НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

Коржиков В. Мы идём на Кубу. Иллюстрации - Генрих Вальк. - 1981

Виталий Титович Коржиков
«Волны словно кенгуру. Мы идём на Кубу».
Иллюстрации - Генрих Вальк. - 1981 г.


DJVU


PEKЛAMA Заказать почтой 500 советских радиоспектаклей на 9-ти DVD. Подробности...

Выставлен на продажу домен
mp3-kniga.ru
Обращаться: r01.ru
(аукцион доменов)



 

 

Сделал и прислал Кайдалов Анатолий.
_____________________

 

Скачать текст «Мы идём на Кубу»
в формате .txt с буквой Ё - RAR

 

      Виталий Титович Коржиков
      МЫ ИДЁМ НА КУБУ
     
     
      Две повести («Мы идём на Кубу» и «Волны словно кенгуру») о плавании советских моряков в дальние страны на Кубу, в Японию, Америку, Индию, о встречах с интересными людьми, о морских приключениях, участником которых был сам автор.
     
     
      КАРТЫ
     
      Я и штурман шагали в пароходство. За навигационными картами. Без этих карт в плавание не пустишься. По ним штурманы в океане прокладывают маршрут, путь проверяют.
      Весело. Весна. Сопки над городом светятся зеленью. Пушистые, словно только что проросли из-под земли.
      Идём, поглядываем в сверкающие витрины на своё отражение. Витрины подмигивают: сразу видно, люди на Кубу отправляются. И небо морем пропахло, а за пятками, кажется, шелестят волны: скорей, скорей! Сейчас получим карты — и в море.
      Штурман вошёл в пароходство, а я задержался на улице: купить значки. Кубинцам в подарок.
      Подошёл к киоску, в котором сидела старушка, а за стеклом сверкали десятки значков. С одного смотрел маленький Ленин, на другом значке пролетал спутник, на третьем — футболист бил ногой по мячу. Подал я киоскёрше деньги, говорю:
      — Полсотни значков. Самых лучших!
      — Сколько? — удивилась старушка.
      — Полсотни, — повторил я. — Мне для кубинцев.
      — А-а, — заулыбалась она и стала заворачивать покупку в бумагу. — Ну, и мой подарок тогда прихватите!
      Отколола от своей жакетки значок. На нём светилась сопка, по синему морю плыл белый пароходик. А внизу поблёскивали буквы: «Владивосток». Завернула его вместе со всеми значками и кивнула мне:
      — Счастливого плавания!
      Иду я к пароходству, словно ветерок подгоняет. Кажется, сейчас буду прикалывать кубинцам значки. Даже смуглые лица вижу перед собой. Словно уже на Кубу попал. Сейчас заберём карты и — прощай, Владивосток!
      Я взбежал по лестнице, отворил дверь в навигационный отдел, а там уже сотни карт приготовлены, в рулоны свёрнуты. Ну и ну! Неужели всё это нам?
      Нагрузились мы и пошли. Целые океаны под мышками несём! Миновали всего квартал, а у меня уже лоб повлажнел и в глазах волны загуляли. Пришлось отдохнуть.
      Тут-то я и почувствовал: далеко ещё до Кубы. Пока карты несёшь, и то пот прошибает. А попробуй-ка океан переплыви!
     
     
      РУССКИЙ ЛЕС
     
      Наконец-то наш пароход заговорил! Над трубой развевался клуб пара и летело: бу-у-у! На Кубу-у-у!
      Мы выбирали толстый буксирный трос. Мокрый конец скользил, едва не вырываясь из рук.
      — Быстрей шевелись! — покрикивал боцман.
      — Раз, два — взяли! — дружно кричали мы и тянули трос изо всех сил.
      Но вот на палубу улёгся последний виток. Пароход вдыхал летящий морской ветер, трубил и выходил в открытое море, навстречу непроглядной ночи.
      — Баста, теперь можно спать! — сказал боцман и сбросил рукавицы.
      Я скинул робу, поплескался в душе и отправился в каюту. Мимо иллюминатора шелестели волны, встречный ветер надувал шторку, как парус.
      Я забрался на койку, отвернулся к переборке. Попробовал уснуть, но не смог — всё казалось мне, что рядом покачиваются пальмы, слышится чужой говор. Лежу и не верю, что это я через океан на Кубу плыву.
      Вдруг что-то ударилось о стекло, затрепыхалось и как закричит: «Чив-чив!» Я вскочил, высунулся в иллюминатор. Прямо за бортом в луче света носилась птица. На неё замахивались волны, били брызгами. А ветер заламывал ей крылья.
      Но вот птица извернулась и уселась на трубу вентилятора против меня. Села, встряхнулась и склонила набок голову. Клюв крепкий, чуть изогнутый, и лапки короткие. Неужто кедровка? Как же её занесло сюда? Ведь живёт-то она в тайге, лущит кедровые орехи, там ей и дом и столовая. А зачем в море забралась? Куда плывёт? Пожелал я ей счастливого плавания и улёгся спать.
      Утром я вышел на палубу и зажмурился от света. Впереди уже поднималось солнце, и пароход подталкивал его носом, как дельфин мяч. Волны были красными, будто играли угольками. И пахло лесом. Свежим, сосновым. Пароход весь так и светился от белых досок. Они поскрипывали, золотились от жёлтых смолистых капель.
      Крепок русский лес. Везде нужен. В глубине земли поддерживает своды шахт. Во Вьетнаме поднимаются города — плывёт и туда наш лес. В Японии строят новые дома, делают игрушки — и к её берегам буксиры тянут багряные лесные сигары. Колышутся на зелёных волнах, сверкают золотыми чешуйками могучие брёвна. Дышат силой, горят здоровым румянцем. В дело просятся. Всякому доброму делу наш лес опора. Плывут по всему океану добрые лесные запахи.
      Вот и кедровка, видно, решила, что попала в лес. А может, срубили дерево, на котором жила. Ищет она его и летит за лесным запахом. Через Тихий океан, в Америку, к самой Кубе.
     
     
      НОЧНАЯ ВАХТА
     
      Весь день мы шли в липком, солоноватом тумане, к вечеру вынырнули из пролива — судно взлетело на огромную волну, вокруг загрохотал океан.
      А ночью меня подняли на вахту.
      Сонный, я покачивался, натыкаясь на стол и на переборки. Надел ватник, ушанку и влез в сапоги.
      Такое дело — вперёдсмотрящий: нужно идти на бак!
      Я вывалился за дверь и вдруг пропал в темноте. Сам себя потерял. Ни рук, ни ног не видно. Вокруг одна мокрая темень. Я вытянул вперёд руки и вдруг на что-то наткнулся.
      — Кто? — крикнул я.
      И тут же нащупал мокрую железную стойку, за которой лежали доски. Я наугад ухватился за леер, подтянулся вверх и, согнувшись, побежал по доскам вперёд. Ноги скользили и разъезжались.
      Неожиданно пароход качнуло. Я потерял равновесие и полетел вбок, к самому борту. Ещё миг — и я вылечу в воду! Я вцепился пальцами в доски и на четвереньках добрался до леера.
      Пронесло!
      Добежал я до бака — площадки на носу парохода — и ухватился за край борта. Хоть и темно, но чувствую, как пароход поехал с громадной водяной горы и врезался в новую. Меня так и окатило с головы до ног!
      Я широко расставил ноги, крепко держался, и только когда летел глубоко вниз, на секунду обрывалось сердце.
      Фуфайка набухла, рукава совсем промокли, брюки так и липли к коленкам. Я поднял воротник и стал дышать внутрь фуфайки. Ну и холодина!
      Постепенно глаза привыкли к темноте, вокруг стало видней. А может, это уже стало светло?
      Вдруг на гребне волны у самого носа парохода мелькнули какие-то палки и верёвки. Неужто рыбацкая сеть? Я сунул в губы свисток и свистнул два раза. Но разве кто-нибудь услышит в этой кутерьме!
      На счастье, судно, летевшее с громадной скоростью, прошло сбоку от сети. Ещё немного — и намотали бы сеть на винт!
      После этого мне вроде даже теплее стало.
      Стою я, внимательно вглядываюсь в океан. И тут меня кто-то хлопнул по плечу. Оглянулся я, а это мой напарник Рослый. Сутулится на ветру после тепла.
      — Замёрз? — кричит он. — Беги в рубку, отогреешься! Побежал я в рубку, сбросил с себя мокрую фуфайку, вытер лицо, руки и огляделся. Мерно постукивали часы, и таинственно сверкал фосфорический компас. Заложив за спину руки, у окна прохаживался старший штурман. Я спросил:
      — Можно стать за руль?
      — Пока не нужно. Видишь — авторулевой ведёт. Из угла рубки вдруг раздался хриплый голос:
      — Твоё дело теперь — ведро, швабра! Штанины повыше да за приборочку!
      На корточках, прислонясь к стенке спиной и попыхивая
      папироской, сидел боцман. В стёганке, в ватных брюках — застудился в Арктике. Не спится, видно, старому в такую погоду.
      Я взял ведро и пошёл в душевую за водой. В коридоре сонно светили лампы. Будто устали за ночь. Постучал я по дороге повару Иванычу: пора, мол, вставать.
      — Ага, ага, слышу! — вскочил он и зашаркал ногами, отыскивая тапки.
      Я постучал и уборщицам.
      — Ох, неужто вставать? — спросила одна из них и протяжно зевнула.
      — Вставать, вставать! — стукнул я ещё разок и побежал за водой.
     
     
      БОЧКА
     
      Неожиданно с бака донёсся резкий свисток. Потом гулкий удар в борт и крик. Боцман бросился на бак. Я кинул швабру и следом за ним. Захлопали двери, застучали сапогами матросы. Сзади бежал кок Иваныч, натягивал рукавицы и кричал:
      — На кого налетели? Кого ударили?
      Клубы тумана катились по палубе, ничего не видать. Сбежались на бак и видим: Рослый свесился через борт.
      — Что там? — испугался боцман. Рослый повернулся к нам:
      — Бензиновой бочкой в борт ударило! Чёрт знает откуда вынырнула!
      — «Откуда, откуда»! — съязвил боцман. — Небось во сне у бабушки пироги ел!
      Мы перегнулись через борт: нет ли пробоины. Железная бочка хоть и мала по сравнению с пароходом, а на большой скорости так двинет в борт, что только знай беду расхлёбывай, дыры латай!
      Судно привстало над чёрной глыбой. Над ватерлинией вид
      нелась лёгкая ссадина. Все облегчённо вздохнули. А бочка кружилась вдалеке, словно не могла опомниться от удара.
      — А ведь ерунда! — как бы оправдался Рослый.
      — В море ерунды не бывает! — сердито сказал боцман. — Из-за ерунды и тонут!
      — Вот шуму наделала! — сказал кок Иваныч, снял рукавицы и достал пачку с папиросами.
      — Я уж думал, не на мину ли налетели, — сказал боцман. — Мало ли что здесь может ещё оказаться! Я в войну всякого насмотрелся.
      Кок Иваныч махнул папиросой:
      — С Камчатки откуда-нибудь принесло. — Он вместе с боцманом проплавал почти полжизни, с ним поседел на море и знал толк в морских делах.
      — Скорей всего, рыбаков шторм прихватил, — сказал Рослый. — Вон какая зыбь из Берингова моря идёт.
      Это верно. Рыбаков мы встречали часто. Как-то даже вынырнули от нас совсем недалеко. Маленькое судёнышко зарывалось в пену, валилось с боку на бок, а иногда волна наваливалась на него и вдавливала в воду чуть не по мачту. Не мудрено, если у них бочку укатило. Океан и не то уносит!
      Боцман ещё раз взглянул на ссадину, потом вдруг посмотрел на кока и удивился:
      — Слушай, а ты чего здесь? Кормить нас кто будет? Иваныч повернулся, и его белый колпак растворился в тумане, словно в клубах кухонного пара.
     
