЙ ЛОБ
     
      Жил-был царь на царстве, государь на государстве. Жена у него была красавица. Вот родила она сына. Бабка снесла царского сына в баню и говорит потом отцу:
      — Сынок у тебя крепкий, будет проворный человек. Только гляди за ним в оба.
      — Ну, ладно, хорошо!
      Подрос царевич, а отец его ни на шаг от себя не отпускает. И на совет с ним, и на пир с ним, и на охоту с ним.
      Вот раз поехали они на охоту- Стали за оленем гнаться, а иаревич с лошади упал. Лежит под кустом, отца зовёт.
      И вдруг слышит:
      — Не плачь, сынок, не тужи, сынок, отец близко.
      Обернулся царевич и видит: стоит под деревом большущий человек — медный лоб, оловянное брюхо. Тут отец наехал, к сыну подбежал, на руки его взял. А царевич ему и говорит:
      — Погляди, батюшка, стоит под кустом большой человек — медный лоб, оловянное брюхо!
      Царь глянул да быстрой рукой бросил на человека шёлковую петлю. Завязал его, закрутил его, слуг созвал.
      Захватили человека, привезли во дворец, посадили в золотую клетку.
      Все стоят, на него смотрят, любуются. А он на царевича поглядел и говорит:
      — Эх, сынок, я тебя пожалел, а ты меня в неволю отдал. Не будет тебе добра за злое дело.
      Ну, царевичу совестно стало. Да уж дело сделано.
      Вот на другой день послал царь гонцов в соседнее царство, иностранное государство. Приезжайте, дескать, ко мне, смотреть на чудо-чудесное: большого человека — медный лоб, оловянное брюхо.
      Стали к нему люди звания разного из чужих царств-государств собираться. А тут к вечеру бегал царевич по двору, пускал из лука золотую стрелу. И залетела стрела к медному человеку в клетку.
      Стал царевич молить-просить:
      — Большой человек — медный лоб, оловянное брюхо! Дай мне мою золотую стрелу.
      Медный лоб ему на ответ:
      — Открой золотую клетку, выпусти меня на волю. Отдам тебе золотую стрелу.
      Тут царевич, не долго думая, открыл золотую клетку, выпустил медного человека.
      Только его и видели.
      Повёл царь гостей медного человека глядеть. А его и след простыл. Стали гости над царём смеяться:
      — Обманул ты нас! Всё про чудище выдумал!
      Рассердился царь, разгневался. Стал искать, кто медного человека выпустил.
      Видала это девушка-чернавушка и говорит царю:
      — Не вели меня казнить, вели слово вымолвить. Видала я из поварни, как царевич медного человека на волю выпустил.
      Рассердился царь, разгневался пуще прежнего. И велел сына из своего царства прочь прогнать.
      Идёт царевич, горькими слезами плачет. Он день идёт, и другой идёт. Одежда на нём лоизорвалась, обувка на нём поистёрлась.
      Пришёл он в соседнее царство. Пошёл к царю. Стал работы просить. Не берут его во дворец, не берут его в царские палаты, а взяли его на скотный двор. Повелел ему царь коней пасти.
      Погнал царевич коней в поле. Стало ему горько, стал он коней по гривам гладить, а сам плачет, так говорит:
      — Ах, медный лоб, медный лоб! Я тебе добро сделал, и я из-за тебя конюхом стал.
      Только сказал, — видит, что кони головами мотают, в одну сторону шеи гнут. Глядит а у коней гривы медными стали.
      Погнал он коней на царский двор. Поглядел царь на коней, удивился и думает:
      «Не простой человек у меня коней пасёт».
      На другой день повелел ему царь коров пасти. Пасёт царевич коров, горько плачет, коров обнимает.
      — Коровушки мои, бурёнушки, сделал я добро медному человеку, из-за него пастухом стал.
      И видит царевич что у коров золотые рога выросли.
      Погнал царевич коров домой. Поглядел царь на золотые рога к думает:
      «Не простой человек у меня коров пасёт».
      На другой день повелел ему царь свиней пасти. Пуще прежнего заплакал царевич.
      — Свинки мои, свинки, серые щетинки! Сделал я добро медному человеку, из-за него свинопасом стал.
      Поглядел на свиней, а у свинок золотые щетинки, на каждой щетинке по жемчужинке.
      Погнал он свиней во дворец. Тут царь совсем призадумался. Позвал он к себе пастуха и спрашивает:
      — Ты что за человек такой? Не простой ты человек, не простой свинопас.
      А царевич отвечает:
      — Не простой я человек, не простой свинопас. Я — сын царя, но отец меня прогнал за то, что я большого человека — медный лоб, оловянное брюхо из клетки выпустил.
      — Знаю я, знаю, — царь говорит. — Слыхал... Мне про такое дело рассказывали.
      Взял его царь к себе во дворец, обул, одел, причесал. На своей царевне женил. А царевне это не нравится.
      — Может, он и был царским сыном, а для меня он пастух, простой мужик. Не хочу я с мужиком век вековать.
      Позвала она к себе верных слуг и велела ночью царевича связать, на край царства отвести, в дремучем лесу бросить. Сказано — так и сделано.
      Бродит царевич по дремучему лесу, льёт горючие слёзы, плачет, приговаривает:
      — Большой человек — медный лоб, оловянное брюхо, — я тебе добро сделал, из клетки выпустил, а ты меня погубил!
      Только сказал, стал перед ним большой человек — медный лоб, оловянное брюхо. И говорит:
      — Я тебя, царевич, сгубил, я тебе и помогу! Иди по правой тропе, на зелёный луг, увидишь там две яблони. Попробуй с каждой яблони по яблоку, а дальше сам смотри, да не плошай!
      Только сказал и с глаз исчез.
      Пошёл царевич по правой тропе. Дошёл до зелёного луга, увидел две яблони. Сорвал с одной яблони яблоко, откусил его, съел до конца. Чует — голове его тяжело стало. Подошёл к ручью, в воду поглядел. Видит — у него рога оленьи выросли. И встать тяжело, и сесть тяжело, и не лечь никак. Пуще прежнего царевич расплакался.
      Стал по лесу бродить, громким голосом вопить.
      К ночи голодно ему стало. Подошёл он к другой яблоне, не выдержал, сорвал яблоко, съел его. Чует — голове его легко стало. Подошёл к ручью, поглядел. И рогов у него на голове нет. И сам он стал такой молодец, такой удалец, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
      Тут он всё смекнул, нарвал одних яблок полный карман, да других в другой карман наложил и в путь отправился.
      Долго ли, коротко ли, — скоро сказки сказываются, да не скоро дело делается, — пришёл он обратно в тот дворец, где пастухом был.
      Купил корзиночку, положил в неё яблоки. Ходит по двору, покрикивает:
      — Набегайте, девушки-красавицы, покупайте яблоки румяные!
      Выбежала из царевнина терема девка-чернавка. И губаста, и броваста, и нос кривой.
      — Дай, купец-торговец, на грошик яблочек.
      Дал ей царевич яблочко.
      Съела девка-чернавка яблоко, стала красавицей, словно лебедь белая. Побежала во дворец, от радости плачет, от гордости смеётся. Увидела её царевна, вынимает ожерелье скатна жемчуга.
      — Неси купцу, купи у него все яблоки!
      Продал ей царевич других яблочек. Ухватила царевна яблоко, бьггренько его скушала; чует — голове тяжело. Подбежала царевна к зеркалу. Думает, — стала она красавицей, а глядит — у ней на голове оленьи рога. И стоять тяжело, и сидеть тяжело, и не лечь никак.
      Закричала царевна, заплакала. Прибежали царь с царицей, няньки, мамки, лекари. Царь с царицей плачут, царевна рыдает, мамки, няньки от смеха прыскают. Стали лекари царевну лечить. Что ни делают — рога пуще растут. Сделали царевне полочку. Сама на постели, рога на полке. Стала царевна девку-чер-навку просить:
      Пойди, найди того купца, может. меня вылечит.
      Нашла девка-чернавка царевича. Пришёл он к царевне, покачал головой:
      — Эх, царевна, царевна! Беда твоя велика. Верно, ты кого изобидела? Верно, зло кому сделала?
      Тут царевна растужилась, расплакалась:
      — Изобидела я чужого молодца. Не хотела я с ним век вековать, повелела его в леса дремучие отвести. Верно, его съели там звери рыскучие, а мне теперь навеки за злое дело ответ держать.
      А царевич её и спрашивает:
      — А что бы ты сделала, коли бы жив был этот молодец?
      Отвечает ему царевна:
      — Я бы ему в ноги пала, прощения бы у него просила, была бы ему век верной женой.
      Тут царевич ей говорит:
      — Погляди-ка на меня получше. Не я ли твой суженый, не я ли у тебя коров пас, не я ли у тебя мужем был?
      Узнала его царевна, соскочила с кровати, пала ему в ноги.
      — Прости ты меня, муженёк! Буду я тебе верной женой.
      Дал ей тогда царевич другое яблоко. Съела она его и стала красавицей пуще прежнего.
      Стали они жить-поживать, добра наживать и теперь живут.
     
     
      СЕРЕБРЯНОЕ КОПЫТЦЕ
     
      Жил в нашем заводе старик один, по прозвищу Кокованя. Семьи у Коковани не осталось, он и придумал взять в дети сиротку. Спросил у соседей — не знают ли кого, а соседи и говорят:
      — Недавно на Глинке осиротела семья Григория Потопаева. Старших-то девчонок приказчик велел в барскую рукодельню взять, а одну девчонку, по шестому году, никому не надо. Вот ты и возьми её.
      — Несподручно мне с девчонкой-то. Парнишечко бы лучше. Обучил бы его своему делу, пособника бы растить стал. А с девчонкой как? Чему я я её учить-то стану?
      Потом подумал-подумал и говорит:
      — Знавал я Григория, да и жену его тоже. Оба весёлые и ловкие были. Если девчоночка по родителям пойдёт, не тоскливо с ней в избе будет. Возьму её. Только пойдёт ли?
      Соседи объясняют:
      — Плохое житьё у неё. Приказчик избу Григорьеву отдал какому-то горюну и велел за это сиротку кормить, пока не подрастёт. А у того своя семья больше десятка. Сами не досыта едят. Вот хозяйка и взъедается на сиротку, попрекает её куском-то. Та хоть маленькая, а понимает. Обидно ей. Как не пойдёт от такого житья! Да и уговоришь, поди-ка.
      — И то правда, — отвечает Кокованя. — Уговорю как-нибудь.
      В праздничный день и пришёл он к тем людям, у кого сирогка жила. Видит — полна изба народу, больших и маленьких. У печки девчоночка сидит, а рядом с ней кошка бурая. Девчоночка маленькая, и кошка маленькая и до того худая да ободранная, что редко кто такую в избу пустит. Девчоночка ту кошку гладит, а она до того звонко мурлычет, что по всей избе слышно.
      Поглядел Кокованя на девчоночку и спрашивает:
      — Это у вас Григорьева-то подарёнка?
      Хозяйка отвечает:
      — Она самая. Мало одной-то, так ещё кошку драную где-то подобрала. Отогнать не можем. Всех моих ребят перецарапала, да ещё корми её!
      Кокованя и говорит:
      — Неласковые, видно, твои ребята. У ней вон мурлычет.
      Потом и спрашивает у сиротки:
      — Ну, как, подарёнушка, пойдёшь ко мне жить?
      Девчоночка удивилась:
      — Ты, дедо, как узнал, что меня Дарёнкой зовут?
      — Да так, — отвечает, — само по себе вышло. Не думал, не гадал, нечаянно попал.
      — Ты хоть кто? — спрашивает девчоночка.
      — Я, говорит, — вроде охотника. Летом пески промываю, золото добываю, а зимой по лесам за козлом бегаю, да всё увидеть не могу.
      — Застрелишь его?
      — Нет, — отвечает Кокованя. — Простых козлов стреляю, а этого не стану. Мне посмотреть охота, в котором месте он правой передней ножкой топнет.
      — Тебе на что это?
      — А вот пойдёшь ко мне жить, так всё и расскажу, — ответил Кокованя.
      Девчоночке любопытно стало про козла-то узнать. И то видит — старик весёлый да ласковый. Она и говорит:
      — Пойду. Только ты эту кошку, Мурёнку, тоже возьми. Гляди, какая хорошая.
      — Про это, — отвечает Кокованя, — что и говорить. Такую звонкую кошку не взять — дураком остаться. Вместо балалайки она у нас в избе будет.
      Хозяйка слышит их разговор. Рада-раде-хонька, что Кокованя сиротку к себе зовёт. Стала скорей Дарёнкины пожитки собирать. Боится, как бы старик не передумал.
      Кошка лукаво посматривает, а сама трётся у ног, да мурлычет: «Пр-равильно придумал. Пр-равильно».
      Вот и повёл Кокованя сиротку к себе жить. Сам большой да бородатый, она махонькая, и носишко пуговкой. Идут по улице, и кошчонка ободранная за ними попрыгивает.
      Так и стали жить вместе дед Кокованя, сиротка Дарёнка да кошка Мурёнка. Жили-по-живали, добра много не наживали, а на житьё не плакались, и у всякого дело было.
      Кокованя с утра на работу уходил, Дарёнка в избе прибирала, похлёбку да кашу варила, а кошка Мурёнка на охоту ходила — мышей ловила. К вечеру соберутся, и весело им.
      Старик был мастер сказки сказывать Дарёнка любила те сказки слушать, а кошка Мурёнка лежит да мурлычет: «Пр-равильно говорит. Пр-равильно».
      Только после всякой сказки Дарёнка напомнит:
      — Дедо, про козла-то скажи. Какой он?
      Кокованя отговаривался сперва, потом и рассказал:
      — Тот козёл особенный. У него на правой передней ноге серебряное копытце. В каком месте топнет этим копытцем, там и появится дорогой камень. Раз топнет-р один камень, два топнет — два камня, а где ножкой бить станет — там груда дорогих камней.
      Сказал это, да и не рад стал. С той поры у Дарёнки только и разговору, что об этом козле.
      — Дедо, а он большой?
      Рассказал ей Кокованя, что ростом козёл не выше стола, ножки тоненькие, голова лёгонькая.
      А Дарёнка опять спрашивает:
      — Дедо, а рожки у него есть?
      — Рожки-то, — отвечает, — у него отменные. У простых козлов на две веточки, а у этого — на пять веток.
      — Дедо, а он кого ест?
      — Никого, — отвечает, — не ест. Травой да листом кормится. Иу, сено тоже зимой в стожках подъедает.
      — Дедо, а шёрстка у него какая?
      — Летом, — отвечает, — буренькая, как вот у Мурёнки нашей, а зимой серенькая.
     
      Стал осенью Кокованя в лес собираться. Надо было ему поглядеть, в которой стороне козлов больше пасётся. Дарёнка и давай проситься:
      — Возьми меня, дедо, с собой! Может, я хоть сдалека того козлика увижу.
      Кокованя и объясняет ей:
      — Сдалека-то его не разглядишь. У всех козлов осенью рожки есть. Не разберёшь, сколько на них веток. Зимой вот — дело другое. Простые козлы безрогие ходят, а этот — Серебряное Копытце — всегда с рожками, хоть летом, хоть зимой. Тогда, его сдалека признать можно.
      Этим и отговорился. Осталась Дарёнка дома, а Кокованя в лес ушёл. Дней через пять воротился Кокованя домой, рассказывает Дарёнке:
      — Ныне в Полдиевской стороне много козлов пасётся. Туда и пойду зимой.
      — А как же, — спрашивает: Дарёнка, — зимой-то в лесу ночевать станешь?
      — Там, — отвечает, — у меня зимний балаган у покосных ложков1 поставлен. Хороший балаган, с очагом, с окошечками. Хорошо там,
      Дарёнка опять спрашивает:
      1 Покосный ложок, лог — неглубокий и широкий овраг в лесу, где косят сено.
      — Серебряное Копытце в той же стороне пасётся?
      — Кто его знает. Может, и он там.
      Дарёнка тут и давай проситься:
      — Возьми меня, дедо, с собой! Я в балагане сидеть буду. Может, Серебряное Копытце близко подойдёт — я и погляжу.
      Старик сперва руками замахал:
      — Что ты! Что ты! Статочное ли дело зимой по лесу маленькой девчонке ходить! На лыжах ведь надо, а ты не умеешь. Угрузнешь в снегу-то. Как я с тобой буду? Замёрзнешь ещё!
     
      Только Дарёнка никак не отстаёт:
      — Возьми, дедо! На лыжах-то я маленько умею.
      Кокованя отговаривал-отговаривал, потом и подумал про себя: «Сводить разве? Раз побывает — в другой не запросится».
      Вот он и говорит:
      — Ладно, возьму. Только, чур, в лесу не реветь и домой до времени не проситься.
      Как зима в силу вошла, стали они в лес собиратья. Уложил Кокованя на ручные санки сухарей два мешка, припас охотничий и другое, что ему надо. Дарёнка тоже себе узелок навязала: лоскутиков взяла кукле платье сшить, ниток клубок, иголку да ещё верёвку. «Нельзя ли, — думает, — этой верёвкой Серебряное Копытце поймать?».
      Жаль Дарёнке кошку свою оставлять, да что поделаешь! Гладит кошку-то на прощанье, разговаривает с ней:
      — Мы, Мурёнка, с дедом в лес пойдём, а ты дома сиди, мышей лови. Как увидим Серебряное Копытце, так и воротимся. Я тебе тогда всё расскажу.
      Кошка лукаво посматривает, а сама мурлычет: «Пр-равильно придумала. Пр-равильно».
      Пошли Кокованя с Дарёнкой. Все соседи дивуются:
      — Из ума выжил старик! Такую маленькую девчонку в лес зимой повёл!
      Как стали Кокованя с Дарёнкой из заводу выходить, слышат — собачонки что-то сильно забеспокоились. Такой лай да визг подняли, будто зверя на улицах увидали. Оглянулись — а это Мурёнка серединой улицы бежит, от собак отбивается. Мурёнка к той поре поправилась. Большая за здоровая стала. Собачонки к ней и подступиться не смеют.
      Хотела Дарёнка кошку поймать да домой унести, только где тебе! Добежала Мурёнка до лесу, да и на сосну. Пойди поймай!
      Покричала Дарёнка, не могла кошку приманить. Что делать? Пошли дальше. Глядят — Мурёнка стороной бежиг. Так и до балагана добралась.
      Вот и стало их в балагане трое. Дарёнка хвалится:
      — Веселее как-то.
      Кокованя поддакивает:
      — Известно, веселее.
      А кошка Мурёнка свернулась клубочком у печки и звонко мурлычет: «Пр-равильно говоришь. Пр-равильно».
      Козлов в ту зиму много было. Зтопростых-то. Кокованя каждый день то одного, то двух к балагану притаскивал. Шкурок у них накопилось, козлиного мяса насолили — на ручных санках не увезти. Надо бы в завод за лошадью сходить, да как Дарёнку с кошкой в лесу оставить! А Дарёнка попривыкла к лесу-то. Сама говорит старику:
      — Дедо, сходил бы ты в завод за лошадью. Надо ведь солонину домой перевезти.
      Кокованя даже удивился:
      — Какая ты у меня разумница, Дарья Григорьевна! Как большая, рассудила. Только забоишься поди, одна-то.
      — Чего, — отвечает, — бояться! Балаган у нас крепкий, волкам не добиться. И Мурёнка со мной. Не боюсь. А ты поскорее ворочайся всё-таки!
      Ушёл Кокованя. Осталась Дарёнка с Му-рёнкой. Днём-то привычно было без Кокова-ни сидеть, пока он козлов выслеживал. Как темнеть стало, запобаивалась. Только глядит — Мурёнка лежит спокойнехонька. Дарёнка и повеселела. Села к окошечку, смотрит в сторону покосных ложков и видит — от лесу какой-то комочек катится. Как ближе подкатился, разглядела — это козёл бежит. Ножки тоненькие, головка лёгонькая, а на рожках по пяти веточек. Выбежала Дарёнка поглядеть, а никого нет. Подождала-подождала, воротилась в балаган и говорит:
      — Видно, задремала я. Мне и показалось.
      Мурёнка мурлычет: «Пр-равильно говоришь. Пр-равильно».
      Легла Дарёнка рядом с кошкой, да и уснула до утра.
      Другой день прошёл. Не воротился Кокованя. Скучненько стало Дарёнке, а не плачет. Гладит Мурёнку да приговаривает:
      — Не скучай, Мурёнушка! Завтра дедо непременно придёт.
      Мурёнка свою песенку поёт: «Пр-авильно говоришь. Пр-равильно».
      Посидела опять Дарёнушка у окошка, полюбовалась на звёзды. Хотела спать ложиться — вдруг по стенке топоток прошёл. Испугалась Дарёнка, а топоток по другой стенке, потом по той, где окошечко, потом — где дверка, а там и сверху запостукивало. Негромко, будто кто лёгонький да быстрый ходит.
      Дарёнка и думает: «Не козёл ли тот, вчерашний, прибежал?».
      И до того ей захотелось поглядеть, что и страх не держит. Отворила дверку, глядит — а козёл тут, вовсе близко. Правую переднюю ножку поднял — вот топнет, а на ней серебряное копытце блестит, и рожки у козла о пяти ветках.
      Дарёнка не знает, что ей делать, да и манит его, как домашнего:
      — Ме-ка! Ме-ка!
      Козёл на этот как рассмеялся! Повернулся и побежал.
      Пришла Дарёнушка в балаган, рассказывает Мурёнке:
      — Поглядела я на Серебряное Копытце. И рожки видела, и копытце видела. Не видела только, как козлик ножкой топает, дорогие камни выбивает. На другой раз, видно, покажет.
      Мурёнка знай свою песеку поёт: «Пр-равильно говоришь. Пр-равильно».
      Третий день прошёл, а всё Коковани нет. Вовсе затуманилась Дарёнка. Слёзки запокапывали. Хотела с Мурёнкой говорить, а её нет. Тут вовсе испугалась Дарёнушка, из балагана выбежала кошку искать.
      Ночь месячная, светлая, далеко видно. Глядит Дарёнка — кошка близко на покосном ложке сидит, а перед ней козёл. Стоит, ножку поднял, а на ней серебряное копытце блестит.
      Мурёнка головой покачивает, и козёл тоже. Будто разговаривают. Потом стали по покосным ложкам бегать.
      Бежит-бежит» козёл, остановится и давай копытцем бить. Мурёнка подбежит, козёл дальше отскочит и опять копытцем бьёт. Долго они так-то по покосным ложкам бегали. Не видно их стало. Потом опять к самому балагану воротились.
      Тут вспрыгнул козёл на крышу и давай по ней серебряным копытцем бить. Как искры, из-под ножки-то камешки посыпались. Красные, голубые, зелёные, бирюзовые — всякие.
      К этой поре как раз Кокованя и вернулся. Узнать своего балагана не может. Весь он как ворох дорогих камней стал. Так и горит-переливается разными огнями. Наверху козёл стоит и всё бьёт да бьёт серебряным копытцем, а камни ёыплются да сыплются.
      Вдруг Мурёнка скок туда же! Встала рядом с козлом, громко мяукнула, и ни Мурёнки, ни Серебряного Копытца не стало.
      Кокованя сразу полшапки камней нагрёб, да Дарёнка запросила:
      — Не тронь, дедо! Завтра днём ещё на это поглядим.
      Кокованя и послушался. Только к утру-то снег большой выпал. Все камни и засыпало. Перегребали потом снег-то да ничего не нашли. Ну, им и того хватило, сколько Кокованя в шапку нагрёб.
      Всё бы хорошо, да Мурёнки жалко. Больше её так и не видали, да и Серебряное Копытце тоже не показался. Потешил раз — и будет.
      Только раз случай такой вышел.
      Коковане что-то крепко занедужилось, а Дарёнка ещё до полного возрасту не дошла. Девушка, конечно, смышлёная, работящая, а всё же трудненько ей пришлось, как старик из сил выбился. И камешки дорогие к той поре на исходе были.
      Вот Дарёнка и повздыхала: «Как дальше-то жить будем, когда последний камешек проедим?».
      Подумала так и слышит, будто кошка фыркнула. Огляделась — никого нет. Спросила Кокованю:
      — Дедо, ты ничего не слышал?
      А старик и говорит:
      — Слышал, вроде как наша Мурёнка фыркнула, ровно ей что не по нраву пришлось.
      Дарёнка тут и созналась в своих думах. Кокованя её укорил:
      — Зря ты, девушка, подумала! Не нами сказано: лениться да унывать не будешь — завсегда хлеба добудешь.
      Только он это промолвил, Дарёнка слышит — в сундучке, где камешки лежали, что-то зашуршало. Поглядела, а он полнехонек. Да ещё новенькие камешки появились, каких раньше не было. Показала Коковане, он и объяснил:
      — Такую штуку гранильщики зовут «кошачий глазок». Ничего, камешек подходящий, в цене.
      А по тем покосным ложкам, где козёл скакал, люди камешки находить стали. Зелёненькие больше. Хризолитами называются. Видали?
     
     
      КУЗЬМА СКОРОБОГАТЫЙ
     
      ил-поживал Кузенька один-одинёшенек в тёмном лесу. Был у него худой домишко, да один петушок, да пять курочек. Повадилась к Кузеньке Лисичка-сестричка ходить. Пошёл он раз на охоту; только от дому отошёл, а лисичка тут как тут. Прибежала, заколола одну курочку, изжарила и съела.
      Воротился Кузенька. Хвать — нет курочки!
      «Ну, — думает, — верно, коршун утащил».
      На другой день опять пошёл на охоту. Попадается ему навстречу Лисичка-сестричка и спрашивает:
      — Далеко ли, Кузенька, идёшь?
      — На охоту, Лисичка-сестричка.
      — Ну, прощай!
      Побежала Лисичка-сестричка к нему в домишко, заколола курочку, изжарила и съела.
      Пришёл домой Кузенька, хватился — нет курочки.
      Вот он и догадался.
      «Это Лисичка-сестричка моих курочек таскает».
      На третий день Кузенька заколотил двери-окна крепко-накрепко, и сам будто на охоту собрался.
      Откуда ни возьмись — Лисичка-сестричка и спрашивает:
      — Далеко ли идёшь, Кузенька?
      — На охоту, Лисичка-сестричка.
      — Ну, прощай!
      Побежала Лисичка к дому, а Кузенька за ней. Прибежала Лисичка, обошла кругом домишко, видит — окна-двери заколочены; как попасть в избу?
      Взяла да и спустилась в трубу.
      Тут Кузенька и поймал Лисичку.
      — Вот, — говорит, — какой вор ко мне жалует! Постой-ка, сударушка, я теперь тебя живой из рук не выпущу.
      Взмолилась Лисичка-сестричка:
      — Не убивай меня, Кузенька! Я тебя счастливым сделаю. Только изжарь для меня курочку с масличком да пожирней.
      Поверил ей Кузенька, зажарил ей курочку. Лисичка-сестричка курочку съела, маслицем живот себе смазала. Побежала на царские заповедные луга, стала на тех заповедных лугах кататься, громким голосом вопить:
      — У-у-у! У царя была в гостях, на дубовых сидела скамьях, чего хотела — пила и ела, завтра опять пойду.
      Бежит мимо Волк — серый бок и говорит:
      — Эх ты, хитрая Лиса! Где так жирно наелась?
      — Ах, любезный Волчок-куманёк, была я у царя на пиру, чего хотела — пила и ела, завтра опять пойду.
      Вот Волк — серый бок и просит:
      — Лисонька-кумушка, не сведёшь ли меня к царю на обед?
      — Сведу, — Лисонька говорит. — Только собери сорок сороков серых волков, — поведу вас всех на пир к царю.
      На другой день Волк согнал сорок сороков серых волков. Лисичка-сестричка повела
      их к царю.
      Волки во двор, а Лисичка-сестричка побежала в белокаменные палаты, поклонилась царю в ноги.
      — Здравствуй, царь! Кузьма Скоробогатый послал тебе гостинцу: сорок сороков
      серых волков. Вели их в клети загнать, на замки згапереть.
      Велел царь волков запереть, а сам думает:
      «Верно, Кузьма Скоробогатый — богатый человек, что такой гостинец прислал».
      На другой день Лисичка сьела у Ку-зеньки ещё одну курочку, побежала в заповедные луга, стала по траве кататься. Ковылял мимо Медведь-толстопят. Увидел Лисоньку и говорит:
      — Эко ты, хвостатая, как сытно наелась!
      А лисица ему:
      — У-у-! Была у царя в гостях, сидела на дубовых скамьях, чего хотела — пила и ела, завтра опять пойду.
      Взмолился ей Мишка-толстолят:
      — Лисонька-голубушка, не сведёшь ли меня на царский обед?
      — Сведу, — говорит, — только собери сорок сороков чёрных медведей; для одного тебя царь беспокоиться не захочет.
      Ну, на другой день Медведь-толстопятый собрал сорок сороков чёрных медведей. Лиса повела их к царю.
      Медведи во двор. Лиса в палаты.
      — Здравствуй, царь! Прислал тебе Кузьма Скоробогатый сорок сороков чёрных медведей. Вели их запереть в стены крепкие.
      Царь тому и рад. Приказал их загнать и запереть крепко-накрепко, а сам думает:
      «Вот беда! Каков богач этот Кузьма-сосед!»
      На другой день прибежала Лисичка к Кузеньке, съела последнюю курочку, стала на заповедных лугах валяться.
      Бегут мимо Соболь с Куницей и спрашивают:
      — Эх ты, лукавая Лиса! Где так жирно накушалась?
      — Ах вы, Соболь и Куница! Я у царя в превеликом почёте. Была у него в гостях, сидела на дубовых скамьях, что хотела — пила и ела, сегодня опять пойду. Вчера волков да медведей с собой брала. Сами знаете волков, как они жадны да завистливы. Будто сроду жирного не едали, — до сих пор у царя объедаются! А про Мишку-толстопятого и говорить нечего — до того ест, что еле дышит.
      Стали Соболь и Куница Лисичку-сестричку упрашивать:
      — Кумушка-голубушка, сведи ты нас к царю.
      — Сведу, — говорит, — только соберите сорок сороков соболей да куниц, для вас двоих царь и беспокоиться не захочет.
      На другой день собралось сорок сороков соболей да куниц. Лисичка-сестричка их к царю повела. Пришла и говорит:
      — Прислал тебе Кузьма Скоробогатый в гостинец сорок сороков соболей да куниц.
      «Ну, — думает царь, — о таком богаче я слыхом не слыхал».
      Дня не прошло — опять Лисичка-сестричка к царю явилась.
      — Здравствуй, царь — говорит, — дай пудовую меру Кузьме Скоробогатому серебро мерить. Его мерки все золотом заняты.
      Дал ей царь пудовую меру.
      Заткнула Лисичка за обручи две серебряные денежки, отнесла меру назад к царю.
      «Эх, — думает царь, — какой богач!»
      Только новый день занялся, только царь встал, откушал, а Лисичка уж туг. как тут. Кланяется низко и говорит:
      — Здравствуй, царь! Не отдашь ли дочку за Кузьму Скоробогатого?
      — Что ж, — говорит царь, — за такого богача и царевну отдать можно. Пускай приезжает свататься!
      Побежала Лисичка-сестричка к Кузьме.
      — Идём, Кузенька, к царю свататься!
      — Что ты, Лисичка-сестричка, у меня и одёжи ведь нету.
      — Ничего, — говорит, — Кузенька, всё у нас будет.
      Пошёл Кузьма к царю, а Лисичка вперёд побежала, у моста сваи подрезала. Взошёл Кузьма на мост, подломился мосток, Кузьма в воду упал.
      Побежала лисичка к царю.
      — Царь, беда случилась! Подломился твой мосток. Кузьма в воду упал. Потонули кареты золочёные, потонули слуги верные.
      Кузьма мокрым-мокрёшенек на берегу сидит, с шёлкового кафтана вода бежит, из сафьяновых сапожек капает.
      Велел царь дать Кузьме свою одежду.
      А Лисичка-сестричка и говорит:
      — Ох-ти мне, тошнёхонько! Эту одежду Кузьма и не оденет. Нет ли во дворце получше?
      Велел царь дать Кузьме свою праздничную одежду.
      — Ну, — говорит Лисичка-сестричка, — эту, может, и станет носить.
      Послал царь за Кузьмой карету золочёную, тройкой лошадей запряжённую. Приехал Кузьма к царю молодец-молодцом.
      Тут и сосватали за Кузьму царевну. Долго ле мешкали, честным пирком да за свадебку.
      У царя день живут, и другой живут.
      Вот царь и говорит:
      — Ну, любезный зять, поедем к тебе гостить, твоего житья узнавать.
      Что тут делать?
      Стали собираться, а Лисичка-сестричка вперёд побежала. Бежала, бежала, видит — пастухи стадо овец пасут. Лисичка и спрашивает:
      — Пастухи, пастухи, вы чьих овец пасёте?
      — Мы — Змея Горыныча.
      — Ой, пастухи, не сказывайте, что Змея Горыныча, а сказывайте, что Кузьмы Скоробогатого. А то едут Царь-огонь да Царица-Молния, они вас спалят-сожгут.
      — Хорошо, Лисичка-сестричка, спасибо тебе!
      Встретила Лисичка-сестричка стадо коров.
      — Пастухи, пастухи! Вы чьи пастухи будете?
      — Мы — Змея Горыныча.
      — Ой, пастухи, не сказывайте, что Змея Горыныча, сказывайте, что Кузьмы Скоробогатого. А то едут Царь-огонь и Царица-молния, они вас спалят-сожгут.
      — Хорошо, Лисичка-сестричка, спасибо тебе!
      Побежала Лисичка дальше, увидела табун коней.
      — Пастухи, пастухи! Чьих коней пасёте?
      — Змея Горыныча.
      — Ой, пастухи, не сказывайте, что Змея Горыныча, сказывайте, что Кузьмы Скоробогатого, а то едут Царь-огонь и Царица-молния, они вас спалят, огнём сожгут.
      — Хорошо, Лисичка-сестричка, спасибо тебе!
      Побежала Лисичка-сестричка дальше, прибежала к Змею в золотой дворец.
      — Ну-ка, Змей Горыныч, надо тебе скоро-наскоро спрятаться. Едут грозный Царь-огонь и Царица-молния, всё жгут-палят и твои стада с пастухами сожгли, тебе только час жизни остался. Забейся, Змей Горыныч, в солому, может, тебя Царь-огонь и не увидиг, смерть тебя минет.
      Забился Змей Горыныч в солому, а Лисичка-сестричка ту солому подожгла. Змея в пепел сожгла.
      А Кузьма Скоробогатый едет себе да едет, с молодой женой да старым царём.
      Доезжают они до стада овечьего. Молодая жена и спрашивает:
      — Пастушки, пастушки, чьё стадо пасёте?
      — Кузьмы Скоробогатого.
      Царь тому и рад.
      — Ну, любезный зять, много же у тебя овец!
      Поехали дальше. Доезжают до стада коровьего.
      — Пастушки, пастушки, чьё стадо пасёте?
      — Кузьмы Скоробогатого.
      Царь тому и рад.
      — Ну, любезный зятюшка, много же у тебя коров!
      Доезжают до табуна конского.
      — Пастухи, пастухи, чей габун пасёте?
      — Кузьмы Скоробогатого.
      — Ну, любезный зятюшка, много же у тебя коней!
      Доезжают они до золотого дворца.
      Лисонька их встречает, вводит в палаты белокаменные, подводит к столам убранным. Кузенька удивляется да помалкивает, а Лисонька ему на ухо шепчет:
      — Все твоё теперь, Кузенька. Отслужила я тебе курочек.
      Вот они там день живут и другой живут; они год живут и другой живут; они век живут и нас в гости ждут.
     
