На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Настрои Сытина Радиоспектакли Детская библиотека





Библиотека советских детских книг
Вигдорова Ф. «Дорога в жизнь». Иллюстрации - Н. Калита. - 1954 г.

Фрида Абрамовна Вигдорова
«ДОРОГА В ЖИЗНЬ»
Иллюстрации - Н. Калита. - 1954 г.


DjVu



HAШA PEKЛAMA
Заказать почтой 500 советских радиоспектаклей на 9-ти DVD.



  BAШA БЛAГOTBOPИTEЛЬHOCTЬ
  ПOOЩPИTЬ KOПEEЧKOЙ


 

Сделал и прислал Кайдалов Анатолий.
_____________________

 

Фрида Абрамовна Вигдорова       То, что советская пропаганда всегда велась евреями непосредственно, это всем известно. Такую важную вещь, как формирование мозгов и мировоззрения у советских граждан, евреи (со своими тысячелетними идейными и религиозными традициями) отдать не могли никому. Интересно, что евреям ничего не мешало рисовать всех негативных героев именно в образе евреев. Люди Запада в советском агитпропе всегда имели характерную арменоидную внешность. Тучные коротышки с горбатыми носами и.т.п. Кроме писателей и художников были ещё и режиссёры-евреи, певцы, музыканты, композиторы. Короче говоря, после Сталина вся духовная сфера была плотно оккупирована еврейством. Но и в эпоху застоя также. На эстраде солировали Кобзоны и Пугачёвы, Райкины, Хазановы, Шифрины, Карцевы и Жванецкие. Международную обстановку освящали Зорины и Бовины.
      В результате мозги советских граждан оказались съеденными вчистую.
      Ярким примером писательской пропаганды является Фрида Абрамовна Вигдорова, та самая, благодаря записям которой весь мир смог узнать, как судили нобелевского лауреата еврея Бродского, какие нелепые вопросы ему задавали, как он отвечал. Помимо этого она автор книг о воспитании мужества и достоинства (например, «Минута тишины», «Двенадцать отважных»), а также широко известной «Повести о Зое и Шуре», написанной после войны по пересказу от имени матери погибших детей Любови Тимофеевны Космодемьянской. Далее последовали повести и романы повесть о молодой учительнице «Мой класс» (1949), «Записки учительницы» (1949), трилогия «Дорога в жизнь» (1954), «Черниговка» и «Это мой дом» (1961), посвящённые проблемам педагогики и становления личности подростка.
      Дилогия Семейное счастье (1962) и Любимая улица (1964) – книга о самых простых обыденных вещах. О девочке, девушке Саше, которая растёт, взрослеет, встречает первую любовь, становится матерью, переживает первое в жизни большое горе… Если пересказывать – то так просто и даже скучновато звучит. А если читать – то с первых же страниц этот мир захватывает тебя и не отпускает до последней точки… Их просто любишь, этих людей, которые живут, любят, уходят на войну, рожают детей, ссорятся и мирятся, мастерят детям кораблики, читают книги, сдают экзамены, поджидают друг друга на ступеньках, топят печь, разговаривают, записывают детские словечки в толстую тетрадку на память, хранят портреты любимых умерших людей в запертом ящике письменного стола… Сама жизнь, во всех её мелочах. И люди тут такие, настоящие, ответственные перед собой, с неленивой душой. На этих людей хочется быть похожим. Атмосфера очень сходная с книгами Рыбакова, Каверина, Германа. Но в то же время – другая. Более домашняя, более тёплая, семейная, что ли. Здесь много мыслей о чувствах, много души, много любви, здесь ценность семейного уюта не преуменьшается, а наоборот, спасает и помогает устоять…

 

      ОТ АВТОРА
     
      В этой книге я хочу рассказать о жизни и работе одного из героев «Педагогической поэмы» А. С. Макаренко, о Семёне Караванове, который, как и его учитель, посвятил себя воспитанию детей.
      Мне хотелось рассказать об Антоне Семёновиче Макаренко устами его ученика, его духовного сына, человека, который имеет право говорить не только о педагогических взглядах Макаренко, но и о живом человеческом его облике.
      Я попыталась также рассказать о том, как драгоценное наследство замечательного советского педагога, его взгляды, теоретические выводы, его опыт воплощаются в жизнь другим человеком и в другое время.
      Книга эта — не документальная повесть о человеке, которого вывел Антон Семёнович в «Педагогической поэме» под именем Караванова, но в основу книги положены важнейшие события его жизни.