     
      В ТУМАНЕ
     
      Много дней судно шло в холодном тумане. Над палубой круглые сутки хрипели протяжные гудки. Надоело качаться в этой мгле. Ничего не видно, словно тебе шапку на глаза нахлобучили.
      Как-то вечером я поднялся в штурманскую рубку. Помощник капитана достал новую карту, постучал по ней карандашом:
      — Вот, брат, к Америке подбираемся!
      Вот так да! Я выбежал на палубу, посмотрел — никакой Америки не видать, сплошная темнота.
      Но вскоре слева подул тёплый береговой ветер. Мы повернули на юг и пошли вдоль американского берега.
      Я прибежал в каюту, растолкал Рослого:
      — Америка!
      Но он только повернулся на другой бок: какая там Америка, если человек хочет спать! Бросился я к боцману, тот поднялся, выглянул в иллюминатор и сонно махнул рукой:
      — Где ж тут увидишь в тумане? — Потом сел на койку, провёл ладонью по глазам и качнул белой головой: — Двадцать лет я её не видел! С самой войны... — И снова лёг спать.
      А я долго ещё не мог уснуть. Шутка ли — океан прошли, Америка рядом! Мне всё не верилось, что я увижу её.
      Задремал я только в полночь. А когда проснулся, бросился на палубу смотреть Америку. А её, как назло, всё не было видно. Зато слева, работая всеми лучами, как большими вёслами, к нам по прозрачной воде быстро гребло громадное солнце. А в ясном небе розовели облачка, будто плыли вслед за нами от Владивостока и теперь тоже вынырнули из тумана.
     
     
      ЧЕРЕПАШЬЯ ЭСКАДРА
     
      Мы с Рослым стояли на баке и смотрели за борт — соскучились после штормов по ясной воде. Пароход резал волны, и в синей глубине, словно в стекле, желтели веточки морской травы.
      — А воздух, воздух какой! — сказал Рослый. — Век бы в каюту не заходил!
      Рядом, откуда ни возьмись, появился боцман.
      — А тебя что, кто-нибудь в каюту гонит? — спросил он. — Я могу дать работы, хоть до утра здесь дыши!
      И в самом деле: выдал нам по ведру, бухнул в них по пачке стироли и показал на грузовые стрелы:
      — Чтоб к вечеру блестело!
      Мы уселись на стрелы верхом, обхватили коленями их железные шеи, привязали бечёвкой вёдра впереди и почувствовали себя как настоящие наездники. В уши бубнил солнечный ветерок. Рослый курил папироску, и дым по ветру залетал за плечо.
      Мы драили изо всех сил. Шеи у железных скакунов постепенно становились ярко-жёлтыми, а наши спины — мокрыми. Рослый то и дело оглядывался на меня, поправлял берет и снова налегал на работу. А я поглядывал на него и подмигивал: кто кого обскачет!
      Мы словно летели наперегонки друг с другом и с морем.
      Впереди нас вспарывали зелёную воду дельфины, а по бокам, вылетая из-под борта, вспыхивали крыльями стаи летучих рыб.
      Вдруг Рослый перегнулся через борт и замахал рукой.
      — Сюда, сюда! Тортила! — почти зашипел он. — Во какая! И ещё одна! Гляди, гляди!
      — Чего глядеть-то? Какая Тортила?
      Я подошёл к нему. Прямо у борта на волнах покачивалась громадная черепаха. Жёлтый панцирь то погружался в воду, то выныривал. А сзади гребли лапками маленькие черепа-шата. Целая черепашья эскадра.
      — Стой! Куда лезешь под пароход! — крикнул Рослый. Черепаха перестала грести и удивлённо выставила голову: кто это, мол, кричит ей? Высунули голову и маленькие черепашки. Волна отбросила их от судна, но черепашки бросились снова вперёд. Старая бывалая Тортила осталась в стороне. Недоумевая, она глядела, как маленькие неразумные черепашата лезли прямо на пароход и отлетали от него.
      — Ну и громадина! — удивился Рослый. — На такой бандуре верхом можно океан переплыть. Поднял парус и жми!
      Пароход прошёл мимо черепашьей эскадры. Маленький храбрый черепашонок двинулся было следом, но тут же отстал.
     
     
      ПУСТЬ СВЕТЯТ ЯРЧЕ
     
      Дельфиньи спины то и дело мелькали впереди. В лицо нам бил ветер. Мы красили, а пароход всё приближался к берегу. Сквозь дымку уже голубели горы Калифорнии с пальмами на склонах. В синеве колебались рыбацкие шхунки. Светлые, лёгкие. Рослый поглядывал на берег, на лодки и насвистывал мексиканскую песню.
      Тут за спиной весело крикнул боцман:
      — Ну, как дела? Работаем?
      — Работаем!
      — Добро!
      Боцман поманил меня пальцем и показал на берег:
      — Видишь?
      — Вижу.
      — А серп и молот видишь? — Боцман показал на трубу парохода.
      — Вижу.
      — Хватай чистоль, суконку. И надраить так, чтоб на всю Америку светило! Ясно?
      Добро! Забрался я на трубу, сел на подвеску. Океан вокруг раскинулся синий-синий. А я у него на самой макушке. Стал суконкой изо всех сил герб натирать. Что ни минута, всё ярче он горит, словно огонь изнутри пробивается. Солнце мне всеми лучами помогает.
      Вдруг от берега к нам белое пятнышко покатилось. Шхун-ка. Приплясывает на волне, в голубой воде отражается. Мачты все белые. Когда совсем подошла к нам, к её борту подбежали люди, сорвали с головы сомбреро и стали махать. А один мальчишка, весь чёрный, забрался на бак и кричит:
      — Салюд, совьетико!
      А сам приплясывает и рубашкой над головой, как флагом, размахивает.
      Только вдруг на шхунке распахнулась дверь рубки и на порог вышел человек. Заспанный, заросший весь, даже мне видно, борода колючками. Подошёл он к рыбакам, одного тряхнул за плечо, на другого посмотрел исподлобья. А на негритёнка как прикрикнет и хлопнул ладонью о поручень. Хозяин!
      Разошлись рыбаки по местам. Шхунка развернулась и стала уходить. Грустно, тихо. На волну приподнимается, словно оглядывается.
      Долго сверху она мне виделась. И уже издали рассмотрел я, как над кормой вскинулись вверх несколько сомбреро. Обрадовался я. Значит, видят нас. Стал ещё крепче герб драить. Пусть ярче горит. Пусть на все океаны наши серп и молот светят!
     
     
      «ГОВОРИТ КУБА ЛИБРЕ!»
     
      На палубе появился наш радист Володя, посмотрел на всех и торжественно сказал:
      — Скоро ждите важное сообщение!
      Зашёл я в каюту, а тут из динамика как зазвенит чей-то голос по-испански:
      — Говорит Куба либре! Говорит Куба либре! Свободная территория Америки!
      И зарокотал «Марш 26 июля».
      Я открыл дверь, чтобы всем было слышно. Но радио рокотало во всех каютах, и по судну словно шагали тысячи ног. И хотя я не понимал, о чём говорили, но чувствовал: Гавана недалеко.
      Пароход шёл вдоль Америки, но шёл он уже под кубинский марш. Мы слушали радио. А Володя ходил радостный от каюты к каюте и тоже напевал «Смелее, кубинцы».
     
     
      И ЕЩЁ ОДНО ОБЪЯВЛЕНИЕ
     
      Перед закатом солнца радио снова заговорило Володиным голосом. На этот раз совсем торжественно:
      — Внимание, внимание! Сегодня вечером мы подходим к Панамскому каналу. Это один из самых больших в мире каналов. Строили его пятьдесят лет. Шли сюда рабочие из разных стран, трудились за гроши. Индейцы и негры, итальянцы и французы, немцы и англичане... — Неожиданно Володя остановился, спросил кого-то: — Что-что?
      В рубке был кто-то ещё. В микрофон вдруг откашлялся боцман.
      — Все, в общем, вкалывали...
      — Не вкалывали, а работали, — поправил Володя.
      — Ну, не вкалывали, а работали, всё равно горб на чужого дядю гнули.
      — Иваныч, в радиорубке не разговаривают, — с досадой сказал Володя и после паузы продолжал: — В болотах и тропических лесах строители погибали от лихорадки. От хищников и москитов. Пятьдесят лет пробивались они сквозь эти скалы...
      — А говоришь, не вкалывали! — вмешался снова Иваныч. — Сам бы попробовал. Такую махину сработали! Ты вот не забудь сказать, что земля панамская, а канал прибрали к рукам американцы.. .
      — Иваныч! — взорвался Володя. — Ты же не даёшь говорить!
      — Так мы с тобой одно и то же говорим! Только я знаки препинания и ударения крепче ставлю.
      Володя зашелестел бумагой и сказал:
      — Объявление окончено. Вечером подходим к Панаме.
     
     
      ПАНАМА
     
      Поздно вечером на горизонте заколыхались голубые лучи. С каждым часом они становились ярче. Мы встали у борта и с волнением смотрели вперёд.
      Перед нами была Центральная Америка! Панама!
      Лица от неонового зарева стали у нас бледно-голубыми. Огни в городе мерцали, отражались в воде, и над видневшимися уже тропическими зарослями фосфорились звёзды и горела луна. Всё было настолько необычно и таинственно, что не хотелось идти спать. Когда ещё увидишь такое!
      Спал я, мне кажется, совсем немного и прогнулся от крика и шума. Едва выбежав на палубу, я увидел стаи клювастых птиц. Они ныряли в розовую воду, а вынырнув, кричали и трясли головой, заглатывая рыбу. Под клювами у них раздувались большие влажные мешки.
      Я сразу узнал их, хотя никогда и не видел: пеликаны! Они летали от берега к заливу, туда и обратно, проносясь под большим мостом. А мост, колоссальный, железный, протянулся от берега к берегу, и за ним буйствовал пальмовый лес. Сквозь лес проталкивалось солнце. Оно только что ушло из Атлантического океана и теперь по каналу пробиралось в Тихий.
      Здесь самое узкое место между двумя Америками — Северной и Южной. Вот и прорыли канал, чтобы не обходить вокруг громадного материка.
      Я так засмотрелся на всё это, что не заметил, как сзади подошёл Рослый. Под мышкой у него были флаги — наш и американский.
      — Любуешься? — сказал он и положил мне руку на плечо. — А капитан сказал, к нам высадится американская команда.
      — Зачем? — удивился я.
      — Будут охранять нас, чтобы мы с тобой не напали на Соединённые Штаты!
      Он подошёл к мачте, и через минуту флаги зашелестели на штоке. Американский выше. В знак уважения. Такой закон.
      Скоро по заливу потянулись к нам два катера. По воде катились от них алые ровные волны и разлетались пеликаны.
      На ближнем катере были солдаты. Едва катер прижался к правому борту, солдаты один за другим стали прыгать к нам на трап. Ловко так, с носочка на носок! У всех пилотки набок, все в жёлтых костюмах, ну прямо спелые бананчики! А брюки отутюжены — кажется, так и режут воздух. Сверкают чёрные туфли. Руки загорелые. Молодцы парни!
      Только вот странно — ни один не поздоровался!
      Солдаты поднялись на палубу и выстроились на корме. Раз, два, три, четыре... двадцать человек. И все, как один. Двадцать носов вверх. Двадцать дубинок слева. Двадцать пистолетов в кобуре справа. Капрал развернул длинный список, прочитал какой-то приказ и развёл солдат по постам. Будто взял пароход под стражу. Опечатали радиостанцию, в машинном поставили часового. Даже у капитана на мостике караул стоит!
      Скоро и второй катер подошёл к нам. С него на судно поднимались смуглые панамские швартовщики в жёлтых робах. У каждого на куртке квадратная нашивка со штампом: «Кампания Панамского канала». Панамцы бежали по трапу и кричали:
      — Салюд, совьетико!
      А один похлопал меня по спине и спрашивает по-русски:
      — Как дела, помаленьку?
      Весело стало на палубе. Панамцы на солдат внимания не обращают, курят сигары, рассматривают нас, пританцовывают, напевают. Дела ждут.
      Наш пароход двинулся к каналу. Заколыхалась вокруг алая вода. Навстречу нам понеслись лодки и глиссеры с людьми в синих, жёлтых и зелёных купальниках. На воде вдоль берегов закачались гнёзда из тонких палочек. В гнёздах захлопали розовыми крыльями самые настоящие фламинго. Посмотреть бы на всё это поближе!
      Пароход между тем шёл под громадный высокий мост. Но наши мачты казались нам ещё выше!
      — Прячь головы, братцы! — закричал Рослый и пригнулся.
      — Наверное, раздвижной, — сказал кто-то и на всякий случай втянул голову в плечи.
      Когда мы подошли ближе, стало видно, что мост высоко над мачтами. Пароход нырнул под него, и вдруг вверху что-то загрохотало. Мы вскинули головы. Это высоко-высоко над нами пронёсся автомобиль из Южной Америки в Северную. За ним второй.
      Через минуту мост остался за спиной. И мы пошли по каналу между двумя берегами.
      С обеих сторон шлюза по рельсам подкатились к нам маленькие тепловозики, одинаковые и аккуратненькие, как игрушки. Панамцы тотчас притушили сигары, сунули их в карманы, забегали по палубе, подавая на берег тросы. Негры на берегу ловко подхватили концы, прикрепили их к тепловозам, и те, как два коня в упряжке, быстро потянули нас вперёд по каналу. Из Тихого океана в Атлантический.
     