     
      ЦАРЕВНА-ЛЯГУШКА
     
      В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, и было у него три сына. Младшего звали Иван-царевич.
      Позвал однажды царь сыновей и говорит им:
      Дети мои милые, вы теперь все на возрасте, пора вам и о невестах подумать!
      — За кого же нам, батюшка, посвататься?
      А вы возьмите по стреле, натяните свои тугие луки и пустите стрелы в разные стороны. Где стрела упадёт — там и сватайтесь.
      Вышли братья на широкий отцовский двор, натянули свои тугие луки и выстрелили.
      Пустил стрелу старший брат. Упала стрела на боярский двор, и подняла её боярская дочь.
      Пустил стрелу средний брат — полетела стрела к богатому купцу во двор. Подняла её купеческая дочь.
      Пустил стрелу Иван-царевич — полетела его стрела прямо в топкое болото, и подняла её лягушка-квакушка...
      Старшие братья как пошли искать свои стрелы, сразу их нашли: один — в боярском тереме, другой — на купеческом дворе. А Иван-царевич долго не мог найти свою стрелу. Два дня ходил он по лесам и по горам, а на третий день вошёл в топкое болото. Смотрит — сидит там лягушка-квакушка, его стрелу держит.
      Иван-царевич хотел было бежать и отступиться от своей находки, а лягушка и говорит:
      — Ква-ква, Иван-царевич! Поди ко мне, бери свою стрелу, а меня возьми замуж.
      Опечалился Иван-царевич и отвечает:
      — Как же я тебя замуж возьму? Меня люди засмеют!
      — Возьми, Иван-царевич, жалеть не будешь!
      Подумал-подумал Иван-царевич, взял лягушку-квакушку, завернул её в платочек и принёс в своё царство-государство.
      Пришли старшие братья к отцу, рассказывают, куда чья стрела попала.
      Рассказал и Иван-царевич. Стали братья над ним смеяться, а отец говорит:
      — Бери квакушку, ничего не поделаешь!
      Вот сыграли три свадьбы, поженились
      царевичи: старший царевич — на боярышне, средний — на купеческой дочери, а Иван-царевич — на лягушке-квакушке.
      На другой день, после свадьбы призвал царь своих сыновей и говорит:
      — Ну, сынки мои дорогие, теперь вы все трое женаты. Хочется мне узнать, умеют ли ваши жёны хлебы печь. Пусть они к утру испекут мне по караваю хлеба.
      Поклонились царевичи отцу и пошли.
      Воротился Иван-царевич в свои палаты невесел, ниже плеч буйну голову повесил.
      — Ква-ква, Иван-царевич, — говорит лягушка-квакушка, — что ты так опечалился? Или услышал от своего отца слово неласковое?
      — Как мне не печалиться! — отвечает Иван-царевич. — Приказал мой батюшка, чтобы ты сама испеклл к утру каравай хлеба.
      — Не тужи, Иван-царевич! Ложись-ка лучше спать-почивать, утро вечера мудренее!
      Уложила квакушка царевича спать, а сама сбросила с себя лягушачью кожу и обернулась красной девицей Василисой Премудрой — такой красавицей, что ни в сказке сказать, ни пером описать!
      Взяла она частые решёта, мелкие сита, просеяла муку пшеничную, замесила тесто белое, испекла каравай — рыхлый да мягкий, изукрасила каравай разными узорами муд-ренными: по бокам — города с дворцами, садами да башнями, сверху — птицы летучие, снизу — звери рыскучие...
      Утром будит квакушка Ивана-царевича:
      — Пора, Иван-царевич, вставай, каравай неси!
      Положила каравай на золотое блюдо, проводила Ивана-царевича к отцу.
      Пришли старшие братья, принесли свои караваи, только у них и посмотреть не на что: у боярской дочки хлеб подгорел, у купеческой — сырой, да кособокий получился.
      Царь сначала принял каравай у старшего царевича, взглянул на него и приказал отнести псам дворовым.
      Принял у среднего, взглянул и сказал:
      — Такой каравай только от большой нужды есть будешь!
      Дошла очередь и до Ивана-царевича. Принял царь от него каравай и сказал:
      — Вот этот хлеб только в большие праздники есть!
      И тут же дал сыновьям новый приказ:
      — Хочется мне знать, как умеют ваши жёны рукодельничать. Возьмите шёлку, золота и серебра, и пусть они своими руками за ночь выткут мне по ковру!
      Вернулись старшие царевичи к своим жёнам, передали им царский приказ. Стали жёны кликать кумушек, нянюшек и красных девушек — чтобы пособили им ткать ковры. Тотчас мамушки, нянюшки да красные девушки собрались и принялись ковры ткать да вышивать — кто серебром, кто золотом, кто шёлком.
      А Иван-царевич воротился домой невесел, ниже плеч буйну голову повесил.
      — Ква-ква, Иван-царевич, — говорит квакушка, — почему так печалишься? Или услышал от отца своего слово недоброе?
      — Как мне не кручиниться! — отвечает Иван-царевич. — Батюшка, приказал за одну ночь соткать ему ковёр узорчатый!
      — Не тужи, Иван-царевич! Ложись-ка лучше спать: утро вечера мудренее!
      Уложила его квакушка спать, а сама сбросила с себя лягушачью кожу, обернулась красной девицей Василисой Премудрой и стала ковёр ткать. Где кольнёт иглой раз — цветок зацветёт, где кольнёт другой раз — хитрые узоры идут, где кольнёт третий — птицы летят...
      Солнышко ещё не взошло, а ковёр готов.
      Вот пришли все три брата к царю, принесли каждый свой ковёр.
      Царь прежде взял ковёр у старшего царевича, посмотрел и молвил:
      — Этим ковром только от дождя лошадей покрывать!
      Принял от среднего, посмотрел и сказал:
      — Только у ворот стелить!
      Принял от Ивана-царевича, взглянул и сказал:
      — А вот этот ковёр в моей горнице по большим праздникам расстилать!
      И тут же отдал приказ новый, чтобы все три царевича явились к нему на пир со своими жёнами: хочет царь посмотреть, которая из них лучше пляшет.
      Отправились царевичи к своим жёнам.
      Идёт Иван-царевич, печалится, сам думает:
      «Как поведу я мою квакушку на царский пир?..».
      Пришёл он домой невесёлый. Спрашивает его квакушка:
      — Что опять, Иван-царевич, невесел, ниже плеч буйну голову повесил? О чём запечалился?
      — Как мне не печалиться! — говорит Иван-царевич. — Батюшка приказал, чтобы я тебя завтра к нему на пир привёз...
      — Не горюй, Иван-царевич! Ложись-ка да спи: утро вечера мудренее!
      На другой день, как пришло время ехать на пир, квакушка и говорит царевичу:
      — Ну, Иван-царевич, отправляйся один на царский двор, а я вслед за тобой буду. Как услышишь стук да гром — не пугайся, скажи: «Это, видно, моя лягушонка в коробчонке едет!»
      Пошёл Иван-царевич к царю на пир один.
      А старшие братья явились во дворец со своими жёнами, разодетыми, разубранными. Стоят да над Иваном-царевичем посмеиваются:
      — Что же ты, брат, без жены пришёл? Хоть бы в платочке её принёс, дал бы нам всем послушать, как она квакает!
      Вдруг поднялся стук да гром — весь дворец затрясся-зашатался. Все гости переполошились, повскакали со своих мест. А Иван-царевич говорит:
      — Не бойтесь, гости дорогие! Это, видно, моя лягушонка в своей коробчонке едет!
      Подбежали все к окнам и видят: бегут скороходы, скачут гонцы, а вслед за ними едет золочёная карета, парой гнедых коней запряжена.
      Подъехала карета к крыльцу, и вышла из неё Василиса Премудрая — сама как солнце ясное светится.
      Все на неё дивятся, любуются, от удивления слова вымолвить не могут.
      Взяла Василиса Премудрая Ивана-царевича за руки и повела за столы дубовые, за скатерти узорчатые...
      Стали гости есть, пить, веселиться.
      Василиса Премудрая из кубка пьёт — не допивает, остатки себе за левый рукав выливает. Лебедя жареного ест — косточки за правый рукав бросает.
      Жёны старших царевичей увидели это — туда же: чего не допьют — в рукав льют, чего не доедят — в другой кладут. А к чему, зачем — того и сами не знают.
      Как встали гости из-за стола, заиграла музыка, начались пляски. Пошла Василиса Премудрая плясать с Иваном-царевичем. Махнула левым рукавом — стало озеро, махнула правым — поплыли по озеру белые лебеди. Царь и все гости диву дались. А как перестала она плясать, всё исчезло: и озеро и лебеди...
      Пошли плясать жёны старших царевичей.
      Как махнули своими левыми рукавами — всех гостей забрызгали; как махнули правыми — костями-огрызками осыпали, самому цррю костью чуть глаз не выбили. Рассердился царь и приказал их выгнать вон из горницы.
      Когда пир был на исходе, Иван-царевич улучил минутку и побежал домой. Разыскал лягушечью кожу и спалил её на огне.
      Приехала Василиса Премудрая домой, хватилась — нет лягушечьей кожи! Бросилась она искать её. Искала, искала — не нашла и говорит Ивану-царевичу:
      — Ах, Иван-царевич, что же ты наделал! Если бы ты ещё три дня подождал, я бы вечно твоею была. А теперь прощай, ищи меня за тридевять земель, за тридевять морей, в тридесятом царстве, в подсолнечном государстве, у Кащея Бессмертного. Как три пары железных сапог износишь, как три железных хлеба изгрызёшь — только тогда и разыщешь меня...
      Сказала, обернулась белой лебедью и улетела в окно.
      Загоревал Иван-царевич. Снарядился, взял лук да стрелы, надел железные сапоги, положил в заплечный мешок три железных хлеба и пошёл искать жену свою, Василису Премудрую.
      Долго ли шёл, коротко ли, близко ли, далеко ли — скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — две пары железных сапог износил, два железных хлеба изгрыз, за третий принялся. И повстречался ему тогда старый старик.
      — Здравствуй, дедушка! — говорит Иван-царевич.
      — Здравствуй добрый молодец! Чего ищешь, куда путь держишь?
      Рассказал Иван-царевич старику своё горе.
      — Эх, Иван-царевич, — говорит старик, — зачем же ты лягушечью кожу спалил? Не ты её надел, не тебе её и снимать было! Василиса Премудрая хитрей-мудрей отца своего, Ка-щея Бессмертного уродилась, он за то разгневался на неё и приказал ей три года квакушею быть. Ну, да делать нечего, словами беды не поправишь. Вот тебе клубочек: куда он покатится, туда и ты иди.
      Иван-царевич поблагодарил старика и пошёл за клубочком.
      Катится клубочек по высоким горам, катится по тёмным лесам, катится по зелёным лугам, катится по топким болотам, катится по глухим местам, а Иван-царевич всё идёт д идёт за ним — не остановится на отдых ни на часок.
      Шёл-шёл, третью пару железных сапог истёр, третий железный хлеб изгрыз и пришёл в дремучий бор. Попадается ему навстречу медведь.
      «Дай убью медведя! — думает Иван-царевич. — Ведь у меня никакой еды больше нет».
      Прицелился он, а медведь вдруг и говорит ему человеческим голосом:
      — Не убивай меня, Иван-царевич! Когда-нибудь я пригожусь тебе.
      Не тронул Иван-царевич медведя, пожалел, пошёл дальше.
      Идёт он чистым полем, глядь — а над ним летит большой селезень.
      Иван-царевич натянул лук, хотел было пустить в селезня острую стрелу, а селезень и говорить ему по-человечески:
      — Не убивай меня, Иван-царевич! Будет время — я тебе пригожусь.
      Пожалел Иван-царевич селезня — не тронул его, пошёл дальше голодный.
      Вдруг бежит навстречу ему косой заяц.
      «Убью этого зайца! — думает царевич. — Очень уж есть хочется...».
      Натянул свой тугой лук, стал целиться: а заяц говорит ему человеческим голосом:
      — Не губи меня, Иван-царевич! Будет время — я тебе пригожусь.
      И его пожалел царевич, пошёл дальше.
      Вышел он к синему морю и видит: на берегу, на жёлтом песке щука-рыба. Говорит Иван-царевич:
      — Ну, сейчас эту щуку съем! Мочи моей больше нет — так есть хочется!
      — Ах, Иван-царевич, — молвила щука, — сжалься надо мной, не ешь меня, брось лучше в синее море!
      Сжалился Иван-царевич над щукой, бросил
      её в море, а сам пошёл берегом за своим клубочком.
      Долго ли, коротко ли — прикатился клубочек в лес, к избушке. Стоит та избушка на курьих ножках, кругом себя поворачивается. Говорит Иван-царевич:
      — Избушка, избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом!
      Избушка по его слову повернулась к лесу задом, а к нему передом. Вошёл Иван-царевич в избушку и видит: лежит па печи Баба-яга, костяная нога. Увидела она царевича и говорит:
      — Зачем ко мне пожаловал, добрый молодец? Волей или неволей?
      — Ах, Баба-яга, костяная нога, ты бы меня накормила прежде, напоила да в бане выпарила, тогда бы и выспрашивала!
      — И то правда! — отвечает Баба-яга.
      Накормила она Ивана-царевича, напоила, в бане выпарила, а царевич рассказал ей, что он ищет жену свою, Василису Премудрую.
      — Знаю, знаю, — говорит Баба-яга. — Она теперь у злодея Кащея Бессмертного. Трудно будет её достать, нелегко с Кащеем сладить: его ни стрелой, ни пулей не убьёшь. Потому он никого и не боится.
      — Да есть ли где его смерть?
      — Его смерть — на конце иглы, та игла — в яйце, то яйцо — в утке, та утка — в зайце, тот заяц — в кованом ларце, а тот ларец — на вершине старого дуба. А дуб тот в дремучем лесу растёт.
      Рассказала Баба-яга Ивану-царевичу, как к тому дубу пробраться. Поблагодарил её царевич и пошёл.
      Долго он по дремучим лесам пробирался, в топях болотных вяз и пришёл наконец к Кащееву дубу. Стоит тот дуб, вершиной в облака упирается, корни на сто вёрст в землю раскинул, ветками красное солнце закрыл. А на самой его вершине — кованый ларец.
      Смотрит Иван-царевич на дуб и не знает, что ему делать, как ларец достать.
      «Эх, — думает, — где-то медведь? Он бы мне помог!..».
      Только подумал, а медведь тут как тут: прибежал и выворотил дуб с корнями. Ларец упал с вершины и разбился на мелкие кусоч-
      Выскочил из ларца заяц и пустился наутёк.
      «Где-то мой заяц? — думает царевич. — Он этого зайца непременно догнал бы...».
      Не успел подумать, а заяц тут как тут: догнал другого зайца, ухватил и разорвал пополам.
      Вылетела из того зайца утка и поднялась высоко-высоко в небо.
      «Где-то мой селезень?» — думает царевич.
      А уж селезень за уткой летит — прямо в голову клюёт. Выронила утка яйцо, и упало то яйцо в синее море...
      Загоревал Иван-царевич, стоит на берегу и говорит:
      — Где-то моя щука? Она достала бы мне яйцо со дна морского!
      Вдруг подплывает к берегу щука-рыба и держит в зубах яйцо.
      — Получай, Иван-царевич!
      Обрадовался царевич, разбил яйцо, достал иглу и отломил у неё кончик. И только отломил — умер Кащей Бессмертный, прахом рассыпался.
      Пошёл Иван-царевич в Кащеевы палаты. Вышла к нему Василиса Премудрая и говорит:
      — Ну, Иван-царевич, сумел ты меня найти, теперь я весь век твоя буду!
      Выбрал Иван-царевич лучшего скакуна из Кащеевой конюшни, сел на него с Василисой Премудрой и воротился в своё царство-государство.
      И стали они жить дружно в любви и согласии.
     
     
      БЕЛАЯ УТОЧКА
     
      В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь с молодой женой. Хороша была царица, — словно берёзка на поляне, — и бела, и кудрява, и нравом ласкова. Все её любили, все её жалели, только не любила её старшая сестра. И та хороша была — и бела, и кудрява, да сердцем черна, нравом жестока. Крепко она сестре завидовала, на счастливое её житьё зарилась.
      Только год прокатил, как поженились молодые. Не успел ещё царь на жену наглядеться, не успел с ней наговориться, не успел её наслушаться, а уже надо было ехать ему в дальний путь по делам, покинуть жену на чужих людей. Что делать? Говорят, век обнявшись не просидеть.
      Долго плакала молодая жена, долго царь её уговаривал. Повелел он ей не покидать высокого терема, дворцового сада, ни в поле не ходить, ни в леса не ездить, чужих советов не слушаться, чужих людей в дом не пускать.
      Попрощался с молодой женой и уехал в дальний путь.
      Ну, день прошёл, и другой прокатил; скучно царице. Целый день у окошка сидит, на дорогу глядит, на шитьё шёлковые слёзы роняет. Без любимого веселья нет, без хозяина — дом сирота. Вот послала она гонца-скорохода к батюшке своему за старшей сестрой.
      «Всё, — думает, — мне веселее будет».
      Приехала старшая сестра, по дому бродит, на богатства любуется, а всё ей не нравится. Что няньки-мамки сделают — всё не так, всё не так. И кушанья ей не солоны, и перинушки плохо взбиты, и полы плохо метены. Сестрина её уговаривает, всё по её делает, а ту угомон не берёт. Ну, так день идёт и другой идёт. Раз и говорит царице старшая сестра:
      — Не могу я всё в терему сидеть, хоть бы по саду прошлись, тоску развеяли...
      Надела царица белый шёлковый сарафан, повязала белый шёлковый платок, обула красные сапожки и с сестрой в сад пошла. В саду цветы — не налюбуешься, в саду яблоки — не наешься, в саду воздух — не надышишься. А старшей сестре всё не так, всё плохо. И цветы не ярки, и яблоки горьки, и воздух худой. Пристала она к царице:
      — Выйдем да выйдем за ограду, там ручей течёт, хрустальная вода льётся.
      Подошли они к ручейку.
      — Солнце палит, — сестра говорит, — водица студёная так и плещет. Умой своё белое личико.
      Наклонилась молодая над ручьём, а сестра ударила её между плеч и говорит:
      — Плыви по воде белой уточкой!
      И поплыла царица по воде белой уточкой, белой уточкой, красные ножки. Взволновался ручей, забурлил ручей, с цветов роса посыпалась — злое дело видят, а сказать не могут.
      А сестра побежала ко дворцу, затужила, закричала, всему миру поведала: утонула, дескать, царица в прозрачной воде!
      Потужили люди, поплакали, а делать нечего. Зажила сестра во дворце хозяйкой. У неё люди не ходят, а бегают, не едят, не спят, коровы непоены, лошади в мыле стоят. Тут царь вернулся; рассказали ему про горе; он затужил, запечалился, на свет глядеть не хочет, всё царицу-берёзку вспоминает.
      А белая уточка на хрустальном ручье слёзы льёт. От тех слёз набух ручей, разлился ручей, побежал за ограду, по царскому саду. По ручью белая уточка плавает, а за ограду не идёт.
      Вот к весне сделала уточка гнёздышко, снесла три яичка, вывела деточек. Да не утят-гусят, а трёх ребят: старшие ребята — все в отца — и крепки, и сильны, и на ножки резвы, а младший — тихонький, да слабенький, мамушкин запазушник. Они днём ребятами бегают, вечерами — лебедятами плавают. Вот уточка их растила, кормила, поила, вырастила до трёх годов.
      Стали ребятки по реченьке ходить, золотую рыбку ловить, лоскутья сбирать, кафтанчики сшивать, да выскакивать на бережок, да поглядывать на лужок за царскую ограду. Белая уточка не велит им за ограду ходить:
      — Не ходите туда, детки будет нам большая беда!
      Ну, а детки её не послушались: нынче поиграли на травке, завтра попрыгали на муравке, да и забежали на царский двор. Злая сестра увидала их — сразу узнала: два мальчика на отца похожи, а один — на мать.
      Прикинулась она ласковой, зазвала ребяток в царские палаты, напоила-накормила, спать уложила, на замок заперла. А сама велела разложить костры, наточить ножи, вскипятить котлы.
      Только вечер сделался — скинулись ребята лебедятами. Двое старшеньких — головы под белое крыло и спят крепким сном, а мамушкин запазушник не спит, глаз не закрывает, всё слушает.
      Вот хозяйка к двери подошла, послушала:
      — Заснули, детки али нет?
      А запазушник в ответ:
      — Мы не спим, не спим, думу думаем: костры горят, котлы кипят, ножи точат на наши головы.
      — Спать надо, ночь на дворе,
      «Не спят», — хозяйка думает.
      Походила-походила, по двору побродила и опять под дверь:
      — Заснули, детки, али нет?
      А запазушник в ответ:
      — Мы не спим, не спим, думу думаем: костры горят, котлы кипят, ножи точат на наши головы.
      — Спать надо, ночь на дворе.
      А запазушника и так сон клонит, глаза закрываются, под крыло головушка просится. Вот и он заснул.
      Подошла хозяйка к двери, спрашивает:
      — Детки, спите ли?
      Молчат.
      — Спят, — говорит.
      Вошла хозяйка, лебедяток захватила, им шейки свернула, на двор лебедяток бросила. Царь видел, ничего не сказал. Думал, что на поварню лебедей жарить привезли.
      Поутру белая уточка зовёт своих малых детушек, а их нет как нет. Зачуяло её сердце беду, встрепенулась она и полетела на царский двор.
      А царь тем часом у окна сидел, на двор глядел. Прилетела на двор белая уточка. Видит — белы, как платочки, холодны, как плас-точки, лежат детки её рядышком. Кинулась она к ним, бросилась, крылышки распустила, деточек обхватила, материнским голосом завопила:
      — Кря-кря, мои деточки,
      Кря-кря, лебедяточки,
      Я слезою вас выпаивала,
      Тёмную ночь не досыпала,
      Сладкий кусок не доедала...
      Кто вас, милые, погубил?
      Встрепенулся царь:
      — Сестра, сестра, слышишь небывалое. Уточка над детками стонет, человечьим голосом приговаривает.
      — Это тебе, братец, чудится. Велите, няньки, слугам утку со двора согнать.
      Стали слуги утку гнать, а она в небеса взлетит, да опять к лебедятам кинется. Сама плачет, сама приговаривает:
      — Кря-кря, мои деточки,
      Кря-кря, лебедяточки,
      Погубила вас злая сестра,
      Злая сестра, подколодная змея.
      Отняла у вас отца родимого,
      У меня взяла мужа любимого,
      Потопила нас в быстрой реченьке,
      Обратила нас в белых уточек,
      А сама живёт-величается...
      Выбежал тут царь во двор, стал уточку ловить. А она от него не летит, сама ему в руки бежит. Взял он её за крылышко, взмахнул над головой:
      — Стань, белая берёза, за мной позади, а красная молодица передо мной впереди!
      Бросил он уточку наземь, и стала белая берёза у него позади, жена молодая у него впереди. В белом шёлковом сарафане, в белом шёлковом платке, в красных сапожках. Обрадовался царь, бросился её обнимать-це-ловать, а она горько плачет, в голос рыдает: — Ой, беда, мой любимый муж: то не белые лебедятки, то родимые лежат твои ребятки — трое сыновей, трое родных деток.
      Тут и царь горько заплакал, наклонился над лебедятками. Как упала отцовская слеза на белые крылышки, встрепенулись лебедятки. закрякали. А тут солнышко высоко взошло, ярким светом брызнуло. Обернулись лебедята ребятами. Старших два — словно отец — крепки, сильны, на ноги резвы, а младшенький — тихонький, да слабенький, матушкин запазушник.
      Вот-то счастье было! Стали жить-пожи-вать, худо забывать.
      А злую сестру привязали к лошадиному хвосту, размыкали по полю. Где оторвалась нога — там стала кочерга; где руки — там грабли; где голова — там куст да колода. Налетели ветры, развеяли кости, не осталось от злодейки ни следа, ни памяти.
     
     
      ФИНИСТ — ЯСНЫЙ СОКОЛ
     
      Жил да был крестьянин. Умерла у него жена, осталось три дочки. Хотел старик нанять работницу — в хозяйстве помогать. Но меньшая дочь Марьюшка сказала:
      — Не надо, батюшка, нанимать работницу, сама я буду хозяйство вести.
      Ладно. Стала дочка Марьюшка хозяйство вести. Всё-то она умеет, всё-то у неё ладится. Любил отец Марьюшку: рад был что такая умная да работящая дочка растёт. Из себя Марьюшка красавица писаная. А сёстры её завидущие да жаднющие, из себя-то они некрасивые, а модницы-премодницы, — весь день сидят да белятся, да румянятся, да в обновки наряжаются, платье им не платье, сапожки — не сапожки, платок — не платок.
      Поехал отец на базар и спрашивает дочек:
      — Что вам, дочки, купить, чем порадовать?
      И говорят старшая и средняя дочки:
      — Купи по полушалку, да такому, чтобы цветы покрупнее, золотом расписные.
      А Марьюшка стоит да молчит. Спрашивает её отец:
      — А что тебе, доченька, купить?
      — Купи мне, батюшка, пёрышко Финиста-ясна сокола.
      Приезжает отец, привозит дочкам полушалки, а пёрышка не нашёл. Поехал отец в другой раз на базар.
      — Ну, — говорит, — дочки, заказывайте подарки.
      Обрадовались старшая и средняя дочки:
      — Купи нам по сапожкам с серебряными подковками.
      А Марьюшка опять заказывает:
      — Купи мне, батюшка, пёрышко Финиста-ясна сокола.
      Ходил отец весь день, сапожки купил, а пёрышка не нашёл. Приехал без пёрышка.
      Ладно. Поехал старик в третий раз на базар, а старшая и средняя дочки говорят:
      — Купи нам по платью.
      А Марьюшка опять просит:
      — Батюшка, купи мне пёрышко Финиста-ясна сокола.
      Ходил отец весь день, а пёрышка не нашёл. Выехал из города, а навстречу старенький старичок.
      — Здорово, дедушка!
      — Здравствуй, милый! Куда путь-дорогу держишь?
      — К себе, дедушка, в деревню. Да вот горе у меня: меньшая дочка наказывала купить пёрышко Финиста-ясна сокола, а я не нашёл.
      — Есть у меня такое пёрышко, да оно заветное; но для доброго человека, куда ни шло, — отдам.
      Вынул дедушка йерышко и подаёт, а оно самое обыкновенное. Едет крестьянин и думает, что в нём Марьюшка нашла хорошего?
      Привёз старик подарки дочкам, старшая и. средняя наряжаются да над Марьюшкой смеются:
      — Как была ты дурочкой, так и есть; нацепи своё пёрышко в волоса да красуйся!
      Промолчала Марьюшка, отошла в сторонку, а когда все спать полегли, бросила Марьюшка пёрышко на пол и проговорила:
      — Любезный Финист-ясный сокол, явись ко мне, жданный мой жених.
      И явился ей молодец красоты неописанной. К утру молодец ударился об пол и сделался соколом. Отворила ему Марьюшка окно, и улетел сокол к синему небу.
      Три дня Марьюшка привечала к себе молодца; днём он летает соколом по синему поднебесью, а к ночи прилетает к Марьюшке и делается добрым молодцем.
      На четвёртый день сёстры злые заметили и наговорили отцу на сестру.
      — Милые дочки, — говорит отец, — смотрите лучше за собой!
      «Ладно, — думают сёстры, — посмотрим, как будет дальше».
      Натыкали они в раму острых ножей, а сами притаились, смотрят.
      Вот летит ясный сокол. Долетел до окна и не может попасть в комнату Марьюшки. Бил-ся-бился, всю грудь изрезал, а Марьюшка спит и не слышит. И сказал тогда сокол:
      — Кому я нужен, тот меня найдёт. Но это будет нелегко. Тогда меня найдёшь, когда трое башмаков железных износишь, трое посохов железных изломаешь, трое колпаков железных порвёшь.
      Услышала это Марьюшка, вскочила с кровати, посмотрела в окно, а сокола нет, и только кровавый след на окнах остался. Заплакала Марьюшка горькими слезами — смыла слёзками кровавый след и стала ещё краше.
      Пошла она к отцу и проговорила:
      — Не брани меня, батюшка, отпусти в путь-дорогу дальнюю, жива буду — свидимся, умру — так, знать, на роду написано.
      Жалко было отцу отпускать любимую дочку, но отпустил.
      Заказала Марьюшка трое башмаков железных, трое посохов железных, трое колпаков железных и отправилась в путь-дорогу дальнюю, искать желанного Финиста-ясного сокола. Шла она чистым полем, шла тёмным лесом, высокими горами. Птички весёлыми песнями ей сердце радовали, ручейки лицо белое умывали, леса тёмные привечали. И никто не мог Марьюшку тронуть: волки серые, медведи, лисицы, — все звери к ней сбегались. Износила она башмаки железные, посох железный изломала и колпак железный порвала.
      И вот выходит Марьюшка на поляну и видит: стоит избушка на курьих ножках — вертится. Говорит Марьюшка:
      — Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом, мне в тебя лезть, хлеба есть.
      Повернулась избушка к лесу задом, к Марьюшке передом. Зашла Марьюшка в избушку: сидит там Баба-яга, костяная нога, ноги из угла в угол, губы на грядке, а нос к потолку прирос.
      Увидела Баба-яга Марьюшку, зашумела:
      — Тьфу, тьфу, русским духом пахнет! Красная девушка, дело пытаешь, аль от дела летаешь?
      — Ищу, бабушка, Финиста-ясного сокола.
      — О, красавица, долго тебе искать! Твой ясный сокол за тридевять земель, в тридесятом государстве. Опоила его зельем царица-волшебница и женила на себе. Но я тебе помогу. Вот тебе серебряное блюдечко и золотое яичко. Когда придёшь в тридесятое царство, наймись работницей к царице. Покончишь работу, бери блюдечко, клади золотое яичко, само будет катиться. Станут покупать — не продавай. Просись Финиста-ясна сокола повидать.
      Поблагодарила Марьюшка Бабу-ягу и пошла. Потемнел лес, страшно стало Марьюшке, боится и шагнуть, а навстречу кот. Прыгнул к Марьюшке и замурлыкал:
      — Не бойся, Марьюшка, иди вперёд. Будет ещё страшнее, а ты иди и иди, не оглядывайся.
      Потёрся кот спинкой и был таков, а Марьюшка пошла дальше. А лес стал ещё темней. Шла, шла Марьюшка, сапоги железные износила, посох поломала, колпак порвала и пришла к избушке на курьих ножках. Вокруг тын, на кольях черепа, и каждый череп огнём горит.
      Говорит Марьюшка:
      — Избушка, избушка, встань к лесу задом, ко мне передом, мне в тебя лезть, хлеба есть.
      Повернулась избушка к лесу задом, к Марьюшке передом. Зашла Марьюшка в избушку и видит: сидит там Баба-яга, костяная нога, ноги из угла в угол, губы на грядке, а нос к потолку прирос.
      Увидела Баба-яга Марьюшку, зашумела:
      — Тьфу, тьфу, русским духом пахнет! Красная девушка, дело пытаешь, аль от дела летаешь?
      — Ищу, бабушка, Финиста-ясна сокола.
      — А у моей сестры была?
      — Была, бабушка.
      — Ладно, красавица, помогу тебе, рери серебряные пяльцы, золотую иголочку. Иголочка сама будет вышивать серебром и золотом по малиновому бархату. Будут покупать — не продавай, просись Финиста-ясна сокола повидать.
      Поблагодарила Марьюшка Бабу-ягу и пошла. В лесу стук, гром, свист, черепа лес освещают. Страшно стало Марьюшке. Глядь собака бежит:
      — Ав-ав, Марьюшка, не бойся, родная, иди, будет ещё страшнее, не оглядывайся.
      Сказала и была такова. Пошла Марьюшка, а лес стал ещё темнее. За ноги её цепляет, за рукава хватает... Идёт Марьюшка, идёт и назад не оглянется.
      Долго ли, коротко ли шла, башмаки железные износила, посох железный поломала, колпак железный порвала. Вышла на полянку, а на полянке избушка на курьих ножках, вокруг тын, а на кольях лошадиные черепа, каждый череп огнём горит.
      Говорит Марьюшка:
      — Избушка, избушка, встань к лесу задом, а ко мне передом.
      Повернулась избушка к лесу задом, а к Марьюшке передом. Зашла Марьюшка в избушку и видит: сидит там Баба-яга, костяная нога, ноги из угла в угол, губы на грядке, а нос к потолку прирос. Сама чёрная, а во рту один клык торчит. Увидела Баба-яга Марьюшку, зашумела:
      — Тьфу, тьфу, русским духом пахнет! Красная девушка, дело пытаешь, аль от дела летаешь?
      — Ищу, бабушка, Финиста-ясна сокола.
      — Трудно, красавица, тебе будет его отыскать да я помогу. Вот тебе серебряное донце, золотое веретёнце, бери в руки, само прясть будет, потянется нитка не простая, а золотая.
      — Спасибо тебе, бабушка.
      — Ладно, спасибо после скажешь, а теперь слушай, что тебе накажу: будут золотое веретёнце покупать — не продавай, а просись Финиста-ясна сокола повидать.
      Поблагодарила Марьюшка Бабу-ягу и пошла, а лес зашумел, загудел, поднялся свист, совы закружились, мыши из нор повылезли да все на Марьюшку. И видит Марьюшка: бежит навстречу серый волк.
      — Не горюй, — говорит он, — а садись на меня и не оглядывайся.
      Села Марьюшка на серого волка, и только её видели. Впереди степи широкие, луга бархатные, реки медовые, берега кисельные, горы в облака упираются. А Марьюшка скачет и скачет. И вот перед Марьюшкой хрустальный терем. Крыльцо резное, оконца узорчатые, а в оконце царица глядит.
      — Ну, — говорит волк, — слезай, Марьюшка, иди и нанимайся в прислуги.
      Слезла Марьюшка, узелок взяла, поблагодарила волка и пошла к хрустальному дворцу. Поклонилась Марьюшка царице и говорит:
      — Не знаю, как вас звать, как величать, а не нужна ли вам будет работница?
      Отвечает царица:
      — Давно я ищу работницу, но такую, которая могла бы прясть, ткать, вышивать.
      — Всё это я могу делать.
      — Тогда проходи и садись за работу.
      И стала Марьюшка работницей. День работает, а наступит ночь, возьмёт Марьюшка серебряное блюдечко и золотое яичко и скажет:
      — Катись, катись золотое яичко, по серебряному блюдечку, покажи мне моего милого.
      Покатится яичко по серебряному блюдечку, и предстанет Финист-ясный сокол. Смотрит на него Марьюшка и слезами заливается:
      — Финист мой, Финист-ясный сокол, зачем ты меня оставил одну горькую о тебе плакать...
      Подслушала царица её слова и говорит:
      — Продай ты мне, Марьюшка, серебряное блюдечко и золотое яичко.
      — Нет, — говорит Марьюшка, — они непродажные. Могу я тебе их отдать, если позволишь на Финиста-ясна сокола поглядеть.
      Подумала царица, подумала.
      — Ладно, — говорит, — так и быть. Ночью, как он уснёт, я тебе его покажу.
      Наступила ночь, и идёт Марьюшка в спальню к Финисту-ясну соколу. Видит она: спит её сердечный друг сном непробудным. Смотрит Марьюшка — не насмотрится, целует в уста сахарные, прижимает к груди белой, — спит, не пробудится сердечный друг. Наступило утро, а Марьюшка не добудилась милого...
      Целый день работала Марьюшка, а вечером взяла серебряные пяльцы да золотую иголочку. Сидит, вышивает, сама приговаривает:
      — Вышивайся, вышивайся, узор, для Финиста-ясна сокола, было бы чем ему по утрам вытираться.
      Подслушала царица и говорит:
      — Продай, Марьюшка, серебряные пяльцы, золотую иголочку.
      — Я не продам, — говорит Марьюшка, — а так отдам, разреши только с Финистом-яс-ным соколом свидеться.
      Подумала та, подумала.
      — Ладно, — говорит, — так и быть, приходи ночью.
      Наступает ночь. Входит Марьюшка в спаленку к Финисту-ясну соколу а тот спит сном непробудным.
      — Финист ты мой, ясный сокол, встань, пробудись!
      Спит Финист-ясный сокол крепким сном. Будила его Марьюшка — не добудилась.
      Наступает день, сидит Марьюшка за работой, берёт в руки серебряное донце, золотое веретёнце. А царица увидела:
      — Продай, да продай!
      — Продать не продам, а могу я так отдать, если позволишь с Финистом-ясным соколом хоть часок побыть.
      — Ладно, — говорит та.
      А сама думает: «Всё равно не разбудит».
      Наступила ночь. Входит Марьюшка в спальню к Финисту-ясну соколу, а тот спит непробудным сном.
      — Финист ты мой, ясный сокол, встань, пробудись!
      Спит Финист, не просыпается.
      Будила, будила, никак не может добудиться, а рассвет близко! Заплакала Марьюшка:
      — Любезный ты мой, Финист-ясный сокол, встань, пробудись, на Марьюшку свою погляди, к сердцу своему её прижми.
      Упала Марысшкина слеза на голое плечо Финиста-ясна сокола и обожгла. Очнулся Финист-ясный сокол, осмотрелся и видит Марьюшку. Обнял её, поцеловал.
      — Неужели это ты, Марьюшка? Трое башмаков износила, трое посохов железных изломала, трое колпаков поистрепала и меня на-, шла? Поедем же теперь на родину.
      Стали они домой собираться, а царица увидела и приказала в трубы трубить, об измене своего мужа оповестить.
      Собрались князья да купцы, стали совет держать, как Финиста-ясна сокола наказать.
      Тогда Финист-ясный сокол и говорит:
      — Которая, по-вашему, настоящая жена — та ли, что крепко любит, или та, что продаёт
      и обманывает?
      Согласились всё, что жена Финиста-ясна сокола — Марьюшка.
      И стали они жить-поживать, да добра наживать. Поехали в своё государство, пир собрали, в трубы затрубили, в пушки запалили, и был пир такой, что и теперь помнят.
     