 


СОДЕРЖАНИЕ

Вместо пролога .....3
Развал............. 5
День первый ......... 12
«Мы все командиры!».....16
«В двух-то ловчее!».....22
Поздняя гостья..........29
И снова настало утро....33
Ломать — так с умом.....39
Точка опоры.............51
Буханка.................58
«Садитесь и играйте!»...62
Встречать — хорошо!.....68
Малыши..................75
Пуговицы................79
«Ох, уж этот Глебов!»...86
«Теперь бы не удрали....92
Куры....................98
Скатерть...............105
Ушли...................112
Прямой разговор........116
Панин..................120
«У вас ничего не выйдет»...127
Значит, он жив.............133
Пионеры....................141
Что такое свобода?.........159
Семья Екатерины Ивановны...169
«К двум един...»..173
В Летнем саду.....178
Горячий день......190
Снова дома........204
Король изобретает.214
Конверт с ошибками222
Хорошие новости...226
Кукша — птица сухопутная.229
Университет на дому......238
Ганс и Эрвин.............246
Нет дружка...............254
«Хочешь быть молодцом?»..259
Наше завтра — радость!...265
Игра.....................268
«Я видел Тельмана».......280
«А что же легко на свете?»...287
Накануне.................290
Первое сентября..........296
Педологи.................299
Что они знают о детях?...307
Разгадка.................314
В вечерний час...........323
Дальше — труднее.........330
Как быть с Нарышкиным?...336
Репин велел..............341
Разговор начистоту.......348
Звонкий мячик ...........352
«И куда смотрит гороно?».360
Биография Анатолия Лиры..368
«Эй! Ты живой?»..........372
Братья Гракхи ...........384
Ещё один урок истории....393
Встреча..................398
«Хочется жить и жить!»...401
Памятный день............404
Верным путём.............408
«Пришёл проверить........413
«Он добрый?».............421
16 июня..................427
Сильнее горя.............432
На крутом повороте.......436
Снова в дороге.........442
Возьмусь ли?........446


Дорогу осилит идущий.