     
      СКУЛЬПТОР
     
      Рослый любил заниматься лепкой. В каюте на столе у него лежала коробка с пластилином. Что, бывало, ни приметит интересное, сразу к коробке бросается. Увидели мы днём черепаху — вечером у него в каюте такая же, только пластилиновая, с тумбочки глазки на нас таращит. А рядом другие фигурки — чёрный дельфин, зелёная акула.
      Пока шли каналом, Рослый времени не терял — балагурил со швартовщиками и внимательно так присматривался к солдатам. Видно, запомнить старался, кто как выглядит. Обошёл капрала несколько раз, осмотрел его иронически, словно прицеливался. Потом вдруг щёлкнул пальцами и нырнул в коридор. Капрал подозрительно покосился вслед. Мы тоже переглянулись: что это он задумал?
      Вернулся Рослый с коробкой пластилина в руках. Уселся на брус, а мы расположились вокруг. Подошли и панамцы. Даже солдаты приглядываться стали.
      Рослый достал из коробки жёлтый брусок пластилина, но, подумав, положил его на место. Вытащил коричневый, поманил пальцем одного из панамцев, весёлого такого толстяка, присмотрелся к нему и стал мять пластилин.
      Вот показалась голова. Все посмотрели на пластилин, потом на толстяка: похоже! Вот появилось туловище, вот крепкие рабочие руки, а в правой руке молоток. Через минуту на голове у человека закрасовалось широкое сомбреро, а в углу рта — маленькая сигара. Рослый поднял фигурку и показал её всем.
      — Ну как, похоже?
      Панамцы придвинулись, загудели:
      — Буэно! Хорошо, браво!
      Они стали хохотать и показывать пальцами на толстяка:
      — Это ты, ты!
      Толстяк и не собирался отказываться, он гордо ударил себя в грудь кулаком:
      — Я!
      Рослый снял с фигурки сомбреро, помял его и через минуту надел на голову пластилиновому панамцу пилотку. Все переглянулись. Из молотка он сделал дубинку и прицепил её человечку сбоку. Из сигары вылепил маленький пистолет. Потом он вытянул человечка, как резину, и на широкой ладони Рослого оказался маленький худощавый солдат.
      Панамцы снова зашумели, засмеялись. А толстяк замахал руками:
      — Нет, не я, не я! — И кивнул на капрала: — Он, он!
      — Ну, нет, тот не такой, — ухмыльнулся Рослый и достал кусок белого пластилина. Он помял его в ладонях и, поглядывая на капрала, стал лепить.
      Вот появился белый нахмуренный лоб. Вот появились брови...
      Капрал прошёл мцмо, будто ничего не заметил, но тут же подтянулся, важно выгнул грудь — красавец!
      И у Рослого фигурка выкатила грудь. Будто сама себе очень понравилась! Того и гляди, сейчас начнёт всеми командовать: «Томми! Тедди!»
      Тут уж и солдаты, свободные от постов, стали подходить поближе, из-за спины заглядывать.
      Но вот Рослый размахнулся фигуркой, шлёпнул о палубу и подмигнул:
      — Хватит!
      Пароход подходил к отвесным горам. Начинались тропические леса. Нужно посмотреть!
     
     
      СКВОЗЬ ДЖУНГЛИ
     
      Я побежал на мостик. Оттуда всё видней.
      Канал быстро сужался. Казалось, горы вот-вот стиснут наш пароход.
      Сверху с шумом летели водопады, но они не давали прохлады. От духоты запотели даже скалы. Майка на мне промокла, хоть выжимай. Правду говорил боцман: здорово здесь пришлось строителям «повкалывать». Такую махину прорубить!
      Слева, на выступе горы, в честь строителей канала высилась бронзовая памятная доска. На ней были изображены двое рабочих: один поднимал молот, а второй рубил киркой скалу. С бронзовых фигур струился пот, словно это были живые люди и не переставали работать до сих пор.
      Вдруг откуда-то послышалось:
      Бу-ух! Бу-ух!
      Или мне показалось?
      Нет, снова:
      Бу-ух! Бу-ух!
      Скалы расступились, и я увидел впереди, у заболоченного берега канала, чёрную баржу, на которой работало несколько панамцев. Мокрые их спины сверкали под ослепительным солнцем, как зеркала. Рабочие поднимали и опускали на тросе какую-то кувалду, а внизу, рядом с баржей, по колено в грязи копошились негры. Наверное, расчищали канал. На барже трепыхал красный флажок: «Опасно!» Наш пароход прошёл мимо баржи, негры оглянулись, посмотрели нам вслед и снова принялись за свою унылую работу.
      Вскоре баржа пропала из виду, а справа от канала показался и медленно потянулся перед нами удивительный цветной городок. Пароход двигался словно по одной из его улиц, и все городские шумы сбегались к нам. На ветру трепыхали своими широкими листьями банановые пальмы, оглушительно трещали попугайчики, с шелестом катились по сверкающему асфальту цветные автомобили. И совсем, казалось бы, рядом, под навесами домов, сидели, наблюдая за нами, люди в белых костюмах.
      Хотел было я всё это сфотографировать, но, пока сбегал в каюту за аппаратом, городок уже остался позади, а впереди раскинулось большое озеро, со всех сторон окружённое буйным, непроходимым лесом.
      Джунгли. Я много про них читал, видел их в кино. На экране среди лиан клубились змеи, ревели хищники. Теперь джунгли были рядом.
      Я с волнением вглядывался. Вот-вот, казалось, покажутся звери. Но из зарослей, как удавы, выползали реки. Корневища деревьев опускались прямо в воду.
      Рядом со мной стоял американец, солдат. Руки у него рабочие, лицо симпатичное, простое. Думаю: можно и заговорить с ним.
      — А крокодилы здесь есть? — спрашиваю я его, как умею, по-английски.
      — Есть крокодилы, аллигаторы!
      Хотелось мне ещё у него кое-что спросить, но тут впереди снова послышались удары: бу-ух! Бу-ух! — и показалась ещё одна баржа и рядом с ней негры. Стоят в крокодильем болоте, гнутся, грязь вычерпывают и что-то кирками долбят. А на барже красный флажок качается: «Опасно!»
      Ничего, думаю, они ещё поймут, что не годится под красным флагом на хозяев гнуть спину.
     
     
      ПРИВЕТ, ГАВАНА!
     
      Пароход всё двигался по каналу. Я стоял на корме, а рядом со мной сидел на поручнях толстый панамец-швартовщик, тот самый, которого Рослый лепил. Он курил толстую сигару, мурлыкал какую-то забавную песенку и в такт ей покачивался.
      Как только подходили к нам тепловозики, панамец прятал в карман сигару, надевал рукавицы и тянул со всеми мани-лу — толстый канат. Мускулы у него вздувались, как у штангиста. Он расторопно двигался, кричал, шумел. А кончив дело, снова торжественно доставал сигару и важно курил.
      На этот раз он вынул из кармана газету, развернул её и стал просматривать. К нам подошли другие швартовщики.
      — Американская? — спросил я, показывая на газету.
      — Но! Нет! — загудели швартовщики. — Панамская! Но — янки!
      А толстяк, отложив газету, вдруг спросил у меня:
      — Пароход идёт на Кубу?
      — В Гавану, — ответил я.
      — О! Гавана — хорошо! Фидель молодец! Салюд Фиделю! — зашумели швартовщики.
      Вот и кончился канал. Впереди уже зарокотал Атлантический океан, показалось Карибское море, и к нашему борту заторопились два катера. Подошли они к пароходу, на один молча спустились солдаты, а на второй стали шумно сходить панамцы. Они что-то кричали, даже пели. Толстяк спускался последним. Прежде чем встать на трап, он поднял руку и потряс в воздухе сигарой: — Салюд, Гавана!
     
     
      ЗДРАВСТВУЙТЕ, ТОВАРИЩИ!
     
      Днём справа по борту сверкнула жёлтая полоска кубинской земли, но идти было ещё далеко. К вечеру в незнакомых звёздах над Кубой загорелся один, потом второй маячок. Значит, завтра будем в Гаване.
      Я побежал к себе в каюту. Надо было приготовиться к встрече с кубинцами. Нагладил брюки и рубашку, вытащил из чемодана значки и, захватив матрац, отправился спать на палубу. Чтобы не проспать Гавану.
      Улёгся, уснул. И кажется, тотчас же открыл глаза. Будто и не спал! Прямо передо мной в утреннее небо поднимались небоскрёбы. Виднелись маленькие улочки с белыми, будто из сахарных кубиков, домиками. В глубине города среди пальм возвышался купол уже знакомого мне по фотографиям Капитолия. С набережной махал нам рукой негр в военном.
      Гавана!
      Я вспомнил, что мне заступать на вахту, быстро оделся и только закрепил на рукаве красную повязку, как услышал голос боцмана:
      — Трап, трап подавай!
      К нам подходил лёгкий кубинский катер, и на нём стояли настоящие барбудос! Я опустил трап. Быстро и немного торжественно к нам поднялись несколько человек. Они протягивали руки и улыбались:
      — Буэнос, камарадос! Здравствуйте, товарищи! Навстречу им вышел наш капитан и сразу повёл их в кают-компанию. Один из барбудос, самый молодой, положил мне руку на плечо — такая, видно, у них привычка — и стал рядом, на пост. Он был в синей форме с лёгкими погончиками, на голове — оливковый берет, а на боку — кобура. Вокруг нас сразу собралось полкоманды.
      Пароход медленно двигался по бухте, и справа от нас проходили всё новые дома, площади, поднимались башни.
      Молодой кубинец обвёл их рукой, будто открывал нам город, и гордо сказал:
      — Хабана.
      Так кубинцы называют Гавану. Кто-то спросил:
      — А где Фидель? Парень развёл руками:
      — Но компрендо... Не понимаю.. .
      — Фидель где? Там, там или там? — показал Иваныч-боцман на разные дома.
      — А! — заулыбался парень и закивал головой. — Компрендо! Понял, понял! Там! — и он показал туда, где поднимался купол Капитолия.
      — А ты Фиделя видел?
      — Си! Да! — торжественно качнул головой парень. — В Сьерра-Маэстре! И он похлопал рукой по кобуре. Потом расстегнул её, достал пистолет и, вытащив обойму с патронами, протянул пистолет мне. Пистолет был новенький, но всё же пахнул порохом.
      — А ну-ка, дай посмотреть! — сразу протянулось к нему несколько рук. Каждому хотелось подержать пистолет, который побывал в боях, в Сьерра-Маэстре.
      Иваныч-боцман взял его у меня, взвесил на ладони, повернул и посмотрел на клеймо. USA. США. Американский. Видно, в бою добыт.
      — Ты Батисту бах-бах? — Боцман двинул пистолет вперёд, будто в кого-то стрелял.
      — Си! — Парень засмеялся и кивнул головой. Потом взял пистолет, вставил внутрь обойму и, положив его в кобуру, щёлкнул застёжкой.
      Наш пароход подошёл к берегу. На причале стояли десятки грузчиков. Они курили большие сигары, размахивали сомбреро и куртками. За дричалом поднималось большое здание элеватора. На его стене громадными чёрными буквами было написано: «Патриа о муэрте!» — «Родина или смерть!»
     