     
      ВАСИЛИСА ПРЕКРАСНАЯ
     
      В некотором царстве в давние времена жили-были в маленькой избушке дед да баба, да дочка Василисушка. Жили они хорошо, светло, да и на них горе пришло. Заболела матушка. Чует — смерть близка. Позвала она Василисушку и дала ей маленькую куколку.
      — Слушай, — говорит, — доченька, береги эту куколку и никому не показывай. Если случится с тобой беда, дай ей покушать и спроси у неё совета. Поест куколка и поможет твоему горю, доченька.
      Поцеловала мать Василисушку и умерла.
      Потужил старик, потужил, да и женился на другой. Думал дать Василисе матушку, а дал ей злую мачеху.
      Были у мачехи две дочери: злые, дурные, привередливые. Мачеха их любила, ласкала, Василису поедом ела. Плохо стало жить Василисушке. Мачеха и сёстры всё злятся, бранятся, работой девицу изводят, чтобы она от труда похудела, от ветра и солнца почернела.
      А Василиса всё делает, всем угождает, всю работу справляет. И с каждым днём хорошеет. Это всё куколка Василисе помогает.
      Утром раненько надоит Василиса молока, запрётся в чуланчике, потчует куколку молоком да приговаривает:
      — Ну-ка, куколка, покушай, моего горя послушай.
      Куколка покушает и утешит Василису, и всю работу за неё сделает, а ещё травку от загара укажет. Станет Василиса ещё краше прежнего.
      Вот раз уехал отец надолго из дому.
      Сидит мачеха с дочками в избе, за окнами темень, дождь. Кругом избы лес дремучий, а в лесу Баба-яга живёт, людей, как цыплят, жрёт.
      Вот мачеха раздала девицам работу: одной кружева плести, другой чулки вязать, Василисе — прясть. Во всём доме огонь погасила, одну лучину оставила, где девушки работали, и спать легла.
      Трещала, трещала лучина берёзовая да и загасла.
      — Что тут делать? — говорят мачехины дочки. — Придётся за огнём к Бабе-яге идти.
      — Я не пойду, — говорит старшая. — Я кружева вяжу, мне от крючка светло.
      — Я не пойду, — говорит средняя. — Я чулок вяжу, мне от спиц светло.
      Да как закричат обе:
      — Василисе! Василисе за огнём идти! Ступай к Бабе-яге! — И вытолкали Василису из избы!
      Заплакала Василиса, вынула из кармана куколку.
      — Куколка моя милая, посылают меня к Бабе-яге за огнём, а Баба-яга людей ест-жуёт, только косточки похрустывают.
      — Ничего, — говорит куколка, — пока я с тобой — беды не будет.
      — Спасибо тебе, куколка, на добром слове, — сказала Василиса и в путь отправилась.
      Вдруг скачет мимо неё всадник — сам белый, на коне белом, сбруя на коне ясная.
      Стало рассветать.
      Идёт девушка дальше.
      Вдруг скачет другой всадник — сам красный, на коне красном, сбруя на коне красная.
      Взошло солнце.
      Целый день шла Василисушка. К вечеру вышла она на полянку. Смотрит — изба стоит. Забор вокруг избы из людских костей.
      Обомлела девушка, встала, как вкопанная. Вдруг едет всадник чёрный, на коне чёрном, сбруя на коне чёрная. Доскакал до ворот и пропал, как сквозь землю провалился.
      Ночь настала.
      Вдруг слышит Василиса — земля дрожит, ходуном ходит. Это Баба-яга в ступе летит, пестом погоняет, помелом след заметает. Подъехала к воротам да как закричит:
      — Фу-фу-фу, русским духом пахнет! Кто здесь есть?
      Подошла Василиса к Бабе-яге, поклонилась ей низёхонько, говорит ей скромнёхонько:
      — Это я, бабушка; меня мачехины дочки к тебе за огнём прислали.
      — Так, — говорит Баба-яга, — твоя мачеха мне родня. Ну что ж, поживи у меня, поработай, а там видно будет.
      А потом как крикнет громким голосом:
      — Эй, запоры мои крепкие, отомкнитесь, ворота мои широкие, отворитесь!
      Зашла Баба-яга в избу, на лавке растянулась.
      — Эй, девка-чернавка, подавай еду!
      Выскочила девка-чернявка, стала Бабу-ягу кормить: котёл борща, да ведро молока, да двадцать цыплят, да сорок утят, да полбыка, да два пирога, да квасу, мёду, браги без счёту. Всё съела Баба-яга. Василисе только краюшку хлеба дала.
      — Ну, — говорит, — Василиса, возьми вот мешок пшена да по зёрнышку перебери, да всю чернушку выбери, а не сделаешь — я тебя съем.
      Тут Баба-яга и захрапела.
      Взяла Василиса хлеба краюшку, положила перед куколкой и говорит:
      — Куколка, голубушка! Помоги, спаси, пожалей меня, сиротинушку.
      А куколка в ответ:
      — Ты не плачь, не тужи, лучше спать ложись; утро вечера мудренее.
      Только Василиса заснула, куколка закричала:
      — Птицы-синицы, воробьи и голуби сюда прилетайте, от беды Василису выручайте!
      Слетелось тут птиц видимо-невидимо. Стали пшено перебирать, стали громко ворковать, зёрнышки — в мешок, чернушки — в зобок. Да всё пшено по зёрнышку перебрали, от чернушек очистили.
      Только дело сделали, проскакал мимо ворот белый всадник на белом коне. Рассвело.
      Тут проснулась Баба-яга, Василису спрашивает:
      — Что, работу сделала?
      — Готово, бабушка.
      Рассердилась Баба-яга, — говорить-то нечего!
      — Ну, — ворчит, — я сейчас на добычу полечу, а ты возьми вон мешок, там горох с маком смешанный, всё по зёрнышку перебери, на две кучи разложи. А не сделаешь — я тебя съем.
      Вышла Баба-яга на двор, свистнула, подкатила к ней ступа с пестом.
      Проскакал красный всадник. Солнце взошло.
      Села Баба-яга в ступу, выехала со двора, пестом погоняет, помелом след заметает.
      Взяла Василиса хлебца корочку, перед куколкой положила.
      — Помоги, куколка-голубушка!
      Крикнула куколка звонким голосом:
      — Прибегайте, мыши полевые, домовые, амбарные!
      Набежало мышей видимо-невидимо. В час мыши всю работу сделали.
      К вечеру собрала девка-чернавка на стол, стала Бабу-ягу ждать. Проскакал за воротами чёрный всадник.
      Едет Баба-яга, костяная нога.
      — Ну что, Василиса? Работа сделана?
      — Всё готово, бабушка.
      Рассердилась Баба-яга, а сказать-то нечего.
      — Ну, коли так, иди спать, и я сейчас лягу.
      Пошла Василиса за печку и слышит, — Баба-яга говорит:
      — Ты, девка-чернавка, печь разожги, огонь размечи, я проснусь, — Василису зажарю.
      Легла Баба-яга на лавку, положила губы на полку, ступнёй закрылась, захрапела на весь лес.
      Бросилась Василиса к девушке-чернавушке, в ноги поклонилась:
      — Помоги мне, девушка-чернавушка! Ты не столько дрова поджигай, сколько водой заливай. Вот тебе за это мой шёлковый платочек.
      Отвечает ей девушка-чернавушка:
      — Ладно, милая, я тебе помогу. Буду долго печь топить, буду Бабе-яге пятки чесать, чтобы ей крепче спать. А ты убегай, Ва-силисушка, ворота я тебе открою, запоры отомкну.
      — А всадники меня не поймают? Назад не воротят?
      — Нет, — говорит девка-чернавка. — Белый всадник — это день ясный, красный всадник — солнце золотое, чёрный — ночь тёмная. Они тебя не тронут.
      Выбежала девица в тёмный лес. А тут и чёрный всадник проскакал, — стало в лесу темным-темно.
      Еле-еле Василисушка домой дорогу нашла.
      Видит — в доме огня нет. Печь не топлена, двери отворены... Говорят люди, никакой огонь у мачехи не горел, все лучины гасли, все головешки чадили. Злая мачеха с дочками холодную избу бросили, к себе на родину ушли.
      Развела Василиса огонь, затопила печь, прибрала горницу. Скоро возвратился отец Василисы, и стали они жить-поживать вдвоём по-хорошему.
     
     
      СКАЗКА О СЕРЕБРЯНОМ БЛЮДЕЧКЕ И НАЛИВНОМ ЯБЛОЧКЕ
     
      Жили-были крестьянин с женою. У них было три дочери, все три красавицы. Старшие две — ленивые да нарядницм, всё бы им сидеть да охорашиваться; а третья, младшая — Алёнушка — работящая и скромная. Краше всех сестёр была Алёнушка.
      Обо всём заботится Алёнушка: и избу приберёт, и обед сготовит, и огород выполет, и воды принесёт. С родителями она была ласкова, к людям приветлива. Любили её отец с матерью больше всех дочерей. А от этого старших сестёр зависть брала.
      Раз уехали отец с матерью в поле. Подошла к дому бедная старушка и попросила хлеба. Старшие сёстры с ней и говорить не захотели, а Алёнушка вынесла старушке калач и проводила её за ворота.
      — Спасибо тебе, девица, — сказала старушка. — За доброту твою вот тебе совет: поедет твой батюшка на ярмарку, попроси его купить тебе для забавы серебряное блюдечко да наливное яблочко. Будешь катать яблочко по блюдечку да приговаривать:
      Катись, катись, яблочко,
      По серебряному блюдечку,
      Покажи ты мне на блюдечке
      Города и поля,
      И леса и моря,
      И гор высоту,
      И небес красоту.
      А коль случится нужда у тебя, девица, — помогу тебе. Попомни: живу на краю леса
      дремучего, и идти до моей избушки ровно три дня и три ночи.
      Сказала старушка эти слова и ушла в лес.
      Много ли, мало ли времени прошло, собрался крестьянин на ярмарку.
      Спрашивает он дочерей:
      — Каких вам гостинцев купить?
      Одна дочь просит:
      — Купи мне, батюшка, кумачу на сарафан.
      Другая говорит:
      — Купи мне ситцу узорчатого.
      А Алёнушка просит:
      — Дорогой мой свет-батюшка, купи мне серебряное блюдечко да наливное яблочко.
      Обещал крестьянин дочерям исполнить их просьбу и уехал. Вернулся он с ярмарки привёз дочерям гостинцы — одной ситцу узорчатого, другой — кумачу на сарафан, а Алёнушке — серебряное блюдечко да наливное яблочко. Старшие сёстры радуются подаркам, а над Алёнушкой смеются да ждут, что она будет делать с серебряным , блюдечком и наливным яблочком.
      А та не ест яблочко, села в уголок, катает яблочко по блюдечку и приговаривает:
      Катись, катись, яблочко,
      По серебряному блюдечку,
      Покажи ты мне на блюдечке
      Города и поля,
      И леса и моря,
      И гор высоту,
      И небес красоту.
      Катится яблочко по блюдечку, наливное по серебряному, а на блюдечке все города видны, села на полях и корабли на морях, и гор высота, и небес красота, ясное солнышко с светлым месяцем кружатся, звёзды в хоровод собираются; так всё чудесно, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
      Загляделись сёстры, взяла их зависть, захотели они выманить у Алёнушки блюдечко с яблочком. Но Алёнушка ничего взамен не берёт.
      Задумали тогда сёстры отнять у неё блюдечко с яблочком обманом да силой. Похаживают, подговаривают:
      — Душенька Алёнушка! Пойдём в лес по ягоды, земляничку соберём.
      Согласилась Алёнушка, отдала блюдечко отцу и пошла с сёстрами в лес.
      По лесу Алёнушка бродит, ягоды собирает, а сёстры всё дальше её ведут. Завели в чащу, напали на Алёнушку, убили и под берёзой схоронили, а к отцу с матерью поздно вечером пришли и говорят:
      — Алёнушка от нас убежала и пропала. Мы весь лес обошли, так и не нашли: видно, её волки съели.
      Горько заплакали отец с матерью, а сёстры просят у отца блюдечко и яблочко.
      — Нет, — отвечает он им, — никому я не отдам блюдечко с яблочком. Пусть будут они мне на память об Алёнушке, дочери моей любимой.
      Положил яблочко с блюдечком в ларец и замкнул.
      Прошло немалое время. Гнал на заре пастушок мимо леса стадо. Одна овечка отстала и зашла в лес. Пошёл пастушок по лесу овечку отыскивать. Видит, стоит стройная белая берёзка, а под ней бугорок, а на нём вокруг цветы алые, лазоревые, а над цветами тростинка.
      Срезал пастушок тростинку, сделал дудочку, и, диво-дивное, чудо-чудное, дудочка сама поёт, выговаривает:
      Играй, играй, пастушок,
      Играй потихоньку,
      Играй полегоньку.
      Меня, бедную, убили,
      Под берёзку положили,
      За серебряное блюдечко,
      За наливное яблочко.
      Пришёл пастух в деревню, а дудочка всё поёт свою песенку.
      Люди слушают — диву даются, пастуха выспрашивают.
      — Люди добрые, — говорит пастух, — ничего я не знаю. Искал я в лесу овечку и увидал бугорок, на бугорке цветы, над цветами тростинка; срезал я тростинку, сделал себе дудочку, а дудочка сама играет, выговаривает.
      Случились тут отец и мать Алёнушки, и услыхали они слова пастушка. Схватила мать дудочку, а дудочка сама поёт, выговаривает:
      Играй, играй, родная маменька,
      Играй потихоньку,
      Играй полегоньку.
      Меня, бедную, убили,
      Под берёзку положили,
      За серебряное блюдечко,
      За наливное яблочко.
      Сжалось сердце у отца и матери, как услыхали они эти слова.
      — Веди нас, пастух, — сказал отец, — где срезал ты тростинку.
      Пошли отец с матерью за пастухом в лес, и люди с ними пошли. Увидали под берёзкой бугорок с цветами алыми, лазоревыми. Начали разрывать бугорок и нашли убитую Алёнушку.
      Узнали отец с матерью дочь свою любимую и заплакали слезами неутешными.
      — Добрые люди, — спрашивают они, — кто убил, загубил её?
      Взял тут отец дудочку, а дудочка сама поёт, выговаривает:
      Играй, играй, свет-батюшка,
      Играй потихоньку,
      Играй полегоньку.
      Меня сёстры в лес зазвали,
      Меня, бедную, убили,
      Под берёзку положили,
      За серебряное блюдечко,
      За наливное яблочко.
      Ты пойди, пойди, свет-батюшка,
      На край леса дремучего,
      Там стоит изба тесовая,
      В ней живёт старушка добрая,
      Даст живой воды она в скляночке,
      Чуть обрызнешь меня той водицею, —
      Пробужусь-очнусь от сна тяжкого,
      От сна тяжкого, от сна смертного.
      Пошли тогда отец с матерью на край леса дремучего. Шли они ровно три дня и три ночи и дошли до лесной избушки. Вышла на крыльцо древняя старушка. Попросили у неё отец с матерью живой воды.
      — Помогу я Алёнушке, — отвечает старушка, — за её сердце доброе.
      Дала она им склянку с живой водой и говорит:
      — Всыпьте в склянку горсть родимой земли, без того вода силы иметь не будет.
      Земным поклоном поблагодарили старушку отец с матерью и пошли в обратный путь.
      Пришли в деревню, всыпали, как велела старушка, горсть родимой земли в склянку с живой водой, взяли с собой сестёр-лиходеек и в лес пошли. И люди пошли с ними.
      Пришли в лес. Спрыснул отец дочку живой водой — ожила Алёнушка. А сёстры-лиходейки испугались, белее полотна стали и признались во всём. Схватили их люди, связали и привезли в деревню.
      Тут собрался народ. И порешили наказать сестёр-лиходеек карою страшною — прогнать их с родимой земли. Так и сделали.
      А Алёнушка вновь стала жить с отцом, с матерью и любили они её пуще прежнего.
     
     
      БАБА-ЯГА
     
      Жили-были муж с. женой, и была у них дочка. Заболела жена и умерла. Погоревал-погоревал мужик, да и женился на другой.
      Невзлюбила злая баба девочку, била её, ругала, только и думала, как бы совсем извести, погубить.
      Вот раз уехал отец куда-то, а мачеха и говорит девочке:
      — Поди к моей сестре, твоей тётке, попроси у неё иголку да нитку — тебе рубашку сшить.
      А тётка эта была Баба-яга, костяная нога. Не посмела девочка отказаться, пошла, да прежде зашла к своей родной тётке.
      — Здравствуй, тётушка!
      — Здравствуй, родимая! Зачем пришла?
      — Послала меня мачеха к своей сестре попросить иголку и нитку — хочет мне рубашку сшить.
      — Хорошо, племянница, что ты прежде ко мне зашла, — говорит тётка. — Вот тебе ленточка, масло, хлебец да мяса кусок. Будет там тебя берёзка в глаза стегать — ты её ленточкой перевяжи; будут ворота скрипеть да хлопать, тебя удерживать — ты подлей им под пяточки маслица; будут тебя собаки рвать — ты им хлебца брось; будет тебе кот глаза драть — ты ему мясца дай.
      Поблагодарила девочка свою тётку и пошла.
      Шла она, шла и пришла в лес. Стоит в лесу за высоким тыном избушка на курьих ножках, на бараньих рожках, а в избушке сидит Баба-яга, костяная нога — холст ткёт.
      — Здравствуй, тётушка! — говорит девочка.
      — Здравствуй, племянница! говорит Баба-яга. — Что тебе надобно?
      — Меня мачеха послала попросить у тебя иголочку и ниточку — мне рубашку сшить.
      — Хорошо, племяннушка, дам тебе иголочку да ниточку, а ты садись покуда поработай!
      Вот девочка села у окна и стала ткать.
      А Баба-яга вышла из избушки и говорит своей работнице:
      — Я сейчас спать лягу, а ты ступай, истопи баню и вымой племянницу. Да смотри, хорошенько вымой: проснусь — съем её!
      Девочка услыхала эти слова — сидит ни жива ни мертва. Как ушла Баба-яга, она стала просить работницу:
      — Родимая моя! Ты не столько дрова в печи поджигай, сколько водой заливай, а воду решетом носи! — И ей подарила платочек.
      Работница баню топит, а Баба-яга проснулась, подошла к окошку и спрашивает:
      — Ткёшь ли ты, племяннушка, ткёшь ли, милая?
      — Тку, тётушка, тку, милая!
      Баба-яга опять спать легла, а девочка
      дала коту мясца и спрашивает:
      — Котик-братик, научи, как мне убежать отсюда.
      Кот говорит:
      — Вон на столе лежит полотенце да гребешок, возьми их и беги поскорее: не то Баба-яга съест! Будет за тобою гнаться Баба-яга — ты приложи ухо к земле. Как услышишь, что она близко, брось гребешок — вырастет густой дремучий лес. Пока она будет сквозь лес продираться, ты далеко убежишь. А опять услышишь погоню — брось полотенце — разольётся широкая да глубокая река.
      — Спасибо тебе, котик-братик! — говорит девочка.
      Поблагодарила она кота, взяла полотенце и гребешок и побежала.
      Бросились на неё собаки, хотели её рвать, кусать — она им хлеба дала. Собаки её и пропустили.
      Ворота заскрипели, хотели было захлопнуться — а девочка подлила им под пяточки маслица. Они её и пропустили.
      Берёзка зашумела, хотела ей глаза выстегать — девочка её ленточкой перевязала. Берёзка её и пропустила. Выбежала девочка и побежала что было мочи. Бежит и не оглядывается.
      А кот тем временем сел у окна и принялся ткать. Не столько ткёт, сколько путает!
      Проснулась Баба-яга и спрашивает:
      — Ткёшь ли, племяннушка, ткёшь ли, милая?
      А кот ей в ответ:
      — Тку, тётка, тку, милая.
      Бросилась Баба-яга в избушку и видит — девочки нету, а за прялкой кот сидит.
      Принялась Баба-яга бить да ругать кота:
      — Ах ты, старый плут! Ах ты, злодей! Зачем выпустил девочку? Почему глаза ей не выдрал? Почему лицо не поцарапал?..
      А кот ей в ответ:
      — Я тебе сколько лет служу, ты мне косточки обглоданной не бросила, а она мне мясца дала!
      Выбежала Баба-яга из избушки, накинулась на собак:
      — Почему девчонку не рвали, почему не кусали?..
      Собаки ей говорят:
      — Мы тебе столько лет служим, ты нам горелой корочки не бросила, а она нам хлебца дала!
      Подбежала Баба-яга к воротам:
      — Почему не скрипели, почему не хлопали? Зачем девчонку со двора выпустили?..
      Ворота говорят:
      — Мы тебе столько лет служим, ты нам и водицы под пяточки не подлила, а она нам маслица не пожалела!
      Подскочила Баба-яга к берёзке:
      — Почему девчонке глаза не выстегала?
      Берёзка ей отвечает:
      — Я тебе столько лет служу — ты меня ниточкой не перевязала, а она мне ленточку подарила!
      Стала Баба-яга ругать работницу:
      — Что же ты, такая-сякая, меня не разбудила, не позвала? Почему её выпустила?..
      Работница говорит:
      — Я тебе столько лет служу — никогда слова доброго от тебя не слыхала, а она платочек мне подарила, хорошо да ласково со мной разговаривала!
      Покричала Баба-яга, пошумела, потом села в ступу и помчалась в погоню. Пестом погоняет, помелом след заметает...
      А девочка бежала-бежала, остановилась, приложила ухо к земле и слышит: земля дрожит, трясётся — Баба-яга гонится, и уже совсем близко...
      Достала девочка гребень и бросила через правое плечо. Вырос тут лес, дремучий да высокий: корни у деревьев на три сажени под землю уходят, вершины облака подпирают.
      Примчалась Баба-яга, стала грызть да ломать лес. Она грызёт да ломает, а девочка дальше бежит.
      Много ли, мало ли времени прошло, приложила девочка ухо к земле и слышит: земля дрожит, трясётся — Баба-яга гонится, и уже совсем близко.
      Взяла девочка полотенце и бросила через правое плечо. В тот же миг разлилась река — широкая-преширокая, глубокая-преглубокая!
      Подскочила Баба-яга к реке, от злости зубами заскрипела, — не может через реку перебраться.
      Воротилась она домой, собрала своих быков и погнала к реке.
      — Пейте, мои быки! Выпейте всю реку до дна!
      Стали быки пить, а вода в реке не убывает.
      Рассердилась Баба-яга, легла на берег, сама стала воду пить. Пила, пила, пила, пила, до тех пор пила, пока не лопнула.
      А девочка тем временем знай бежит да бежит.
      Вечером вернулся домой отец и спрашивает у жены:
      — А где же моя дочка?
      Баба говорит:
      — Она к тётушке пошла — иголочку да ниточку попросить, да вот задержалась что-то.
      Забеспокоился отец, хотел было идти дочку искать, а дочка домой прибежала, запыхалась, отдышаться не может.
      — Где ты была, дочка? — спрашивает отец.
      — Ах, батюшка! — отвечает девочка. — Меня мачеха посылала к своей сестре, а сестра её — Баба-яга, костяная нога. Она меня съесть хотела. Насилу я от неё убежала!
      Как узнал всё это отец, рассердился он на злую бабу и выгнал её грязным помелом вон из дому. И стали они жить вдвоём с дочкой, дружно да. хорошо.
      Здесь и сказке конец.
     
     
      ДЕРЕВЯННЫЙ ОРЁЛ
     
      В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь. И было у царя множество слуг. Да не простых прислужников, а разных мастеров: и столяров, и гончаров, и портных. Любил царь, чтобы и платье у него лучше, чем у других, было сшито, и посуда хитрее расписана, и дворец резьбою украшен.
      Мастеров в царском дворце видимо-невидимо было.
      Все они по утрам собирались к царскому выходу и ждали, кому какое дело на сегодня назначит.
      И вот случилось раз, что столкнулись у царского порога золотых дел мастер и столяр. Столкнулись и заспорили — кто из них своё ремесло лучше знает и чья работа труднее.
      Золотых дел мастер и говорит:
      — Твоё мастерство невелико, ты над деревом сидишь, деревянные вещи режешь. То ли дело моя работа. Я всё из чистого золота делаю: любо-дорого поглядеть.
      А столяр и отвечает:
      — Не хитро дорогую вещь сделать, коли золото само в цене. Ты вот из простого дерева сделай такую штучку, чтобы все кругом диву дались. Вот тогда я поверю, что ты мастер.
      Спорили они, спорили, чуть до драки не дошли, да в это время царь входит. Услыхал он этот разговор, усмехнулся и приказал:
      — Сделайте вы мне оба по диковинке, один из золота, другой из дерева. Погляжу на них и решу, кто из вас лучший мастер.
      С царём не поспоришь, коли жизнь дорога. Пошли мастера из дворца каждый к себе; оба крепкую думу думают, как бы друг друга перегнать в мастерстве.
      Дал им царь неделю сроку.
      Через неделю приходят оба мастера во дворец, становятся в ряд с другими, ждут царского выхода. И у каждого по свёртку в руках.
      Вышел царь и говорит:
      — Ну, молодцы, показывайте ваше искусство, — а сам в бороду усмехается. Приказал он позвать в палату и царицу, и молодого сына-царевича.
      — Пусть и они на ваши чудеса поглядят.
      Сели царь с царицей на лавку, а царевич рядом встал. Вышел вперёд золотых дел мастер.
      — Прикажи, царь-батюшка, мне большой чан воды принести.
      Принесли большой чан, водой налили.
      Развязал мастер свой узелок, вынул оттуда золотую утку и пустил её на воду. Поплыла утка, словно живая: головой вертит, крякает, носиком пёрышки обчищает.
      Открыл царь рот от удивления, а царица кричит:
      — Да это живая утка, а не золотая! Он, видно, живую утку золотом покрыл!
      Обиделся мастер:
      — Какая же она живая? Прикажите мне её разобрать по частям и опять на винтики собрать.
      Вынул он утку из чана, сначала ей крылышки отвинтил, потом голову, а после и всю на кусочки разобрал. Разложил на столе, да и давай снова свинчивать. Свинтил, пустил на воду. И поплыла утка лучше прежнего.
      Захлопали все придворные в ладоши.
      — Ну и мастер! Ну и чудо сделал! Век такого не видывали!
      Обернулся царь к столяру:
      — Теперь ты своё искусство показывай.
      Поклонился столяр:
      — Прикажи, ваше царское величество, окошко в этой горнице отворить.
      Отворили окошко. Развернул столяр свой узелок, вынимает из него орла деревянного. Да так этот орёл хорошо сделан был, что от живого не отличишь.
      А столяр и говорит:
      — Утка-то золотая только по воде плавает, а мой орёл в облака подымается.
      Сел мастер на орла верхом и повернул винтик. Поднял его орёл и вынес по воздуху из царской палаты. Кинулись все к окнам, смотрят, рты разинув, а столяр над царским двором в воздухе разные круги делает. Влево повернёт винтик — орёл книзу летит, вправо — подымается. У царя от удивления корона на затылок съехала, глядит он в окошко, оторваться не может. А все кругом словно замерли. Такого мастерства никто не видывал.
      Покружился столяр по воздуху и обратно в палату влетает. Поставил орла в сторонку и к царю подходит.
      — Ну как, царь-батюшка, доволен ли моим искусством?
      — Слов не нахожу, так доволен, — царь отвечает. — Да как же ты этак умудрился? Да как же ты ему этот винтик пристроил?
      Начал столяр всё это царю объяснять, а в это время царица как ахнет, как закричит:
      — Куда ты? Куда? Ах, ловите, остановите!
      Обернулись все на её голос — и видят: пока царь со столяром беседовали, царевич молодой вскочил на орла, повернул винтик — и вылетел из окошка на двор.
      — Вернись скорей! Куда ты? Убьёшься! — кричат ему царь с царицей. А царевич махнул рукой, да и перелетел через забор серебряный, которым дворец огорожен был. Повернул он винтик вправо — поднялся орёл за облака и скрылся из глаз.
      Царица без памяти лежит, а царь на столяра гневается.
      — Это, — говорит, — ты нарочно такую штуку придумал, чтобы нашего сына единственного сгубить. Эй, стражники, схватить его и бросить в темницу. А если через две недели царевич не вернётся, вздёрнуть столяра на виселицу.
      Схватили стражники столяра и кинули в тёмное подземелье. А царевич на деревянном орле всё дальше и дальше летит.
      Любо царевичу. Просторно, вольно кругом. В ушах ветер свистит, кудри развевает, под ногами облака проносятся, и сам царевич — словно птица крылатая. Куда хочет, туда в небе и поворачивает.
      К вечеру прилетел он в неведомое царство, опустился на край города. Видит — -стоит избушка маленькая.
      Постучал царевич в дверь.
      Выглянула старушка.
      — Пусти, бабушка, переночевать. Я тут чужой человек, никого не знаю, остановиться не у кого.
      — Отчего не пустить, сынок. Входи, места много. Я одна живу.
      Развинтил царевич орла, связал в узелок, входит к старушке в домик.
      Стала она его ужином кормить, а царевич расспрашивает: что за город, да кто в нём живёт, да какие в городе диковинки.
      Вот и говорит старушка:
      — Есть у нас, сынок, одно чудо в государстве. Стоит посреди города царский дворец, а подле дворца — высокая башня. Заперта та башня тридцатью замками, и охраняют её ворота тридцать стражей. Никого в ту башню не пускают. А живёт там царская дочь. Как родилась она, так её с нянькой в той башне и заперли, чтобы никто не видел. Боятся царь с царицей, что полюбит царевна кого-нибудь и придётся её замуж на чужую сторону отдавать. А им с ней расставаться жалко: она у них единственная. Вот и живёт девушка в башне, словно в темнице.
      — А что, и верно, что хороша царевна? — спрашивает гость.
      — Не знаю, сынок, сама не видела, а люди сказывали — такой красоты во всём свете не сыщется.
      Захотелось царевичу в запретную башню пробраться. Лёг он спать, а сам всё раздумывает, как бы царевну увидеть.
      На другой день, как стемнело, сел он на своего деревянного орла, взвился в облака и полетел к башне с той стороны, где окошко в тереме было.
      Подлетел и стучит в стекло.
      Удивилась царевна. Видит — молодей красоты неописанной.
      — Кто ты, добрый молодец? — спрашивает.
      — Отвори окно. Сейчас тебе всё расскажу.
      Открыла девушка раму, влетел деревянный орёл в комнату. Слез с него царевич, поздоровался, рассказал девушке всё, что с ним случилось.
      Сидят они, друг на друга глядят — наглядеться не могут.
      Спрашивает царевич, согласна ли она его женой стать.
      — Я-то согласна, — говорит царевна, — да боюсь, батюшка с матушкой не отпустят.
      А злая мамка, которая царевну сторожила, всё выследила. Побежала она во дворец и донесла, что так, мол, и так, к царевне кто-то прилетел, а теперь этот молодец в доме старушки скрывается.
      Прибежала тут стража, схватила царевича и потащила во дворец. А там разгневанный царь на троне сидит, дубинкой об стол стучит.
      — Как ты, такой-сякой, разбойник, осмелился мой царский запрет нарушить? Завтра казнить тебя буду!
      Повели царевича в темницу, бросили одного и крепкими замками заперли.
      Наутро весь город на площадь согнали. Объявлено было, что казнить станут дерзкого молодца, который в башню к царевне проник.
      Вот уж и палач пришёл, и виселицу поставили, и сам царь с царицей на казнь глядеть приехали.
      Вывели царевича на площадь. А он обернулся к царю и говорит:
      — Ваше величество, разрешите мне по^ следнюю просьбу высказать.
      Нахмурился царь, а отказать нельзя.
      — Ну, говори.
      — Прикажи гонцу сбегать в дом, к старушке, где я жил, узелок мой из-под подушки принести.
      Не мог отказать царь, посла л гонца. Принесли узелок.
      А царевича в это время уже к виселице подвели, на лесенку поставили. Протянул ему гонец узелок.
      Развернул его царевич, вскочил на деревянного орла — да и был таков. Взвился он над виселицей, над царём, над всей толпой.
      Ахнул царь:
      — Лови его! Держи! Улетит!
      А царевич направил орла к башне, подлетел к знакомому окошку, царевну подхватил и перед собой на орла сажает.
      — Ну, — говорит, — теперь нам с тобой никакая погоня не страшна.
      И помчал их орёл в родное государство.
      А там из подземелья бедный столяр в подзорную трубу глядит, глаз с неба не сводит — не летит ли царевич обратно? Завтра две недели кончаются, висеть столяру на верёвке, коли царский сын не воротится.
      И вдруг видит бедный мастер — летит по небу орёл деревянный, а на нём царевич, да не один, а с невестой-красавицей.
      Опустился орёл посреди царского двора. Снял царевич с него невесту, к отцу с матерью повёл. Рассказал им, где он пропадал две недели. А те от радости и тревогу свою ему простили.
      Великий пир царь устроил. Три месяца свадьбу праздновали.
      А всех столяров в том государстве с той поры особо уважать стали.
     
     
      ХАВРОШЕЧКА
     
      Есть на свете люди хорошие, есть и похуже, есть и такие, которые своего брата не стыдятся.
      К таким-то и попала Крошечка-Хаврошечка. Осталась она сиротой, взяли её эти люди, выкормили и над работой заморили: она и ткёт, она и прядёт, она и прибирает, она и за всё отвечает.
      А были у её хозяйки три дочери. Старшая звалась Одноглазка, средняя Двуглазка, а меньшая Триглазка.
      Дочери только и знали, что у ворот сидеть, на улицу глядеть, а Крошечка-Хаврошечка на них работала: их и обшивала, для них пряла и ткала — и слова доброго никогда не слыхала.
      Выйдет, бывало, Крошечка-Хаврошечка в поле, обнимет свою рябую коровку, ляжет к ней на шейку и рассказывает, как ей тяжело жить-поживать:
      — Коровушка-матушка! Меня бьют-журят, хлеба не дают, плакать не велят. К завтрашнему дню мне велено пять пудов напрясть, наткать, побелить и в трубы покатать.
      А коровушка ей в ответ:
      — Красная девица, влезь ко мне в одно ушко, а в другое вылезь — всё будет сработано.
      Так и сбывалось. Влезет Хаврошечка коровушке в одно ушко, вылезет из другого — всё готово: и наткано, и побелено, и в трубы покатано.
      Отнесёт она холсты к хозяйке. Та поглядит, покряхтит, спрячет в сундук, а Крошечке-Хаврошечке ещё больше работы задаст.
      Хаврошечка опять придёт к коровушке, обнимет её, погладит, в одно ушко влезет, в другое вылезет, и готовенькое возьмёт, принесёт хозяйке.
      Вот хозяйка позвала свою дочь Одно-глазку и говорит ей:
      — Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая, поди погляди, кто сироте помогает: и ткёт, и прядёт, и в трубы катает?
      Пошла Одноглазка с Хаврошечкой в поле, да забыла матушкино приказанье, рас-пеклась на солнышке, разлеглась на травушке. А Хаврошечка приговаривает:
      — Спи, глазок, спи, глазок!
      Глазок у Одноглазки и заснул. Пока Одноглазка спала, коровушка всё наткала, и побелила, и в трубы скатала.
      Так ничего хозяйка не дозналась и послала вторую дочь — Двуглазку.
      — Дочь моя хорошая, дочь моя пригожая, поди догляди, кто сироте помогает.
      Двуглазка пошла с Хаврошечкой, забыла матушкино приказанье, на солнышке распеклась, на травушке разлеглась. А Хаврошечка баюкает:
      — Спи, глазок, спи, другой!
      Двуглазка глаза и смежила. Коровушка
      наткала, побелила, в трубы накатала, а Двуглазка всё спала.
      Старуха рассердилась и на третий день послала третью дочь — Триглазку, а сироте ещё больше работы задала.
      Триглазка попрыгала, попрыгала, на солнышке разморилась и на травушку упала.
      Хаврошечка поёт:
      — Спи, глазок, спи, другой!
      А о третьем глазке и забыла.
      Два глаза у Триглазки заснули, а третий глядит и всё видит: как Хаврошечка корове в одно ушко влезла, в другое вылезла и готовые холсты подобрала.
      Триглазка вернулась домой и матери всё рассказала.
      Старуха обрадовалась, на другой же день пришла к мужу:
      — Режь рябую корову!
      Старик и так и сяк:
      — Что ты, старуха, в уме ли? Корова молодая, хорошая!
      — Режь, да и только!
      Делать нечего. Стал точить старик ножик. Хаврошечка про это спознала, в поле побежала, обняла рябую коровушку и говорит:
      — Коровушка-матушка! Тебя резать хотят!
      А коровушка ей отвечает:
      — А ты, красная девица, моего мяса не ешь, а косточки мои собери, в платочек завяжи, в саду их схорони и никогда меня не забывай: каждое утро косточки водою поливай.
      Старик зарезал коровушку. Хаврошечка всё сделала, что коровушка ей завещала: голодом голодала, мяса её в рот не брала, косточки её зарыла и каждый день в саду поливала.
      И выросла из них яблонька, да какая! Яблочки на ней висят наливные, листья шумят золотые, веточки гнутся серебряные. Кто ни едет мимо — останавливается, кто проходит близко — заглядывается.
      Много ли времени прошло, мало ли — Одноглазка, Двуглазка и Триглазка гуляли раз по саду. На ту пору ехал мимо сильный человек — богатый, кудреватый, молодой. Увидел в саду наливные яблочки, стал затрагивать девушек:
      — Девицы-красавицы, которая из вас мне яблочко поднесёт, та за меня замуж пойдёт.
      Три сестры бросились одна перед другой к яблоне.
      А яблочки-то висели низко, под руками были, а тут поднялись высоко, далеко над головами.
      Сёстры хотели их сбить — листья глаза засыпают, хотели сорвать — сучки косы расплетают. Как ни бились, ни метались — руки изодрали, а достать не могли.
      Подошла Хаврошечка — веточки к ней приклонились и яблочки к ней опустились. Угостила она того сильного человека, и он на ней женился. И стала она в добре поживать, лиха не знать.
     