      ВМЕСТО ПРОЛОГА
     
      Февраль 1933 года. По календарю полагается бушевать метелям, но украинская зима нестойкая – в окно бьёт не то снег, не то дождь, и стёкла, по-осеннему мокрые, простуженным дребезжаньем отзываются на удары ветра.
      В комнате двое.
      За письменным столом – немолодой человек, одетый почти по-военному, в гимнастёрке, туго подпоясанной ремнём. Коротко остриженные волосы густо посолены сединой, твёрдо сжаты губы под короткими усами; за стёклами пенсне – зоркие глаза. Такие глаза смотрят прямо и неотступно навстречу самому трудному.
      Второй сидит с книгой напротив, на диване у стены; он много моложе, он кажется почти юношей. Что-то цыганское есть в его лице, смуглом и скуластом. Пряди чёрных волос падают на широкий лоб, чёрные брови сдвинуты, загорелые крепкие пальцы постукивают по колену в лад какому-то своему ходу мыслей. Он весь ушёл в книгу.
      Пройдёт немного времени – и человека, сидящего в этот час за письменным столом, узнает вся страна. Тысячи и тысячи людей прочтут «Педагогическую поэму», узнают и полюбят её автора и её героев.
      Антон Семёнович Макаренко. Педагог и писатель. Но прежде всего – борец. В первые годы своего существования – трудные, голодные годы – молодая Советская республика доверила ему искалеченных, обездоленных, сбившихся с пути ребят, «малолетних правонарушителей», и поручила вернуть их родине, жизни. И он сделал это. Год за годом он учился и учил других великому искусству – воспитывать и растить новых людей. Его «Поэма» – это простая и потрясающая правда о том, как ребята, с малых лет оказавшиеся на улице, во власти горя, нужды, преступления, становились настоящими людьми – людьми труда и коллектива, мужественными и счастливыми строителями нового общества. И недаром вся работа этого человека – и первый созданный им коллектив и его книга неотделимы от имени Горького, освещены дружбой и поддержкой великого человеколюбца.
      Тысячам, сотням тысяч советских людей станет дорога «Педагогическая поэма», её автор и её герои, и среди них – Семён Карабанов, ставший другом и помощником своего учителя.
      А пока… пока ещё не вышла книга. Не многие знают старшего из этих двух людей, мало кому за стенами коммуны имени Дзержинского, что неподалёку от Харькова, знаком младший. Стоит февраль 1933 года, на дворе – тёмный, ненастный вечер…
      Антон Семёнович изредка поднимает глаза от недописанной страницы. Сегодня ему не работается. Мысль, которая возникла давно, всё больше не даёт покоя. Пора принимать решение. И на этот раз, оказывается, трудно, очень трудно решить.
      Семён Карабанов. Он пришёл в колонию имени Горького одним из первых. Давно это было, двенадцать лет назад. Сейчас ему уже почти двадцать восемь. Да, не вышло из него агронома. Кончив рабфак, он пришёл в колонию и сказал решительно:
      – Хай ему с тем хлеборобством! Не могу без пацанов жить. Сколько ещё хороших хлопцев дурака валяют на свете! Раз вы, Антон Семёнович, в этом деле потрудились, так и мне можно…
      Так оно и вышло. Остался Семён в колонии и все силы души стал вкладывать в великое, человечное дело – воспитание новых людей.
      С виду он такой же, как был: богатырь, быстры и уверенны движения, те же огромные, горячие, как угли, глаза. И не только с виду. Страстность – по-прежнему главное свойство его натуры. Он и сейчас, как в юности, всякое дело делает так самозабвенно, словно от этого зависит всё, что дорого ему на свете. Разные есть воспитатели, разные учителя. Семён воспитывает не уговором, не объяснением, а собою, самой жизнью своей – не скупясь и не оглядываясь. Это хорошо, это и плохо. Надолго ли хватит человека, если он вот так, без оглядки, отдаёт себя? Да, но ведь он и берёт – у жизни, у книги, у людей, у ребят. Человек, что сидит сейчас напротив с книжкой в руках, – насколько он богаче того парнишки, каким пришёл сюда Семён двенадцать с лишним лет назад!
      Нет, не впервые заботят Антона Семёновича эти мысли. Отрадно смотреть на выращенное тобою дерево, на дом, построенный твоими руками. Ну, а если перед тобою человек, которого ты вырастил? Если ты вызвал к жизни всё хорошее, что в нём едва можно было угадать? Был бесшабашный парень, сорви-голова, вчерашний бандит. И вот он теперь – сильный, с большим сердцем и смелым разумом, облагороженный культурой, книгой. Человек, который сам воспитывает других, находит и выращивает в них лучшее, сам умеет неутомимо шлифовать грани новых характеров. Ты привык работать бок о бок с ним, чувствовать в нём надёжного помощника, ты любишь его. И вот надо с ним расстаться. Такова судьба всех отцов – разлуки не избежать…
      Антон Семёнович встал, отошёл к окну. Тихо. Коммуна спит. Ничто не мешает раздумью.
      Если пройти сейчас по коридору, тебя непременно встретит дежурный, но он ходит неслышно. Неслышно стоит и часовой у дверей дома – большого дома на опушке молодого дубового леса. Там шумит ветер, а здесь тихо, только слышен шелест, когда Семён перевернёт страницу.
      Однажды уже пришлось расставаться и с ним и с другими, которые были так же дороги. Они уезжали тогда учиться в Харьков, на рабфак, – первенцы колонии, её гордость: Карабанов, Задоров, Вершнев, Бурун… Тогда тоже было тяжело, и казалось – рана не затянется. Но она затянулась, потому что нет счастья большего, чем видеть: твои дети нашли место в жизни. Они живут, работают, идут вперёд.
      Этот вернулся, он работал вместе с тобой в коммуне. Но никогда не будет хорош тот командир, который не действует самостоятельно. Пусть он отважный, пусть у него хорошая голова на плечах, но если он не действовал на свой страх и риск, по своему разумению, он ещё не командир. Семён работает хорошо. Но он работает за твоей спиной, думаешь за него ты. Он должен уехать. Пора!
     