     
      СУВЕНИР
     
      Как только мы пришвартовались, трап заскрипел и закачался — это вверх побежали грузчики. Чёрные, коричневые, белые. Они расходились по трюмам, взбирались на краны, приплясывали. Казалось, наш пароход превратился в маленькую смуглую Кубу. Я ещё не сходил на берег, но чувствовал себя так, будто уже ходил по Гаване.
      Из кают-компании вышли кубинцы, те, что прибыли к нам на катере. Один из них нёс большой портрет Ленина — подарок капитана.
      Моя вахта уже кончалась. Дай-ка и я, подумал, сделаю подарок моему товарищу по вахте! Вытащил из кармана значок, на котором был Ленин, и приколол к гимнастёрке молодого кубинца.
      — О, мучо грасиа, большое спасибо! Эстэ гранд сувенир! Это очень большой сувенир! — Он пожал мне руку и заторопился на катер, на который уже спускались его товарищи.
      А меня окружили грузчики, они загудели и стали тянуть ко мне руки коричневые, белые, чёрные.
      — О, сувенир! Ленин сувенир!
      Я достал несколько значков, и они мигом исчезли. А ко мне уже снова тянулись руки. Что поделаешь? Я вытащил ещё несколько значков, но и они исчезли в ту же секунду.
      А грузчики между тем всё больше теснили меня и кричали:
      — Ми, ми! Мне, мне!
      Я раздал последние значки и оставил только один. «Подарю какому-нибудь пионеру», — решил я. Но грузчики не отставали от меня.
      — Нет, — сказал я и спрятал руки в карманы, — это для пионера! Вас много, а значок один.
      Тогда один толстый грузчик крикнул что-то и бросился кого-то искать. Все повернули за ним головы и вдруг молча расступились.
      Толстяк, пыхтя и отдуваясь, вёл за руку высокого седого мужчину.
      — Ему! — закричали все.
      — Почему? — удивился я и сказал, как кубинцы: — Но компрендо! Не понимаю.
      Толстяк взял меня за руку и показал на берег:
      — Видишь?
      Там стоял ржавый чёрный пароход.
      — Это Батиста барко! Батистовский пароход. Он хотел ночью пробраться к нам! А этот человек первым бросился в бой, первым взобрался на судно! Он пионер! Он — коммунист! Он был с Фиделем в Сьерра-Маэстре и на Плая-Хи-рон. Он ранен! Ему! Компрендо?
      Нет, всё-таки мне хотелось отдать значок пионеру... Тогда все закричали этому человеку:
      — Доставай документ!
      Мужчина смутился, но по лицу видно было, что ему хотелось получить значок с Лениным. И он достал завёрнутую в целлофан книжицу. Внутри была маленькая жёлтая фотокарточка. На ней мужчина был настоящим бородатым барбу-до, с длинными волосами и в берете...
      Я достал значок, приколол мужчине к рубахе, и он поклонился:
      — Грасиа, мучо грасиа!
      Грузчики хлопали в ладоши, улыбались. И я тоже улыбался.
     
     
      И ЕЩЁ ОДИН ЗНАЧОК
     
      А один значок я всё-таки спрятал. Тот самый, который подарила старушка киоскёрша. На нём по голубой эмали плыл белый теплоход и поднимались владивостокские сопки. Синел океан, внизу было написано сверкающими буквами: «Владивосток». Значок хранился у меня в кармане пиджака. Если увижу Фиделя, приколю ему на гимнастёрку. Пусть у него тоже будет кусочек нашего океана, наших сопок, нашей тайги.
     
     
      ПРОФЕССОР
     
      На палубе то грохотало «вира!» — и связки досок плыли вверх, то «майна!» — и они, поскрипывая, опускались на причал. Внизу кричали кубинцы, укладывая доски на грузовики.
      Но вот по небу поплыли громадные тучи. Грузчики с тревогой стали посматривать вверх. Тучи взвалились на небоскреб, столкнулись — и раздался оглушительный грохот. Грузчики бросились врассыпную, как будто молнии били им под самые пятки. Сверкающие капли стали бомбить землю, площадь, пароход. Грузчики забились на палубу под навес и шумно отряхивались.
      Я открыл иллюминатор. В каюту сразу же влетели брызги и хлынул свежий пахучий воздух.
      Вдруг раздался стук и осторожно приоткрылась дверь. Сначала в каюту просунулась рука с дымящейся сигарой, потом показалась голова с усиками, и, наконец, на пороге появился толстый грузчик, тот самый, что требовал значок для своего друга.
      — Буэнос, амигос! Здравствуйте, друзья!
      Он бросил у дверей мокрое сомбреро, шагнул в каюту и протянул руку мне и Рослому, который отдыхал на своей койке.
      За иллюминатором грохнуло. Толстяк надул щёки, затряс головой и выкрикнул какое-то рокочущее слово, наверное «гром». Затем обвёл глазами каюту, подошёл к белой стенке-переборке и ткнул в неё пальцем:
      — Эстэ эс бланко!
      Что это он? Не нравится ему, что ли? Толстяк подошёл к чёрному столу и хлопнул по нему ладонью так, что он чуть не треснул:
      — Эстэ эс негро!
      Чего он в самом деле хочет? Но толстяк всё никак не мог успокоиться. Он подошёл к книжной полке, вытащил том Маршака в красном переплёте и сунул мне под самый нос.
      — Эстэ эс рохо! — Он весело выпучил глаза и спросил: — Компрендо?
      Я замотал головой:
      — Но компрендо!
      Тогда толстяк ударил себя кулаком в груды
      — Я — Франциско! Компрендо?
      — Да! — кивнул я. — Компрендо. Ты — Франциско! Толстяк обрадовался, выкатил глаза и показал на них пальцами:
      — Охос! Комирендо?
      — Компрендо. Глаза!
      Франциско схватил себя за коричневые уши так, что они чуть не оторвались... Всё понятно! Глаза, уши. Он вдруг успокоился, хитро уставился на меня и, показывая на мои глаза, спросил:
      — Это?
      — Охос!
      — Это? — Он показал на нос.
      — Парис! — сказал я.
      Франциско снова схватил том Маршака, захлопал красной обложкой.
      — Эстэ рохо! — Он показал на свои красные губы. — И эстэ рохо, высунул язык, — эстэ рохо! Компрендо?
      — Компрендо! Рохо — красное! — выпалил я и показал на красную майку Рослого. — И эстэ рохо!
      Тут Франциско вдруг подскочил, как футбольный мяч, выбежал за дверь, и через минуту его голос уже гудел на палубе. Он что-то рассказывал, выпучив глаза, показывая на меня пальцем, а грузчики иронически улыбались: «Неправда!» Тогда Франциско прибежал в каюту, схватил меня за руку и потащил на палубу. Грузчики окружили нас. Франциско поискал вокруг себя,что бы мне показать. Потом ткнул на небо:
      — Эстэ?
      — Бланко! — выпалил я наугад.
      Он показал на красный флаг на мачте.
      — Рохо, — сказал я. Это я знал.
      — Эстэ? — показал он на свои глаза.
      — Охос.
      Кубинцы изумлённо закачали головами, а Франциско хлопнул меня по плечу.
      — Профессор! Гранд профессор!
      Я засмеялся и хлопнул по плечу его.
      — Это ты профессор. Ты меня учил.
      Он выкатил могучую грудь, важно похлопал себя по ней и произнёс целую речь, из которой я понял, что он учитель, учит ниньос — маленьких детей, а летом помогает разгружать суда. И он сделал движение, словно взвалил на спину доску. Ведь из этих досок будут строить для его ниньос школы!
      — И я — ниньо? — засмеялся я.
      — Но, ту — профессор! Ту гранд профессор! Тебя надо наградить.
      Тут Франциско схватился за голову, вспомнил про сомбреро, и мы снова пошли в каюту.
      — Ты кушал пинью? — спросил меня Франциско.
      — Нет, — ответил я. — Что за пинья?
      Франциско довольно зажмурился, взял сомбреро и сказал:
      — До завтра!
      Полночи я простоял на вахте. А утром, едва проснулся, уловил ароматный, сочный запах.
      — Твой кореш приходил, пинью принёс, — ухмыльнулся Рослый.
      Я вскочил. На столе лежал свёрток. А из него, похожий на громадную кедровую шишку, выглядывал ананас. Сверху торчал зелёный чубчик острых листьев. Ананас-то я пробовал! Только не знал, что по-кубински он называется «пинья».
      Вскоре в каюте появился Франциско. Он вытащил из кармана громадный нож, отсек одним взмахом чубчик, потом разрезал пинью на куски, выбрал самый большой и протянул мне. И мы принялись уписывать награду за мои профессорские успехи в учёбе.
     
     
      КУДА ЕДЕТ НАШ ЛЕС
     
      — В выходной посмотрите, куда едет ваш лес, посмотрите всю Гавану! сказал нам Франциско и в воскресенье появился на пароходе в новой белой рубашке, в узких длинных туфлях.
      Мы с Рослым надели белые костюмы. Франциско оглядел нас и хлопнул в ладоши:
      — Муй, буэнос! Молодцы, ребята!
      Мы спустились на причал. Франциско поговорил с шофёром, возившим из порта лес, мы взобрались на машину с досками и помчались вдоль набережной.
      Справа ветерком дышал на нас океан. От горизонта к берегу катились белые лёгкие барашки. Слева до самого неба, сверкая окнами, поднимались небоскрёбы. Франциско обнимал нас за плечи и что-то напевал.
      Мы проехали сквозь длинный тоннель, промчались мимо зенитной батареи и затормозили у красивого городка. Хорош городок! Дома, как разноцветные кубики, чистые дорожки, цветы и много всякой зелени. А посреди квартала большой двухэтажный дом.
      — Моя новая школа! — сказал Франциско.
      Только мы спрыгнули с машины, как сразу нас окружила толпа смуглых ребятишек.
      — Руссо, руссо! — кричали они, хватая нас за руки, но Франциско потянул нас в школу. Он застучал каблуками по лестнице, побежал по коридору, распахивая дверь за дверью. Настоящий парад дверей устроил.
      Заглянули мы в один класс, а там ребятишки снуют, садятся за новенькие столы, вертятся, каждый сучок разглядывают.
      — Всем места хватит, — успокаивает их Франциско. — Всем.
      Столы и скамейки пахли лесом — нашим, дальневосточным. Погладили мы столы, помахали ребятам и пошли вниз.
      Вышли из школы, обошли её вокруг, видим — штабеля досок поднимаются.
      Рослый мне говорит:
      — Покажем им, на что ещё наш лес годится!
      Взяли доску покрепче, положили её поперёк других, уселись по краям и давай качаться. Отталкиваемся, вверх подлетаем. А Рослый кричит:
      — Выше, чтоб Москву видно было!
      Тут и мальчишки по-нашему несколько досок положили и давай летать вверх-вниз. Глазёнки от страха закрывают, а сами смеются, кричат:
      — Више! Више!
      Отправились мы к автобусной остановке, оглядываемся, а сзади курчавые головы так и взлетают, так и взлетают. Мы довольны: и лес наш в дело идёт, и наше лесное веселье на Кубе пригодилось!
     