     
      ДВЕ СЕСТРЫ
     
      У лесной опушки, в маленькой избушке, жила-была старая вдова. Было у неё две девушки: родная дочь да падчерица. Родная дочь броватая, лицом конопатая, на ногу хрома, на ухо туга. Да к тому же злая да ленивая. А падчерица собой красавица, русая коса до пояса, голубые глаза, что ленок после грозы. Да ещё рукодельница, песельница и затейница.
      Мачеха да сестра её не любили. С утра до ночи на работе морили.
      Вот раз падчерица сидела у колодца да пряжу пряла. Дала ей мачеха паклю толстую, а у неё идёт нитка, словно шёлковая. Вот уж вечер скоро, солнышно низко, ноченька близко, а падчерица всё прядёт. Подошла мачеха, поглядела и говорит:
      — Мало ты напряла, ленивица, пряди ещё!
      Стала падчерица быстрее прясть. Пряла, пряла — и уронила веретено в колодец.
      Заплакала она, побежала к мачехе, а мачеха говорит:
      — Как хочешь доставай, хоть и сама в колодец прыгай!
      Что тут делать? Подумала девушка, — чем так жить, лучше на дне лежать, — да и прыгнула в колодец.
      Полетела она головою вниз, глаза зажмурила. А как открыла глаза, видит — лежит она на зелёном лугу, и солнышко светит, и птицы песни поют. Встала девушка и пошла по лужку.
      Шла она, шла, — навстречу ей стадо овец. Заблеяли овцы, запросили овцы:
      — Подгреби под нами, подмети под нами: у нас ножки болят.
      Взяла девушка лопату да метлу, подгребла, подмела, дальше пошла.
      Идёт-идёт, — навстречу ей коровье стадо.
      Замычали коровы:
      — Подои ты нас, подои ты нас: у нас молочко бежит из вымечка по копытечкам.
      Взяла девушка подойник и скамеечку, стала коров доить. Всех выдоила и дальше пошла.
      Вдруг ей навстречу табун коней.
      — Расчеши нам гривы, вынь репей.
      Расчесала им девушка гривы, вынула колючки да репейники и дальше пошла.
      Вдруг видит — стоит избушка. У окошка сидит Баба-яга; зубы у неё большущие, руки у неё загребущие. Испугалась девушка, стоит дрожит. А Баба-яга ей и говорит:
      — Не пугайся меня, девушка, оставайся у меня, если всю работу в доме хорошо будешь справлять, то неплохо жить станешь. А за плохую работу головы тебе не сносить.
      Вот и стала девушка у Бабы-яги работать.
      Она и ткёт, и прядёт, и стряпает. Она ещё песни поёт. Ну, Баба-яга её не обижала. Хорошо поила, кормила, мягко спать укладывала. Вот день прошёл, и другой прокатил: неделя прошла, и другая пролетела. Месяц прошёл, и год окончился. Баба-яга на девушку не нахвалится. У неё и чисто и тепло, и вкусно и светло. Девушка-красавица стала грустить да плакать, перестала песни петь. Вот Баба-яга её и спрашивает:
      — Что ты, девушка-красавица,.невесело живёшь? Аль тебе у меня плохо? Али ешь невкусно, пьёшь несладко, ал и спать тебе жёстко, вставать холодно?
      — Нет, я ем вдосталь и пью сладко; мне спать мягко и вставать тепло, и слова я от тебя злого не слышала, а хочется мне домой, со своими повидаться. Как-то там без меня справляются? Матушка стара, а сестрица ленива. Мне-то хорошо, а им, верно, плохо.
      Ну, Баба-яга и говорит:
      — Ну, коли хочешь домой, я тебя держать не стану. Я тобою много довольна; идём, я тебя провожу. Вот твоё веретешко: чисто омыто, серебром повито.
      Подвела её Баба-яга к серебряным воротам, открыла ворота. Стала девица выходить, а её всю золотом и осыпало.
      Пошла она по лугу, встретились ей овцы.
      Дали они ей молодую овечку и баранчика.
      Встретились коровы — дали ей телушечку.
      Встетились кони — дали ей жеребчика.
      Идёт домой девушка — стадо перед собой гонит.
      Дошла до ворот, её собачка встречает, тявкает:
      — Наша падчерица пришла, добра принесла, гау, гау!
      А бабка на собачку кричит, веничком грозит:
      — Молчи, Шавка, её давно на свете нет.
      Выбежала мачеха с дочкой из дому. Увидали они Машу в золоте, и завидно им стало.
      На другой день утром мачеха родную дочку у колодца посадила и прясть заставила. Дала ей тонкого льна, а она прядёт, словно бечеву тянет. Немного напряла девушка. Взяла веретено и в колодец кинула. Велела старуха своей дочке за веретешком прыгнуть. Прыгнула девица, упала на мягкий лужок. Пошла по лужку — навстречу ей стадо овец.
      Запросили овцы девушку:
      — Подгреби под нами, подмети под нами: у нас ножки болят.
      А она им в ответ:
      — Вот ещё! Не за навозом я пошла, за богатством пошла.
      Идёт дальше — навстречу ей стадо коров.
      — Девушка, девушка подои ты нас, подои ты нас!
      А она им грубо да зло:
      — И не подумаю! Не за работой иду: я за золотом иду.
      Идёт дальше, встретился ей табун коней.
      — Расчеши нам гривы, девушка; вынь репей!
      А она в ответ:
      — Не за тем я иду: за добром спешу. И пошла прочь.
      Видит — стоит избушка. У избушки Баба-яга — большие зубы, кривая нога. А девушка её не испугалась. Прямо идёт, неучтиво разговаривает:
      — Эй, Баба-яга, кривая нога! Что у тебя делать надо? Поработаю у тебя, а ты мне золота дашь.
      Ну, Баба-яга ничего не сказала. На работу её нарядила. У ленивицы щи несолоны, полы неметены, постель незастлана. У ленивицы в доме холодно и темно, во дворе неметено и грязно.
      Вот день прошёл, и другой прокатил. Баба-яга ей и говорит:
      — Пора тебе домой идти. У тебя мать, чай, не наплачется.
      А ленивица в ответ:
      — А мне что, пускай плачет, пускай слезы льёт! Мне и тут хорошо.
      Йу, Баба-яга её всё-таки к воротам проводила, веретешко ей отдала, пеньковое веретешко, серебром не повито. Открыла Баба-яга ворота.
      — Какая, — говорит, — работа, такая и плата.
      Только девушка за ворота ступила — полилась из ворот смола липкая, всю ленивицу облепила.
      Пошла она по лугу. Её овцы толкнули, коровы боднули, кони лягнули.
      Пошла к дому, увидала её собачка, затявкала:
      — Тяу, тяу, мачехина дочка во смоле пришла!
      Закричала бабка:
      — Молчи, Шавка, наша дочка в золоте придёт.
      А тут дочь вошла страшная, чёрная...
      Стали её в бане отмывать. Мыли, мыли, до сих пор моют, а отмыть не могут.
     
     
      СВИНКА ЗОЛОТАЯ ЩЕТИНКА
     
      Жили-были старик со старухой, и было у них три сына: старшие умные да хозяйственные, а младший — Иванушка-дурачок.
      Вот раз настала сенокосная пора, вышли братья поутру на свой заливной луг и вдруг видят: трава потоптана, земля выбита... Вот беда! Нечем им теперь коровушку кормить.
      Как узнал об этом старик, — рассердился. Велел сыновьям караулить, изловить вора-хищника.
      В первую ночь старший сын караулить пошёл да лёг под кусток, закрылся тулупом и проспал всю ночь.
      Во вторую ночь караулить пошёл второй сын, лёг на овчину, закрылся тулупом, да и проспал всю ночь.
      А в третью ночь Иванушка-дурачок пошёл, за кустик спрятался, стал плёточку плести да песенку петь.
      В полночь вдруг слышит шум да гром: прибежала белая кобылица, с ней двенадцать жеребят; стали они траву топтать, землю копытами бить. Изловчился Иванушка-дурачок, вскочил на кобылицу, стал её плёточкой меж ушами бить.
      Взвилась кобылица выше лесу стоячего, чуть пониже облака ходячего; носит Иванушку по небу полуночному, хочет Иванушку сбросить, а Иванушка левой рукой крепко за гриву держится, а правой по крутым бокам плёткой бьёт.
      Устала кобылица, опустилась на зелёный луг, упала на колени и говорит:
      — Отпусти меня, Иванушка-дурачок, дам я тебе моего младшего жеребёнка, он тебе счастье принесёт.
      — Ну ладно, давай!
      Свистнула кобылица, топнула; прибежал горбатый жеребёнок, шелудивый, облезлый, на одну ногу хром.
      — Ты что же это меня обманываешь?! На что мне этакое чудище. В живодёрню вести!
      — Ты, Иванушка-дурачок, не гневись! Не простой это конёк: прикажи, Иванушка, что хочешь, — он тебе сделает!
      — А я есть хочу!
      Повернулся Горбунок к Иванушке левым ухом — вынул Иванушка у него из уха белую скатерть. Только расстелил на земле — стали из скатерти закуски, заедки, куры жареные, пироги подовые...
      Поел, попил Иванушка-дурачок, свернул скатерть, всунул коньку в правое ухо.
      — Ну что? — спрашивает кобылица.
      — Ничего, — говорит Иванушка-дурачок, — пусть живёт.
      — Пусть он, Иванушка, до времени по лугам бегает, силу набирает. А нужен тебе будет, выйди в поле, свистни три раза, — станет он перед тобой, как лист перед травой.
      Сказала кобылица и из глаз пропала.
      Пришёл Иванушка домой и лёг на печку.
      — Ничего я на лугу не видал, ничего я на лугу не слыхал, — говорит братьям.
      Ну ладно, хорошо.
      В ту пору, в то времечко сделал царь по народу клич:
      — Кто на хрустальную гору влезет и V царевны с колен три яблока снихмет, — за того она и замуж пойдёт.
      Со всех царств-государств съехались цари и царевичи, короли и королевичи, стали взбираться на хрустальную гору.
      Да не тут-то было.
      Один шаг конь шагнёт — спотыкнётся, два шага шагнёт — вниз валится.
      За обиду показалось Иванушке-дурачку, что никто из русских мэлодцев на хрустальную гору не поднялся.
      Вышел он в зелёные луга, три раза свистнул, — прибежал конёк-Горбунок.
      — Что изволишь, хозяин ласковый?
      — Можешь ли на хрустальную гору взбежать?
      — Садись, подвезу!
      Прискакал Горбунок на царский двор.
      Что тут сделалось! Народ смеётся за бока хватается:
      — Что это за чудо-юдо неслыханное: и горбат, и шелудив, и на одну ногу хром!
      Тут конёк-Горбунок раз скакнул, — полетели хрустали к облакам; доскакал Горбунок до вершины, — схватил Иванушка-дурачок у царевны с колен три яблока...
      Ну что поделаешь?
      Не давши слова — крепись, а давши — держись; пришлось царевне идти замуж за Иванушку-дурачка.
      Худо жить Иванушке в царском дворце. Были у царя две старшие дочери за заморскими королевичами замужем. Старшие зятья царю хороши, жёны милы; они в царских покоях спят; с царём за столом сидят, а Иванушка в конюшне спит; со свиньями из корыта ест; он-де, чёрный мужик, дурак, ехму негоже во дворце жить.
      Так время и шло.
      Вот раз призывает царь своих умных зятьёв.
      — Зятья мои умные, зятья разумные. Сослужите мне службу великую! Есть в степи далёкой уточка — золотые пёрышки. Доставьте мне её в мой царский дворец.
      Велел оседлать им добрых коней, дать им верных слуг и в путь отправить.
      Запросил Иванушка-дурачок царя:
      — Дозволь и мне, батюшка, уточку поискать!
      — Куда тебе, дурак! Не позорь моего рода царского!
      Ну, Иванушка в полночь вышел на зелёные луга, свистнул три раза: прибежал конёк-Горбунок.
      — Подай мне уточку — золотые пёрышки!
      — Поищи в левом ушке!
      Вытащил Иванушка уточку — золотые пёрышки, вытащил белый шёлковый шатёр, цветное платье, сапоги хромовые, стал мо-лодцом-удальцом, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
      Ехали степью умные зятья, увидали белый шатёр; у шатра ходит уточка — золотые пёрышки, из шатра слышен молодецкий храп.
      — Встань, проснись, русский богатырь! Если средних лет, — будь нам дядюшка, коли наших лет, — братец нам.
      Вышел из шатра Иванушка.
      — Здравствуйте, братцы, что вам надобно?
      — Продай уточку — золотые пёрышки! Возьми за неё золота, серебра, жемчуга сколько хочешь.
      Не продажная эта уточка, а заветная. А какой на ней завет?
      — По мизинному пальчику с правой руки.
      Как они не упрашивали, пришлось отдать по мизинному пальчику. Надели они шитые перчатки, взяли уточку — золотые пёрышки, царю повезли.
      Царь их ласкает, подарки им дарит, а Иванушку-дурачка даже в конюшню спать не пускает.
      — Ни к чему ты, дурак, не гож, спи в курятнике!
      Много ли, мало ли времени прошло, снова призывает царь своих умных зятьёв.
      — Зятья мои умные, зятья мои любимые, мне прохожий сказочник сказывал, что есть в горах свинка — золотая щетинка. Добыли вы мне уточку, добудьте и свинку.
      Заохали зятья, да делать нечего.
      Просится с зятьями и Иванушка-дурачок, а царь его нечестно из горницы прогнал:
      — Сиди, дурак, в курятнике да пух считай.
      А Иванушка вышел в зелёный луг, свистнул конька-Горбунка, добыл свинку — золотую щетинку, добыл белый шатёр и лёг спать.
      Наехали умные зятья, стали свинку торговать.
      Не продажная моя свинка, а заветная. А какой на ней завет?
      — По мизинному пальчику с левой руки.
      Заохали зятья, заплакали, да делать нечего: отдали ему по мизинному пальчику с левой руки.
      Приехали к царю, отдали ему свинку — золотую щетинку.
      Царь их встречает, за стол сажает, большой пир задаёт.
      Сидят гости за столом, песни поют, а Иванушка сел на пол, вынул четыре мизинных пальчика и давай играть!
      — Эти пальчики — уточка — золотые пёрышки, а эти два пальчика — свинка — золотая щетинка.
      — Что ты, дурак, говоришь?
      А Иванушка-дурачок царю в ответ:
      — А почему, царь-батюшка, твои умные зятья на пиру в перчатках сидят?
      Велел царь зятьям снять перчатки, а у них мизинных пальцев нет.
      — Вот, царь-батюшка, кто чужими руками жар загребает, у того пальцы горят. Взял я с них по пальцу с правой руки за уточку —
      золотые пёрышки, а с левой руки за свинку — золотую щетинку.
      Приложил дурак отрезанные пальцы на старые места, они вдруг приросли и зажили.
      Поднял царь Иванушку-дурачка с полу.
      — Садись с нами, Иванушка.
      — Нет, негоже дураку за царским столом сидеть.
      Подошёл Иван-дурак к окну, свистнул три раза, прибежал конёк-Горбунок. Иванушка-дурачок в правое ухо влез, в левое вылез и сделался такой молодец — ни вздумать, ни сказать, ни пером описать!
      Тут царь ахнул, царевичи крякнули, царевна — жена Ивана — на крылечко выбежала...
      А он сел на конька-Горбунка и говорит:
      — Не любили вы меня Иванушкой-дурачком, не полюблю и я вас добрым молодцем.
      Взмахнул плёточкой — и был таков.
     
     
      ДЕВОЧКА СНЕГУРОЧКА
     
      Жили-были старик со старухой, у них не было ни детей, ни внучат. Вот вышли они за ворота в праздник посмотреть на чужих ребят, как они в снежки играют. Старик поднял комочек да и говорит:
      — А что, старуха, кабы у нас с тобой была дочка, да такая беленькая, да такая кругленькая!
      Старуха на комочек посмотрела, головой покачала да и говорит:
      — Что ж будешь делать — нет, так и взять негде.
      Однако старик принёс комочек снегу в избу, положил в горшочек, накрыл ветошкой и поставил на окошко. Взошло солнышко, пригрело горшочек, и снег стал таять. Вот и слышат — пищит что-то в горшочке под ветошкой; они к окну — глядь, а в горшочке лежит девочка, беленькая, как снежок, и кругленькая, как комок, и говорит им:
      — Я девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнышком пригрета и нарумянена.
      — Вот старики обрадовались, вынули её, да ну старуха скорее шгть да кроить, а старик, завернув Снегурочку в полотенечко, стал её нянчить и пестовать:
      Спи, наша Снегурочка,
      Сдобная кокурочка,
      Из вешнего снегу скатана,
      Вешним солнышком пригретая!
      Мы тебя станем поить,
      Мы тебя станем кормить,
      В цветно платье рядить,
      Уму-разухму учить!
      Вот и растёт Снегурочка на радость старикам, да такая-то умная, такая-то разумная, что такие только в сказках живут, а взаправду не бывают.
      Всё шло у стариков как по маслу: и в избе хорошо, и на дворе неплохо, скотинка зиму перезимовала, птицу выпустили на двор. Вот как перевели птицу из избы в хлев, тут и случилась беда: пришла к стариковой Жучке лиса, прикинулась больной и ну Жучку умаливать, тоненьким голосом упрашивать:
      — Жученька, Жучок, беленькие ножки, шёлковый хвостик, пусти в хлевушок погреться!
      Жучка, весь день за стариком в лесу пробегавши, не знала, что старуха птицу в хлев загнала, сжалилась над больной лисой и пустила её туда. А лиска двух кур задушила да домой утащила. Как узнал про это старик, так Жучку прибил и со двора согнал.
      — Иди, — говорит, — куда хочешь, а мне ты в сторожа не годишься!
      — Вот и пошла Жучка, плача, со старикова двора, а пожалели о Жучке только старушка да девочка Снегурочка.
      Прошло лето, стали ягоды поспевать, вот и зовут подружки Снегурочку, в лес по ягодки. Старики и слышать не хотят, не пускают. Стали девочки обещать, что Снегурочку они из рук не выпустят, да и Снегурочка сама просится ягодок побрать да на лес посмотреть. Отпустили её старики, дали кузовок да пирожка кусок.
      Вот и побежали довчонки со Снегурочкой под ручки, а как в лес пришли да увидали ягоды, так все про все позабыли, разбежались по сторонам, ягодки берут да аукаются, в лесу друг дружке голос подают.
      Ягод понабрали, а Снегурочку в лесу потеряли.
      Стала Снегурочка голос подавать — никто ей не откликается. Заплакала бедняжка, пошла дорогу искать, хуже того заплуталась; вот и влезла на дерево и кричит: «Ау! ау!».
      Идёт медведь, хворост трещит, кусты гнутся:
      — О чём, девица, о чём, красная?
      — Ау-ау! Я девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнцем подрумянена, выпросили меня подружки у дедушки, у бабушки, в лес завели и покинули!
      — Слезай, — сказал медведь, — я тебя домой доведу!
      — Нет, медведь, — отвечала девочка Снегурочка, — я не пойду с тобой, я боюсь тебя — ты съешь меня!
      Медведь ушёл.
      Бежит серый волк:
      — Что, девица, плачешь, что, красная, рыдаешь?
      — Ау-ау! Я девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнышком подрумянена, выпросили меня подружки у дедушки, у бабушки в лес по ягоды, а в лес завели, да и покинули!
      — Слезай, — сказал волк, — я доведу тебя до дому!
      — Нет, волк, я не пойду с тобой, я боюсь тебя — ты съешь меня!
      Волк ушёл. Идёт Лиса Патрикеевна:
      — Что, девица, плачешь, что, красная, рыдаешь?
      — Ау-ау! Я девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнышком подрумянена, выпросили меня подружки у дедушки, у бабушки в лес по ягоды, а в лес завели, да и покинули!
      — Ах, красавица! Ах, умница! Ах, горемычная моя! Слезай скорёхонько, я тебя до дому доведу!
      — Нет, лиса, льстивы слова, я боюсь тебя — ты меня к волку заведёшь, ты меня медведю отдашь... Не пойду я с тобой!
      Стала лиса вокруг дерева похаживать, на девочку Снегурочку поглядывать, с дерева её сманивать, а девочка не идёт.
      — Гам, гам, гам! — залаяла собака в лесу.
      А девочка Снегурочка закричала:
      — Ау-ау, Жученька! А-у-ау, милая! Я здесь — девочка Снегурочка, из вешнего снегу скатана, вешним солнышком подрумянена, выпросили меня подруженьки у дедушки, у бабушки в лес по ягодки, в лес завели, да и покинули. Хотел меня медведь унести, я не пошла, с ним; хотел волк увести, я отказала ему; хотела лиса сманить, я в обман не далась; а с тобой, Жучка, пойду!
      Вот как услыхала лиса собачий лай, так махнула пушняком своим и была такова!
      Снегурочка с дерева слезла, Жучка подбежала, её лобызала, всё личико облизала и повела домой.
      Стоит медведь за пнём, волк на прогалине, лиса по кустам шныряет.
      Жучка лает, заливается, все её боятся, никто не приступается.
      Пришли они домой, старики с радости заплакали. Снегурочку напоили, накормили, спать уложили, одеяльцем накрыли:
      Спи, наша Снегурочка,
      Сдобная кокурочка,
      Из вешнего снегу скатана,
      Вешним солнышком пригретая!
      Мы тебя станем поить,
      Мы тебя станем кормить,
      В цветно платьице рядить,
      Уму-разуму учить!
      Жучку простили, молоком напоили, приняли в милость, на старое место приставили, стеречь двор заставили.
     
     
      СЕСТРИЦА АЛЁНУШКА И БРАТЕЦ ИВАНУШКА
     
      Жили были старик да старуха, у них была дочка Алёнушка да сынок Иванушка.
      Старик со старухой умерли. Остались Алёнушка да Иванушка одни-одинёшеньки.
      Пошла Алёнушка на работу и братца с собой взяла. Идут они по дальнему пути, по широкому полю, и захотелось Иванушке пить.
      — Сестрица Алёнушка, я пить хочу!
      — Подожди, братец, дойдём до колодца.
      Шли-шли — солнце высоко, колодец далеко, жар донимает, пот выступает. Стоит коровье копытце, полно водицы.
      — Сестрица Алёнушка, хлебну я из копытца!
      — Не пей, братец, телёночком станешь!
      Братец послушался. Пошли дальше.
      Солнце высоко, колодец далеко, жар донимает, пот выступает. Стоит лошадиное копытце, полно водицы.
      — Сестрица Алёнушка, напьюсь я из копытца!
      — Не пей, братец, жеребёночком станешь!
      Вздохнул Иванушка. Опять пошли дальше.
      Идут, идут, — солнце высоко, колодец далеко, жар донимает, пот выступает. Стоит козье копытце, полно водицы.
      Иванушка говорит:
      — Сестрица Алёнушка, мочи нет: напьюсь я из копытца!
      — Не пей, братец, козлёночком станешь!
      Не послушался Иванушка и напился из козьего копытца.
      Напился и стал козлёночком...
      Зовёт Алёнушка братца, а вместо Иванушки бежит за ней беленький козлёночек.
      Залилась Алёнушка слезами, села под стожок — плачет, а казленочек возле неё скачет.
      В ту пору ехал мимо купец:
      — О чём, красная девица, плачешь?
      Рассказала ему Алёнушка про свою беду.
      Купец ей говорит:
      — Поди за меня замуж. Я тебя наряжу в злато-серебро, и козлёночек будет жить с нами.
      Алёнушка подумала, подумала и пошла за купца замуж.
      Стали они жить-поживать, и козлёночек с ними живёт, ест-пьёт с Алёнушкой из одной чашки. Откуда ни возьмись приходит ведьма: стала под Аленушкино окошко и так-то ласково начала звать её купаться на реку.
      Привела ведьма Алёнушку на реку. Кинулась на неё, привязала Алёнушке на шею камень и бросила её в воду. А сама оборотилась
      Алёнушкой, нарядилась в её платье, пришла в её хоромы. Никто ведьму не распознал. Купец вернулся — и тог не распознал.
      Одному козлёночку всё было ведомо. Загрустил он, повесил голову, не пьёт, не ест. Утром и вечером ходит по бережку около воды и зовёт:
      Алёнушка, сестрица моя!
      Выплынь, выплынь на бережок...
      Алёнушка, сестрица моя!
      Выплынь, выплынь на бережок...
      Узнала об этом ведьма и стала просить мужа — зарежь да зарежь козлёнка.
      Купцу жалко было козлёночка, привык он к нему. А ведьма так пристаёт, так упрашивает — делать нечего, купец согласился:
      — Ну, зарежь его...
      Велела ведьма разложить костры высокие, греть котлы чугунные, точить ножи булатные...
      Козлёночек проведал, что ему недолго жить, и говорит названному отцу:
      — Перед смертью пусти меня на речку сходить, водицы испить, кишочки прополоскать.
      — Ну, сходи.
      Побежал козлёночек на речку, стал на берегу и жалобнёхонько закричал:
      Алёнушка, сестрица моя!
      Выплынь, выплынь на бережок...
      Костры горят высокие,
      Котлы кипят чугунные,
      Ножи точат булатные,
      Хотят меня зарезати!
      А Алёнушка из реки ему отвечает:
      Ах, братец мой Иванушка!
      Тяжёл камень на дно тянет,
      Шелкова трава ноги спутала,
      Жёлтые пески на грудь легли.
      А ведьма ищет козлёночка, не может найти и посылает слугу:
      — Пойди найди козлёнка, приведи его ко мне.
      Пошёл слуга на реку и видит: по берегу бегает козлёночек и жалобнёхонько зовёт:
      Алёнушка, сестрица моя!
      Выплынь, выплынь на бережок...
      Костры горят высокие,
      Котлы кипят чугунные,
      Ножи точат булатные,
      Хотят меня зарезати!
      А из реки ему отвечают:
      Ах, братец мой Иванушка!
      Тяжёл камень на дно тянет,
      Шелкова трава ноги спутала,
      Жёлтые пески на грудь легли.
      Слуга побежал домой и рассказал купцу про то, что слышал на речке. Собрали народ, пошли на реку, закинули сети шёлковые я вытащили Алёнушку на берег. Сняли камень с шеи, окунули её в ключевую воду, одели в нарядное платье, Алёнушка ожила и стала краше, чем была.
      А козлёночек от радости три раза перекинулся через голову и обернулся мальчиком Иванушкой.
      Злую ведьму привязали к лошадиному хвосту и пустили в чистое поле.
     
     
      БЕЛАЯ ЛЕБЁДУШКА
     
      В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Иван-царевич. Ездил он каждый день на охоту в чистое поле, в широкое раздолье, на край синего моря. Вот раз ранил он белую лебёдушку. Пожалел её, привёз в свой шатёр и посадил в уголок на соломку.
      Поутру снова уехал Иван-царевич на охоту, а лебёдушка вышла из угла, о пол грянулась, стала молодой молодицей. Шатёр прибрала, обед сготовила, стол накрыла, а потом снова обернулась лебёдушкой и села в уголок на соломку.
      Воротился Иван-царевич в свой шатёр с охоты. Огляделся — что такое? Белый шатёр прибран, кушанье изготовлено, на стол накрыто.
      «Что это, — думает Иван-царевич, — кто это у меня был?».
      На другой день, только Иван-царевич на охоту уехал, вышла белая лебедица, обернулась молодой молодицей, шатёр убрала, обед сготовила, на стол накрыла, полотняную рубашку шёлком вышила, на лавку положила. Обернулась белою лебёдкою, села в уголок, ждёт Ивана-царевича.
      Вот приехал Иван-царевич, зашёл в шатёр, поглядел и ахнул.
      Никто с ним не говорит, никто голосу не подаёт.
      Вот на третий день снарядился Иван-царевич на охоту, вышел из шатра, да и спрятался.
      «Покараулю, — думает, — кто такой ко мне приходит. С какой стороны?».
      Вот белая лебёдушка вышла из уголочка, обернулась молодой молодицей, начала хозяйничать.
      Иван-царевич услыхал в шатре шум, закричал громким голосом:
      — Кто там у меня хозяйничает? Если старая старушка, — будь мне матерью, а если молода молодица, — будь любимой женой; если красная девица, — будь родная сестрица!
      Вбежал Иван-царевич в шатёр, увидел мо-лоду молодицу, ухватил её за руки. Стала молодица у него в руках биться. Билась, билась, в золотое веретенышко превратилась. Он взял то веретенышко и переломил: пятку перед собой бросил, а кончик — позади себя.
      — Будь, — говорит, — передо мной молода молодица, сзади меня перстенёк.
      Вот и стала перед ним молода молодица. Стали они жить-поживать в белом шатое. в чистом поле, в широком раздолье.
      Народился у них сын — и кудряв, и румян, и бел, как молоко.
      И ходила к ним бабушка-задворенка домовничать.
      Стала весна наступать.
      — Иван-царевич, — говорит бабушка-задворёнка, — теперь весна на дворе, ты никуда не уезжай, карауль своё счастье, молоду молодицу, белую лебедицу.
      Вот раз поутру летит над шатром лебедей станица.
      Увидал старый лебедь молоду молодицу, затрубил, закричал:
      — Ти-го-го, моя доченька!
      Ти-го-го, моя родимая!
      А не сбросить ли тебе крылышко,
      А не сбросить ли белое?
      Полетим с нами за море,
      Полетим ,с Нами за сине!
      Вскочила молода молодица на ноги и закричала ему в ответ:
      Ти-го-го, ты мой батюшка!
      Ти-го-го, ты родимый мой!
      Не бросай ты мне крылышко,
      Не бросай ты мне белое,
      Не лечу с тобой за море,
      Не лечу с тобой за сине:
      У меня здесь любимый друг,
      У меня здесь Иванушка!
      Вот эта станица лебедей пролетела.
      Летит другая станица, и кличек белая ле-бедица молодую молодицу:
      Ти-го-го, моя сёстрынька,
      Ти-го-го, моя родимая!
      А не сбросить ли тебе крылышко,
      А не сбросить ли белое?
      Полетим с нами за море,
      Полетим с нами за сине!
      Выбежала молодица из шатра, отвечает сестрице-лебедице:
      Ти-го-го, моя сёстрынька!
      Ти-го-го, моя любимая!
      Не бросай ты мне крылышко,
      Не бросай ты мне белое,
      Не лечу с тобой за море,
      Не лечу с тобой за сине:
      У меня здесь сыночек есть,
      Моё милое детище!
      Вот и эти лебеди пролетели.
      Летит третья станица. Кличет старая лебе-дица молодую молодицу:
      Ти-го-го, моя доченька!
      Ти-го-го, моя родимая!
      А не сбросить ли тебе крылышко,
      А не сбросить ли белое?
      Полетим с нами за море,
      Полетим с нами за сине!
      Выбежала молодица на полянку, громким голосом крикнула:
      Ти-го-го, моя матушка!
      Ти-го-го, моя родимая!
      Брось скорей мне крылышко,
      Брось скорей мне белое.
      Полечу с тобой за море,
      Полечу с тобой за сине!
      Бросила старая лебедица ей белое крыло.
      Только было она крылышко подхватила, выскочил тут Иван-царевич и поймал её. Билась, она, билась, да не вырвалась. Пролетела и эта станица белых лебедей. Заплакала молодица и говорит:
      — Кабы ты не схватил меня, улетела бы я в своё лебединое царство, а теперь мне не с кем лететь, улетела и моя родимая матушка.
      — Не горюй, моя лебёдушка, — говорит ей Иван-царевич, — будем мы и здесь хорошо жить, нашего Иванушку растить. Так и стало.
     
     
      ЖАР-ПТИЦА
     
      У царевны Марьяны была нянька Дарья. Пошла Дарья на базар, купила кенареечную птичку и повесила на окно.
      Царевна Марьяна в кровати лежит и спрашивает:
      — Нянька, как птицу зовут?
      — Кенареечная.
      — А почему?
      — Потому что конопляное семя ест.
      — А где её дом?
      — На солнышке.
      А зачем она ко мне прилетела? Чтобы тебе песни петь, чтобы ты не плакала.
      — А если заплачу?
      — Птичка хвостом тряхнёт и улетит.
      Жалко стало царевне с птичкой расставаться, глаза Марьяна потёрла и заплакала.
      А птичка хвостом тряхнула, открыла клетку, шмыг за окно — и улетела.
      Принялась Дарья царевне Марьяне глаза фартуком вытирать и говорит:
      — Не плачь, я сбегаю, великана Веньку позову. Он птичку нам поймает.
      Пришёл высокий великан Венька, о четырёх глазах — два глаза видно, а два не видно.
      Постоял Венька и говорит:
      — Я есть хочу.
      Принесла ему Дарья горшок каши.
      Великан кашу съел и горшок съел, нашёл нянькины башмаки и башмаки съел — такой был голодный. — рот вытер и убежал.
      Прибегает великан в Марьянин сад, а в саду на яблоне кенареечная птичка сидит и клюёт красные яблоки.
      Великан и думает, что ему сначала схватить: яблоко или птичку.
      И пока думал, явился лютый медведь и говорит:
      — Ты зачем кенареечную птицу ловишь?
      Я тебя съем.
      И стал медведь лапой землю скрести.
      Великан испугался, сел на дом и ноги поджал.
      А птичка — шмыг в кусты и улетела на озеро.
      Огорчился великан и принялся думать, как ему медведя перехитрить. Придумал — нарочно испугался и закричал:
      Ой, рыжий бык бежит, ой, боюсь!
      Медведь одного только рыжего быка и боялся на свете; сейчас же лёг на бок и морду в кусты засунул, спрятался.
      А великан с крыши слез и к озеру побежал.
      Озеро было длинное — не перейти, а на той стороне на ветке птичка сидит.
      Великан был догадливый: сейчас же лёг на берег и стал озеро пить.
      Пил, пил, пил, пил, пил, пил, пил, пил, пил, пил, пил — и выпил всё озеро вместе с лягушками. Встал на четвереньки и побежал за птичкой по сухому дну.
      А птичка дальше в тёмный лес улетела.
      Неудобно великану по лесу идти — деревья за подмышки задевают, озеро в животе с лягушками плещется.
      И настаёт тёмный вечер.
      По вечерам лягушки квакать привыкли, и принялись они в животе у великана громко квакать.
      Великан испугался, стал аиста звать.
      Проснулся белый аист — стоял он на одной ноге на сухом пеньке, — глаза протёр, подождал, пока луна взойдёт, чтобы виднее было, подлетел к великану и говорит:
      — Раскрой рот.
      Великан раскрыл рот, аист туда голову сунул, поймал лягушонка и проглотил.
      Тогда кричит из живота лягушиный царь:
      — Прогони белого аиста, я тебе сундучок подарю! Без него птички не поймаешь!
      Великан знал, что лягушиный царь честный, рот закрыл и говорит:
      — Уходи, белый аист. Чай, уж наелся.
      А лягушиный царь вылез в великанов рог, лапой подал хрустальный сундучок и объяснил:
      — В сундуке туча, в туче с одного краю молния, с другого — дождик. Сначала погрозись, потом открывай, птица сама поймается.
      Обрадовался великан, взял сундучок и дальше побежал за кенареечной птичкой.
      А птичка через тёмный овраг летит и через высокую гору, и великан через овраг лезет и на гору бежит, пыхтит. До того устал, что язык высунул, и птичка язык высунула.
      Великан и кричит птичке:
      — Царевна Марьяна приказала тебя поймать! Остановись, а то сундучок открою!
      Не послушалась птичка великана, только ногой по ветке топнула.
      Тогда великан открыл сундучок.
      Вылетела из сундука сизая туча, кинулась к птичке и заворчала.
      Испугалась птичка, закричала жалобно и метнулась в кусты.
      И туча в кусты полезла.
      Птичка — под корень, и туча — под корень.
      Взвилась птичка в небо, а туча ещё выше, да как раскатилась громом и ударила в птичку молнией — трах!
      Перевернулась птичка, посыпались с неё кенареечные перья, и вдруг выросли у птицы шесть золотых крыльев и павлиний хвост.
      Пошёл от птицы яркий свет по всему лесу.
      Зашумели деревья, проснулись птицы.
      Ночные русалки с берега в воду попрыгали.
      И закричали звери на разные голоса:
      — Жар-птица, Жар-птица!
      А туча напыжилась и облила Жар-птицу мокрым дождём.
      Замочил дождик золотые крылья Жар-птицы и павлиний хвост, сложила она мокрые крылья и упала в густую траву.
      И стало темно, ничего не видно. Великан в траве пошарил, схватил Жар-птицу, сунул за пазуху и побежал к царевне Марьяне. Царевна Марьяна привередничала, губы надула сковородником, пальцы растопырила и хныкала:
      — Я, нянька, без кенареечной птички спать не хочу!
      Вдруг прибежал великан и на окно посадил Жар-птицу.
      И в комнате — светло, как днём.
      Жар-птица за пазухой у великана пообсохла, теперь крылья расправила и запела:
      Я медведя не боюсь,
      От лисы я схоронюсь,
      Улечу и от орла,
      Не догонит в два крыла.
      А боюсь я только слез,
      Ночью — дождика и рос,
      И от них умчуся я
      За леса и за моря.
      Свету-Солнцу я сестрица,
      И зовут меня Жар-птица
      Спела Жар-птица, потом сделала страшные глаза и говорит:
      — Вот что: никогда, Марьяна, не хныкай, слушайся няньку Дарью, тогда я каждую ночь буду к тебе прилетать, петь песни, рассказывать сказки и во сне показывать раскрашенные картинки.
      Затрещала крыльями Жар-птица и улетела.
      Кинулась Дарья опять за великаном, а великан спал в саду — одна нога в пруду, другая на крыше, а в животе лягушки квакали.
      Царевна же Марьяна больше плакать не стала, глазки закрыла и заснула.
      Знала Марьяна, что каждую ночь будет прилетать к ней Жар-птица, садиться на кровать и рассказывать сказки.
     