      1. РАЗВАЛ
     
      За окном вагона тянулись заводские окраины Ленинграда, потом – безлистные, скучные рощи, поля, покрытые грязноватым мартовским снегом. Я смотрел на всё это, слушал погромыхиванье колёс на стыках, а внутри в такт постукивало одно: скорее! скорее!
      Наконец – Берёзовая поляна. За стволами берёз, за чёрными голыми ветками сквозило серое небо, тропинка под ногами была скользкая и грязная, а я невольно подумал: до чего же хорошо здесь будет весной!
      Но вот кончилась роща, и передо мною – широкая поляна, огороженная высоким дощатым забором. Посреди поляны – большой, в три этажа, дом с башней, построенный просторно и красиво, но белая краска давно облупилась, стены грязные, облезлые. У входа – будка, но и в будке и вокруг – ни души. Я прошёл на территорию детского дома. Здесь было так же пустынно. Взглянул на часы – уже двенадцать. В школе? В мастерских? – подумалось мне. Подошёл к дому, поднялся по широкой лестнице и открыл первую попавшуюся дверь. В большой комнате с высоким потолком стояли в ряд кровати, кое-как покрытые серыми одеялами. На некоторых лежали подушки без наволочек. Я хотел уже уйти, но тут в дальнем углу что-то зашевелилось. Я обернулся. Из-под одеяла вылез паренёк лет одиннадцати. На совершенно грязном, почти чёрном лице его светились прозрачно-серые глаза. Одна нога у парнишки была босая, на другой – новый чёрный башмак.
      – Здравствуй, – сказал я.
      – Здравствуйте, – простуженно прохрипел он.
      – А где остальные?
      Помедлив, он ответил неохотно:
      – В городе, где же ещё?
      – А где твой другой башмак?
      Он снова замялся.
      – Карты? – спросил я.
      Вместо ответа он прикрыл глаза.
      Я удивился:
      – Почему не оба сразу?
      – Ну… а вдруг ещё отыграюсь? – В голосе его звучала робкая надежда.
      – Как тебя зовут?
      – Петька… Кизимов Пётр…
      Я прошёл по другим спальням – кое-где на кроватях спали ребята. Один – в новеньком сером костюмчике; лицо у него было тонкое, светлые волосы, маленький рот. Потом я спустился вниз, походил по пустым комнатам, заглянул на кухню. От сердца немного отлегло: в огромной плите весело трещал огонь, на столе высилась гора посуды – двое ребят мыли её в большом чане. На скамейке, сидела пожилая женщина и чистила картошку. Ещё одни паренёк помогал ей. Едва я открыл дверь, все обернулись. Ребята перестали работать, а нож в руках женщины, задвигался вдвое быстрее, и, кажется, даже полоска картофельной шелухи затрепыхалась сердито.
      – Здравствуйте. Где у вас тут заведующий?
      – Во флигеле налево, – недружелюбно сказала женщина, не отвечая на приветствие.
      Ребята молчали и с любопытством разглядывали меня.
      – Ходят тут… а толку… – услышал я за своей спиной.
      Неподалёку от дома на покосившихся столбах висела волейбольная сетка. Непонятно: на дворе март, грязь, слякоть, – кто же сейчас играет в волейбол?
      Я пошёл к флигелю, постучал в дверь. Никто не отзывался. Постучал сильнее.
      За дверью послышались шаркающие шаги, щёлкнула задвижка, и на пороге появилась женщина с заспанным, помятым лицом. Голова у неё была пёстрая: соломенные крашеные пряди, а у неровного пробора волосы чёрные. Неопрятный халат запахнут криво, на светлом чулке видна чёрная штопка.
      – Где у вас тут заведующий? – спросил я.
      – Я заведующая.
      – Мне некогда шутки шутить, я спрашиваю: где заведующий детским домом?
      – Да какие шутки, гражданин? Я же вам говорю – я заведующая! – уже с раздражением повторила женщина.
      И тут случилось то, чего я обычно боюсь: я «потерял тормоза». В ушах зашумело, в груди стало тесно и жарко.
      – Так вот: с этой минуты вы не заведующая, – прошипел я сквозь зубы, чувствуя, что ещё секунда – и начну орать на неё.