     
      В АКВАРИУМЕ
     
      — Бас! Бас! — закричал Франциско и припустил вперёд. К остановке подкатил голубой автобус, мы вскочили в него
      и уселись на свободные места.
      — Куда едем? — спросил я у Рослого.
      — А я знаю? — пожал он плечами. — Спроси у Франциско. Франциско прислушался к нашему разговору и, будто понимая по-русски, закивал головой.
      — Аквариум! — закричал он на весь автобус. — Мучес пескадос! Много рыб! — и показал ладонью, как рыба прошивает воду.
      На берегу океана показалось большое здание. На стенах были нарисованы рыбы. Мы догадались, что это аквариум, вышли из автобуса и направились к зданию.
      Прошли мы во двор и словно оказались на дне весёлого моря. Дорожки морским песком посыпаны. Со всех сторон из-за стёкол глядят на нас удивлённо цветные рыбы. Непонятно, кто кого здесь рассматривает: мы их или они нас. Рты раскрывают, глаза выпучили, как толпа чудаков на базаре.
      Остановился я, смотрю: прямо напротив меня пристали к стеклу две голубые рыбины с жёлтыми полосами, словно бы вырезанными из луны. Не рыбы, а попугаи! А вот к другому стеклу важно подплыла маленькая рыбёшка, надулась, стала круглой и распустила шипы, как ёжик. Франциско остановился возле неё, тоже надувает щёки, хохочет, пальцем тычет. Потом выкатил глаза и сделал страшное лицо. Рыба отвернулась и уплыла. Франциско потянул нас к другому стеклу. Из глубины прямо к нам приближалась акула. Она подошла, прислонила к стеклу страшную зубастую морду и вдруг юркнула в другой угол. Франциско забежал с обратной стороны и давай гнать её. Сквозь стекло кажется, что он вместе с акулой в воде, словно забрался прямо в аквариум. А Рослый с другого конца кричит:
      — Братцы, сюда! Во какая! — и разводит руки.
      В бассейне плавает акула-молот. Рыло у неё, как самый настоящий молоток, хоть сваи забивай! Нырнёт акула вниз и снова вверх рвётся. Выпрыгнуть хочет. Злится, поди. Людей вокруг много, а не ухватишь.
      Рядом в водоёме дельфины носятся. Головы поднимают, вглядываются, потому что прямо за аквариумом берег океана. Видно, слышат они рокот, по вольной воде тоскуют. Мне их даже жаль стало. Дельфину простор нужен...
      Хоть с океана и дул свежий ветер, жара наступила невыносимая. Пошли мы напиться. Подали нам в буфете апельсиновый сок, а в стаканы бросили глыбки льда. Плавают они в стакане, как айсберги. Сидим, через соломинку сок потягиваем, а Франциско уже опять нас торопит:
      — Скорей! Гавана большая! Муй гранде! Всё посмотреть надо! — и радостно размахивает руками.
     
     
      В ГАВАНСКОМ НЕБЕ
     
      День перевалил на вторую половину, мы уже успели объездить, наверно, с пол-Гаваны, а Франциско вёз нас ещё к какой-то башне, с которой видно всю Гавану сразу.
      По широким гранитным плитам мы прошли через площадь и остановились у ступеней огромной башни, как лилипуты у толстой подошвы великана. Вот и знакомая трибуна, с которой выступает Фидель. А рядом памятник большелобому человеку.
      — Монумент Хосе Марти! Гранд революсионарио, гранд поэта! — с уважением произнёс Франциско. — Великий революционер, великий поэт!
      Мы миновали трибуну, поднялись по ступеням и оказались в башне с высоченным потолком. Потом вошли в кабину лифта, пол вздрогнул, и мы почувствовали, что поднимаемся. Лифт, словно вздохнув, остановился.
      Мы вышли наружу. Вокруг нас гудел ветер. Пронеслось и потёрлось боком о башню облако. За гранитным барьером балкона во все стороны разлеталась Гавана. Широкие плиты площади, по которой мы недавно шли, казались сверху маленькими квадратиками. Возле памятника Марти двигалось едва заметное пятнышко — часовой.
      Вся Гавана волновалась, как яркое цветное море. По улицам лодочками плыли автобусы. Как многопалубные лайнеры, поднимались небоскрёбы. А за ними синело и катилось настоящее море.
      Франциско радостно смотрел на нас и говорил:
      — Теперь вы никогда не забудете Гавану!
      Мы стояли тесной кучкой на самой высокой башне, словно на капитанском мостике. Шумел ветер, летели облака. И казалось, будто мы все вместе плывём на могучем лайнере. И называется он «Гавана».
     
     
      МАРКА С ФИДЕЛЕМ КАСТРО
     
      Назавтра я снова поехал в город. Надо достать для друга марку с Фиделем. Больной из-за марок! Придёшь из плавания, а он уже бежит навстречу: «Марки привёз?» Выложу ему во Владивостоке на стол — получай, радуйся!
      Я сидел в автобусе и глядел, глядел. Со всех сторон весело кричала, сверкала и тараторила Гавана. Мальчишки с криком катили на тележках стеклянные банки с напитками. В них плавали куски арбузов, бананов, ананасов. Вода вкусно светилась. Газетчик-мулат размахивал пачкой газет и кричал:
      — «Революсион»! «Революсион»!
      Спрыгнул я у Капитолия. Подойдя к мальчишке в красной майке, который продавал воду, спросил, где можно купить марки. Мальчишка внимательно выслушал меня, развёл руками — не знаю, мол, — и стал уговаривать выпить воды. Я выпил стакан рефреско — холодной воды, а ко мне подбежал другой малыш с газетами в руках. Он тоже выпил стаканчик рефреско и потянул меня за рукав.
      — Руссо! Эгей! Что тебе? Я объяснил.
      — Это проблема, — сказал мальчишка, но, подумав, показал вниз по улице. — Там увидишь.
      Ещё издали я заметил магазин, в витрине которого стоял большой портрет Фиделя. Фидель, словно живой, раскуривал сигару. Я вошёл в магазин. Со стен и полок тоже смотрели разные портреты. Но марок не было. Я очень огорчился, и это, наверно, было заметно, потому что продавщица подошла ко мне и спросила, что я ищу. Я взял бумагу, нарисовал на ней марку с зубчиками, Фиделя внутри, а рядом поставил вопросительный знак. Она поняла и закивала головой.
      — Почта-телеграф, — сказала она и послала меня обратно, вверх по улице.
      Пока я добрался до площади, весь взмок от жары. Зато почту узнал сразу: на крыше фигурка человека с крылышками на ногах, а внизу, над дверью, надпись: «Почтамт». «Ну всё, — подумал я, — теперь-то уж я без марки не уйду!»
      Я не успел войти в здание: грохнул гром, рухнул дождь, и все бросились кто куда. Мальчишки с банками — под деревья, и я с ними. Разносчик газет накрылся газетой. А дождь бьёт так, что от газеты клочья летят. Всё забурлило, автобусы забрели по брюхо в воду, остановились. Вокруг реки бурлят. И молнии со всех сторон — хлоп, хлоп! Одна женщина туфельки сняла и под дерево. Хохочет. Лишь отряд милисианос шагает. Им прятаться не положено.
      Стою под деревом и думаю: «Доберусь до почтамта, целый десяток марок куплю. Ни у кого во Владивостоке таких нет!»
      Вдруг туча пропала, схлынул поток. Пошли автобусы. Газетчик снова замахал газетами. Женщина надела туфельки и отряхнула волосы. Всё вокруг задымилось паром. И даже от солнца пошёл дымок, будто оно закурило сигару.
      Перебежал я через дорогу, влетел на почтамт. А там толпа стоит, все смотрят, как с меня ручьи текут, и смеются:
      — Ну как, нравится гаванский дождь?
      «Ничего, — думаю я, — зато у меня будут марки!» Подошёл я к окошку и говорю:
      — Мне десять марок с Фиделем.
      — С Фиделем? — переспросила женщина. — Это проблема. Раскупили.
      Вот тебе и положил марки другу на стол! Десять сразу! Что же делать? Женщина посмотрела на меня с сочувствием и вдруг приложила палец ко лбу: что-то, мол, придумала! Она вышла и вернулась со старыми конвертами. Села у стола, ножницами раз-раз! — и пять марок мне протягивает. На каждой синее небо, под ним Фидель в зелёной гимнастёрке. И на каждой написано: «Победа на Плая-Хирон».
      Я так обрадовался, словно тоже одержал победу.
     
     
      ВЫСТРЕЛЫ НА УЛИЦЕ
     
      Солнце докурило свою сигару, пыхнуло напоследок и спряталось за гостиницей «Гавана либре». Только дымок ещё розовел над ним. Над гостиницей уже зажглась неоновая надпись, и я заторопился на судно. Как бы не стали беспокоиться!
      По-ночному синело небо. Спадала жара. Двери домов были открыты. Куда ни поверни голову — всюду мерцают экраны телевизоров, хоть на ходу телевизор смотри. Вон на экране барбудо шагает по зарослям, вон кто-то на дерево лезет с биноклем.
      Вышел я на тихую и темноватую улочку, через квартал — автобусная остановка, там я и сяду.
      И вдруг — бу-ух! Бух! Где-то рядом грохнул выстрел, второй. Ударила автоматная очередь, в ответ ей ещё одна. Неровная, захлёбывающаяся. Захлопали двери. По улице побежали люди. Кто-то кричит:
      — Милисиано убит! Милисиано!
      Я бросился вместе со всеми. Выскочил на перекрёсток. Пороховой дым плавает. А у дома сидит милисиано, совсем молоденький. Привалился спиной к стене, голова у него падает, по груди пятно крови растекается, а он всё силится подняться и рукой автомат нащупывает. У ног его стреляные гильзы разбросаны.
      Я взял одну и зажал в кулаке. Тёплая ещё. Попробовали парня поднять, а он уже не дышит и рука затихла. В толпе как закричат:
      — Вот что они делают, недобитые! Найти их!
      Но недобитых нигде не было. Только старушка из дома сказала, что они умчались в «макина негро», в легковой чёрной машине, и милисиано, кажется, ранил одного...
      К дому с шумом подъехал автомобиль. Сквозь толпу пробрались несколько милисианос. Отнесли товарища в машину. А у того места, где ещё виднелась кровь, стали на пост двое других. Командир расспросил обо всём старушку, и автомобиль уехал.
      Я выбрался из толпы, на остановке сел в автобус. А по дороге напряжённо вглядывался в каждую красивую машину и сжимал в руке всё ещё тёплую гильзу.
     