     
      ПРО ИВАНУШКУ-ДУРАЧКА
     
      Жил-был Иванушка-дурачок, собою красавец, а что ни сделает, всё у него смешно выходит, не так, как у людей.
      Нанял его в работники один мужик, а сам с женой собрался в город. Жена и говорит Иванушке:
      — Останешься ты с детьми. Гляди за ними, накорми их.
      — А чем? — спрашивает Иванушка.
      — Возьми воды, муки, картошки, покроши да свари — будет похлёбка.
      Мужик приказывает:
      — Дверь стереги, чтобы дети в лес не убежали!
      Уехал мужик с женой. Иванушка влез на полати, разбудил детей, стащил их на пол, сам сел сзади их и говорит:
      — Ну вот, я гляжу за вами!
      Посидели дети некоторое время на полу — запросили есть. Иванушка втащил в избу кадку воды, насыпал в неё полмешка муки, меру картошки, разболтал всё коромыслом и думает вслух:
      — А кого крошить надо?
      Услыхали дети — испугались.
      — Он, пожалуй, нас искрошит!
      И тихонько убежали вон из избы.
      Иванушка посмотрел вслед им, почесал
      затылок, соображает:
      — Как же я теперь глядеть за ними буду?
      Да ещё дверь надо стеречь, чтобы она не убежала!
      Заглянул в кадушку и говорит:
      — Варись, похлёбка, а я пойду за детьми глядеть.
      Снял дверь с петель, взвалил её на плечи себе и пошёл в лес. Вдруг навстречу ему Медведь шагает. Удивился, рычит:
      — Эй, ты, зачем дерево в лес несёшь?
      Рассказал ему Иванушка, что с ним случилось. Медведь сел на задние лапы и хохочет:
      — Экой ты дурачок! Вот я тебя съем за это!
      А Иванушка говорит:
      — Ты лучше детей съешь, чтобы они в другой раз отца-матери слушались, в лес не бегали!
      Медведь ещё сильней смеётся, так и катается по земле со смеху!
      — Никогда такого глупого не видал! Пойдём, я тебя жене своей покажу.
      Повёл его к себе в берлогу. Иванушка идёт, дверью за сосны задевает.
      — Да брось ты её! — говорит Медведь.
      — Нет, я своему слову верен: обещал стеречь, так уж устерегу!
      Пришли в берлогу. Медведь говорит жене:
      — Гляди, Маша, какого я тебе дурачка привёл! Смехота!
      А Иванушка спрашивает Медведицу:
      — Тётя, не видала ребятишек?
      — Мои дома, спят.
      — Ну-ка, покажи, не мои ли это.
      Показала ему Медведица трёх медвежат.
      Он говорит:
      — Не эти, у меня двое было.
      Тут и Медведица видит, что он глупенький, тоже смеётся:
      — Да ведь у тебя человечьи дети были!
      — Ну да, — сказал Иванушка, — разберёшь их, маленьких-то, какие чьи!
      — Вот забавный! — удивилась Медведица и говорит мужу: — Михайло Потапыч, не станем его есть, пусть он у нас в работниках живёт.
      — Ладно, — согласился медведь, — он хоть и человек, да уж больно безобидный!
      Дала Медведица Иванушке лукошко, приказывает:
      — Поди-ка, набери малины лесной — детишки проснутся, я их вкусненьким угощу.
      — Ладно, я это могу, — сказал Иванушка. — А вы дверь постерегите.
      Пошёл Иванушка в лесной малинник, набрал малины полное лукошко, сам досыта наелся, идёт назад к Медведям и поёт во всё горло:
      Эх, как неловки Божии коровки!
      То ли дело муравьи Или ящерицы!
      Пришёл в берлогу, кричит:
      — Вот она, малина!
      Медвежата подбежали к лукошку, рычат, толкают друг друга, кувыркаются — очень рады!
      А Иванушка, глядя на них, говорит:
      — Эхма, жаль, что я не Медведь, а то и у меня дети были бы!
      Медведь с женой хохочут.
      — Ой, батюшки мои! — рычит Медведь.
      Да с ним жить нельзя, со смеху помрёшь!
      — Вот что, — говорит Иванушка: — вы тут постерегите дверь, а я пойду ребятишек искать, не то хозяин задаст мне.
      А Медведица просит мужа:
      — Миша, ты бы помог ему!
      — Надо помочь, — согласился Медведь, уж очень он смешной.
      Пошёл Медведь с Иванушкой лесными тропами. Идут, разговаривают по-приятельски.
      — Ну и глупый же ты! — говорит Медведь.
      А Иванушка спрашивает его:
      — А ты умный?
      — Я-то?
      — Ну да!
      — Не знаю.
      — И я не знаю. Ты злой?
      — Нет. Зачем?
      — А по-моему, кто зол, тот и глуп. Я вот тоже не злой. Стало быть, оба мы с тобой не дураки будем!
      — Ишь ты, как вывел! — удивился Медведь.
      Вдруг видят — сидят под кустом двое детей, уснули.
      Медведь спрашивает:
      — Это твои, что ли?
      — Не знаю, — говорит Иванушка. — Надо их спросить. Мои есть хотели.
      Разбудили детей, спрашивают:
      — Хотите есть?
      Те кричат:
      — Давно хотим!
      — Ну, — сказал Иванушка, — значит, эта и есть мои. Теперь я поведу их в деревню, а ты, дядя, принеси, пожалуйста, дверь, а то самому мне некогда — мне ещё надобно похлёбку варить.
      — Уж ладно, — сказал Медведь, — принесу.
      Идёт Иванушка сзади детей, смотрит за ними в землю, а сам поёт:
      Эх, вот так чудеса!
      Жуки ловят зайца.
      Под кустом сидит лиса.
      Очень удивляется!
      Пришёл в избу, а уж хозяева из города воротились, видят — посреди избы кадушка стоит, доверху водой налита, картошкой насыпана да мукой, детей нет, дверь тоже пропала. Сели они на лавку и плачут горько.
      — О чём плачете? — спросил их Иванушка.
      Тут увидали они детей, обрадовались, обнимают их, а Иванушку спрашивают, показывая на его стряпню в кадке:
      — Это чего ты наделал?
      — Похлёбку.
      — Да разве так надо?
      — А я почём знаю как?
      — А дверь куда девалась?
      — Сейчас её принесут. Вот она!
      Выглянули хозяева в окно, а по улице Медведь идёт, дверь тащит. Народ от него во все стороны бежит — на крыши лезут, на деревья; собаки испугались — завязли со страху в плетнях, под воротами; только один рыжий петух храбро стоит среди улицы и кричит на Медведя:
      Кину в реку-у!..
     
     
      СКАЗКА ПРО ЕРША
     
      Начинается сказка не про нас и не про вас, а про рыбу — ерша-забияку, что лезет в каждую драку. А попробуй возьмись за него — уколет да выскочит.
      Жил-был ёрш-ершишка, ершишка-плутишка — худая головишка, вертлявый хвост, колючий нос.
      Стало ему в своём пруду жить плохо, и поплыл он в озеро Ростовское. Закричал ершишка своим громким голосишком:
      — Рыба севрюга, калуга, язи, головли, последняя рыбка плотичка-сестричка! Пустите меня, ерша, в озеро погулять. Мне у вас не год годовать, а хоть один час попировать, червяков покушать, умных речей послушать!
      Согласилась рыба пустить ерша в озеро на один час погулять. А ёрш где ночь ночевал — тут и год годовал, а где две ночевал — 1 тут и совсем жить остался.
      Да и стал он по всему озеру похаживать, крупную рыбу под жабры покалывать, а мелкую и совсем обижать, к тине-плотине прижимать.
      Тогда мелкая и крупная рыба собралась
      вместе, и выбрали они себе судью праведного — рыбу-сом с большим усом.
      — Защити ты нас, рыба-сом, от ерша-обидчика.
      Послала рыба-сом за ершом плотичку-сестричку. Плотичка ерша нашла, да привести не смогла: ёрш её поколол, побил, еле живую отпустил.
      Послал сом с большим усом рыбу-щуку искать ерша.
      Щука в озеро нырнула, хвостом плеснула, ерша в тине нашла:
      — Здорово, ершишка!
      — Здорово, щучишка! Зачем пришла?
      — Идём к рыбе-сом с большим усом на строгий суд.
      — А кто на меня жалуется?
      — Вся рыба: севрюга, калуга, все язи, головли, плотичка-сестричка и мелкая корюшка. Даже налим — уж на что ленив, губы толстые и говорить не умеет, — и тот на тебя жалуется. Идём, ёрш.
      А ёрш хвостом вильнул, колючки повыставил:
      — Ну нет, щука, ты хоть носом остра, а не
      возьмёшь ерша с хвоста. Не пойду в суд. Как хочу — так и живу. Кого хочу — того и обижаю.
      Долго ждали на суд ерша — не дождались.
      Тогда рыба-сом с большим усом послала за ершом осетра.
      Ёрш-то осетру зять. Осётр сумел его взять и на суд представить.
      — Рыба-сом с большим усом, ты зачем меня на суд требовала?
      — Ах ты, ершишка-плутишка — худая го-ловишка, ты в Ростовское озеро выпросился на один час погулять, а потом всех стал выживать. Стал по озеру похаживать, крупную рыбу покалывать, а мелкую обижать — к тине-плотине прижимать.
      А ёрш никого не боится, от всех колючками боронится, громким голосом кричит:
      — Ах ты, рыба-сом с большим усом! Язи, головли, семужина, вы мне не чета. Вас едят господа да бояре, а меня — добрые люди крестьяне. Бабы щей наварят, блинов напекут.
      Щи едят, похваливают: рыба костлява, да уха хороша. Вот я какой!
      Да как ощерится и пошёл гулять, пошёл гулять, рыбам угрожать:
      — Достанется вам всем, рыбе севрюге, калуге, язям, головлям. Да и маленькой рыбке плотичке-сестричке. Достанется и налиму толстобрюхому; ишь, говорить не умеет, губы толстые, а пошёл жаловаться. Всем отплачу! Всех поколю!
      Гулял, кричал, на утренней заре задремал и рыбаку в сети попал.
      Пришёл Иван — ерша поймал.
      Пришёл Павел — котёл поставил.
      Пришёл Пров — принёс дров.
      Пришёл Обросим — ерша в котёл бросил:
      Пусть попреет — к ужину поспеет.
      Пришёл Глеб — принёс хлеб.
      Пришёл Демид — стал ерша делить.
      Стала ершу честь — стали ерша есть.
      Дедушка Елизар — пальчики облизал.
      Бабушка Ненила — котёл помыла.
      И всё тут.
     
     
      ЛЯГУШКА-ПУТЕШЕСТВЕННИЦА
     
      Жила-была на свете лягушка-квакушка. Сидела она в болоте, ловила комаров да мошку, весною громко квакала вместе со своими подругами. И весь век она прожила бы благополучно — конечно, в том случае, если бы не съел её аист. Но случилось одно происшествие.
      Однажды она сидела на сучке высунувшейся из воды коряги и наслаждалась тёплым мелким дождиком.
      «Ах, какая сегодня прекрасная мокрая погода! — думала она. — Какое это наслажденье — жить на свете!».
      Дождик моросил по её пёстренькой лакированной спинке; капли его подтекали ей под брюшко и за лапки, и это было восхитительно приятно, так приятно, что она чуть-чуть не заквакала, но, к счастью, вспомнила, что была уже осень, и что осенью лягушки не квакают — на это есть весна. Поэтому она промолчала и продолжала нежиться.
      Вдруг тонкий, свистящий, прерывистый звук раздался в воздухе. Есть такая порода уток: когда они летят, то их крылья, рассекая воздух, точно поют, или, лучше сказать, посвистывают; фью-фью-фью-фью — раздаётся в воздухе, когда летит высоко над вами стадо таких уток, а их самих даже и не видно: так они высоко летят. На этот раз утки, описав огромный полукруг, спустились и сели как раз в то самое болото, где жила лягушка.
      — Кря-кря! — сказала одна из них. — Лететь ещё далеко, надо покушать.
      И лягушка сейчас же спряталась. Хотя она и знала, что утки не станут есть её, большую и толстую квакушку, но всё-таки, на всякий случай, нырнула под корягу. Однако, подумав, она решилась высунуть из воды свою лупоглазую голову: ей было очень интересно узнать, куда летят утки.
      — Кря, кря! — сказала другая утка. — Уж холодно становится! Скорей на юг! Скорей на юг!
      И все утки стали громко крякать в знак одобрения.
      — Госпожи утки, — осмелилась сказать лягушка, — что такое юг, на который вы летите? Прошу извинения за беспокойство.
      И утки окружили лягушку. Сначала у них явилось желание съесть её, но каждая из них подумала, что лягушка слишком велика и не пролезет в горло. Тогда все они начали кричать, хлопая крыльями:
      — Хорошо на юге! Теперь там тепло! Там есть такие славные, тёплые болота. Какие там червяки! Хорошо на юге!
      Они так кричали, что почти оглушили лягушку. Едва-едва она убедила их замолчать и попросила одну из них, которая казалась ей толще и умнее всех, объяснить ей, что такое юг. И когда та рассказала ей о юге, то лягушка пришла в восторг, но в конце всё-таки спросила, потому что была осторожна:
      А много ли там мошек и комаров?
      — О! Целые тучи! — отвечала утка.
      — Ква! — сказала лягушка и тут же обернулась посмотреть, нет ли здесь подруг, которые могли бы услышать её и осудить за кваканье осенью. Она уж никак не могла удержаться, чтобы не квакнуть хоть разик. — Возьмите меня с собой
      — Это мне удивительно! — воскликнула утка. — Как мы тебя возьмём? У тебя нет крыльев.
      — Когда вы летите? — спросила лягушка.
      — Скоро, скоро! — закричали все утки. — Кря, кря! Кря, кря! Тут холодно! На юг! На юг!
      — Позвольте мне подумать только пять минут, — сказала лягушка, — я сейчас вернусь, я наверное придумаю что-нибудь хорошее.
      И она шлёпнулась с сучка, на который было снова влезла, в воду, нырнула в тину и совершенно зарылась в ней, чтобы посторонние предметы не мешали ей размышлять. Пять минут прошло, утки совсем было собрались лететь, как вдруг из воды, около сучка, на котором сидела лягушка, показалась её морда, и выражение этой морды было самое сияющее, на какое только способна лягушка.
      — Я придумала! Я нашла! — сказала она. — Пусть две из вас возьмут в свои клювы прутик, а я прицеплюсь за него посередине. Вы будете лететь, а я ехать. Нужно только, чтобы вы не крякали, а я не квакала, и всё будет превосходно.
      Хотя молчать и тащить хотя бы и лёгкую лягушку три тысячи вёрст не бог знает какое удовольствие, но её ум привёл уток в такой восторг, что они единодушно согласились нести её. Решили переменяться каждые два часа, и так как уток было, как говорится в загадке, столько да ещё столько, да полстоль-ко, да четверть столько, а лягушка была одна, то нести её приходилось не особенно часто.
      Нашли хороший, прочный прутик, две утки взяли его в клювы, лягушка прицепилась ртом за середину, и всё стадо поднялось на воздух. У лягушки захватило дух от страшной высоты, на которую её подняли: кроме того, утки летели неровно и дёргали прутик; бедная квакушка болталась в воздухе, как бумажный паяц, и изо всей мочи стискивала свои челюсти, чтобы не оторваться и не шлёпнуться на землю. Однако она скоро привыкла к своему положению и даже начала осматриваться. Под нею быстро проносились поля, луга, реки и горы, которые ей, впрочем, было очень трудно рассматривать, потому что, вися на прутике, она смотрела назад и немного вверх, но кое-что всё-таки видела и радовалась и гордилась.
      «Вот как я превосходно придумала», — думала она про себя.
      А утки летели вслед за нёсшей её передней парой, кричали и хвалили её.
      — Удивительно умная голова наша лягушка, — говорили они. — Даже между утками мало таких найдётся.
      Она едва удерживалась, чтобы не поблагодарить их, но, вспомнив, что, открыв рот, # она свалится с страшной высоты, ещё крепче стиснула челюсти и решилась терпеть. Она болталась таким образом целый день; нёсшие её утки переменялись на лету, ловко подхватывая прутик. Это было очень страшно; не раз лягушка чуть было не квакнула от страха, но нужно было иметь присутствие духа, и она его имела.
      Вечером вся компания остановилась в каком-то болоте; с зарёю утки с лягушкой снова пустились в путь, но на этот раз путешественница, чтобы лучше видеть, что делается на пути, прицепилась спинкой и головой вперёд, а брюшком назад. Утки летели над сжатыми полями, над пожелтевшими лесами и над деревнями, полными хлеба в скирдах; оттуда доносился людской говор и стук цепов, которыми молотили рожь. Люди смотрели на стаю уток и, замечая в ней что-то странное, показывали на неё руками. И лягушке ужасно захотелось лететь поближе к земле, показать себя и послушать, что о ней говорят. На следующем отдыхе она сказала:
      — Нельзя ли нам лететь не так высоко?
      У меня от высоты кружится голова, и я боюсь свалиться, если мне вдруг сделается дурно.
      И добрые утки обещали ей лететь пониже. На следующий день они летели так низко, что слышали голоса.
      — Смотрите, смотрите, — кричали дети в одной деревне, — утки лягушку несут!
      Лягушка слышала это, и у неё прыгало сердце.
      — Смотрите, смотрите, — кричали в другой деревне взрослые, — вот чудо-то!
      «Знают ли они, что это придумала я, а не утки?» — подумала квакушка.
      — Смотрите, смотрите, — кричали в третьей деревне, — экое чудо. И кто это придумал такую хитрую штуку?
      Тут уж лягушка не выдержала и, забыв всякую осторожность, закричала изо всей мочи:
      — Это я! Я! Я!
      И с этим криком она полетела вверх тормашками на землю. Утки громко закричали: одна из них хотела подхватить бедную спутницу на лету, но промахнулась. Лягушка, дрыгая всеми четырьмя лапками, быстро падала на землю: но так как утки летели очень быстро, то и она упала не прямо на то место, над которым закричала и где была твёрдая дорога, а гораздо дальше, что было для неё большим счастьем, потому что она бултыхнулась в грязный пруд на краю деревни.
      Она скоро вынырнула из воды и тотчас же опять сгоряча закричала во всё горло:
      — Это я! Это я придумала!
      Но вокруг неё никого не было. Испуганные неожиданным плеском, местные лягушки все попрятались в воду. Когда они начали показываться из неё, то с удивлением смотрели на новую.
      И она рассказала им чудную историю о том, как она думала всю жизнь, и, наконец, изобрела новый, необыкновенный способ путешествия на утках; как у неё были свои собственные утки, которые носили её, куда ей было угодно; как она побывала на прекрасном юге, где так, так хорошо, где такие прекрасные, тёплые болота и так много мошек и всяких других съедобных насекомых.
      — Я заехала к вам посмотреть, как вы живёте, — сказала она. — Я пробуду у вас до весны, пока не вернутся мои утки, которых я отпустила.
      Но утки уж никогда не вернулись. Они думали, что квакушка разбилась о землю, и очень жалели её.
     
     
      ЖУРАВЛЬ И ЦАПЛЯ
     
      Летала сова — весёлая голова; вот она летела, летела, да и села, головой повертела, по сторонам посмотрела, снялась и опять полетела; летала, летала да села, головой повертела, по сторонам посмотрела, а глаза у неё, как плошки, не видят ни крошки!
      Это не сказка, это присказка, а сказка впереди.
      Пришла весна по зиму и ну её солнышком гнать-допекать, а травку-муравку из земли вызывать; высыпала-выбежала травка на солнышко поглядеть, вынесла цветы первые — подснежные: и голубые и белые, сине-алые и жёлто-серые.
      Потянулась из-за моря перелётная птица: гуси да лебеди, журавли да цапли, жулики да утки, певчие пташки и хвастунья-синичка. Все слетелись к нам на Русь гнёзда вить, семьями жить. Вот разошлись они по своим краям: по степям, по лесам, по болотам, по ручьям.
      Стоит Журавль один в поле, по сторонам всё поглядывает головушку поглаживает, а сам думает: «Надо-де мне хозяйством обзавестись, гнездо свить да хозяюшку добыть».
      Вот свил он гнездо вплоть у болота, а в болоте, в кочкарнике, сидит долгоносая-дол-гоносая Цапля, сидит, на Журавля поглядывает да про себя посмеивается: «Ведь уродился же неуклюжий какой!»
      Тем временем надумался Журавль: «Дай, говорит, посватаю Цаплю, она в наш род пошла: и клюв наш, и на ногах высока». Вот и пошёл он неторёной дорожкой по болоту: тяп да тяп ногами, а ноги да хвост так и вязнут; вот он упрётся клювом — хвост вытащит, а клюв увязнет, клюв вытащит — хвост увязнет; насилу до цаплиной кочки дошёл, поглядел в тростник и спрашивает:
      — А дома ли сударушка-Цапля?
      — Здесь она. Что надо? — ответила Цапля.
      — Иди за меня замуж, — сказал Журавль.
      — Как не так, пойду я за тебя, за долговязого: на тебе и платье короткое, и сам ты пешком гуляешь, скупо живёшь, меня на гнезде с голоду уморишь!
      Слова эти показались Журавлю обидными. Молча он повернул, да и пошёл домой: тяп да тяп, тяп да тяп.
      Цапля, сидючи дома, пораздумалась: «А что ж, и вправду, для чего я ему отказала, нешто мне лучше жить одной? Он хорошего роду, зовут его щегольком, ходит с хохолком; пойду к нему доброе слово перемолвить».
      Пошла Цапля, а путь по болоту не близок: то одну ногу увязит, то другую. Одну вытащит — другую увязит. Крылышко вытащит — клюв засадит; ну пришла и говорит:
      — Журавль, я иду за тебя!
      — Нет, Цапля, — говорит ей Журавль, — уж я раздумал, не хочу на тебе жениться. Иди туда, откуда пришла!
      Стыдно стало Цапле, закрылась она крылышком и пошла к своей кочке; а Журавль, глядя за нею, пожалел, что отказал; вот он выскочил из гнезда, и пошёл следом за нею болото месить. Приходит и говорит:
      — Ну, так уж быть, Цапля, я беру тебя за себя.
      А Цапля сидит сердитая-пресердитая и говорить с Журавлём не хочет.
      — Слышь, сударыня-Цапля, я беру тебя за себя, — повторил Журавль.
      — Ты берёшь, да я не иду, — ответила она.
      Нечего делать, пошёл опять Журавль домой. «Этакая нравная, — подумал он, — теперь ни за что не возьму её!»
      Уселся Журавль в траве и глядеть не хочет в ту сторону, где Цапля живёт. А та опять передумала: «Лучше жить вдвоём, чем одной. Пойду помирюсь с ним и выйду за него».
      Вот и пошла опять ковылять по болоту. Путь до Журавля долог, болото вязко: то одну ножку увязит, то другую. Крылышко вытащит — клюв засадит; насилу добралась до журавлиного гнезда и говорит:
      — Журонька, послушай-ка, так и быть, я иду за тебя!
      А Журавль ей в ответ:
      — Нейдёт Фёдора за Егора, а и пошла бы Фёдора за Егора, да Егор не берёт.
      Сказав такие слова, Журавль отвернулся. Цапля ушла.
      Думал, думал Журавль да опять пожалел, для чего было ему не согласиться взять за себя Цаплю, пока та сама хотела; встал скорёхонько и пошёл опять по болоту: тяп, тяп ногами, а ноги да хвост так и вязнут; вот упрётся он клювом, хвост вытащит — клюв увязнет, а клюв вытащит — хвост увязнет.
      Вот так-то и по сию пору ходят они друг за дружкой; дорожку проторили, а пива не сварили.
     
     
      КОТ И ЛИСА
     
      Жил-был мужик; у него был кот, только такой шкодливый, что беда. Надоел он мужику. Вот мужик думал-думал, взял кота, посадил в мешок, завязал и понёс в лес. Принёс и бросил его в лесу; пускай пропадёт. Кот ходил-ходил и набрёл на избушку, в которой лесник жил. Залез на чердак и полёживает себе, а захочет есть — пойдёт по лесу птичек да мышей ловить, наестся досыта и опять на чердак, и горя ему мало.
      Вот однажды пошёл кот гулять, а навстречу ему лиса. Увидала кота и дивится:
      «Сколько лет живу в лесу, а такого зверя не видала».
      Поклонилась коту и спрашивает:
      — Скажись, добрый молодец, кто ты тиков, каким случаем сюда зашёл и как тебя по имени величать?
      А кот вскинул шерсть свою и- говорит:
      — Я из сибирских лесов прислан к вам бурмистром, а зовут меня Котофей Иванович.
      — Ах, Котофей Иванович, — говорит лиса, — не знала про тебя, не ведала, ну, пойдём же ко мне в гости.
      Кот пошёл к лисице; она привела его в свою нору и стала потчевать разной дичью, а сама выспрашивает:
      — Что, Котофей Иванович, женат ты или холостой?
      — Холостой, — говорит кот.
      — И я, лисица-девица, возьми меня замуж.
      Кот согласился, и начался у них пир да веселье.
      На другой день отправилась лиса добывать припасов, чтобы было чем с молодым мужем жить, а кот остался дома. Бежит лиса, а навстречу ей попадается волк, и начал с ней заигрывать.
      — Где ты, кума, пропадала, мы все норы обыскали, а тебя не видали.
      — Пусти, дурак, что заигрываешь, я прежде была лисица-девица, а теперь замужняя жена.
      — За кого ты вышла, Елизавета Ивановна?
      — Разве ты не слыхал, что к нам из сибирских лесов прислан бурмистр Котофей Иванович? Я теперь бурмистрова жена.
      — Нет, не слыхал, Елизавета Ивановна. Как бы на него посмотреть?
      — У, Котофей Иванович у меня такой сердитый: коли кто не по нем, сейчас съест. Ты смотри, приготовь барана да принесли к нему на поклон: барана-то положи, а сам схоронись, чтобы он тебя не увидел, а то, брат, туго придётся.
      Волк побежал за бараном.
      Идёт лиса, а навстречу ей медведь, и стал с ней заигрывать.
      — Что ты, дурак, косолапый Мишка, трогаешь меня? Я прежде, была лисица-девица, а теперь замужняя жена.
      — За кого же ты, Елизавета Ивановна, вышла?
      — А который прислан к нам из сибирских лесов бурмистром, зовут Котофей Иванович, — за него и вышла.
      — Нельзя ли посмотреть его, Елизавета Ивановна?
      — У, Котофей Иванович, у меня такой сердитый; коли кто не по нем, сейчас съест. Ты ступай, приготовь быка да принеси ему на поклон; волк барана хочет принести. Да смотри, быка-то положи, а сам схоронись, чтобы Котофей Иванович тебя не увидел, а то, брат, туго придётся.
      Медведь потащился за быком.
      Принёс волк барана, ободрал шкуру и стоит в раздумье. Смотрит — медведь лезет с быком.
      — Здравствуй, брат Михаил Иванович!
      — Здравствуй, брат Левон. Что, не видал лисицы с мужем?
      — Нет, брат, давно дожидаю.
      — Ступай, зови.
      — Нет, не пойду, Михаил Иванови. Сам иди, ты посмелей меня.
      — Нет, брат Левон, и я не пойду.
      Вдруг, откуда ни возьмись, бежит заяц.
      Медведь как крикнет на него:
      — Поди-ка сюда, косой чёрт!
      Заяц испугался, прибежал:
      — Ну, что, косой пострел, знаешь, где живёт лиса?
      — Знаю, Михаил Иванович.
      — Ступай же скорее да скажи ей, что Михаил Иванович с братом Левоном Ивановичем давно уже1 готовы, ждут тебя-де с мужем, хотят поклониться бараном да быком.
      Заяц пустился к лисе во всю свою прыть. А медведь и волк стали думать, где бы спрятаться. Медведь говорит:
      — Я полезу на сосну.
      — А мне что же делать, а куда денусь я? — спрашивает волк. — Ведь я на дерево ни за что не взберусь. Михаил Иванович, схорони, пожалуйста, куда-нибудь, помоги горю.
      Медведь положил его в кусты и завалил сухими листьями, а сам залез на сосну, на самую макушку, и поглядывает, не идёт ли Котофей с лисою. Заяц между тем прибежал к лисициной норе, постучался и говорит:
      — Михаил Иванович с братом Левоном Ивановичем прислали сказать, что они давно готовы, ждут тебя с мужем, хотят поклониться вам быком да бараном.
      — Ступай, косой. Сейчас будем.
      Вот идёт кот с лисою. Медведь увидел их и говорит волку:
      — Ну, брат Левон Иванович, идёт лиса с мужем: какой же он маленький!
      Пришёл кот и сейчас же бросился на быка; шерсть на нём взъерошилась, и начал он рвать мясо и зубами и лапами, а сам мурчит, будто сердится:
      — Мало, мало!
      А Медведь говорит:
      — Невелик, да прожорист. Нам четверым не съесть, а ему одному мало; пожалуй, и до нас доберётся.
      Захотелось волку посмотреть на Котофея Ивановича, да сквозь листья не видать. И начал он прокапывать над глазами листья, а кот услышал, что лист шевелится, подумал, что это мышь, да как кинется — и прямо волку в морду впился когтями. Волк вскочил да давай бог ноги. И был таков. А кот сам испугался и бросился прямо на дерево, где медведь сидел.
      «Ну, — думает медведь, — увидал меня».
      Слезать-то некогда, вот он положился на божью волю да как шмякнется с дерева о землю, все печёнки отбил, вскочил — да бежать.
      А лисица вслед кричит:
      Вот он вам задаст! Погодите!
      С той поры все звери стали кота бояться. А кот с лисой запаслись на целую зиму мясом и стали себе жить да поживать, и теперь живут, хлеб жуют.
     