      Каким-то краем сознания я понимал, что слова мои нелепы: я не имею никакого права снимать её с работы. Но даже если бы я только что не видел замызганных кроватей без простынь и грязного Петьку в одном башмаке, если бы я увидел только её в этом халате и светлых чулках, заштопанных чёрными нитками, этого было бы достаточно: я готов был жизнь свою положить на то, чтобы её тут же, немедленно, убрали отсюда.
      Через три минуты я шагал по тропинке к станции, скрипя зубами, задыхаясь от ярости.
      Если ребёнок растёт в плохой семье – это несчастье. Если он учится в плохой школе – это худо. Но если он живёт в плохом детском доме – это страшнее всего. Детский дом для него всё: и семья, и школа, и друзья. Здесь возникают его представления о жизни, о мире, о людях, здесь он растёт, учится, становится человеком и гражданином. И детский дом не может, не имеет права быть средним, «неплохим». Он непременно должен быть очень хорошим.
      Воровство всегда гнусность и преступление. Но воровство в детском доме – это преступление неискупимое, за которое нужно наказывать самой суровой, самой полной мерой. Здесь государство доверило воспитателю детей, лишённых родителей. Красть у этих детей – что может быть подлее?
      Я ни минуты не сомневался в том, что здесь, в доме за высоким забором, крали без зазрения совести. Здесь даже не пытались создать видимость какого-либо благополучия. Всё было ясно и откровенно. Одного только я не мог понять: как такое происходит неподалёку от Ленинграда, да не в двадцатом году, а сейчас!
      Возвратившись в Ленинград, я прямо с вокзала пошёл в гороно и, несмотря на неприемный час, прорвался в кабинет начальства.
      – Очень прошу, – сказал я с места в карьер, – дайте мне детский дом для трудных в Берёзовой поляне.
      – Этот дом – тяжкий укор нам, – ответил мне Алексей Александрович Зимин, инспектор гороно. – Ведь, знаете, до Кирова дело дошло. Велел немедленно навести порядок.
      Зимин сидел за большим, заваленным бумагами письменным столом и внимательно посмотрел мне в лицо, когда я ворвался в кабинет.
      Он ничем не выразил ни удивления, ни досады, предложил сесть, но я довольно невежливо отмахнулся:
      – В тридцать третьем году! Под Ленинградом! Я глазам своим не поверил. Да как вы терпите?
      – Что и говорить, под боком развелось такое безобразие, а у нас всё руки не доходили. Там уже третий заведующий. Один был месяца два – освободили: безвольный человек и работу свою не любил. Другой всё время проводил в Ленинграде – у него тут семья и квартира. А эта заведующая…
      – Об этой мне можете не рассказывать. Эту я сам видел.
      – Да… Без глазу был дом. Дома для трудных – они всегда на десятом плане. Наладить тяжело, а развалить долго ли? Вот и развалили. А какие средства отпускаются, сами знаете. Огромные средства. Безобразие, что и говорить. Там есть одна воспитательница, Артемьева. Она в отъезде сейчас, у неё отец болен. Но она человек дельный и давно не даёт нам покоя.
      – Мало она не давала вам покоя. Разве так надо было?
      Зимин сделал вид, что не слышал моих последних слов:
      – Так что ж, из всего виденного вы выбрали именно этот дом?
      – Я ничего больше не успел повидать. Очень прошу…
      Он протянул мне бумагу – приказ заведующего Ленинградским отделом народного образования гласил: «Ввиду полного развала воспитательной и хозяйственной работы и совершенного отсутствия данных к восстановлению нормальной работы детский дом для трудновоспитуемых № 60 закрыть».
      – И это по-вашему значит навести порядок? – сказал я. – Подождите закрывать. Дайте мне хоть три месяца…
      Я ушёл от Зимина, унося в кармане приказ: меня назначали заведовать детским домом в Берёзовой поляне.
      – Обещаю вам, – сказал на прощанье Зимин, – я теперь за этот дом возьмусь. Самых лучших воспитателей пришлю, вот попомните моё слово. У меня такой есть на примете преподаватель по труду…
      – У меня память хорошая. Я попомню. В тот же день я написал обо всём в Харьков Антону Семёновичу.
     