     
      ЧТО РАССКАЗАЛ ФРАНЦИСКО
     
      На следующий день Франциске пришёл к нам, опоясанный широким ремнём с пистолетом.
      — Вчера убили нашего товарища, — сказал он.
      — Я знаю, — сказал я. — Недобитые.
      — Добитые! — ударил ладонью по столу Франциско. — Их поймали мои ученики. Ночью, как только они подъехали к своей норе на машине.
      — На чёрной? — спросил я.
      — Си, — кивнул он. — На самой чёрной!
      Он заходил по каюте и, размахивая руками, стал рассказывать.
      Три ученика Франциско сидели на улице поздно вечером.
      Мимо них проехала чёрная машина и остановилась напротив ближнего дома.
      — «Кадиллак», — сказал негритёнок, тоже Франциско.
      — Но «кадиллак»! «Шевролет», — возразили друзья. Ребята заспорили и подошли ближе. И вдруг из машины вышли двое с автоматами. Третьего они вели под руки, рубаха у него была в крови.
      Мальчишки притаились. Люди с оружием постучали в дверь и, оглядываясь, вошли. Почему они с оружием? Почему не отвезли раненого в госпиталь? И почему оглядываются? Они чего-то боятся? Это нехорошие люди, решили ребята. Нужно что-то делать.
      Маленький Франциско бросился в народную милицию, а его друзья остались следить за домом. Чёрный «шевролет» всё стоял на улице, у подъезда. Незнакомцы в любой момент могли выйти и укатить! Франциско бежал изо всех сил. Вот он, наконец, дом с широко распахнутой дверью. В неё то и дело входили и выходили милисианос. Все были чем-то встревожены. За столом командир смотрел на карту города и строго отдавал распоряжения. Он увидел Франциско и спросил:
      — Что тебе, малыш?
      Франциско рассказал о подозрительных людях, о чёрной машине. И все разом заговорили:
      — Это они!
      Командир вызвал машину, и через несколько минут Франциско мчался уже с отрядом милисианос к дому, где прятались недобитые.
      — Их успели взять? — спросил я. — Всех недобитых?
      — Си! Мои ученики! — с гордостью ударил себя в грудь Франциско и вдруг заторопился уходить. — Надо идти. Сегодня вечером я увижу Фиделя. Он будет выступать.
      Я только позавидовал. Потом достал свой пиджак, отстегнул от него значок и говорю:
      — Передай Фиделю.
      Франциско вскинул брови, подумал и положил руку мне на плечо.
      — Ты отдашь сам. Вечером, в восемь, будь у «Гавана либре».
     
     
      НА МИТИНГ
     
      До начала митинга оставалось ещё два часа, но я уже сбежал по трапу и спустился на катер, который стоял у кормы.
      — В Гавану? — спросил старик рулевой.
      Я кивнул головой. Катер быстро пошёл к берегу. Вдали, за набережной, уже виднелась «Гавана либре», но, как только мы подошли к берегу, ближние дома заслонили её. Она словно спряталась. Я выпрыгнул на причал и крикнул старику:
      — Мучо грасиа! Большое спасибо!
      Иду и думаю, как бы не опоздать, и всё поглядываю по сторонам, нет ли такси. А тут как раз возле меня остановилась машина. Везёт мне!
      — Куда, камарад?
      — В «Гавана либре»!
      Мы проскочили по набережной, свернули на широкую улицу, и вдруг «Гавана либре» встала над самой головой. Я выбрался из машины и стал искать Франциско. У входа его не было. Тогда я открыл большую стеклянную дверь и вошёл в вестибюль с большим фонтаном, из которого прямо к потолку тянулась настоящая пальма. По большим мраморным лестницам гостиницы спускались негры, мулаты, мексиканцы в сомбреро. А Франциско не было.
      Я снова вышел на улицу и стал вглядываться в подъезжавшие автомобили. У подъезда зашумели люди, и я потерялся в толпе. Найдёшь тут друг друга! Я разволновался даже. Не встречу Франциско — вот и не попаду к Фиделю.
      — Камарад!
      Кто-то схватил меня за локоть. Оглянулся, вижу — Франциско! А рядом с ним седой мужчина. Тот самый, которому я в первый день не хотел дарить значок. Подошёл ко мне, поздоровался и повёл в зал.
     
     
      СПАСИБО, ДРУГ!
     
      За окнами уже давно загорелись звёзды, наступала ночь, а Фиделя всё не было.
      «Неужто не придёт?» — забеспокоился я, но седой мужчина улыбнулся:
      — Выше голову, мариано!
      — У него очень много дел, мучо! — сказал Франциско. — Но он обязательно придёт!
      В это время распахнулась дверь, в зал вошло несколько военных и среди них Фидель. Я бросился к нему, но опоздал — его уже обступили. Люди носились с фотоаппаратами, кругом вспыхивал магний. Фидель разговаривал, с каждым здоровался. А я за спинами даже не мог разглядеть его. И к нему не протиснешься.
      Но вот Фидель увидел моего седого знакомого и протянул обе руки. Ещё бы! В Сьерра-Маэстре вместе воевали! Знакомый что-то сказал Фиделю и кивнул в мою сторону. Я даже взмок от волнения. Фидель обернулся, поднял руку:
      — Так где же он? Давай его сюда!
      И все расступились, чтобы дать мне пройти. Фидель пожал мне руку и говорит:
      — Здравствуй!
      Крепкий Фидель, большой, только лицо у него немного усталое от работы.
      — Ну, как доплыл? Как Тихий океан? Гранде? — спросил Фидель и повёл сигарой. — Что вы привезли?
      — Доски, — сказал я, — лес. Фидель кивнул, задумался и говорит:
      — Хорошо, буэно! Спасибо, друг! Товарищам привет передай!
      А седой мужчина ему блокнот протягивает:
      — Ты морякам напиши что-нибудь!
      Взял Фидель блокнот, сощурился от дыма и стал что-то писать красивым твёрдым почерком. Написал, протянул блокнот, пожал мне руку ещё раз и собрался на трибуну.
      — Уна момент! — задержал я его и, сняв значок с пиджака, приколол ему к гимнастёрке.
      Фидель скосил глаза на значок, а на значке — сопка, голубое море и белый пароход, улыбнулся, махнул мне рукой и пошёл к трибуне. А я пробился к столу, сел, гляжу в блокнот и надпись разбираю: «Привет советским дальневосточникам. Верим в победу коммунизма в вашей стране.. .»
      Тут Фидель поднялся на трибуну и начал выступать. Долго и хорошо говорил — про Кубу, про Советский Союз, про то, что никогда не победить империалистам революцию, потому что много у неё друзей. А я всё смотрел на его грудь, на которой блестел мой значок. И море на нём голубело, как в ясную погоду, и белый пароход плыл. Много таких из Владивостока на Кубу торопятся. И на каждом — друзья.
     
     
      ПЕДРО, КОТОРЫЙ ГОВОРИЛ ПО-РУССКИ
     
      Как только кончилась разгрузка, мы стали собираться к отплытию. Прощай, Гавана!
      Гудели машины. На причале стояли грузчики, впереди всех размахивал сомбреро Франциско и кричал:
      — Приходите снова!
      Я тоже махал своему другу рукавицей и смотрел, смотрел, как исчезают вдали пальмы, Капитолий и «Гавана либре».
      На следующий день, в воскресенье, мы остановились в маленьком жарком порту Касильда. На причале блестели железные склады, за ними дымился от зноя песок, а дальше, в горах, среди зелени белел, как горка мела, городок Трини-дад.
      Я сбежал по трапу вниз. Перед нами среди сверкающей воды на сваях стояли домики. Около них на привязи толкались лодки. Пахло рыбой. Из-под единственной пальмы к нам направился могучий охранник — барбудо и махнул рукой на пляж.
      — Буэнос, амигос! — сказал он. — Сегодня доминго, воскресенье. Все на Плая! Жара!
      Делать в порту было нечего, и капитан, к нашей радости, сказал:
      — Спускайте бот! На Плая!
      Рыжий Степан, наш кладовщик, захватил мяч, мы сели в бот и поплыли к пляжу.
      Пляж был коричневым от купальщиков, как хлеб от повидла. Не утерпел я и прямо из бота — бултых в воду! И тут же вынырнул: море горячее, словно забрался в нагретую ванну. Огляделся, а в воде уже и другие. Вокруг полно ребят, прыгают, кувыркаются так, что и нам захотелось. Забрался я Степану на спину и с него — вниз. А потом Степан с меня. Тяжёлый, брызги от него во всё небо. Смотрим, и мальчишки начали по-нашему. Карабкаются друг на друга, только пятки мелькают.
      А мы давай по-другому: станем вчетвером, стул из рук сделаем, а пятый заберётся, усядется, раскачаем его и пружиной вверх. Тут полпляжа сбежалось. Никогда такого не видели. Разглядывают нас, лезут на руки, кричат:
      — Руссо, сальто!
      Полпляжа вверх тормашками полетело! Мужчины, мальчишки! Только женщины стоят посмеиваются.
      Степан принёс мяч и вверх подбросил. Я поймал его, ищу, кому бы передать дальше. А впереди кто-то как закричит:
      — Давай! Сюда давай!
      Я повернулся — никого из наших рядом нет. А тот же голос опять кричит:
      — Давай! Мне давай!
      Смотрю, кубинский мальчишка по-русски кричит и смеётся. Удивился я, бросил ему мяч и поплыл вперёд. Степан за мальчишкой погнался, а тот снова мяч мне перебросил. Я плыву и рукой вперёд его подгоняю. И дальше, дальше. Берег уже далеко.
      — Не надо дальше! — крикнул Степан. — Акулы здесь!
      У меня по ногам вдруг что-то как скользнёт! Бросился я в сторону, а это из-под ног мальчишка вынырнул.
      — Плывём обратно! — крикнул он и поманил рукой.
      Нырнул он, а я за ним, и вдруг мы оказались перед большой, натянутой до самого дна сеткой, обросшей бархатными травинками. Акулам не перебраться! Мальчишка уцепился за неё, я тоже. Тут же следом подплыл Степан. Ухватились все втроём за сетку и раскачиваемся, словно травинки. Смотрим, над головой тень мелькнула. Мяч. Вынырнули мы разом и стали мяч передавать к берегу.
      Вылезли из воды, сели на песок, а мальчишка зарылся в него, только голова и руки торчат.
      — Хорошо ты по-русски разговариваешь, — говорю я ему.
      — Нет, неважно! — поморщился он. — Если бы книги были! Всего не купишь...
      — Пойдём ко мне, у меня книг много! Он задумался. Покачал головой.
      — Сегодня нельзя. Вечером я учу стариков. Завтра я буду работать с грузчиками у вас на палубе! Встретимся. Буэно?
      — Буэно, — сказал я и спросил: — А как зовут тебя?
      — Меня зовут Педро!
     
     
      ГДЕ ЖИЛ МИСТЕР ТВИСТЕР?
     