     
      ЛИСА-ЛАПОТНИЦА
     
      Зимней ночью шла голодная кума по дорожке; на небе тучи нависли, по полю снежком порошит.
      «Хоть бы на один зуб чего перекусить», — думает лисонька. Вот идёт она путём-дорогой; лежит ошмёток. «Что же, — думает лиса, — в ину пору и лапоток пригодится». Взяла лапоть в зубы и пошла дальше. Приходит в деревню и у первой избы постучалась.
      — Кто там? — спросил мужик, открывая оконце.
      — Это я, добрый человек, лисичка-сестричка. Пусти переночевать!
      — У нас и без тебя тесно! — сказал старик и хотел было задвинуть окошечко.
      — Что мне, много ли надо? — просилась лиса. — Сама лягу на лавку, а хвостик под лавку, — и вся тут.
      Сжалился старик, пустил лису, а она ему и говорит:
      — Мужичок, мужичок, спрячь мой лапоток!
      Мужик взял лапоть и кинул его под печку.
      Вот ночью все заснули, лисичка слезла тихонько с лавки, подкралась к лаптю, вытащила его и кинула далеко в печь, а сама вернулась как ни в чём не бывало, легла на лавочку и хвостик спустила под лавочку.
      Стало светать. Люди проснулись; старуха затопила печь, а старик стал снаряжаться в лес по дрова.
      Проснулась и лисица, побежала за лапотком — глядь, а лаптя как не бывало. Взвыла лиса:
      — Обидел старик, поживился моим добром, а я за свой лапоток и курочки не возьму!
      Посмотрел мужик под печь: нет лаптя! Что делать? А ведь сам клал! Пошёл, взял курицу и отдал лисе. А лиса ещё ломаться стала, курицы не берёт, и на всю деревню воет, орёт о том, как разобидел её старик.
      Хозяин с хозяйкой стали ублажать лису: налили в чашку - молока, покрошили хлеба, сделали яичницу и стали лису просить не побрезгать хлебом-солью. А лисе только того и хотелось. Вскочила на лавку, поела хлеб, вылакала молочка, уплела яичницу, взяла курицу, положила в мешок, простилась с хозяевами и пошла своим путём-дорогой.
      Идёт да песенку попевает:
      Лисичка-сестричка
      Тёмной ноченькой
      Шла голодная;
      Она шла да шла.
      Ошмёток нашла —
      В люди снесла,
      Добрым людям сбыла,
      Курочку взяла.
      Вот подходит она вечером к другой деревне.
      Стук, тук, тук, — стучит лиса в избу.
      — Кто там? — спросил мужик.
      — Это я, лисичка-сестричка. Пусти, дядюшка, переночевать!
      — У нас и без тебя тесно, ступай дальше, — сказал мужик, захлопнув окно.
      — Я вас не потесню, — говорила лиса. — Сама лягу на лавку, а хвост под лавку — и вся тут!
      Пустили лису. Вот поклонилась она хозяину и отдала ему на сбережение свою курочку, сама же смирнёхонько улеглась в уголок на лавку, а хвостик подвернула под лавку.
      Хозяин взял курочку и пустил её к уткам за решётку. Лисица всё это видела и, как заснули хозяева, слезла тихонько с лавки, подкралась к решётке, вытащила свою курочку, ощипала, съела, а пёрышки с косточками зарыла под печью; сама же, как добрая, вскочила, на лавку, свернулась клубочком и уснула.
      Стало светать; баба принялась за печь, а мужик пошёл скотинке корму задать.
      Проснулась и лиса, начала собираться в путь; поблагодарила хозяев за тепло, за угрев и стала у мужика спрашивать свою курочку.
      Мужик полез за курицей, — глядь, а курочки как не бывало! Оттуда — сюда, перебрал всех уток: что за диво — курицы нет как нет!
      А лиса стоит, да голосом и причитает:
      — Курочка моя, чернушка моя, заклевали тебя пёстрые утки, забили тебя сизые селезни! Не возьму я за тебя любой утицы!
      Сжалилась баба над лисой и говорит мужу:
      — Отдадим ей уточку да покормим её на дорогу!
      Вот напоили, накормили лису, отдали ей уточку и проводили за ворота.
      Идёт кума-лиса, облизываясь, да песенку свою попевает:
      Лисичка-сестричка Тёмной ноченькой Шла голодная;
      Она шла да шла,
      Ошмёток нашла —
      В люди снесла,
      Добрым людям сбыла:
      За ошмёток — курочку,
      За курочку — уточку.
      Шла лиса близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли — -стало смеркаться. Завидела она в стороне жильё и свернула туда; приходит: тук, тук, тук в дверь!
      — Кто там? — спрашивает хозяин.
      — Я, лисичка-сестричка, сбилась с дороги, вся перезябла и ноженьки отбила бежавши! Пусти меня, добрый человек, отдохнуть да обогреться!
      — И рад бы пустить, кумушка, да некуда!
      — И-и, куманёк, я непривередлива: сама лягу на лавку, а хвост подверну под лавку — и вся тут!
      Подумал, подумал старик, да и пустил лису. А лиса я рада. Поклонилась хозяевам, да и просит их сберечь до утра её уточку-плосконо-сочку.
      Приняли уточку-плосконосочку на сбережение и пустили её к гусям. А лисичка легла на лавку, хвост подвернула под лавку и захрапела.
      — Видно, сердечная, умаялась, — сказала баба, влезая на печку.
      Невдолге заснули и хозяева, а лиса только того и ждала: слезла тихонько с лавки, подкралась к гусям, схватила свою уточку-плосконосочку, закусила, ощипала дочиста, съела, а косточки и пёрышки зарыла под печью; сама же как ни в чём не бывало легла спать и спала до бела дня. Проснулась, потянулась, огляделась: видит — одна хозяйка в избе.
      — Хозяюшка, а где хозяин? — спрашивает лиса. — Мне бы надо с ним проститься, поклониться за тепло, за угрев.
      — Вона, хватилась хозяина! — сказала старуха. — Да уж он теперь, чай, давно на базаре.
      — Так счастливо оставаться, хозяюшка, — сказала, кланяясь, лиса. — Моя плосконосочка уже, чай, проснулась. Давай её, бабушка, скорее, пора и нам с нею пуститься в дорогу.
      Старуха бросилась за уткой — глядь-по-глядь, а утки нет! Что будешь делать, где взять? А отдать надо! Позади старухи стоит лиса, глаза куксит, голосом причитает: была у неё уточка, невиданная, неслыханная, пёстрая впрозолоть, за уточку ту она бы и гуська не взяла.
      Испугалась хозяйка, да и ну клониться лисе:
      — Возьми же, матушка, Лиса Патрикеевна, возьми любого гуська! А уж я тебя напою, накормлю, ни маслица, ни яичек не пожалею.
      Пошла лиса на мировую, напилась наелась, выбрала что ни есть жирного гуся, положила в мешок, поклонилась хозяйке и отправилась в путь-дороженьку; идёт, да и припевает про себя песенку:
      Лисичка-сестричка
      Тёмной ноченькой
      Шла голодная;
      Она шла да шла,
      Ошмёток нашла —
      Добрым людям сбыла:
      За ошмёток — курочку,
      За курочку — уточку,
      За уточку — гусёночка!
      Шла лиса и приумаялась. Тяжело ей стало гуся в мешке нести: вот она то привстанет, то присядет, то опять побежит. Пришла ночь, и стала лиса ночлег промышлять; где в какую дверь ни постучит, везде отказ. Вот подошла она к последней избе да тихонько, несмело таково стала постукивать: тук, тук, тук, тук!
      — Чего надо? — отозвался хозяин.
      — Обогрей, родимый, пусти ночевать!
      — Негде, и без тебя тесно!
      — Я никого не потесню, — отвечала лиса: — сама лягу на лавочку, а хвостик под лавочку — и вся тут.
      Сжалился хозяин, пустил лису, а она суёт ему на сбережение гуся; хозяин посадил его за решётку к индюшкам. Но сюда уже дошли с базару слухи про лису.
      Вот хозяин и думает: «Уж не та ли это лиса, про которую народ бает?» — и стал за нею присматривать. А она, как добрая, улеглась на лавочку и хвост спустила под лавочку; сама же слушает, когда заснут хозяева. Старуха захрапела, а старик притворился, что спит. Вот лиска прыг к решётке, схватила своего гуся, закусила, ощипала и принялась есть. Ест, поест, да и отдохнёт — вдруг гуся не одолеешь!! Ела она, ела, а старик всё приглядывает и видит, что лиса, собрав косточки и пёрышки, снесла их под печку, а сама улеглась опять и заснула.
      Проспала лиса ещё дольше прежнего, — уж хозяин её будить стал:
      — Каково-де, лисонька, спала-почивала?
      А лисонька только потягивается да глаза
      протирает.
      — Пора тебе, лисонька, и честь знать. Пора в путь собираться, — сказал хозяин, отворяя ей двери настежь.
      А лиска ему в ответ:
      — Не почто избу студить, и сама пойду, да наперёд своё добро заберу. Давай-ка моего гуся!
      — Какого? — спросил хозяин.
      — Да того, что я тебе вечор отдала на сбережение; ведь ты у меня его принимал?
      — Принимал, — отвечал хозяин.
      — А принимал, так и подай, — пристала лиса.
      — Гуся твоего за решёткой нет; поди хоть сама присмотри — одни индюшки сидят.
      Услыхав это, хитрая лиса грянулась об пол и ну убиваться, ну причитать, что за своего-де гуська она бы и индюшки не взяла!
      Мужик смекнул лисьи хитрости. «Постой, — думает он, — будешь ты помнить гуся!»
      — Что делать, — говорит он. — Знать, надо идти с тобой на мировую.
      И обещал ей за гуся отдать индюшку. А вместо индюшки тихонько подложил ей в мешок собаку. Лисонька не догадалась, взяла мешок, простилась с хозяином и пошла.
      Шла она, шла, и захотелось ей спеть песенку про себя да про лапоток. Вот села она, положила мешок на землю и только было принялась петь, как вдруг выскочила из мешка хозяйская собака — да на неё, а она от собаки, а собака за нею, не отставая ни на шаг.
      Вот забежали обе вместе в лес; лиска по пенькам да по кустам, а собака — за нею.
      На лисонькино счастье случилась нора; лиса вскочила в неё, а собака не пролезла в нору и стала над нею дожидаться, не выйдет ли лиса...
      А лиса с испугу дышит не отдышится, а как поотдохнула, то стала сама с собой разговаривать, стала себя спрашивать:
      — Ушки мои, ушки, что вы делали?
      — А мы слушали да слушали, чтоб собака лисоньку не скушала.
      — Глазки мои, глазки, вы что делали?
      — А мы глядели да глядели, чтобы собака лисоньку не съела!
      — Ножки мои, ножки, вы что делали?
      — А мы бежали да бежали, чтоб собака лисоньку не поймала.
      — Хвостик, хвостик, ты что делал?
      — А я не давал тебе ходу, за все пеньки да сучки цеплялся.
      — А, так ты не давал мне бежать! Постой, вот я тебя! — сказала лиса и, высунув хвост из норы, закричала собаке: — На вот, съешь его!
      Собака схватила лису за хвост и вытащила из норы.
     
     
      ПРИСЯГА
     
      В сосновом бору за речкой Невестницей жил-поживал охотник Иван Микитов. Летом и зимой Микитов в лесу: где переспит под ёлкой, где на кочке переночует. Всякого зверя умел подманивать и подстеречь охотник Микитов. Только не удавалось ему взять Лису лечею-плачею.
      Раз поставил охотник Микитов у лисьей норы капкан.
      «Ну, — думает, — не уйдёт теперь из моих рук Лиса!»
      А Лиса только выглянула из норы, заприметила капкан, обошла сторонкой и побежала в лес как ни в чём не бывало. Идёт по лесу, а навстречу волк Бирюк бредёт, повесивши нос:
      — Здорово, кума!
      — Здравствуй, куманёк!
      — Куда тебя, кумушка, подняло ни свет, ни заря?
      — О-ох, куманёк, я в лесу мирно, ладно, у лесных зверей детишек нянчила, маленьких птичек выкармливала. Где какая беда — я тут, Лиса лечея-плачея, всех лечу, о всех плачу. А теперь не стало мне житья: где курочка пропадёт — всё я, Лиса, виновата. Хотят меня извести люди. Вот и пошла я в лес куда глаза глядят.
      — Ну, кумушка, — говорит волк, — и моя доля не слаще. Жил я в лесу, поживал, никого не трогал. А мой родной дядя, медведь Ми-хайло Иванович, задрал бычка — на мне вся вина! Ходит теперь за мной охотник Микитов, не даёт житья.
      Заплакала, затужила Лиса:
      Ох, ох, ох, куманёк, знаю, что ты добрый зверь! Да, видно, такова наша доля, пойдём вместе в лес — куда смотрят глаза, куда ноги несут.
      Пошли они в тёмный лес, а Лиса всё вокруг водит волка, не уходит далеко. Ходили так до самого вечера, сели отдохнуть под ёлкой, огонь развели.
      Ночью задремал волк. А Лиса не спит, в огонь шишки подкладывает, думает свои лисьи думы.
      Утром проснулся волк:
      — Ух, проспал я, кума! Никак на дворе утро?
      А Лиса сидит у огня, прижмурила один глаз:
      — Я, куманёк, и рада поспать, да сна нету. Ещё с вечера приснился мне недобрый сон. Всю ночь не сплю, думаю.
      — А какой, кумушка, приснился тебе сон?
      — Видела я во сне, — говорит Лиса, — будто бычка не дядя твой, медведь Михайло Иванович, задрал, а ты сам, куманёк, его скушал. Вот как увидела этот сон — проснулась и всю ночь думаю: неужто куманёк мне неправду сказал?
      — Что ты, кумушка! Не в руку твой сон. Я не резал, не ел бычка!
      — Ах, куманёк, рада бы поверить тебе, да нет для тебя веры. Можешь ли ты присягу принять?
      — Ладно, — говорит волк, — я присягу приму. Не ел я бычка.
      Повела Лиса волка присягу принимать. Подвела к норе, показала на капкан:
      — Вот, куманёк, это и есть присяга. Целуй!
      Сунулся волк целовать присягу — капкан захлопнулся, прищемил волка. Завыл от страха волк.
      Говорит волку Лиса:
      — Видно, куманёк, ты неправду сказал. Присяга-то у меня не простая. Если кто скажет неправду, тому из присяги ходу нет. Прощай куманёк!
      Повернулась, Лиса и убежала одна в лес.
      Утром пришёл охотник Микитов, застрелил из ружья волка, снял с волка шкуру.
      И теперь у охотника Микитова висит на стене волчья серая шкура.
     
     
      ВОРОНА
     
      Жила-была Ворона, и жила она не одна, а с няньками, с малыми детками, с ближними и дальними соседками. Прилетели птицы из за-морья, большие и малые, гуси и лебеди, пташки и пичужки, свили гнёзда в горах, в долах, в лесах, в лугах и нанесли яичек.
      Подметила это Ворона и ну перелётных птиц обижать, у них яички таскать!
      Летел Сыч и увидал, что Ворона больших и малых птиц обижает, яички таскает.
      Постой, — говорит он, — негодная Ворона, найдём на тебя суд и расправу!
      И полетел он далеко, в каменные горы, к сизому Орлу. Прилетел и просит:
      — Батюшка сизой Орёл, дай нам свой праведный суд на обидчицу-Ворону! От неё житья нет ни малым, ни большим птицам: наши гнёзда разоряет, детёнышей крадёт, яйца таскает да ими своих воронят питает!
      Покапал сизой Орёл головой и послал за Вороною лёгкого, меньшого своего посла — Воробья. Воробей вспорхнул и полетел за Вороной. Она было ну отговариваться, а на неё поднялась вся птичья сила, все пичуги, и ну щипать, клевать, к Орлу на суд гнать. Нечего делать — каркнула и полетела, а все птицы взвились и следом за ней понеслись.
      Вот и прилетели они к Орлову жилью и обсели его, а Ворона стоит посреди да обдёргивается перед Орлом, охорашивается.
      И стал Орёл Ворону допрашивать:
      — Про тебя, Ворона, сказывают, что ты на чужое добро рот разеваешь, у больших и малых птиц детёнышей да яйца таскаешь!
      — Напраслина, батюшка сизой Орёл, напраслина, я только одни скорлупки подбираю!
      — Ещё про тебя жалоба до меня доходит, что как выйдет мужичок пашню засевать, так ты подымаешься со всем своим вороньём и ну семена клевать!
      — Напраслина, батюшка сизой Орёл, напраслина! Я с подружками, с малыми детками, с чадами, домочадцами только червячков из свежей пашни таскаю!
      — А ещё на тебя всюду народ плачется, что как хлеб сожнут да снопы в копны сложат, то ты налетишь со всем своим вороньём, и давай озорничать, снопы ворошить да копны разбивать!
      — Напраслина, батюшка сизой Орёл, напраслина! Мы это ради доброго дела помогаем — копны разбираем, солнышку да ветру доступ даём, чтобы хлебушко не пророс да зерно просохло!
      Рассердился Орёл на старую врунью-Ворону, велел её засадить в острог, в решётчатый теремок, за железные засовы, за булатные замки. Там она сидит и по сей день!
     
     
      ЛИСА И МЕДВЕДЬ
     
      Жила-была кума-Лиса; надоело Лисе на старости самой о себе промышлять, вот и пришла она к Медведю и стала проситься в жилички: — Впусти меня, Михайло Потапыч, я Лиса старая, учёная, места займу немного, не объем, не обопью, разве только после тебя поживлюсь, косточки обгложу.
      Медведь, долго не думая, согласился. Перешла Лиса на житьё к Медведю и стала осматривать да обнюхивать, где что у него лежит. Мишенька жил с запасом, сам досыта наедался и Лисоньку хорошо кормил. Вот заприметила она в сенцах на полочке кадочку с мёдом, а Лиса, что Медведь, любит сладко поесть; лежит она ночью, да и думает, как бы ей уйти да медку полизать; лежит, хвостиком постукивает да Медведя спрашивает:
      — Мишенька, никак, кто-то к нам стучится?
      Прислушался Медведь.
      — И то, — говорит, — стучат.
      — Это, знать, за мной, за старой лекаркой пришли.
      — Ну что ж, — сказал Медведь, — иди.
      Ох, куманёк, что-то не хочется вставать! Ну, ну, ступай, — понукал Мишка, — я и дверей за тобой не стану запирать.
      Лиса заохала, слезла с печи, а как за дверь вышла, откуда и прыть взялась! Вскарабкалась на полку и ну починать кадочку: ела, ела, всю верхушку съела, досыта наелась; закрыла кадочку ветошкой, прикрыла кружком, заложила камешком, всё прибрала, как у Медведя было, и воротилась в избу как ни в чём не бывало.
      Медведь её спрашивает:
      — Что, кума, далеко ль ходила?
      — Близёхонько, куманёк; звали соседки, ребёнок у них захворал.
      — Что же, полегчало?
      — Полегчало.
      — А как зовут ребёнка? Верхушечкой, куманёк. Не слыхал такого имени, — сказал Медведь.
      — И-и, куманёк, мало ли чудных имён на свете живёт!
      Медведь уснул, и Лиса уснула.
      Понравился Лисе медок, вот и на другую ночку лежит, хвостом об лавку постукивает:
      — Мишенька, никак, опять кто-то к нам стучиться?
      Прислушался Медведь и говорит:
      — И то, кума, стучат!
      — Это, знать, за мной пришли!
      — Ну что же, кумушка, иди, — сказал Медведь.
      — Ох, куманёк, что-то не хочется вставать, старые косточки ломать!
      — Ну, ну, ступай, — понукал Медведь, — я и дверей за тобой не стану запирать.
      Лиса заохала, слезла с печи, поплелась к дверям, а как за дверь вышла, откуда и прыть
      взялась! Вскарабкалась на полку, добралась до мёду, ела, ела, всю серёдку съела; наевшись досыта, закрыла кадочку тряпочкой, прикрыла кружком, заложила камешком, всё, как надо, убрала и вернулась в избу.
      А Медведь её спрашивает:
      — Далеко ль, кума, ходила?
      — Близёхонько, куманёк. Соседи звали, у них ребёнок захворал.
      — Что ж, полегчало?
      — Полегчало.
      А как зовут ребёнка?
      Серёдочкой, куманёк.
      — Не слыхал такого - имени, — сказал Медведь.
      — И-и, куманёк, мдло ли чудных имён на свете живёт! — отвечала Лиса.
      С тем оба и заснули.
      Понравился Лисе медок; вот и на третью ночь лежит, хвостиком постукивает да сама Медведя спрашивает:
      — Мишенька, никак, опять к нам кто-то стучится?
      Послушал Медведь и говорит:
      — И то, кума, стучат.
      — Это, знать, за мной пришли.
      — Что же, кума, иди, коли зовут, — сказал Медведь.
      — Ох, куманёк, что-то не хочется вставать, старые косточки ломать! Сам видишь, — ни одной ночи соснуть не дают!
      — Ну, ну, вставай, — понукал Медведь, — я и дверей за тобой не стану запирать.
      Лиса заохала, закряхтела, слезла с печи и поплелась к дверям, а как за дверь вышла, откуда и прыть взялась! Вскарабкалась на полку и принялась за кадочку; ела, ела, все последки съела; наевшись досыта, закрыла кадочку тряпочкой, прикрыла кружком, пригнела камешком и всё, как надо быть, убргала. Вернувшись в избу, она залезла на печь и свернулась калачиком.
      А Медведь стал Лису спрашивать:
      — Далеко ль, кума, ходила?
      — Близёхонько, куманёк. Звали соседи ребёнка полечить.
      — Что ж, полегчало?
      — Полегчало.
      — А как зовут ребёнка?
      — Последышком, куманёк, Последышком, Потапович!
      Не слыхал такого имени, — сказал Медведь.
      — И-и, куманёк, мало ли чудных имён на свете живёт!
      Медведь заснул, и Лиса уснула.
      Вдолге ли, вкоротке ли, захотелось опять Лисе мёду — ведь Лиса сластёна, — вот и прикинулась она больной: кахи да кахи, покою не даёт Медведю, всю ночь прокашляла.
      — Кумушка, — говорит Мишка, — хоть бы чем ни на есть полечилась.
      — Ох, куманёк, есть у меня снадобьице, только бы медку в него подбавить, и всё как есть рукой сымет.
      Встал Мишка с полатей и вышел в сени, снял кадку — ан кадка пуста!
      — Куда девался мёд? — заревел Медведь. — Кума, это твоих рук дело!
      Лиса так закашлялась, что и ответа не дала.
      — Кума, кто съел мёд?
      — Какой мёд?
      — Да мой, что в кадочке был!
      — Коли твой был, так, значит, ты и съел, — отвечала Лиса.
      — Нет, — сказал Медведь, — я его не ел, всё про случай берёг; это, знать, ты кума, сшалила?
      — Ах ты, обидчик этакий! Зазвал меня, бедную сироту, к себе, да и хочешь со свету сжить! Нет, друг, не на такую напал! Я, Лиса, мигом виноватого узнаю, разведаю, кто мёд съел.
      Вот Медведь обрадовался и говорит:
      — Пожалуйста, кумушка, разведай!
      — Ну что ж, ляжем против солнца — у кого мёд из живота вытопится, тот его и съел.
      Вот легли, солнышко их пригрело. Медведь захрапел, а Лисонька, — скорее домой: соскребла последний медок из кадки, вымазала им Медведя, а сама, умыв лапки, ну Мишеньку будить.
      — Вставай, вора нашла! Я вора нашла! — кричит в ухо Медведю Лиса.
      — Где? — заревел Мишка.
      — Да вот где, — сказала Лиса и показала Мишке, что у него всё брюхо в меду.
      Мишка сел, протёр глаза, провёл лапой по животу — лапа так и льнёт, а Лиса его корит:
      — Вот видишь, Михайло Потапович, сол-нышко-то мёд из тебя вытопило! Вперёд, куманёк, своей вины на другого не сваливай!
      Сказав это, Лиска махнула хвостом, только Медведь и видел её.
     
     
      ЛИСА И ДРОЗД
     
      Дрозд на дереве гнёздышко свил, яички снёс и вывел детёнышей. Узнала про это Лисица. Прибежала и — тук-тук хвостом по дереву.
      Выглянул Дрозд из гнезда, а Лиса ему:
      — Дерево хвостом подсеку, тебя, Дрозда, съем и детей твоих съем!
      Дрозд испугался и стал просить, стал Лису молить:
      — Лисонька-матушка, дерева не руби, детушек моих не губи! Я тебя пирогами да мёдом накормлю.
      — Ну, накормишь пирогами да мёдом — не буду дерева рубить!
      — Вот пойдём со мной на большую дорогу.
      И отправились Лиса и Дрозд на большую дорогу: Дрозд летит, Лиса вслед бежит.
      Увидел Дрозд, что идут старуха со внучкой, несут корзину пирогов и кувшин мёду.
      Лисица спряталась, а Дрозд сел на дорогу и побежал, будто лететь не может: взлетит от земли, да и сядет, взлетит, да и сядет.
      Внучка говорит бабушке:
      — Давай поймаем эту птичку!
      — Да где нам с тобой поймать!
      — Как-нибудь поймаем. У ней, видать, крыло подбито. Уж больно красивая птичка!
      Старуха со внучкой поставили корзину да кувшин на землю и побежали за Дроздом.
      Отвёл их Дрозд от пирогов да от мёду. А Лисица не зевала: вволю пирогов да мёду наелась и в запас припрятала.
      Взвился Дрозд и улетел в своё гнездо.
      А Лиса тут как тут — тук-тук хвостом по дереву:
      — Дерево хвостом подсеку, тебя, Дрозда, съем и детей твоих съем!
      Дрозд высунулся из гнезда и ну Лисицу просить, ну Лисицу молить:
      — Лисонька-матушка, дерево не руби, детушек моих не губи! Я тебя пивом напою.
      — Ну, пойдём скорей! Я жирного да сладкого наелась, мне пить хочется!
      Полетел опять Дрозд на дорогу, а Лисица вслед бежит.
      Дрозд видит — едет мужик, везёт бочку пива. Дрозд — к нему: то на лошадь сядет, то на бочку. До тбго рассердил мужика, тот захотел убить его. Сел Дрозд на гвоздь1, а мужик как ударит топором — и вышиб из бочки гвоздь. Сам побежал догонять Дрозда.
      1. Гвоздём в данном случае называется деревянная затычка в бочке.
      А пиво из бочки на дорогу льётся. Лиса напилась, сколько хотела, пошла, песни запела.
      Улетел Дрозд в своё гнездо. Лисица опять тут как тут — тук-тук хвостом по дереву:
      — Дрозд, а Дрозд, накормил ты меня?
      — Накормил!
      — Напоил ты меня?
      — Напоил!
      — Теперь рассмеши меня, а то дерево хвостом подсеку, тебя, Дрозда, съем и детей твоих съем.
      Повёл Дрозд Лису в деревню. Видит — старуха корову доит, а рядом старик лапти плетёт.
      Дрозд сел старухе на плечо. Старик и говорит:
      — Старуха, ну-ка не шевелись, я убью Дрозда! — И ударил старуху по плечу, а в Дрозда не попал.
      Старуха упала, подойник с молоком опрокинула. Вскочила старуха и давай старика ругать.
      Долго Лисица смеялась над глупым стариком.
      Улетел Дрозд в своё гнездо. Не успел детей накормить, Лисица опять хвостом по дереву: тук-тук-тук!
      — Дрозд, а Дрозд, накормил ты меня?
      — Накормил!
      — Напоил ты меня?
      — Напоил!
      — Рассмешил ты меня?
      — Рассмешил!
      — Теперь напугай меня.
      Рассердился Дрозд и говорит:
      — Закрой глаза, беги за мной!
      Полетел Дрозд, летит — покрикивает а Лисица бежит за ним — глаз не открывает.
      Привёл Дрозд Лису прямо на охотников:
      — Ну, теперь, Лиса, пугайся!
      Лиса открыла глаза, увидела собак — и наутёк. А собаки за ней. Едва добралась до своей норы.
      Залезла в нору, отдышалась маленько и начала спрашивать:
      — Глазки, глазки, что вы делали?
      — Мы смотрели, чтобы собаки Лисоньку не съели.
      — Ушки, ушки, что вы делали?
      — Мы слушали, чтобы собаки Лисоньку не скушали.
      — Ножки, ножки, что вы делали?
      — Мы бежали, чтобы собаки Лисоньку не поймали.
      — А ты, хвостище, что делал?
      — Я, хвостище, по пням, по кустам, по колодам цеплял да тебе бежать мешал.
      Рассердилась Лисица на хвост и высунула его из норы:
      — Нате, собаки, ешьте мой хвост!
      Собаки ухватили Лису за хвост и вытащили её из норы.
     
     
      КОТ — СЕРЫЙ ЛОБ, КОЗЁЛ ДА БАРАН
     
      Жили-были на одном дворе Козёл да Баран, жили промеж себя дружно: сена клок — и тот пополам.
      Вот лежат себе Козёл да Баран и разговаривают. Откуда ни возьмись Котишко-мурлышко — серый лбишко, идёт, да таково жалостно плачет.
      Козёл да Баран его спрашивают:
      — Кот-коток — серенький лобок, о чём ты плачешь, на трёх ногах скачешь?
      — Как мне не плакать? Била меня хозяйка, била...
      А за какую вину?
      — Да за то, что сметанку слизал!
      И опять заплакал Кот-мурлыка.
      — Кот-коток — серый лобок, о чём же ты ещё-то плачешь?
      Как мне не плакать? Хозяйка меня била да приговаривала: «К нам-де придёт зять, где будет сметаны взять? Поневоле придётся колоть Козла да Барана!»
      Заревели Козёл да Баран:
      — Ах ты, серый Кот — бестолковый лоб! За что ты нас-то загубил? Вот мы тебя забодаем?
      Тут Кот-мурлыка вину свою приносил й прощенья просил. Козёл да Баран его простили, и стали втроём думать: как быть и что делать?
      — А ну, середний брат, — спросил Кот Барана, — крепок ли у тебя лоб? Попробуй-ка о ворота.
      Поднялся Баран, с разбегу стукнулся о ворота лбом — покачнулись ворота, да не отворились.
      — А ну, старший брат, — спросил Кот Козла, — крепок ли у тебя лоб? Попробуй-ка о ворота!
      Поднялся Козёл-козлище, разбежался, ударился — ворота отворились.
      Пыль столбом подымается, трава к земле приклоняется, бегут Козёл да Баран, а за ними скачет на трёх ногах Кот — серый лоб.
      Устал Кот, взмолился названым братьям.
      — Козёл да Баран, не оставьте меньшего брата...
      Взял Козёл, посадил его на себя, и поскакали они опять по горам, по долам, по сыпучим пескам.
      Долго бежали, и день и ночь, пока в ногах силы хватило.
      Вот пришло крутое крутище, станово становище. Под тем крутищем — скошенное поле, на том поле стога, что города, стоят.
      Остановились Козёл, Баран и Кот отдыхать.
      А ночь была осенняя, холодная. Где огня добыть? Думают Козёл да Баран, а Кот — серый лоб уже добыл бересты, обернул козлу рога и велел ему с Бараном стукнуться лбами.
      Стукнулись Козёл с Бараном, да так крепко — искры из глаз посыпались, — береста и запылала.
      Развели они огонь, сели и греются.
      Не успели обогреться — глядь, жалует незваный гость — Медведь:
      — Пустите обогреться, отдохнуть, что-то мочи моей нет...
      — Садись, Михайло Иванович! Откуда идёшь?
      — Ходил на пасеку, да подрался с мужиками.
      Стали они вчетвером делить тёмную ночь: Медведь под стогом, Кот — серый лоб на стогу, а Козёл с Бараном у костра.
      Вдруг идут семь серых волков, восьмой — белый, и прямо к стогу.
      Заблеяли Козёл да Баран со страху, а кот — серый лоб такую речь повёл:
      — Ахти, белый волк, над волками князь! Не серди нашего старшего брата: он сердит, как расходится — никому несдобровать. Али не видите у него бороды? В ней-то и сила: бородою он зверей побивает, а рогами только кожу снимает. Лучше с честью подойдите да попросите: хотим, дескать, поиграть, силу попытать с меньшим братишкой, вон с тем, что под стогом лежит.
      Волки на том Коту поклонились, обступили Медведя и стали его задирать. Вот Медведь крепился, крепился, — да как хватит на каждую лапу по волку! Перепугались они, выдрались кое-как да, поджав хвосты, давай наутёк.
      А Козёл да Баран тем временем подхватили Кота, побежали в лес и опять наткнулись на серых волков.
      Кот живо вскарабкался на макушку ели, а Козёл с Бараном обхватились ногами за еловый сук и повисли.
      Волки стоят под елью, зубами лязгают.
      Видит Кот — серый лоб, что дело плохо, стал кидать в волков еловые шишки да приговаривать:
      — Раз волк! Два волк! Три волк! Всего-то по волку на брата. Я, Кот, давеча двух волков съел с косточками, так ещё сытехонек, а ты, большой брат, за медведями ходил, да не изловил, бери себе и мою долю!
      Только сказал он эти речи, Козёл сорвался и упал прямо рогами на волка. А Кот знай всё своё кричит:
      — Держи их, лови их!
      Тут на волков напал такой страх — пустились бежать без оглядки. Так и убежали.
      А кот — серый лоб, Козёл да Баран пошли своей дорогой.
     
     
      ЛИСИЧКА-СЕСТРИЧКА И ВОЛК
     
      Бежала Лиса по дороге. Видит — едет старик, целые сани рыбы везёт. Захотелось Лисе рыбки. Вот она забежала вперёд и растянулась посреди дороги, будто неживая.
      Подъехал к ней старик, а она не шевелится, ткнул кнутом, а она не ворохнётся.
      «Славный будет воротник старухе на шубу!» — думает старик.
      Взял он Лису, положил на сани, а сам пошёл впереди.
      А Лисичке только того и надо. Огляделась она и давай потихоньку рыбу с саней сбрасывать. Всё по рыбке да по рыбке и сама ушла.
      Приехал старик домой и говорит:
      — Ну, старуха, какой я тебе воротник привёз!
      — Где же он?
      — Там, на санях, и рыба и воротник. Ступай возьми!
      Подошла старуха к саням, смотрит — ни воротника, ни рыбы.
      Вернулась она в избу и говорит:
      — На санях-то, дед, кроме рогожи, ничего нету!
      Тут старик догадался, что Лиса не мёртвая была.
      Погоревал, погоревал, да делать нечего.
      А Лисичка тем временем собрала на дороге всю рыбу в кучку, уселась и ест.
      Подходит к ней Волк.
      — Здравствуй, Лиса!
      — Здравствуй, Волчок!
      — Дай мне рыбки!
      Лиса оторвала у рыбки головку и бросила Волку.
      — Ох, Лиса, хорошо! Дай ещё!
      Лиса бросила ему хвостик.
      — Ах, Лиса, хорошо! Дай ещё!
      — Иш ты, какой! Налови сам, да и ешь.
      — Да я не умею!
      — Экой ты! Ведь я же наловила. Ступай на реку, опусти хвост в прорубь, сиди да приговаривай: «Ловись, ловись, рыбка, большая и маленькая! Ловись, ловись, рыбка, большая и маленькая!» Вот рыба сама тебе на хвост и нацепляется. Посиди подольше — наловишь побольше!
      Волк побежал на реку, опустил хвост в прорубь, сидиг да приговаривает:
      — Ловись, ловись, рыбка, большая и маленькая! Ловись, ловись, рыбка, большая и маленькая!
      А Лисица прибежала, ходит вокруг Волка да приговаривает:
      — Мёрзни, мёрзни, волчий хвост! Мёрзни, мёрзни, волчий хвост!
      Волк скажет:
      — Ловись, ловись, рыбка, большая и маленькая!
      А Лисица:
      — Мёрзни, мёрзни, волчий хвост!
      Волк опять:
      — Ловись, ловись, рыбка, большая и маленькая!
      А Лиса:
      — Мёрзни, мёрзни, волчий хвост!
      — Что ты там, Лиса, говоришь? — спрашивает Волк.
      — Это я тебе, Волк, помогаю: рыбу к хвосту подгоняю!
      — Спасибо, тебе, Лисица!
      — Не за что, Волчок!
      А мороз всё сильнее да сильнее. Волчий хвост и приморозило крепко-накрепко.
      Лиса кричит:
      — Ну, тяни теперь!
      Потянул Волк свой хвост, да не тут-то было! «Вот сколько рыбы привалило, и не вытащишь!» — думает он. Оглянулся Волк кругом, хотел Лису на помощь звать, а её уж и след простыл — убежала.
      Целую ночь провозился Волк у проруби — не мог хвост вытащить.
      На рассвете пошли бабы к проруби за водой. Увидели Волка и закричали:
      — Волк, Волк! Бейте его! Бейте его!
      Подбежали и стали колотить Волка: кто коромыслом, кто ведром, кто чем попало.
      Волк туда, Волк сюда. Прыгал, прыгал, рванулся, оторвал себе хвост и пустился без оглядки.
      «Подожди, — думает, — уж я тебе, Лисонька, отплачу!»
      А Лиса съела всю рыбу и захотела ещё чего-нибудь раздобыть.
      Забралась она в избу, где хозяйка блины поставила, да и попала головой в квашёнку. Залепило ей тестом и глаза и уши. Выбралась лисица из избы — да поскорее в лес...
      Бежит она, а навстречу ей Волк.
      — Так-то, — кричит, — ты меня научила в проруби рыбу ловить? Избили меня, исколотили, хвост мне оторвали!
      — Эх, Волчок, Волчок! — говорит Лиса. — У тебя только хвост оторвали, а мне всю голову разбили. Видишь — мозги выступили! Насилу плетусь!
      — То правда, — говорит Волк. — Где уж тебе, Лиса, идти! Садись на меня, я тебя довезу.
      Лиса села Волку на спину, он её и повёз.
      Вот Лиса едет на Волке да потихоньку припевает:
      — Битый небитого везёт! Битый небитого везёт!
      — Что ты, Лисонька, там говоришь? — спрашивает Волк.
      — Я, Волчок, говорю: «Битый битого везёт».
      — Так, Лисонька, так!
      Довёз Волк Лису до её норы, она соскочила, в нору юркнула и давай над Волком сме-яться-посмеиваться:
      — Нету у Волка ни разуму, ни толку!
     