      Наутро рядом с судном уже стояли вагоны. Грузчики вываливали из них мешки с сахаром, обхватывали петлей, и подъёмный кран переносил мешки в трюмы, где их укладывали другие грузчики. Работали быстро, будто строили под обстрелом баррикаду.
      Неожиданно мешок шлёпнулся о палубу и лопнул. Из него так и брызнули жёлтые кристаллики сахара! К мешку подлетел мальчишка, подбросил в руке клубок бечевы, ковырнул раз-другой громадной иглой — и мешок опять целёхонек! Да ведь это Педро, мой знакомый! Он воткнул иглу в залатанную рубаху и подал мне руку.
      — Здравствуй! Показывай книги!
      Я хотел его повести в каюту, но из трюма выглянул грузчик.
      — Агуа фриа! — махнул он рукой. — Холодной воды! Педро сбежал по трапу и через минуту поднялся с холодным потным ведром воды, в которой переворачивались глыбки льда и гремел черпак — консервная банка с дыркой в дне. Грузчики черпали ею из ведра, ловили ртами холодную струйку и подставляли под неё плечи.
      Напоив грузчиков, Педро пошёл со мной в каюту. Увидев полку с книгами, он так и застыл перед ней, выбирая книгу.
      — Эту! — сказал он и вытащил толстую красную книжку — том Маршака, раскрыл его и весело поехал по рисункам большими глазами. На одной странице он задержался и медленно прочитал: — «Мистер Твистер». — Он вдруг повернулся ко мне и крикнул: — Я его знаю!
      — Нет, — рассмеялся я. — Если он и был, то давным-давно умер. Ещё я был маленьким, когда читал эту книгу.
      — У нас он жил совсем недавно, — возразил Педро и стал читать: «Мистер Твистер — бывший министр, мистер Твистер — делец и банкир...» Си! закричал он весело. — Мы же все его знаем!
      Педро побежал на палубу, а через минуту вокруг него собралась толпа. Грузчики заглядывали в книгу, кричали и смеялись. Из книги на них сердито смотрел мистер Твистер и курил сигару. Вокруг него было столько цветного народа!
      — Касильда! — крикнул кто-то из грузчиков.
      — Тринидад! — крикнул другой.
      А высокий крепкий мулат важно выпустил колечко дыма и сказал:
      — Гавана!
      Педро выбрался из толпы и подошёл ко мне.
      — Видишь, все его знают, — сказал он и лукаво добавил: — Только все почему-то считают, что он жил в разных городах.. .
      — Нет. Это тот, что был в Касильде. Он не любил негров, — сказал маленький старичок негр и пожевал губами. — Очень не любил. Он первый сбежал, когда началась революция.
      — Ты думаешь, тот, что жил в Гаване, очень любил негров? — спросил высокий мулат.
      От жары сахар, просыпанный из мешка, потёк по палубе коричневой струйкой. Запахло жжёным. А спор не прекращался. Тогда на палубу спрыгнул крановщик, сердито зачерпнул из ведра банкой и поднял руку с растопыренными пальцами:
      — Чего вы спорите! И в Касильде, и в Тринидаде, и в Гаване — все они были янки! Всех их выгнали!
      — Си! — улыбнулся старик негр. — Его даже не пришлось выгонять, он убежал сам...
      — Вон туда! — сказал высокий мулат и махнул рукой за океан.
      — А теперь давайте работать! — и крановщик полез на кран.
      Педро захлопнул обложку, будто пришлёпнул сердитого Твистера, схватил ведро и побежал по трапу вниз.
     
     
      КАК СЖИГАЛИ СТРАШИЛИЩ
     
      Вечером у ворот порта остановился маленький «джип». Из него выпрыгнули Педро и толстый парень-шофёр и направились к нам.
      — Карнавал. Сегодня у нас карнавал! — сказдл Педро, а шофёр весело выбил в такт ногами: кар-на-вал.
      Мы набились в машину и поехали. Чем ближе подъезжали к городу, тем всё яснее слышалась музыка, грохот барабанов и весёлые крики.
      Едва мы сошли на главной улице, как перед нами потянулся удивительный поезд. Сотня негров бежала друг за другом, двигала взад-вперёд локтями, а рядом, на высоком помосте, сидел оркестр и отбивал ладонями по барабанам. Всюду плясали. Над толпой горели и подпрыгивали факелы. Звёзды тоже качались, загорались ярче. Их становилось всё больше, будто они разлетались из-под ладоней барабанщиков.
      — Пойдёмте на тротуар, оттуда виднее, — сказал Педро. Мы взялись за руки и начали пробираться вперёд. И вдруг с нами стало происходить что-то весёлое. Рослый толкнул меня:
      — Смотри на кока!
      Иваныч подпрыгивал и выбивал ногами чечётку. Педро показал мне на руки Рослого. Они будто барабанили по невидимому барабану. И я сам тоже почувствовал, что качаюсь из стороны в сторону.
      Вдруг барабаны загрохотали так, что у нас чуть не лопнули барабанные перепонки. Прямо на нас ехали на повозках и шагали гигантские страшилища. Один гигант был в громадном сомбреро и с громадным ножом за поясом. Другой, толстый и злой, курил сигару — целую пароходную трубу.
      — Мистер Твистер! — крикнул Педро и толкнул меня. На передней повозке торчал зубастый человек, таращил злые глаза и хватался за пистолет. Это Батиста. Рядом с ним поднимал громадный кулак фанерный янки. Все они, казалось, были готовы броситься на людей.
      Но тут вышли барбудос с автоматами и взяли их под стражу.
      — Куба — си, Куба — си, Куба — си, янки — но! — запел вдруг Педро, и все подхватили песню и двинулись к морю, освещая путь факелами.
      По дороге будто потекла огненная река. Вот море зашелестело у ног. Страшилищ сбросили на песок, и над ними началась расправа. Ко мне подбежал Педро, вложил в руку факел, и мы сунули огонь прямо в брюхо Твистеру. Рядом расправлялись с Батистой. Страшилища вспыхнули и закор-чились.
      — Янки — но! Янки — но! — кричали и плясали вокруг них люди.
      Вверху над пламенем проносились испуганные летучие мыши. Кто-то ударил по Твистеру палкой. Он злобно пыхнул искрами до неба и развалился. Шляпа его полетела в море. За ним грохнул Батиста. Пепел полетел в воду и зло зашипел. Скоро от них ничего не осталось, только сигара и шляпа Твис-тера всё ещё болтались на воде.
      — Конец! — сказал Педро и поднял выше факел.
      Мы пошли к пароходу. Сзади гремела музыка, с неба в море падали звёзды, словно добивали остатки страшилищ.
     
     
      ПОСЛЕ КАРНАВАЛА
     
      Утром стали мы с Рослым надевать ботинки, смотрим, а каблуки наполовину сточены. Иваныч-кок тоже с ботинком в руке на одной ноге подпрыгивает:
      — Братцы! Вот так натанцевались!
      После завтрака отправились мы втроём искать сапожника. Идём по улице, оглядываемся. В одном окне швейная машинка стучит — портной шьёт. Во втором — человек в белом халате кисточкой другого намыливает. Парикмахер. А сапожника нет!
      — Придётся идти в Тринидад, — сказал Рослый. — Неудобно в Россию в рваных ботинках возвращаться.
      А город белеет далеко. Иваныч прикинул расстояние и говорит:
      — Нет, я не пойду. Тебе-то что, а у меня пятьдесят человек без обеда останутся. Как-нибудь уж так до дому доберусь.
      — Я лучше обедать не стану, но пойду, — сказал Рослый.
      Повернулись мы, чтобы идти в Тринидад, а напротив, смотрим, под высокой пальмой, как под зонтиком, будка из кусков жести, и в ней сидит старичок в фартуке,в берете и молотком по ботинку колотит. Держит губами гвозди. Вытащит гвоздь, наставит и — шлёп молотком!
      — Братцы, живём! — обрадовался Рослый.
      Мы подошли к старику, а он увидел нас и поднял руку.
      — Буэнос, камарадос! — сказал он, держа гвоздик во рту. Осмотрел он наши ботинки и показывает Рослому — снимай. Взял ботинок, повертел его и спрашивает:
      — Карнавал?
      — Карнавал! — удивлённо ответил Рослый. А старик показал на кучу ботинок в углу.
      — Всё это карнавал.
      Туфли торчали так, будто всё ещё приплясывали.
      Старик отрезал кусок кожи, наложил на каблук. Стук, стук, стук. Обрезал по краям — и готово!
      Снял тогда ботинки Иваныч. Снова: стук, стук, стук, отрезал по краям и готово! Подбросил сапожник в руке ботинки, подал Иванычу — надевай!
      Потом подмигнул мне: «Давай!» Взял мой ботинок, а сам напевает «Смелее, кубинцы» и берет поправляет. Такие береты только у барбудос бывают. Наверное, был старик сапожником у барбудос. Шлёпнул он молотком несколько раз, только шляпки гвоздей сверкнули под солнцем. Вот и мои готовы.
      Надели мы ботинки, повернулись на каблуках довольные: порядок!
      — Мучо грасиа, амиго! — говорим, а он махнул молотком.
      — Буэнос, камарадос!
      Мы застучали каблуками по мостовой. А в будочке под пальмой весело откликнулся молоток. Некогда терять время. На Кубе нужны крепкие каблуки!
     
     
      МАСТЕР ХУАНИТО
     
      Вечерами, когда спадала отчаянная кубинская жара, мы отправлялись на пустырь играть в футбол. Впереди с мячом грузно шагал артельщик Степан, капитан команды. На пиджаке у него был значок флотского чемпиона по футболу. Вокруг собирались болельщики, наши и кубинцы. Мы носились что было сил, и из-под ног у нас разбегались маленькие крабишки. Они пучили из потрескавшейся земли глаза, будто тоже наблюдали за матчем. И вот однажды Степан так ударил по мячу, что он перелетел через склады, отскочил от земли и упал в воду. Мяч у нас был единственный, поэтому все мы бросились к причалу. Спускать шлюпку было долго. Прыгать в воду нельзя: бухту то и дело прорезали два острых акульих плавника. А течение уже выводило мяч прямо в океан.
      Вдруг раздался крик: «Уна момент! Моментико!» — из толпы вырвалась маленькая смуглая фигурка, юркнула в портовые ворота и бросилась к утлой лодчонке, стоявшей на берегу бухты.
      Хуанито!
      Хуанито, коричневый, как кофейный боб, появлялся у нашего парохода с рассветом. Увидев кого-нибудь из нас, он звонко кричал: «Руссо, эгей, руссо!» — и смеялся, радуясь, что знает, кто мы. Встретив нас на улице Касильды, он протягивал руку и, озорно смеясь, требовал:
      — Сувенир!
      В полдень Хуанито приходил на пирс. Он снимал рубашку, ложился животом на горячие доски, перебрасывался словом-другим с рыбаками, смотрел на море, на волнующиеся в глубине водоросли. Повалявшись так, он шёл к своей лодке.
      Лодку он сбил своими руками из старой фанеры. Это было давно. Теперь уже можно было бы утопить её или сжечь, потому что рыбаки брали его на лов в самую лучшую лодку, но Хуанито каждый день забирался в свою лодчонку и вычерпывал жестяной банкой набравшуюся за ночь воду.
      Едва мы начинали играть в футбол, Хуанито занимал своё место на пригорке. Он бегал подавать ушедший мяч. И если отдавал его Степану, кричал:
      — Счипай, можно мне играть?
      Запыхавшийся Степан удивлялся, как человеку могла прийти в голову подобная мысль.
      — Тоже мне мастер спорта нашёлся! Подрасти!
      И вот теперь мяч уплывал в океан. Степан растерянно бегал по причалу. Хуанито выводил в залив свою лодчонку. Вёсел в ней не было, и маленький кубинец грёб руками, так что мелькали смуглые локотки. Вот он выбрался из-за рыбацких лодок. Вот прошёл мимо парохода.
      И тут прямо перед ним вынырнул громадный острый плавник. Хуанито выдернул из воды руки и привстал. Акула ушла вглубь. Тогда он стал грести снова, выхватывая руки ещё быстрее.
      Акула вынырнула справа и пошла вдоль борта. Хуанито вытащил правую руку и грёб левой.
      Кто-то крикнул:
      — Брось, поворачивай!
      Но Хуанито не понимал по-русски и вообще не обращал внимания на подобные крики.
      Акула обошла лодку, сделала полукруг и, перевернувшись, юркнула под левый борт. Мальчик положил левую руку на колено и заработал правой.
      Наконец лодка поравнялась с мячом. И когда акулий плавник, на секунду взлетев вверх, снова ушёл под воду, Хуанито быстро перегнулся через борт, подхватил мяч и поднял его над собой.
      Лодчонка осела. Видно, вода заполняла её. Но Хуанито грёб уже к нам, всё так же попеременно выхватывая руки из воды. Подойдя к причалу, он бросил Степану мяч и, выпрыгнув из лодки, протянул вперёд влажную ладонь:
      — Сувенир!
      Кто-то сбегал на пароход, быстро вернулся и прикрепил к рубашке мальчика значок. На нём маленький бронзовый футболист бил ногой по бронзовому мячу. Хуанито посмотрел на него. Потом повернулся к развеселившемуся Степану, показал пальцем себе на грудь и вдруг, подмигнув ему, спросил:
      — Мастер я? А? Мастер?
      Все засмеялись. А Хуанито прыгнул в лодку и поплыл к бухточке.
      Солнце начало прятаться за океан. Вода почернела. Наступила душная ночь. Мы укладывались спать на палубе. В море стучали моторы. Это рыбаки уходили на ночной лов.
      На причале раздавался быстрый лёгкий стук: из воды выбирались и стучали клешнями мохнатые морские крабы.
      А на берегу горела лампа. Там Хуанито конопатил свою лодчонку. Он, конечно, мог уйти в море со взрослыми на самой лучшей лодке. Но он ценил старых друзей. Они не подводили его.
     