     
      ЗИМОВЬЕ ЗВЕРЕЙ
     
      У старика со старухой были бык, баран, гусь да петух и свинья. Вот старик и говорит старухе:
      — А что, старуха, с петухом-то нам нечего делать, зарежем его к празднику?
      — Так что ж, зарежем.
      Услышал это петух, и ночью в лес убежал. На другой день старик искал, искал — не мог найти петуха.
      Вечером опять говорит старухе:
      — Не нашёл я петуха, придётся нам свинью заколоть.
      — Ну, заколи свинью. Услышала это свинья и ночью в лес убежала.
      Старик искал, искал свинью не нашёл.
      — Придётся барана зарезать.
      — Ну, что ж, зарежь.
      Баран услышал это и говорит гусю:
      — Убежим в лес, а то зарежут и тебя и меня.
      И убежали баран с гусем в лес.
      Вышел старик на двор — нет ни барана, ни гуся. Искал, искал — не нашёл.
      — Что за чудо? Вся скотина извелась, один бык остался. Придётся, видно, быка зарезать.
      — Ну, что ж, зарежь.
      Услышал это бык и убежал в лес.
      Летом в лесу привольно. Живут беглецы горя не знают. Но прошло лето, пришла и зима.
      Вот бык пошёл к барану.
      — Как же, братцы-товарищи! Время приходит студёное — надо избу рубить.
      Нет, не хочу. У меня шуба тёплая, я и так перезимую.
      Пошёл бык к свинье, говорит:
      — Морозы идут, давай избу рубить.
      — А по мне, хоть какие морозы — я не боюсь: зароюсь в землю и без избы прозимую.
      Пошёл бык к гусю:
      — Гусь, пойдём избу рубить.
      — Нет, не пойду. Я одно крыло постелю, другим накроюсь — меня никакой мороз не проймёт.
      Пошёл бык к петуху:
      — Давай избу рубить:
      — Нет, не пойду. Я зиму и так под елью просижу.
      Бык видит: дело плохо. Надо одному хлопотать.
      — Ну, говорит, — вы как хотите, а я стану избу ставить.
      И срубил себе избушку один. Затопил печку и полёживает, греется.
      А зима завернула холодная — стали пробирать морозы. Баран бегал, бегал, согреться не может — и пошёл к быку:
      — Бэ-э! Бэ-э! Пусти меня в избу.
      — Нет, баран. Я тебя звал избу рубить, так ты сказал, что у тебя шуба тёплая, ты и так прозимуешь.
      — А коли не пустишь, я разбегусь, вышибу дверь, тебе же будет холоднее.
      Бык думал, думал: «Дай пущу, а то застудит он меня».
      — Ну, заходи.
      Баран вошёл в избу и перед печкой на лавочку лёг.
      Немного погодя прибежала свинья:
      — Хрю-хрю! Пусти меня, бык, погреться.
      — Нет, свинья. Я тебя звал избу рубить, так ты сказала, что тебе хоть какие морозы — ты в землю зароешься.
      — А не пустишь, я рылом все углы подрою, твою избу уроню.
      Бык подумал-подумал: «Подроет она углы, уронит избу».
      — Ну, заходи.
      Забежала свинья в избу и забралась в подполье.
      За свиньёй гусь летит:
      — Гагак! Гагак! Бык, пусти меня погреться!
      — Нет, гусь, не пущу. У тебя два крыла, одно подстелешь, другим оденешься — и так прозимуешь.
      — А не пустишь, так я весь мох из стен вытереблю.
      Бык подумал-подумал и пустил гуся. Зашёл гусь в избу и сел на шесток:
      Немного погодя прибегает петух:
      — Ку-ка-ре-ку! Бык, пусти меня в избу.
      — Нет, не пущу, зимуй в лесу, под елью.
      — А не пустишь, так я взлечу на чердак, всю землю с потолка сгребу, в избу холода напущу.
      Бык пустил и петуха. Взлетел петух в избу, сел на брус и сидит.
      Вот они живут себе — впятером — поживают. Узнали про это волк и медведь.
      — Пойдём, — говорят, — в избушку, всех поедим, сами станем там жить.
      Собрались и пришли. Волк говорит медведю:
      — Иди ты вперёд, ты здоровый.
      — Нет, я ленив, ты шустрей меня, иди ты вперёд.
      Волк и пошёл в избу. Только вошёл — бык рогами его к стенке и припёр. Баран разбежался — да бац, бац, начал осаживать волка по бокам. А свинья в подполье кричит:
      — Хрю-хрю-хрю! Ножи точу, топоры точу, живого съесть волка хочу.
      Гусь его за бока щиплет, а петух бегает по брусу да кричит:
      — А вот как, да кудак, да подайте его сюда! И ножишко здесь и гужишко здесь... Здесь его и зарежу, здесь его и подвешу!
      Медведь услышал крик — да бежать. А волк рвался, рвался, насилу вырвался, догнал медведя и рассказывает:
      — Ну, что мне было! До смерти чуть не забили... Как вскочил мужичище в чёрном армячище, да меня ухватом-то к стене и припёр. А поменьше мужичишка, в сереньком армячишке, меня.обухом по бокам, да всё обухом бо бокам. А ещё поменьше того, в беленьком кафтанишке, меня щипцами за бока хватал. А самый маленький мужичишка, в красненьком халатишке, бегает по брусу да кричит: «А вот как, да кудак, да подайте его сюда! И ножишко здесь, и гужишко здесь... Здесь его и зарежу, здесь его и подвешу!» А из подполья ещё кто-то как закричит: «Ножи точу, топоры точу, живого съесть его хочу!»
      Волк и медведь с той поры к избушке близко не подходили.
      А бык, баран, гусь да петух и свинья живут там, поживают, и горя не знают.
     
     
      ТЕРЕМОК
     
      Ехал мужик с горшками и потерял один горшок. Прилетела Муха-горюха и спрашивает:
      — Чей домок-теремок? Кто в тереме живёт?
      Видит — никого нет. Она залетела в горшок и стала там жить-поживать.
      Прилетел Комар-пискун и спрашивает:
      — Чей домок-теремок? Кто в тереме живёт?
      — Я, Муха-горюха. А ты кто?
      — Я Комар-пискун.
      — Ступай ко мне жить.
      Вот они стали жить вдвоём.
      Прибежала Мышка-погрызуха, спрашивает:
      — Чей домок-теремок? Кто в тереме живёт?
      — Я, Муха-горюха.
      — Я, Комар-пискун. А ты кто?
      — Я мышка-погрызуха.
      — Ступай к нам жить.
      Стали они жить втроём.
      Прискакала Лягушка-квакушка и спрашивает:
      — Чей домок-теремок? Кто в тереме живёт?
      — Я, Муха-горюха.
      — Я, Комар-пискун.
      — Я, Мышка-погрызуха. А ты кто?
      — Я, Лягушка-квакушка.
      — Ступай к нам жить.
      Стали они жить вчетвером.
      Бежит Зайчик и спрашивает:
      — Чей домок-теремок? Кто в тереме живёт?
      — Я, Муха-горюха.
      — Я, Комар-пискун.
      — Я, Мышка-погрызуха.
      — Я, Лягушка-квакушка. А ты кто?
      — Я Заюнок-кривоног — по горке скок.
      — Ступай к нам жить.
      Стали они жить впятером.
      Бежала мимо Лиса и спрашивает:
      — Чей домок-теремок? Кто в тереме жи-
      — Я, Муха-горюха.
      — Я, Комар-пискун.
      — Я, Мышка-погрызуха.
      — Я, Лягушка-квакушка.
      — Я, Заюнок-кривоног — по горке скок. А ты кто?
      — Я Лиса — при беседе краса.
      — Ступай к нам жить.
      Стали они жить вшестером.
      — Прибежал Волк:
      Чей домок-теремок? Кто в тереме живёт?
      — Я, Муха-горюха.
      — Я, Комар-пискун.
      — Я, Мышка-погрызуха.
      — Я, Лягушка-квакушка.
      — Я, Заюнок-кривоног — по горке скок.
      — Я, Лиса — при беседе краса. А ты кто?
      — Я, Волк-волчище — из-за куста хвастыш.
      — Ступай к нам жить.
      Вот живут они семеро все вместе — и горя мало.
      Пришёл Медведь и стучится:
      — Чей домок-теремок? Кто в тереме живёт?
      — Я, Муха-горюха.
      — Я, Комар-пискун.
      — Я, Мышка-погрызуха.
      — Я, Лягушка-квакушка.
      — Я, Заюнок-кривоног — по горке скок.
      — Я, Лиса — при беседе краса.
      — Я, Волк-волчище — из-за куста хватыш. А ты кто?
      — Я вам всем пригнетыш.
      Сел Медведь на горшок, горшок раздавил и всех зверей распугал.
     
     
      ВОЛК И КОЗЛЯТА
     
      Жила-была Коза с козлятами. Уходила Коза в лес есть траву шёлковую, пить воду студёную. Как только уйдёт — козлята запрут избушку и сами никуда не выходят.
      Воротится Коза, постучится в дверь и запоёт:
      Козлятушки, ребятушки!
      Отопритеся, отворитеся!
      Ваша мать пришла — молока принесла.
      Бежит молоко по вымечку,
      Из вымечка — по копытечку,
      Из копытечка — во сыру землю!
      Козлята отопрут дверь и впустят мать. Она их покормит, напоит и опять уйдёт в лес, а козлята запрутся крепко-накрепко.
      Волк подслушал, как поёт Коза. Вот раз Коза ушла, Волк побежал к избушке и закричал толстым голосом:
      Вы, детушки,
      Вы, козлятушки!
      Отопритеся,
      Отворитеся,
      Ваша мать пришла,
      Молока принесла.
      Полны копытцы водицы!
      Козлята ему отвечают:
      — Слышим, слышим, да не матушкин это голосок! Наша матушка поёт тонюсеньким голосом и не так причитывает.
      Волку делать нечего. Пошёл он в кузницу и велел себе горло перековать, чтоб петь тонюсеньким голосом. Кузнец ему горло перековал. Волк опять побежал к избушке и спрятался за куст.
      Вот приходит Коза и стучится:
      Козлятушки, ребятушки!
      Отопритеся, отворитеся!
      Ваша мать пришла — молока принесла.
      Бежит молоко по вымечку,
      Из вымечка — по копытечку,
      Из копытечка — во сыру землю!
      Козлята впустили мать и давай рассказывать, как приходил Волк, хотел их съесть.
      Коза накормила, напоила козлят и строго-настрого заказала:
      — Кто придёт к избушке, станет проситься толстым голосом да не переберёт всего, что я вам причитываю, дверь не отворяйте, никого не впускайте.
      Только ушла Коза — Волк опять шасть к избушке, постучался и начал причитывать тонюсеньким голосом:
      Козлятушки, ребятушки!
      Отопритеся, отворитеся!
      Ваша мать пришла — молока принесла.
      Бежит молоко по вымечку,
      Из вымечка — по копытечку,
      Из копытечка — во сыру землю!
      Козлята отворили дверь, Волк кинулся в избу и всех козлят съел. Только один козлёночек схоронился в печке.
      Приходит Коза. Сколько ни звала, ни причитывала — никто ей не отвечает. Видит — дверь отворена. Вбежала в избушку — там нет никого. Заглянула в печь и нашла одного козлёночка.
      Как узнала Коза о своей беде, как села она на лавку — начала горевать, горько плакать:
      Ох вы, детушки мои, козлятушки!
      На что отпиралися-отворялися.
      Злому Волку доставалися?
      Услыхал это Волк, входит в избушку и говорит Козе: — Что ты на меня грешишь, кума? Не я твоих козлят съел. Полно горевать, пойдём лучше в лес, погуляем.
      Пошли они в лес, а в лесу была яма, а в яме костёр горел.
      Коза и говорит Волку;
      — Давай, Волк, попробуем, кто перепрыгнет через яму?
      Стали они прыгать. Коза перепрыгнула, а Волк прыгнул, да и ввалился в горячую яму.
      Брюхо у него от огня лопнуло, козлята оттуда выскочили, все живые, да — прыг к матери! И стали они жить-поживать по-прежнему.
     
     
      КОЛОБОК
     
      Жили-были старик со старухой. Вот и просит старик:
      — Испеки мне, старая, колобок.
      — Да из чего испечь-то? Муки нет.
      — Эх, старуха! По амбару помети, по сусечкам поскреби — вот и наберётся!
      Старуха так и сделала: намела, наскребла горсти две муки, замесила тесто на сметане, скатала в колобок, изжарила его в масле и положила на окно простыть.
      Надоело Колобку лежать: он и покатился с окна на завалинку, с завалинки — на травку, с травки — на дорожку и покатился по дорожке. Катится Колобок по дороге, а навстречу ему Заяц:
      — Колобок, Колобок! Я тебя съем!
      — Нет, не ешь меня, косой, а лучше послушай, какую я тебе песенку спою.
      Заяц уши поднял, а Колобок запел:
      Я Колобок, Колобок!
      По амбару метен,
      По сусечкам скребён,
      На сметане мешан,
      В печку сажен.
      На окошке стужен.
      Я от дедушки ушёл,
      Я от бабушки ушёл,
      От тебя, Зайца,
      Не хитро уйти!
      И покатился Колобок дальше — только его Заяц и видел.
      Катится Колобок по тропинке в лесу, а навстречу ему серый Волк:
      — Колобок, Колобок, я тебя съем.
      — Не ешь меня, серый Волк, я тебе песню спою.
      И Колобок запел:
      Я Колобок, Колобок!
      По амбару метен,
      По сусечкам скребён,
      На сметане мешан,
      В печку сажен,
      На окошке стужен.
      Я от дедушки ушёл,
      Я от бабушки ушёл.
      Я от Зайца ушёл,
      От тебя, Волка,
      Не хитро уйти!
      Покатился Колобок дальше — только его Волк и видел.
      Катится Колобок по лесу, а навстречу ему Медведь идёт, хворост ломает, кусты к земле гнёт.
      — Колобок, Колобок, я тебя съем.
      — Ну где тебе, косолапому, съесть меня!
      Послушай лучше мою песенку.
      Колобок запел, а Мишка и уши развесил.
      Я Колобок, Колобок!
      По амбару метен,
      По сусечкам скребён,
      На сметане мешан,
      В печку сажен,
      На окошке стужен.
      Я от дедушки ушёл,
      Я от бабушки ушёл,
      Я от Зайца ушёл,
      Я от Волка ушёл,
      От тебя, Медведь, полгоря уйти.
      И покатился Колобок — Медведь только вслед ему посмотрел.
      Катится Колобок, а навстречу ему Лиса:
      — Здравствуй, Колобок! Какой ты пригоженький, румяненький!
      Колобок рад, что его похвалили, и запел свою песенку. А Лиса слушает да всё ближе подкрадывается.
      Я Колобок, Колобок!
      По амбару метен,
      По сусечкам скребён,
      На сметане мешан,
      В печку сажен,
      На окошке стужен,
      Я от дедушки ушёл,
      Я от бабушки ушёл,
      Я от Зайца ушёл,
      Я от Волка ушёл,
      От Медведя ушёл,
      От тебя, Лиса, не хитро уйти.
      — Славная песенка! — сказала Лиса. — Да то беда, голубчик, что я стара стала — плохо слышу. Сядь ко мне на мордочку да пропой ещё разочек.
      Колобок обрадовался, что его песенку похвалили, да и запел:
      Я Колобок, Колобок!..
      А Лиса его — гам! — и съела.
     
     
      КОЗА
     
      Один мужик водил козу на базар, да не продал. Вот пошёл он с козой домой, а идти пришлось лесом. Идут они лесом, видят — лежит мёртвый волк. Мужик подошёл к нему, да и думает: что делать? Шкуру снять — ножа с собой нет. Так тащить — далеко, да и тяжело.
      В это время ехал мимо барин. Увидел он мужика с козой перед мёртвым волком и спрашивает:
      — Что ты тут делаешь?
      — Да видишь — коза моя поймала волка, я и думаю: что с ним делать?
      Ну немножко и покраснел мужик, что соврал..
      — Вот так коза, — удивился барин, — волков дерёт! Продай её мне.
      — Да ведь, барин, коза дорогая.
      — А сколько?
      — Да сто рублей.
      — На-ка, брат, получай.
      Отдал барин деньги, взял козу, повёл в лес и привязал длинной верёвкой к дубу. А сам спрятался за дерево и выжидает.
      Вот пришёл волк, да и стал около козы. А она от страху:
      — Ме-ке-ке.
      Барин и говорит:
      — Ну и хороша коза: одного волка и брать не хочет.
      Вот пришёл и другой волк, а коза всё «ме-ке-ке» да «ме-ке-ке».
      А барин радуется.
      — Ну и коза: и двух не хочет брать!
      Вдруг выскочил из лесу третий волк, да как схватили они все трое козу и разорвали в клочья.
      А барин ногой топнул да и говорит:
      — Ну, проклятая коза, просчиталась — двух не брала, а трёх не одолела!
     
     
      ЗАЮШКИНА ИЗБУШКА
     
      а у Лиса
      Жили-были Лиса и Заяц. У Лисы избушка ледяная, а у Зайца — лубяная. Вот лиса и дразнит Зайца:
      — У меня избушка светлая, а у тебя тёмная!
      Пришло лето, у Лисы избушка растаяла. Лиса и просится к Зайцу.
      Пусти меня, Заюшка, хоть на дворик к себе!
      — Нет, Лиса, не пущу: зачем дразнилась? Упрашивала, упрашивала Лиса, согласился Заяц и пустил Лису на крылечко.
      На третий день Лиса опять просит:
      — Пусти меня, Заюшка, в избушку.
      — Нет не пущу: зачем дразнилась? Просилась, просилась. Заяц пустил её и в избушку. Сидит Лиса на лавке, а Зайчик на печи.
      На четвёртый день опять Лиса просит:
      — Заинька, Заинька, пусти меня на печку к себе!
      — Нет, не пущу: зачем дразнилась? Просила, просила Лиса, да и выпросила — пустил её Заяц и на печку.
      Прошёл день, другой — стала Лиса Зайца из избушки гнать:
      — Ступай вон, косой. Не хочу с тобой жить!
      Так и выгнала.
      Сидит Заяц и плачет, горюет, лапками слёзы обтирает. Бегут мимо Собаки:
      — Тяф-тяф-тяф! О чём, Заинька, плачешь?
      — Как мне не плакать? Была у меня избушка лубяная, а у Лисы — ледяная. Пришла весна, избушка у Лисы растаяла. Попросилась Лиса ко мне, да меня же и выгнала.
      — Не плачь, Зайчик, — говорят Собаки, Мы её выгоним.
      — Нет, не выгоните!
      — Нет, выгоним!
      Подошли к избушке:
      — Тяф-тяф-тяф! Пойди, Лиса, вон!
      А она им с печи:
      Как выскочу,
      Как выпрыгну
      Пойдут клочки
      По заулочкам!
      Испугались Собаки и убежали.
      Опять сидит Зайчик и плачет. Идёт мимо Волк:
      О чём, Заинька, плачешь?
      — Как же мне, серый Волк, не плакать? Была у меня избушка лубяная, а у Лисы — ледяная. Пришла весна, избушка у Лисы растаяла. Попросилась Лиса ко мне, да меня же и выгнала.
      — Не плачь, Зайчик, — говорит Волк, — вот я её выгоню.
      — Нет, не выгонишь. Собаки гнали — не выгнали, и ты не выгонишь.
      — Нет, выгоню.
      Пришёл Волк к избе и завыл страшным голосом.
      — Уыыы... уыы... Ступай, Лиса, вон!
      А она с печи:
      Как выскочу,
      Как выпрыгну —
      Пойдут клочки
      По заулочкам!
      Испугался Волк и убежал.
      Вот Заяц опять сидит и плачет.
      Идёт старый Медведь:
      — О чём ты, Заинька, плачешь?
      — Как же мне, Медведушко, не плакать? Была у меня избушка лубяная, а у Лисы — ледяная. Пришла весна, избушка у Лисы растаяла. Попросилась Лиса ко мне, да меня же и выгнала.
      — Не плачь, Зайчик, — говорит Медведь, — я её выгоню.
      — Нет, не выгонишь. Собаки гнали, гнали не выгнали, серый Волк гнал, гнал — не выгнал. И ты не выгонишь.
      — Нет, выгоню.
      Пошёл Медведь к избушке и зарычал:
      — Рррр... Ррр... Ступай, Лиса вон!
      А она с печи:
      Как выскочу,
      Как выпрыгну —
      Пойдут клочки
      По заулочкам!
      Испугался Медведь и ушёл. Опять сидит Заяц и плачет. Идёт Петух, несёт косу.
      — Ку-ка-реку! Заинька, о чём ты плачешь?
      — Как же мне, Петенька, не плакать? Была у меня избушка лубяная, а у Лисы — ледяная. Пришла весна, избушка у Лисы растаяла. Попросилась Лиса ко мне, да меня же и выгнала.
      — Не горюй, Заинька, я тебе Лису выгоню.
      — Нет, не выгонишь, Собаки гнали, гнали — не выгнали, серый Волк гнал, гнал — не выгнал, старый Медведь гнал, гнал — не выгнал. А ты и подавно не выгонишь.
      — Нет, выгоню.
      Пошёл Петух к избушке:
      Ку-ка-реку!
      Иду на ногах,
      В красных сапогах,
      Несу косу на плечах:
      Хочу Лису посечи.
      Пошла, Лиса, с печи!
      Услыхала Лиса, испугалась и говорит:
      — Одеваюсь...
      Петух опять:
      Ку-ка-реку!
      Иду на ногах,
      В красных сапогах,
      Несу косу на плечах:
      Хочу Лису посечи.
      Пошла, Лиса, с печи!
      А Лиса говорит:
      — Шубу надеваю.
      Петух в третий раз:
      Ку-ка-реку!
      Иду на ногах,
      В красных сапогах,
      Несу косу на плечах:
      Хочу Лису посечи.
      Пошла, Лиса, с печи!
      Испугалась Лиса, соскочила с печи — да бежать. А Заюшка с Петухом стали жить да поживать.
     
     
      ПЕТУШОК ЗОЛОТОЙ ГРЕБЕШОК
     
      Жили-были Кот, Дрозд да Петушок — золотой гребешок. Жили они в лесу, в избушке. Кот да Дрозд ходят в лес дрова рубить, а Петушка одного оставляют.
      Уходят — строго наказывают:
      — Мы пойдём далеко, а ты оставайся домовничать, да голоса не подавай, когда придёт лиса, в окошко не выглядывай.
      Проведала Лиса, что Кота и Дрозда дома нет, прибежала к избушке, села под окошко и запела:
      Петушок, Петушок,
      Золотой гребешок,
      Масляна головушка,
      Шелкова бородушка,
      Выгляни в окошко,
      Дам тебе горошку.
      Петушок и выставил головку в окошко. Лиса схватила его в когти, понесла, в свою нору.
      Закричал Петушок:
      Несёт меня Лиса
      За тёмные леса,
      За быстрые реки,
      За высокие горы...
      Кот и Дрозд, спасите меня!
      Кот и Дрозд услыхали, бросились в погоню и отняли у Лисы Петушка.
      В другой раз Кот и Дрозд пошли в лес дрова рубить и опять наказывают:
      — Ну, теперь, Петух, не выглядивай в окошко, мы ещё дальше пойдём, не услышим твоего голоса.
      Они ушли, а Лиса опять прибежала к избушке и запела:
      Петушок, Петушок,
      Золотой гребешок,
      Масляна головушка,
      Шелкова бородушка,
      Выгляни в окошко,
      Дам тебе горошку.
      Петушок сидит помалкивает. А Лиса опять:
      Бежали ребята,
      Рассыпали пшеницу,
      Куры клюют,
      Петухам не дают...
      Петушок и выставил головку в окошко:
      — Ко-ко-ко! Как не дают?!
      Лиса схватила его в когти, понесла в свою нору.
      Закричал Петушок:
      Несёт меня Лиса
      За тёмные леса,
      За быстрые реки,
      За высокие горы...
      Кот и Дрозд, спасите меня!
      Кот и Дрозд услыхали, бросились в погоню. Кот бежит, Дрозд летит... Догнали Лису — Кот дерёт, Дрозд клюёт и отняли Петушка.
      Долго ли, коротко ли, опять собрались Кот и Дрозд в лес дрова рубить. Уходя, строго-настрого наказывают Петушку.
      — Не слушай Лисы, не выглядывай в окошко — мы ещё дальше уйдём, не услышим твоего голоса.
      И пошли Кот и Дрозд далеко в лес дрова рубить.
      А Лиса тут как тут — села под окошко и поёт:
      Петушок, Петушок,
      Золотой гребешок,
      Масляна головушка,
      Шелкова бородушка,
      Выгляни в окошко,
      Дам тебе горошку.
      Петушок сидит помалкивает. А Лиса опять:
      Бежали ребята,
      Рассыпали пшеницу,
      Куры клюют,
      Петухам не дают...
      Петушок всё помалкивает. А Лиса опять:
      Люди бежали,
      Орехов насыпали,
      Куры-то клюют,
      Петухам не дают...
      Петушок и выставил головку в окошко:
      — Ко-ко-ко! Как не дают?!
      Лиса схватила его в когти и понесла в свою нору, за тёмные леса, за быстрые реки, за высокие горы...
      Сколько Петушок ни кричал, ни звал, Кот и Дрозд не услышали его. А когда вернулись домой — Петушка-то нет.
      Побежали Кот и Дрозд по Лисицыным следам. Кот бежит. Дрозд летит... Прибежали к Лисицыной норе. Кот настроил гусельцы и давай натренькивать:
      Трень-брень, гусельцы,
      Золотые струночки...
      Ещё дома ли Лисафья-кума,
      Во своём ли тёплом гнёздышке?
      Лисица слушала, слушала и думает:
      «Дай-ка посмотрю, кто это так хорошо на гуслях играет, сладко напевает».
      Взяла да и вылезла из норы. Кот и Дрозд её схватили и давай бить-колотить. Лиса еле ноги унесла.
      Взяли они Петушка, посадили в лукошко и принесли его домой. И с тех пор стали жить да быть, да и теперь живут.
     
     
      ЛИСА И ЖУРАВЛЬ
     
      Лиса с Журавлём подружились.
      Вот вздумала Лиса угостить Журавля, пошла звать
      его к себе в гости:
      — Приходи, куманёк, приходи, дорогой,
      Уж я тебя угощу!
      Пошёл Журавль на званый пир. А Лиса наварила манной каши и размазала по тарелке.
      Подала и потчевает:
      — Покушай, голубчик куманёк, — сама
      стряпала.
      Журавль стук-стук носом по тарелке, стучал, стучал — ничего не попадает!
      А Лисица лижет себе да лижет кашу, так всё сама и съела.
      Кашу съела и говорит:
      — Не обессудь, куманёк! Больше потчевать нечем.
      Журавль ей отвечает:
      — Спасибо, кума и на этом! Приходи ко мне в гости.
      На другой день приходит Лиса к Журавлю, а он приготовил окрошку, сложил в кувшин с узким горлышком, поставил на стол и говорит:
      — Кушай, кумушка! Право, больше нечем потчевать.
      Лиса начала вертеться вокруг кувшина. И так зайдёт, и этак, и лизнёт его, и понюхает-то — никак достать не может: не лезет голова в кувшин.
      А Журавль клюёт себе да клюёт, пока всё не съел.
      — Ну, не обессудь, кума. Больше угощать нечем.
      Взяла Лису досада. Думала, что наестся на целую неделю, а домой пошла — несолоно хлебала. Как аукнулось, так и откликнулось!
      С тех пор и дружба у Лисы с Журавлём врозь.
     
     
      НЕБО ПАЛО
     
      Лежала на крыльце вязанка дров. Курица на дрова взлетела — вязанка по ступенькам рассыпалась. Испугалась Курица, закудахтала на весь двор. Бежит по двору, кудахчет:
      — Небо пало! Небо пало! Небо пало!
      — Тебе кто сказал? — спрашивает Петух.
      — Сама видела, сама слышала!
      Поверил Петух. Побежали вместе в тёмный лес.
      Встретили в лесу Зайца.
      — Небо пало! Небо пало! — кудахчет Курица.
      — Тебе кто сказал? — спрашивает Заяц.
      — Сама видела, сама слышала!
      Побежал с ними Заяц. Бегут куда глаза смотрят, куда ноги несут. Навстречу серый Волк.
      — Небо пало! Небо пало! — кудахчет Курица.
      — Тебе кто сказал? — спрашивает Волк.
      — Сама видела, сама слышала!
      Поверил Курице Волк, побежал с ними.
      Выбежали на поляну, а навстречу Лиса.
      — Лиса-лисонька, небо пало!
      — Тебе кто сказал? — спрашивает Лиса.
      — Сама видела, сама слышала!
      Побежала с ними и Лиса.
      Бежали звери, бежали, упали в глубокую яму, где люди на зиму репу прячут. Сидят в репной яме день, сидят другой, сидят третий.
      Первым проголодался Волк.
      — Пересчитай-ка, кума, наши имена, — говорит Лисе. — Чьё имя похуже, того и съедим.
      — Лисицыно имечко хорошее, — стала считать Лиса, — волково имечко хорошее, зайцево имечко хорошее, петухово имечко хорошее. Курицыно имя плохое!
      Съели курицу Волк и Лиса.
      А Лиса не столько ест, сколько потрошки да куриные косточки под себя прячет.
      Проголодался скоро Волк, говорит Лисе:
      — Посчитай, кума, ещё раз имена. Чьё имя похуже, того съедим.
      — Лисицыно имечко хорошее, — стала считать Лиса, — волково имечко хорошее, зайцево имечко хорошее. Петухово имя плохое!
      Съели и Петуха.
      А Лиса по-прежнему не столько ест, сколько потрошки да косточки под себя прячет. Опять проголодался прожорливый Волк.
      — Посчитай имена, — говорит Лисе. — Чьё имя похуже, того съедим.
      — Лисицыно имечко хорошее, — считает Лиса, — волково имечко хорошее. Зайцево имя худое!
      Съели Зайца.
      Остались в яме Волк и Лисица. Волку голодно, а Лиса знай из-под себя запасы выгребает, грызёт да жуёт потихоньку.
      Услыхал Волк, спрашивает Лису:
      — Что ты, кумушка, жуёшь?
      — Я свои потрошки, куманёк, жую, — отвечает Лиса. — Грызу, жую да проглатываю.
      «Ну-ка, — думает голодный Волк, — попробую по-лисицыному!».
      Прогрыз своё брюхо жадный Волк, выпустил потроха.
      А Лисе того и надо. Земельку подрыла, тихонько из ямы выбралась. Побежала в лес, в нору, учить лисенят хитрым лисьим увёрткам.
     
     
      МЕДВЕДЬ-ПОЛОВИНЩИК
     
      Жил-был мужичок в крайней избе на селе, что стояла подле самого леса. А в лесу жил медведь и, что ни осень, заготовлял себе жильё, берлогу, и залегал р неё с осени на всю зиму; лежал да лапу сосал. Мужичок же весну, лето и осень работал, а зимой щи и кашу ел да квасом запивал. Вот и позавидовал ему медведь, пришёл к нему и говорит:
      — Соседушка, давай задружимся!
      — Как с вашим братом дружиться: ты, Мишка, как раз искалечишь! — отвечал мужичок.
      — Нет, — сказал медведь, — не искалечу. Слово моё крепко — ведь я не волк, не лиса: что сказал, то и сдержу! Давай-ка станем вместе работать!
      — Ну ладно, давай! — сказал мужик.
      Вот пришла весна, стал мужик соху да борону ладить, а медведь ему из лесу вязки выламывает да таскает. Справив дело, уставив соху, мужик и говорит:
      — Ну, Мишенька, впрягайся, надо пашню подымать.
      Медведь впрягся в соху, выехали в поле. Мужик, взявшись за рукоять, пошёл за сохой, а Мишка идёт впереди, соху на себе тащит. Прошёл борозду, прошёл другую, прошёл третью, а на четвёртой говорит:
      — Не полно ли пахать?
      — Куда тебе, — отвечает мужик, — ещё надо дать концов десятка с два!
      Измучился Мишка на работе. Как покончил, так тут же на пашне и растянулся.
      Мужик стал обедать, накормил товарища, да и говорит:
      — Теперь, Мишенька, соснём, а отдохнувши, надо вдругорядь перепахать.
      И в другой раз перепахали.
      — Ладно, — говорит мужик, — завтра приходи, станем боронить и сеять репу. Только уговор лучше денег. Давай наперёд положим, коли пашня уродит, что кому брать: всё ли поровну, всё ли пополам или кому вершки, а кому корешки?
      — Мне вершки, — сказал медведь.
      — Ну ладно, — повторил мужик, — твои вершки, а мои корешки.
      Как сказано, так сделано: пашню на другой день заборонили, посеяли репу и сызнова заборонили.
      Пришла осень, настала пора репу соби-
      рать. Снарядились наши товарищи, пришли на поле, повытаскивали, повыбрали репу: видимо-невидимо её.
      Стал мужик Мишкину долю — ботву срезывать, вороха навалил с гору, а свою репу на возу домой свёз. И медведь пошёл ботву в лес таскать, всю перетаскал к своей берлоге. Присел, попробовал, да, видно, не по вкусу пришлась!..
      Пошёл к мужику, поглядел в окно; а мужичок напарил сладкой репы полон горшок, ест да причмокивает.
      «Ладно, — подумал медведь, — вперёд умнее буду!».
      Медведь пошёл в лес, залёг в берлогу, пососал, пососал лапу, да с голодухи заснул и проспал всю зиму.
      Пришла весна, поднялся медведь, худой, тощий, голодный, и пошёл опять набиваться к соседу в работники — пшеницу сеять.
      Справили соху с бороной. Впрягся медведь и пошёл таскать соху по пашне! Умаялся, упарился и стал в тень.
      Мужичок сам поел, медведя накормил, и легли оба соснуть. Выспавшись, мужик стал Мишку будить:
      — Пора-де вдругорядь перепахивать.
      Нечего делать, принялся Мишка за дело! Как кончили пашню, медведь и говорит:
      -Ну, мужичок, уговор лучше денег. Давай условимся теперь: на этот раз вершки твои, а корешки мои. Ладно, что ли?
      — Ладно! — сказал мужик. — Твои корешки, мои вершки!
      Ударили по рукам. На другой день пашню заборонили, посеяли пшеницу, прошли по ниве бороной и ещё раз тут же помянули, что теперь-де медведю корешки, а мужику вершки.
      Настала пора пшеницу убирать; мужик жнёт не покладаючи рук; сжал, обмолотил и на мельницу свёз. Принялся и Мишка за свой пай; надёргал соломы с корнями целые вороха и пошёл таскать в лес к своей берлоге. Всю солому переволок, сел на пенёк отдохнуть да своего труда отведать. Пожевал соломки — нехорошо! Пожевал корешков — не лучше того!
      Пошёл Мишка к мужику, заглянул в окно, а мужичок сидит за столом, пшеничные лепёшки ест, бражкой запивает да бороду утирает.
      «Видно, уж моя такая доля, — подумал медведь, — что из моей работы проку нет: возьму вершки — вершки не годятся; возьму корешки — корешки не едятся!».
      Тут Мишка с горя залёг в берлогу и проспал всю зиму, да уж с той поры не ходил к мужику в работу. Коли голодать, так лучше на боку лежать.
     
     
      РЕПКА
     
      Посадил дед репку и говорит: — Расти, расти, репка, сладка! Расти, расти, репка, крепка! Выросла репка сладка, крепка, большая-пребольшая. Пошёл дед репку рвать: тянет-потянет, вытянуть не может. Позвал дед бабку.
      Бабка за дедку,
      Дедка за репку
      Тянут-потянут, вытянуть не могут.
     
      Позвала бабка внучку.
      Внучка за бабку,
      Бабка за дедку,
      Дедка за репку
      Тянут-потянут, вытянуть не могут.
     
      Позвала внучка Жучку.
      Жучка за внучку,
      Внучка за бабку,
      Бабка за дедку,
      Дедка за репку
      Тянут-потянут, вытянуть не могут.
     
      Позвала Жучка кошку.
      Кошка за Жучку,
      Жучка за внучку,
      Внучка за бабку,
      Бабка за дедку,
      Дедка за репку
      Тянут-потянут, вытянуть не могут.
     
      Позвала кошка мышку.
      Мышка за кошку,
      Кошка за Жучку,
      Жучка за внучку,
      Внучка за бабку,
      Бабка за дедку,
      Дедка за репку
      Тянут-потянут — и вытянули репку.
     
     
      СТАРИК-ГОДОВИК
     
      Вышел старик-годовик. Стал он махать руками и пускать птиц. Каждая птица со своим эсобым именем. Махнул старик-годовик первый раз — и полетели первые три птицы. Повеял холод, мороз.
      Махнул старик-годовик второй раз — и полетела вторая тройка. Снег стал таять, на полях показались цветы.
      Махнул старик-годовик третий раз — полетела третья тройка. Стало жарко, душно, знойно. Мужики стали жать рожь.
      Махнул старик-годовик четвёртый раз — и полетели ещё три птицы. Подул холодный ветер, посыпался частый дождь, залегли туманы.
      А птицы были не простые. У каждой птицы по четыре крыла. В каждом крыле по семи перьев. Каждое перо тоже со своим именем. Одна половина пера белая, другая — чёрная. Махнёт птица раз — станет светлым-светло, махнёт другой — станет темным-темно.
      Что это за птицы вылетели из рукава старика-годовика?
      Какие это четыре крыла у каждой птицы? Какие семь перьев в каждом крыле?
      Что это значит, что у каждого пера одна половина белая, а другая — чёрная?
     
     
      ПРИТЧА О МОЛОЧКЕ, ОВСЯНОЙ КАШКЕ И СЕРОМ КОТИШКЕ
     
      I
      Как хотите, а это было удивительно! А удивительнее всего было что это повторялось каждый день. Да, как поставят на плиту в кухне горшочек с молоком и глиняную кастрюльку с овсяной кашкой, так и начинается. Сначала стоят, как будто и ничего, а потом и начинается разговор:.
      — Я — молочко...
      — А я — овсяная кашка...
      Сначала разговор идёт тихонько, шёпотом, а потом и кашка и молочко начинают постепенно горячиться.
      — А я — овсяная кашка!..
      — Я — молочко!
      Кашку прикрывали сверху глиняной крышкой, и она ворчала в своей кастрюле, как старушка. А когда начинала сердиться, то всплывал наверху пузырь, лопался и говорил:
      — А я всё-таки овсяная кашка... пум!
      Молочку это хвастовство казалось ужасно обидным. Скажите, пожалуйста, какая невидаль — какая-то овсяная каша! Молочко начинало горячиться, поднималось пеной и старалось вылезти из своего горшочка. Чуть кухарка недосмотрит, глядит — молочко и полилось на горячую плиту.
      — Ах, уж это мне молочко! — жаловалась каждый раз кухарка. — Чуть-чуть недосмотришь, — оно и убежит.
      — Что же мне делать, если у меня такой вспыльчивый характер?.. — оправдывалось молочко. — Я и само не радо, когда сержусь. А тут ещё кашка постоянно хвастается: я — кашка, я — кашка, я — кашка... Сидит у себя в кастрюльке и ворчит, ну, я и рассержусь.
      Дело иногда доходило до того, что и кашка убегала из кастрюльки, несмотря на свою крышку, — так и поползёт на плиту, а сама повторяет:
      — А я — кашка! Кашка! Кашка!.. шшш! Правда, что это случалось не часто, но всё-таки случалось, и кухарка в отчаянии
      повторяла который раз:
      — Уж эта мне кашка!.. И что ей не сидится в кастрюльке, просто удивительно!..
     
      II
      Кухарка вообще довольно часто волновалась. Да и было достаточно разных причин для такого волнения... Например, чего стоит один кот Мурка! Заметьте, что это был очень красивый кот, и кухарка его очень любила. Каждое утро начиналось с того, что Мурка ходил по пятам за кухаркой и мяукал таким жалобным голосом, что, кажется, не выдержало бы каменное сердце.
      — Вот-то ненасытная утроба! — удивлялась кухарка, отгоняя кота. — Сколько одной печёнки ты вчера съел?
      — Так ведь то было вчера?! — удивлялся в свою очередь Мурка. — А сегодня я опять хочу есть.. Мяу-у!..
      — Ловил бы мышей и ел, лентяй.
      — Да, хорошо это говорить, а попробовала бы сама поймать хоть одну мышь, — оправдывался Мурка. — Впрочем, кажется, я достаточно стараюсь... Например, на прошлой неделе кто поймал мышонка? А от кого у меня по всему носу царапина? Вот какую, было, крысу поймал, а она сама мне в нос вцепилась... Ведь это только лёг-ко говорить — лови мышей!
      Наевшись печёнки, Мурка усаживался гдр-нибудь у печки, где было потеплее, закрывал глаза и сладко дремал.
      — Видишь, до чего наелся! — удивлялась кухарка. — И глаза зажмурил, лежебок... И всё подавай ему мяса!
      — Ведь я не монах, чтобы не есть мяса, са, — оправдывался Мурка, открывая всего один глаз. — Потом, я и рыбки люблю покушать... Даже очень приятно съесть рыбку. Я до сих пор не могу сказать, что лучше: печёнка или рыба. Из вежливости я ем то и другое... Если бы я был человеком, то непременно был бы рыбаком или разносчиком, который нам носит печёнку. Я кормил бы до отвала всех котов на свете, и сам был бы всегда сыт...
      Наевшись, Мурка любил заняться разными посторонними предметами, для собственного развлечения. Отчего, например, не посидеть часика два на окне, где висела клетка со скворцом? Очень приятно посмотреть, как прыгает глупая птица.
      — Я тебя знаю, старый плут! — кричит скворец сверху. — Нечего смотреть на меня...
      — А если мне хочется познакомиться с тобой?
      — Знаю я, как ты знакомишься... Кто недавно съел настоящего живого воробьишка? У, противный!..
      — Нисколько не противный, и даже наоборот. Меня все любят... Иди ко мне, я сказочку расскажу.
      — Ах, плут... Нечего сказать, хороший сказочник! Я видел, как ты рассказывал свои сказочки жареному цыплёнку, которого стащил в кухне... Хорош!
      — Как знаешь, а я для твоего же удовольствия говорю. Что касается жареного цыплёнка, то я его, действительно, съел; но ведь он уже никуда всё равно не годился.
     
      III
      Между прочим, Мурка каждое утро садился у топившейся плиты и терпеливо слушал, как ссорятся молочко и кашка. Он никак не мог понять, в чём тут дело, и только моргал.
      — Я — молочко.
      — Я — кашка! Кашка — кашка — кашшш...
      — Нет, не понимаю! Решительно ничего не понимаю, — говорил Мурка. — Из-за чего сердятся? Например, если я буду повторять: я — кот, я — кот, кот, кот... Разве кому-нибудь будет обидно?.. Нет, не понимаю... Впрочем, должен сознаться, что я предпочитаю молочко, особенно, когда оно не сердится.
      Как-то молочко и кашка особенно горячо ссорились; ссорились до того, что наполовину вылились на плиту, причём поднялся ужасный чад. Прибежала кухарка и только всплеснула руками.
      — Ну, что я теперь буду делать? — жаловалась она, отставляя с плиты молоко и кашку. — Нельзя отвернуться.
      Оставив молочко и кашку, кухарка ушла на рынок за провизией. Мурка этим сейчас же воспользовался. Он подсел к молочку, подул на него и проговорил:
      — Пожалуйста, не сердись, молочко...
      Молочко заметно начало успокаиваться.
      Мурка обошёл его кругом, ещё раз подул, расправил усы и проговорил совсем ласково:
      — Вот что, господа... Ссориться вообще нехорошо. Да. Выберите меня мировым судьёй, и я сейчас же разберу ваше дело...
      Сидевший в щели чёрный таракан даже поперхнулся от смеха... «Вот так мировой судья... Ха-ха! Ах, старый плут, что только и придумает!..» Но молочко и кашка были рады, что их ссору, наконец, разберут. Они сами даже не успели рассказать, в чём дело, и из-за чего они спорили.
      — Хорошо, хорошо, я всё разберу, — говорил кот Мурка, залезая на залавок, где стояло молочко. — Я уж не покривлю душой... Ну, начнём с молочка.
      Он обошёл несколько раз горшочек с молочком, попробовал его лапкой, подул на молочко сверху и начал лакать.
      — Батюшки! Караул! — закричал таракан. — Он всё молоко вылакает, а подумают на меня.
      Когда вернулась с рынка кухарка и хватилась молока, — горшочек был пуст. Кот Мурка спал у самой печки сладким сном, как ни в чём не бывало.
      — Ах, ты, негодный! — бранила его кухарка, хватая за ухо. — Кот выпил молоко,
      сказывай?
      Как ни было больно, но Мурка притворялся, что ничего не понимает и не умеет говорить. Когда его выбросили за дверь, он встряхнулся, облизал помятую шерсть, расправил хво,ст и проговорил:
      — Если бы я был кухаркой, так все коты с утра до ночи только бы и делали, что пили молоко. Впрочем, я не сержусь на свою кухарку, потому что она этого не понимает...
     
     
      ПО ЩУЧЬЕМУ ВЕЛЕНИЮ
     
      Жил-был старик. У него было три сына: двое умных, третий дурачок Емеля.
      Те братья работают, а Емеля целый день лежит на печи, знать ничего не хочет.
      Один раз братья уехали на базар, а бабы, невестки, давай посылать его:
      — Сходи, Емеля, за водой.
      А он им с печки:
      — Неохота...
      — Сходи, Емеля, а то братья с базара воротятся, гостинцев тебе не привезут.
      — Ну, ладно.
      Слез Емеля с печки, обулся, оделся, взял вёдра да топор и пошёл на речку. Прорубил лёд, зачерпнул вёдра и поставил их, а сам глядит в прорубь. И увидел Емеля в проруби щуку. Изловчился и ухватил щуку в руку.
      — Вот уха будет сладка!
      Вдруг щука говорит ему человечьим голосом:
      — Емеля, отпусти меня в воду, я тебе пригожусь.
      А Емеля смеётся:
      — На что ты мне пригодишься?.. Нет, понесу тебя домой, велю невесткам уху сварить. Будет уха сладка.
      Щука взмолилась опять:
      — Емеля, Емеля, отпусти меня в воду, я тебе сделаю всё, что ни пожелаешь.
      — Ладно, только покажи сначала, что не обманываешь меня, тогда отпущу.
      — Емеля, Емеля, скажи, чего ты сейчас хочешь?
      — Хочу, чтобы вёдра сами пошли домой и вода бы не расплескалась...
      Щука ему говорит:
      — Запомни мои слова: когда что тебе захочется — скажи только:
      «По щучьему веленью,
      По моему хотенью».
      Емеля и говорит:
      — По щучьему веленью,
      По моему хотенью —
      ступайте, вёдра, сами домой...
      Только сказал — вёдра и пошли в гору. Емеля пустил щуку в прорубь, а сам пошёл за вёдрами.
      Идут вёдра по деревне, народ дивится, а Емеля идёт сзади, посмеивается... Зашли вёдра в избу и сами стали на лавку, а Емеля полез на печь.
      Прошло, много ли, мало времени — невестки говорят ему:
      — Емеля, что ты лежишь? Пошёл бы дров нарубил.
      — Неохота...
      — Не нарубишь дров, братья с базара воротятся, гостинцев тебе не привезут.
      Емеле неохота слезать с печи. Вспомнил он про щуку и потихоньку говорит:
      — По щучьему веленью,
      По моему хотенью —
      поди топор, наколи дров, а дрова — сами в избу ступайте и в печь кладитесь...
      Топор выскочил из-под лавки — и на двор, и давай дрова колоть, а дрова сами в избу идут и в печь лезут.
      Много ли, мало ли времени прошло — невестки опять говорят:
      — Емеля, дров у нас больше нет. Съезди в лес, наруби.
      А он им с печки:
      — Да вы-то на что?
      — Как мы на что?.. Разие наше дело в лес за дровами ездить?
      — Мне неохота...
      — Ну, не будет тебе подарков.
      Делать нечего. Слез Емеля с печи, обулся, оделся. Взял верёвку и топор, вышел на двор и сел в сани.
      — Бабы, отворяйте ворота.
      Невестки ему говорят:
      — Что ж ты, дурень, сел в сани, а лошадь не запряг?
      — Не надо мне лошади.
      Невестки отворили ворота, а Емеля говорит потихоньку:
      — По щучьему веленью.
      По моему хотенью —
      ступайте сани в лес...
      Сани и поехали в ворота, да так быстро — на лошади не догнать.
      А в лес-то пришлось ехать через город, и тут он много народу помял, подавил. Народ кричит: «Держи его! Лови его!». А он, знай, сани погоняет. Приехал в лес:
      — По щучьему веленью,
      По моему хотенью —
      топор, наруби дровишек посуше, а вы, дровишки, сами валитесь в сани, сами вяжитесь...
      Топор начал рубить, колоть сухие дерева, а дровишки сами в сани валятся и верёвкой вяжутся. Потом Емеля велел топору вырубить себе дубинку — такую, чтобы насилу поднять. Сел на воз:
      — По щучьему Ееленью,
      По моему хотенью —
      поезжайте, сани, домой...
      Сани помчались домой- Опять проезжает Емеля по тому городу, где давеча помял, подавил много народу, а там его уж дожидаются. Ухватили Емелю и тащат с возу, ругают и бьют.
      Видит он, что плохо дело, и потихоньку:
      — По щучьему веленью,
      По моему хотенью — ну-ка, дубинка, обломай им рока...
      Дубинка выскочила — и давай колотить. Народ кинулся прочь, а Емеля приехал домой и залез на печь.
      Долго ли, коротко ли — услышал царь об Емелиных проделках и посылает за ним офицера — его найти, привезти во дворец.
      Приезжает офицер в ту деревню, входит в ту избу, где Емеля живёт, и спрашивает:
      — Ты — дурак Емеля?
      А он с печки:
      — А тебе на что?
      — Одевайся скорее, я повезу тебя к царю.
      — А мне неохота...
      Рассердился офицер и ударил его по щеке.
      А Емеля говорит потихоньку:
      — По щучьему веленью,
      По моему хотенью —
      дубинка, обломай ему бока...
      Дубинка выскочила — и давай колотит офицера, насилу он ноги унёс.
      Царь удивился, что его офицер не мог справиться с Емелей, и своего самого набольшего вельможу послал:
      — Привези ко мне во дворец Емелю-дурака, а то голову с плеч сниму.
      Накупил набольший вельможа изюму, черносливу, пряников, приехал в ту деревню, вошёл в ту избу и стал спрашивать у невесток, что любит Емеля.
      — Наш Емеля любит, когда его ласково попросят да красный кафтан посулят, — тогда он всё сделает, что ни попросишь.
      Набольший вельможа дал Емеле изюму черносливу, пряников и говорит:
      — Емеля, Емеля, что ты лежишь на печи? Поедем к царю.
      — Мне и тут тепло.
      — Емеля, Емеля, у царя тебя будут хорошо кормить, — пожалуйста, поедем.
      — А мне неохота...
      — Емеля, Емеля, царь тебе красный кафтан подарит, шапку и сапоги.
      Емеля подумал-подумал:
      — Ну, ладно, ступай ты вперёд, а я за тобой вслед. буду.
      Уехал вельможа, а Емеля полежал ещё и говорит:
      — По щучьему веленью,
      По моему хотенью —
      ну-ка, печь, поезжай к царю...
      Тут в избе углы затрещали, крыша зашаталась, стена вылетела, и печь сама пошла по улице, по дороге, прямо к царю.
      Царь глядит в окно, дивится:
      — Это что за чудо?
      Набольший вельможа ему отвечает:
      — А это Емеля на печи к тебе едет.
      Вышел царь на крыльцо.
      — Что-то, Емеля, на тебя много жалоб Ты много народу подавил.
      — А зачем они иод сани лезли?
      В это время в окно на него глядела царская дочь — Марья-царевна. Емеля увидал её в окошко и говорит потихоньку:
      — По щучьему веленью,
      По моему хотенью —
      пускай царская дочь меня полюбит...
      И сказал ещё:
      — Ступай, печь, домой!..
      Печь повернулась и пошла домой, вошла в избу и стала на прежнее место. Емеля опять лежит-полёживает.
      А у царя во дворце крик да слёзы. Марья-царевна по Емеле скучает, не может жить без него, просит отца, чтобы выдал её за Емелю замуж- Тут царь забедовал, затужил и говорит опять набольшему вельможе:
      — Ступай, приведи ко мне Емелю живого или мёртвого, а то голову с плеч сниму.
      Накупил набольший вельможа вин сладких да разных закусок; поехал в ту деревню, вошёл в ту избу и начал Емелю подчевать.
      Емеля напился, наелся, захмелел и лёг спать. А вельможа положил его в повозку и повёз к царю.
      Царь тотчас велел прикатить большую бочку с железными обручами. В неё посадили
      Емелю и Марыо-царевну, засмолили, и бочку в море бросили.
      Долго ли, коротко ли — проснулся Емеля, видит — темно, тесно:
      — Где же это я?
      А ему отвечают:
      — Скушно и тошно, Емелюшка. Нас в бочку засмолили, бросили в синее море.
      — А ты кто?
      — Я — Марья-царевна.
      Емеля говорит:
      — По щучьему веленью,
      По моему хотенью —
      ветры буйные, выкатите бочку на сухой берег, на жёлтый песок...
      Ветры буйные подули. Море взволновалось, бочку выкинуло на сухой берег, на жёлтый песок. Емеля и Марья-царевна вышли из неё.
      — Емелюшка, где мы будем жить? Построй какую ни на есть избушку.
      — А мне неохота...
      Тут она стала его ещё пуще просить, он и говорит:
      — По щучьему веленью,
      По моему хотенью —
      выстройся каменный дворец с золотой крышей...
      Только он сказал — появился каменный дворец с золотой крышей. Кругом зелёный сад: цветы цветут, и птицы поют. Марья-царевна с Емелей вошли во дворец, сели у окошечка.
      — Емелюшка, а нельзя тебе красавцем стать?
      Тут Емеля недолго думал:
      — По щучьему веленью,
      По моему хотенью —
      стать мне добрым молодцом, писаным красавцем...
      И стал Емеля таким, что ни в сказке сказать, ни пером описать.
      А в ту пору царь ехал на охоту и видит — стоит дворец, где раньше ничего не было.
      — Это что за невежа без моего дозволе-нья на моей земле дворец построил?
      И послал узнать-спросить: кто такие?
      Послы побежали, стали под окошком, спрашивают.
      Емеля им отвечает:
      — Просите царя ко мне в гости, я сам ему скажу.
      Царь приехал к нему в гости. Емеля его
      встречает, ведёт во дворец, сажает за стол. Начинают они пировать- Царь ест, пьёт и не надивится:
      — Кто же ты такой, добрый молодец?
      — А помнишь дурачка Емелю — как приезжал к тебе на печи, а ты велел его со своей дочерью в бочку засмолить, в море бросить. Я тот самый Емеля... Захочу — всё твоё царство пожгу и разорю.
      Царь сильно испугался, стал прощенья просить:
      — Женись на моей дочери, Емелюшка, бери моё царство, только не губи меня.
      Тут устроили пир на весь мир. Емеля женился на Марье-царевне и стал править царством.
      Тут и сказке конец, а кто слушал — молодец.
     
     
      КАМЕННАЯ ЧАША
     
      Случилось это давным-давно, лет двести с тех пор прошло. Был на свете барин. Жил он сам в Москве, а деревень у него по всем губерниям было видимо-невидимо.
      В этих деревнях его крепостные крестьяне работали, а деньги барину в Москву присылали. На те деньги наряжался барин, пары задавал, за границу веселиться ездил...
      Была у барина одна деревня — Загорская. Далеко-далеко от Москвы стояла — в Уральских горах, где в рудниках крепостные люди медь, железо и драгоценные камни добывали.
      Тяжёлый это труд был. С малолетства всю жизнь проводили рабочие люди под землёй, в темноте, в сырости. Шахты копали, горы долбили, ценные камни разыскивали.
      А другие, согнувшись над добытыми камнями, сидели и из них разные вещички для барина делали: подсвечники, коробочки, украшения — всё, что барин закажет. И эта работа тоже нелёгкой была, большого мастерства требовала.
      Жил в ту пору в деревне Загорской старый дед Игнат.
      Всю жизнь он резчиком по камню работал. Каких только камней через его руки не прошло. И синие, как небо, и зелёные, словно весенняя травка, и темно-красные, и золотистые, и серые.
      Редким мастером был дед Игнат: знал он, из какого камня какую вещь лучше сделать, как камень обрезать, чтобы природный его узор во всей своей красе выступил, как обточить, чтобы камень своим цветом заиграл.
      Бывало пришлёт барин задание потруц« неё — приказчик непременно его деду Игнату поручает. Другие резчики к Игнату учиться приходили, да никто таким мастером, как он, стать не смог.
      Только Вася, внучек Игната, с малолетства около деда сидел да, на его работу глядя, сам камни резать научился. Сначала криво да косо, по-ребячьи, а чем дальше, тем лучше.
      Дед Игнат ему то здесь укажет, то тут поможет, смотришь, дело на лад и идёт.
      Любил Вася свою работу. Другие ребята бывало в свободную минуту на улице бегают да в бабки играют, а Вася возьмёт камень в руки, глядит на него часами, изучает — где какая жилка проходит, да как по камню краски расходятся — где светлее, где гуще, да как его обточить нужно, чтобы всю его природную красоту показать.
      Сядет за станок, начнёт из ненужных камешков то одно, то другое вытачивать — ребята и игру бросят, стоят вокруг него, дивятся, расспрашивают.
      А Вася молчит, знай своё дело делает:
      желанного узора или отделки добивается.
      Стал на его работу и приказчик барский поглядывать. Да не на радость Васе это выходило.
      Найдёт Вася камень красивый, задумает из него, скажем, коробочку вырезать, а приказчик тут как тут.
      — Ты чего это материал портишь? Не приказывал барин коробочку, приказывал рамку для портрета делать...
      Пробовал Вася возражать:
      — Нельзя из этого камня, Иван Иванович, рамку, узор в камне не тот.
      А приказчик сердится:
      — Много ты, щенок, понимаешь! Делай что приказано!
      Обидно Васе, а спорить нельзя. Что за спор у крепостного с барским приказчиком! Сделает по указке, а сам вздохнёт:
      — Эх, зря камень загубил. Не то из него сделать нужно было.
      К семнадцати годам вырос из парня мастер не хуже сорокалетнего.
      Уж он и для барина не раз по заказу разные поделки выполнял. Доволен был барин его работой. Друзьям и знакомым показывал, хвастал.
      А кто-то из них однажды и скажи ему:
      — Это что за диковинки! Вот у меня на заводе так уж верно чудеса режут. Недавно такую чашу прислали, словно цветок живой на ножке стоит, листьями обвитый. Ну вот только что не пахнет. И лепестки, и жилки — всё как живое. У тебя так не сделают.
      Задело нашего барина, разгорячился он:
      — Как это не сделают? У меня — да не сделают? А вот я тебе докажу!
      И отправил он в тот же день в деревню Загорскую свой барский приказ — чтобы выточили ему из камня чашу. И чтобы была эта чаша, как цветок, какого ещё никто на свете не видывал.
      «Ничего за такую чашу не пожалею. Мастера, который вырежет, на свободу со своей семьёй отпущу», — написал барин приказчику в письме.
      Собрал приказчик мастеров-резчиков и письмо барина им вслух прочёл.
      — Ну, — говорит, — кто же за такое дело возьмётся? Работа не шуточная, но и плата за неё хорошая будет.
      Слышит это Вася, замирает у него сердце. Неужто правда барин волю обещает? Так ведь это значит — счастье в руки само идёт. И дед Игнат на старости лет от непосильной работы отдохнуть сможет, и сам Вася не по чужой указке, а по своей мысли работать станет...
      А старые мастера сомневаются, головами качают:
      — Не сделать нам. Не берёмся. Не понять, чего барин требует.
      — А ты, Игнат, тоже откажешься? — приказчик спрашивает.
      Вздохнул старик, опустил голову:
      — Откажусь. Руки слабы стали. Старею я. Против прежнего совсем работать не могу.
      И тут вдруг Вася, словно толкнуло его что, вперёд выступает, приказчику кланяется:
      — Дозволь мне, Иван Иваныч, попробовать.
      Поглядел на него приказчик, усмехнулся:
      — Ну и смел же ты, парень. Да смелость сказывают, города берёт. Коли старые мастера отказываются — попробуй. Не то разгневается барин на всю деревню, всем нам тогда плохо придётся.
      Вышел Вася от приказчика, идёт домой, думу думает: «Какой же это цветок, которого никто на свете не видывал?».
      И стал он по лесам и лугам ходить, цветы всякие разглядывать, травы да листики рассматривать. Хочется ему такой цветок найти, с которого можно бы чашу резать. Да всё не встречается такого.
      Вот раз приходит он вечером домой, грустный, усталый.
      Лёг на лавку, а сам ворочается с боку на бок. Не спится ему, не лежится.
      — Ты, Вася, чего не спишь? — с печки дед спрашивает.
      — Всё думаю, дедушка. Где бы такой цветок увидать, какой ещё ни одному человеку на земле не встречался?
      А дед вздыхает:
      — Ох, парень, неладное ты задумал. Этак
      ты ещё к горной хозяйке в гости отправишься.
      — К какой горной хозяйке, дедушка? — Вася спрашивает.
      Сел дед на печке, ноги свесил.
      — Слушай, Вася, никогда я тебе этого не рассказывал, мал ты ещё был. А сегодня расскажу. Говорили старики, что живёт в наших горах девушка-красавица — горная хозяйка. Она всеми камнями распоряжается. Глубоко в горах есть у неё свой сад. И деревья и травы в этом саду диковинные, все из камней разноцветных. А посреди сада каменный цветок из красного граната: листья у него изумрудные, а в середине день и ночь огонь горит.
      — Вот бы этот цветок увидеть! — Вася шепчет.
      А дед Игнат говорит:
      — Что ты, дитятко! Да ведь кто к горной хозяйке в сад попадёт, того она век не выпустит. У неё, говорят, уж не один десяток мастеров в горы заманён, на её работе сидит.
      — А на какой работе, дедушка? — Вася спрашивает.
      — По её заказу из камня всякие хитрые поделки да уборы режут. И на этом так мудро учатся камень обрабатывать, как нам с тобой и во сне не снилось.
      — Вот бы мне туда в науку! — шепчет Вася. Вздохнул раз-другой, примолк — видно, заснул, наконец, на своей лавке.
      А утром глядит дед — нет Васи в избе. Покликал его старик, поискал кругом — нету. На улицу вышел, ребят спросил — никто не видал.
      И вдруг ровно осенило старика:
      — Уж не за каменным ли цветком он ушёл?
      Охнул дед Игнат и заплакал:
      — Типун бы мне, старому, на язык! Сам своего внучонка на гибель отправил. И зачем я ему эти сказки рассказывал?
      А Вася рано утром как вышел из родного домика, так и направился в самую дальнюю шахту.
      «Не я буду, — думает, — а проберусь в сад к горной хозяйке. Погляжу, какие у неё цветы растут. А вернусь домой — такую чашу барину вырежу, каких никто не видал. Себя с дедушкой на свободу выкуплю».
      Спустился он глубоко под землю и пошёл по шахте.
      Шёл, шёл и устал.
      Сел на камень передохнуть и глаза на миг закрыл...
      А как открыл их — не узнал, где и находится.
      Расступилась перед ним чёрная земля, исчезли стены шахты.
      Золотым светом всё залито. Кругом поднимаются деревья диковинные, колышутся травы изумрудные, а посреди поляны стоит красавица-девушка. Платье на ней зелёное, красной медью отливает, в косах ленты красно-зелёные, а на лбу венчик изумрудный стоит. И сияние вокруг неё, словно вся она насквозь светится.
      Замер Вася на месте, а девушка спрашивает:
      — Не меня ли ты ищешь в подземном царстве?
      Шагнул Вася девушке навстречу:
      — Ты — горная хозяйка?
      — Да, я — отвечала девушка.
      — Мне про тебя дедушка рассказывал. Я каменный цветок твой поглядеть хочу.
      А девушка улыбается:
      — Знаю, всё знаю. А не боишься ты?
      — Чего? Из горы не выпустишь?
      — Отчего не выпущу? Дорога открыта, иди, куда хочешь. Только от меня люди сами уходить не хотят. А если и уйдут — опять ко мне возвращаются.
      — Ничего я не боюсь, — отвечает Вася. — Одно прошу — покажи мне свой цветок каменный.
      — Ну, хорошо, — говорит девушка, — коли ты так просишь — пойдём.
      И повела его по поляне, в глубь своего сада волшебного.
      Стоят деревья, как столбы мраморные разноцветные. Горят на них рубины, алмазы, бирюза сверкает, золотые топазы, словно капли, блестят.
      По траве змейки огненные бегают, и светло от них, как от солнышка.
      Видит Вася — под деревьями посреди сада кусты стоят, и поднимается над ними один цветок громадный — алый.
      Внутри его словно огонёк горит, и каждый лепесток своим светом светится.
      Не видал Вася никогда таких цветов на земле. Стоит, глаз с него не сводит. А девушка смеётся:
      — Ну, как, сможешь ты такой цветок из камня вырезать? Я тебе любых камней дам. Только хватит ли у тебя умения?
      Вася только кудрями тряхнул:
      — Давай камень. Попробую!
      И остался Вася у горной хозяйки.
     
      * * *
     
      Ищет Васю дед Игнат, ищут ребята-товарищи. Ходят по шахтам, кличут, в самые глубокие ямы спускаются, под всеми завалами роют — не найдут ли хоть следов его.
      Нет Васи, и следов его не видно.
      Закручинился старый дед Игнат:
      — Погиб, знать, парнишка. Попал в сад к горной хозяйке.
      А приказчик каждый день прибегает.
      — Где Вася? Когда вернётся? Скоро срок кончается, барин чашу потребует, что ему посылать будем?
     
      * * *
     
      А Вася у горной хозяйки в подземном царстве живёт.
      Каких только камней в этом царстве нет! Какие только вещи невиданные из них сделать можно!
      Ходит Вася по каменному саду, на диковинные растения любуется. А после идёт в тот уголок, что ему хозяйка отвела, перед каменной глыбой садится и режет её. Делает он каменную чашу — точь-в-точь как цветок гранатовый.
      Горные мастера подходят к нему, учат, показывают, как листики завернуть, да как бутоны раскрыть. Смотрит Вася на их искусство, а сам свой разум, своё уменье да смекалку в дело вкладывает. И выходит у него чаша невиданной красоты.
      Горная хозяйка к нему каждый день заходит и спрашивает:
      — Ну, как, мастер? Не думаешь ли совсем у меня остаться? Оставайся! Дам тебе камней для работы сколько хочешь, только землю и людей забудь.
      А Вася работает и молчит. «Сделаю, — думает, — чашу, и домой. Многому я тут выучился и заказ барина теперь исполняю. Себя с дедушкой на волю выкуплю. А тут оставаться — это что ж? На горную хозяйку уборы готовить, чтоб она тут по своим подземельям в них гуляла только самой себе на радость? Нет, не годится!».
      Месяц идёт, и второй, и третий, как Вася в подземном царстве живёт. Вот и готова чаша.
      Стоит она на поляне, рядом с цветком гранатовым. Обступили её горные мастера-резчики, нахвалиться работой не могут.
      Не отличить никому, который цветок сам в саду вырос, а который Вася-мастер сделал.
      Вот и сама горная хозяйка подходит.
      — Ну, — говорит, — похвастай своим искусством.
      Поглядела она на цветок, губу закусила.
      — Да, вижу, ошиблась я. Не думала, что ты своим умением всех моих мастеров выше. Что ж, я своё слово держу. Коли хочешь — иди обратно на землю. Только это чудо, что ты сделал, я тебе с собой унести не позволю. Чашу свою тут оставь, в расплату за обучение. А коли решишь остаться — лучшим мастером-резчиком тебя в своём царстве сделаю. Выбирай.
      Поклонился ей Вася:
      — За науку спасибо. На многое я тут насмотрелся, многому выучился. А только шёл я сюда не затем, чтобы всю жизнь под землёй оставаться и тебе служить. Хозяев у нас на земле довольно. Я на волю хочу. Хорошо у тебя, да каменное всё, неживое. А у нас на земле и ветерок веет, и птицы поют. Цветы мёдом пахнут, солнышко жаркое... Люблю я землю. Хоть и с пустыми руками, а должен я домой вернуться. Видел я твой цветок и вторую чашу сумею теперь вырезать. А оставаться мне не с руки.
      Засмеялась горная хозяйка, всё лицо у неё просветлело. Взяла она каменную чашу, Васе подаёт:
      — Молодец, парень. Верно решил. Испытать я тебя хотела. Бери свою работу с собой. Столько ты трудился, что и без моей помощи теперь лучшим мастером будешь. Иди да помни — никому не сказывай, что ты у горной хозяйки был. Не поверят тебе люди.
      И вмиг словно пропало всё. Погас свет. Кругом темно стало. Озирается Вася и видит — сидит он на камне у выхода из старой шахты, а на земле перед ним каменная чаша стоит — невиданной красоты цветок алый.
      Поднял Вася чашу обеими руками, понёс домой.
      Бегут ребята по деревне, кричат:
      — Вася вернулся! Вася вернулся!
      Вмиг весть и до деда и до приказчика дошла. Спешат оба ему навстречу.
      А Вася прошёл в свою избу и чашу на стол ставит. Кинулся он деду на шею.
      — Дедушка, — говорит, — гляди-ка, что я вырезал.
      — Да где ты был, дитятко? — дед Игнат спрашивает, а у самого руки от радости трясутся, из глаз слёзы капают.
      — Был я, дедушка, у дальних мастеров в обучении, — говорит Вася.
      — Что ж это за мастера? Видно, не нашим чета, — рабочие кругом шепчут. Старые резчики Васину работу разглядывают, дивятся, приказчик себя не помнит от радости — не обманул Вася, будет что послать барину к сроку.
      Завернули алую чашу, уложили в ящик и барину в Москву на руках понесли.
      Долго ли, коротко ли шли посыльные, а доставили в сохранности драгоценную поклажу.
      Созвал барин друзей. Раскрывает перед ними Васину работу.
      — Ну, — говорит, — у кого из вас такие искусные мастера найдутся?
      Молчат гости, слов не находят. Ни у кого из них такой чаши на заводах не сделают.
      Осталась каменная чаша в Москве у барина. Сотни людей на неё любоваться приезжали.
      А Васе с дедушкой Игнатом выслал барин из Москвы вольную.
      И стали Вася с Игнатом первыми вольными мастерами.
     
     
      СЕМЬ СИМЕОНОВ
     
      В маленькой избушке на лесной опушке жили-были старик со старухой. Жили-поживали, хлеб с солью жевали. И вот, долго ли, коротко ли, родилось у них сразу семь сыновей.
      Семь сыновей — все как один: голос в голос, волос в волос, одного от другого самим родителям не отличить.
      — Как, старуха, назовём сыновей-то? — спрашивает старик. А старуха отвечает:
      Да уж надо, старик, всех одним именем назвать. Видишь, какие они: голос в голос, волос в волос, пусть уж и зовутся одинаково.
      И назвали братьев Симеонами.
      Растут семь Симеонов не по дням, а по часам. Послал их отец поле пахать.
      Вышли братья на поле, принялись за работу — любо смотреть, какие они сильные да умелые.
      Случилось в ту пору ехать краем поля царю. Видит он — пашут землю семеро ребят. Все, как один, сильные, все, как один, рослые, красивые, голос в голос, волос в волос, одного от другого не отличишь.
      Остановил царь карету.
      — Эй слуги, приведите ко мне семерых пареньков, что поле пашут.
      Сбегали слуги на поле, привели семерых братьев.
      Стоят семь Симеонов перед царём,, улыбаются, а царь спрашивает:
      — Кто вы такие, ребята? Откуда родом? Как зовут?
      Отвечают семь Симеонов:
      — Нас, ваше величество, семь братьев, семь Симеонов, окрай поля живём, отцову землю пашем.
      Понравились братья царю.
      — Хочу я, — говорит, — взять вас с собой. Будете у меня во дворце жить, мои поручения исполнять. Согласны?
      — Коли родители отпустят, то согласны, — отвечают Симеоны.
      Понравилось и это царю. Велел он позвать старика со старухой. Объявил им свою волю:
      — Возьму ваших сыновей во дворец, станут они у меня жить, мои поручения исполнять.
      Кланяются старик со старухой, а царь посадил пареньков с собой в карету и привёз во дворец.
      Привёз и спрашивает:
      — Чему каждый из вас учиться хочет? Какому ремеслу?
      Первый брат и говорит:
      — Я, ваше величество, хочу кузнецом стать. Научусь кузнечному ремеслу и выкую железный столб в двадцать сажен вышины.
      — Хорошо, — говорит царь, — будь кузнецом. А ты?
      Отвечает второй брат:
      — Я, ваше величество, землекопом хочу стать. Выкует мой брат столб, а я его в землю врою.
      — И то ладно, — царь отвечает, — будь землекопом. А третий?
      — Хочу я хитрой наукой заняться, — третий брат говорит, — хочу научиться такие трубки делать, чтобы через них далеко-далеко видно было.
      Смеётся царь:
      — Ишь ты, ловкий какой! Ну, ладно,
      учись!
      — А я, ваше величество, — четвёртый говорит, — хочу плотником стать, корабельным мастером. Буду корабли строить.
      — Что же, дело хорошее, — соглашается царь, — будь плотником.
      Тут пятый Симеон вперёд выступает:
      — Позвольте мне, ваше величество научиться кораблями управлять, чтобы ходили они по воде во всякую бурю и не тонули.
      — Ладно, будь по-твоему, — царь отвечает, — мореходы везде пригодятся.
      — А я, ваше величество, — шестой Симеон говорит, — хочу научиться всякие хитрые винтики делать. Вот, к примеру, хочу такой винтик выдумать, чтобы повернул его — и корабль под воду ушёл, повернул другой раз — и корабль опять из-под воды наверх выплыл.
      Удивился царь:
      — Да разве такое бывает? Разве ты под водой проживёшь? Ведь ты, чай, не рыба!
      — Да уж позвольте, ваше величество, — шестой брат просит, — авось и научусь, и придумаю.
      Почесал царь бороду:
      — Ну ладно, учись, чему задумал.
      Повернулся царь к седьмому брату:
      — А ты, последышек, что задумал?
      — А я, — говорит седьмой Симеон, — хочу хитроумную науку одолеть — зверей всяким штукам обучать, чтоб они слова моего слушались и по слову мне разные вещи подавали и, куда пошлю, чтоб ходили. А потом буду этими штуками людей веселить.
      — Такому делу и обучиться нельзя! — говорит царь.
      — Научусь, ваше величество, только разрешите.
      — Разрешаю, — царь говорит. — Отпускаю вас в науку к моим мастерам и даю вам сроку пять лет.
      Поклонились братья царю и пошли к мастерам учиться каждый своему ремеслу.
      Проходит пять лет. Зовёт царь братьев к себе.
      — Ну, молодцы, одолели ли науку?
      — Одолели, ваше величество, — отвечают братья.
      — А ну-ка покажите мне ваше искусство.
      ВыШи братья на двор, а царь из окна смотрит.
      Подошёл первый брат к наковальне, схватил железный брус, стал своим молотом орудовать — и выковал железный столб в двадцать сажен высотой. Не успел столб остыть, как второй брат за лопату схватился. Царь только чихнуть успел, а столб уже в землю врыт, чуть не до неба достаёт. Тут подходит третий брат к царскому окошку, показывает диковинную трубу со стёклами.
      — Вот, — говорит, — ваше величество, — в эту трубку я за тридевять земель всё увижу.
      Влез он на столб, трубку к глазам приставил и говорит:
      — Вижу я тридевятое царство, тридесятое государство. Лежит оно за морями, за лесами. И города в нём, и сёла. А в столице трёхъярусный дворец стоит, деревянной резьбой разукрашен. И сидит у окошка царевна — Елена Прекрасная