     
      ФИНИТА
     
      Рано утром на палубу прибежал Педро. В руке у него был большой кокосовый орех.
      — Всё, финита! — сказал Педро. — Последний вагон! Па палубу вышел боцман.
      — Кончаем, — подтвердил он. — Пошли за брезентами, трюм закрывать!
      Паровозик подтащил к борту последний вагон. Грузчики уложили в трюм последние мешки с сахаром и стали отбивать на них чечётку.
      — Финита!
      Педро встал около меня, посмотрел грустно, спрашивает:
      — Ты в Москве будешь?
      — Не скоро, — отвечаю я.
      Тут откуда-то появился Рослый:
      — Я скоро буду!
      — О! — обрадовался Педро. — Может быть, увидимся. Меня посылают учиться в Москву.
      Только мы закрыли трюм, сверху загрохотало:
      — Палубной команде по местам!
      Рослый побежал на бак. Ушёл боцман. Просился натягивать рукавицы Иваныч-кок. Педро протянул мне кокосовый орех. Я тряхнул его — в нём плеснуло молоко.
      — Выпьешь это за меня! — сказал Педро, пожал мне руку и сбежал вниз.
      Мы втянули на палубу последний трос. Захлопотал вокруг нас ветер. Колыхнулись на волне у берега лодки.
      И мы пошли.. .
      На берегу возле пальмы стоял и махал рукой Педро. За ним остановился могучий охранник барбудо, а из-за ворот выскочил маленький мастер Хуанито.
      Скрылся вдалеке песчаный пустырь, исчезли из виду домишки на сваях, но долго ещё под одинокой пальмой стояли три маленькие фигурки.
     
     
      ПАЛЬМА
     
      По океану пошла зыбь, нас начало качать. Похолодало. Летучие рыбы больше не попадались.
      Ночью, выйдя на палубу, посмотрел я в небо и вижу: появились уже наши звёзды. Я вернулся в каюту, закрыл иллюминатор и лёг.
      Лежу, и не спится мне что-то, всё о доме вспоминаю. Вдруг слышу шурх-шурх, что-то шуршит под головой. Что бы это такое? Крыс и мышей у нас нет. Наверное, показалось. Подумал я так и уснул.
      А ночью меня что-то по лицу защекотало. Проснулся. Го
      лова с подушки сползла. Действительно, что-то щекочет и шелестит. Встал я и включил свет. Тут Рослый вскочил и зажмурился.
      — Ты что это?
      Я отшвырнул подушку, а из-за койки выглядывает острый зелёный листочек. Заглянул я под койку, а там прямо из кокосового ореха пальмочка растёт! Выбросила в тепле два стебелька и лезет вверх. Достал я её аккуратно, чтоб не повредить, положил на ладонь, смотрю — настоящая пальма! Покачал я орех возле уха, а внутри уже не булькает. Всё паль-мочка выпила, молоком вспоилась.
      — Видишь, — говорю я Рослому, — хорошо, что не съели орех. Пальму бы съели!
      Рослый спрыгнул с койки, взял в руки пальму, поставил её аккуратно на стол.
      — Вот и Куба плывёт с нами. Только Педро не хватает. Вспомнили мы про Педро, до утра проговорили. Утром я ушёл на вахту, а Рослый остался — ему вахтить в полдень. Сыро было, туман. Продрог я после тропической жары. Вернулся к себе в каюту — и скорей к пальмочке. Смотрю, а под ней стоят пластилиновые барбудо, Педро и маленький Хуанито с мячом в руке. И машут мне на прощание.
     
     
      ЗА БОРТОМ ЧЁРНОЕ МОРЕ
     
      В тот же вечер по коридору прогромыхал боцман, крикнул: «Аврал!» — и две недели в Атлантике команда спасала сахар от волн. Мы натягивали, крепили брезенты, а ветер поднимал их с трюмов, врывался внутрь, и, казалось, под нами буянила и грызлась свора мокрых передравшихся зверей.
      А вошли в Средиземное море, Иваныч придумал нам другую работу: налил в котелки краски, заставил мазать палубу.
      И замелькали за бортом земли и острова! Пока красили правую сторону, сквозь дымку желтели африканские страны — Марокко, Алжир, а перебрались на левый борт, там уже заголубели итальянские острова — Сардиния, Сицилия. Когда же мимо Греции двинулись, совсем свернули себе шеи. Один остров минуем в завтрак. Сядем обедать — за иллюминатором уже видится второй. А начнёт Иваныч-кок ужином кормить — третий остров за кормой остаётся. А когда кончили палубу красить, оказались у Турции. Прямо как в кино.
      — Ты в Стамбуле никогда не был? — спросил меня Рослый.
      — Нет.
      — Ну, тогда смотри, запоминай...
      Издалека уже виднелись белые стены старой крепости, покрытые зубцами, а над нами поднимались башни — тонкие, как копья, с отверстиями наверху, словно дупла. Вдруг из дупла ближней башни, будто белка, выглянул человек. Выглянул и как закричит. А из соседней башни ещё один выглянул и тоже как закричит, и из третьей так же. И такой переполох поднялся, что, наверное, за Гибралтаром было слышно.
      — Это муэдзины, — рассмеялся Рослый. — Молятся. Повыше забрались, чтоб богу послышней было.
      Вскоре мы вышли из пролива и оказались, наконец, в Чёрном море. Почти вся команда вышла на палубу. Ни акул вокруг нет, ни летучих рыб, ни диковинных черепах, только вода. А все стоят у борта и смотрят: море-то своё!
     
     
      ПИОНЕРСКАЯ ПАЛЬМА
     
      Не успели мы стать в Новороссийске под выгрузку, как за воротами загрохотал барабан. Это отряд пионеров шагал к нашему пароходу. Давно я их не видел. Все в галстуках, в белых рубашках.
      Бегут, а сами так и смотрят во все глаза, не прихватили ли мы кусочек Кубы. Пробились к капитану, несколько человек вышли вперёд, переглянулись и хором как запоют:
      — Поздравляем с благополучным возвращением с героической Кубы!
      Капитан говорит:
      — Спасибо, дорогие, спасибо! — А сам повернулся ко мне и шепчет: — Ты уж займись ими, поработай. — И, показывая на меня, говорит: — Вот наш матрос вам обо всём расскажет. Я-то что! Он — другое дело. Он и Гавану всю исходил, и Фиделя видел.
      Хитрит, просто ему некогда. А мне приятно — с пионерами побуду, сам в пионерах побываю!
      Рассказал я им про Франциска, про Педро и про Фиделя рассказал.
      А тут пионеры окружили меня и спрашивают:
      — А что-нибудь кубинское есть у вас посмотреть?
      — Кое-что, — говорю, — есть.
      Привёл их к себе в каюту, вытащил из шкафа палку сахарного тростника, достал нож и отрезал кусок.
      — Пробуйте!
      Сразу несколько рук протянулось, пришлось ещё кусок дать. А потом и ещё. Так что от стебля ничего не осталось. Тут один мальчишка и говорит:
      — Дайте нож, пожалуйста...
      Смотрю, отрезал большой кусок — ив карман, а тот, что поменьше, как таблетку, за щёку. И другие ребята так сделали. Стоят, кусочки посасывают, и у каждого карман оттопырен. У каждого друг, наверно, есть. Это мне понравилось. Думаю, что бы им ещё показать, а они всё в угол смотрят, туда, где из ореха пальма растёт. Взял я орех в руку, а какая-то девчонка спрашивает:
      — Можно, я поглажу? — Провела сверху ладонью и вдруг осторожно отдёрнула руку: — Ой, песчинки! Кубинские!
      Тут все в её ладонь заглянули, а она сложила ладошку лодочкой, говорит:
      — Осторожно, не сдуйте.
      Удивился я: неужто разглядела что-то? Может, и вправду на орехе с Кубы песок завезли? Посмотрел я на ребят и говорю:
      — Ладно, берите орех себе.
      Пошла пальмочка из рук в руки — каждому хочется подержать. П все берут бережно. Ну, думаю, не пропадёт она, в хорошие руки попала.
      Попрощались с нами пионеры, сошли по трапу, построились на причале, застучал барабан, и — пошагали.
      Идёт отряд! Впереди всех — кубинская иальмочка. Как настоящий флажок колышется.
     
     
      КЕДРОВКА
     
      Через все океаны, от самого Владивостока, летела с нами кедровка. Сначала она забивалась в спасательный круг, пряталась там от ветра, а потом обжилась, приноровилась к морю не хуже чайки. Одного никак не могла привыкнуть к нашей пище, прямо сохла от голода. Долго мы не знали, чем её кормить, но вот как-то Иваныч-кок подошёл к птице, посмотрел на неё и сказал:
      — Ладно, что-нибудь придумаем.
      Отправился он в каюту и вернулся с полной горстью семечек. Семечки он возил с собой в любой рейс, а доставал их чуть ли не по праздникам. Соберутся несколько человек в каюте, достанет кок пухлый шелестящий мешочек и каждому по горсти насыплет. Посидят все, пощёлкают, как где-нибудь в селе на крылечке, родной дом вспомнят, тайгу, огороды с золотыми подсолнухами...
      Высыпал Иваныч семечки на палубу, поглядела кедровка, слетела вниз, и щёлк! щёлк! — только лузга посыпалась.
      — Ну вот видишь, говорил же, что-нибудь придумаем. Так и поплыла кедровка с нами.
      Увидел её капитан и попросил плотника сделать клетку:
      — Не годится землячке в штормы пропадать.
      А когда клетка была готова, забрал кедровку к себе в каюту. Но не неволил её и клетку всегда держал открытой. Захотела птица — вылетела. Поносилась над морем — и снова в своё жилище.
      Когда уходили мы с Кубы, думали, что кедровка останется в лесу. А она полетала-полетала — и опять в рейс со своим пароходом. Как член экипажа. А когда подходили к Кавказу и открылись нам горы, заросшие сосновыми лесами, капитан вынес клетку на палубу и сказал:
      — Тут своя земля и свой лес. Теперь-то она улетит. Насыпал ей Иваныч на прощание горсть семечек. И вправду, пощелкала их землячка, покружилась над нами и улетела. Отдал капитан плотнику клетку и говорит:
      — Не нужна она теперь, потому что птица на новом месте останется.
      — Останется, — сказал плотник. — Здесь места южные, курортные. Не то что суровая тайга.
      И верно ведь: из самых дальних концов люди стараются на Кавказ попасть. Ничего не скажешь, красиво!
      Погудели мы Кавказу на прощание, махнули флагом. И пошли вторую половину земли мерить.
      Отстоял капитан вахту, зашёл в свою каюту, смотрит, а на столе кедровка сидит, свою клетку разыскивает. Прилетела — значит, решила с нами плыть к своей зиме, к родным таёжным снегам. Не годится таёжнице засиживаться на курортах.
     
      1962-1963 гг.

 

НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

 

Яндекс.Метрика


Творческая студия БК-МТГК 2001-3001 гг. karlov@bk.ru