      2. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ
     
      Как я понял в первый же день, обычно все ребята из детского дома, несмотря на забор и проходную будку, с утра уходили в город. Возвращались к вечеру, чтобы поесть и переночевать. Но сейчас почти все были налицо. Как-никак, любопытно: что за новый заведующий, с чего он начнёт?
      Я не стал устраивать официальную встречу. Ходил, заглядывал во все щели и закоулки, на ребят не смотрел. Они держались на почтительном расстоянии и тоже делали вид, что не интересуются мною. Единственный человек, который следовал за мной неотступно, должно быть по праву первого знакомства, был Петька Кизимов. Он по-прежнему щеголял в одном башмаке и не столько шёл, сколько прыгал на одной ножке, потому что шлёпать босой ногой по мартовской снежной каше не бог весть как приятно. Но и Петька не вступал со мной в разговоры. Он двигался вприскочку, сохраняя дистанцию шагов в, пять-шесть, при этом выражение лица у него было загадочное и неприступное.
      Мы попали в спальню, где шло пиршество. Вокруг одной из кроватей сгрудились ребята. Один рвал на куски круг копчёной колбасы, другой, которого я приметил раньше, красивый, хорошо одетый, оделял всех ломтями белого хлеба. Некоторые, уже получив свою долю, жадно ели. Когда я вошёл, всё посмотрели в мою сторону, потом, словно по команде, отвернулись. Я прошёл по комнате, проверил оконные рамы и перед уходом открыл форточку.
      Переступая порог, я услышал за спиной философское замечание:
      – Чистый воздух любит.
      Я заглянул в мастерскую. Инструмент, должно быть, растащили без остатка. По крайней мере, мне не удалось обнаружить ни одного рубанка, ни одной стамески. Потом я подошёл к сараю, отворил дверь – здесь, в грязи и запустении, одиноко стоял громадный, приземистый бык.
      – И как это он тут с голоду не подох! – сказал я в пространство.
      – Его Подсолнушкин кормит, – тоненьким голосом откликнулось пространство.
      Я обернулся. Всё-таки, совершая свой обход, я незаметно оброс добровольной свитой: за спиной Петьки прятался худенький веснушчатый мальчуган с раскосыми глазами зайчонка; должно быть, это он сказал про Подсолнушкина.
      Путешествуя дальше, я вдруг услышал отчаянный вой.
      – Зарежусь! Всё равно зарежусь! – вопил кто-то.
      Я вопросительно поглядел на Петьку и другого своего спутника. Они тоже остановились и испытующе смотрели на меня. Я пошёл на крик.
      – Это в изоляторе… Коршунов, – просипел позади Петька.
      Я подошёл к небольшому флигелю, из которого слышались крики. В сенях у окна, лениво развалившись на скамейке, сидел странно одетый человек: брюки снизу были подвёрнуты, иначе они волочились бы по земле; непомерно широкий пиджак висел, как балахон. Человек неторопливо дымил папироской. Криков он, казалось, просто не слышал.
      – Откройте-ка, – сказал я.
      Не вставая со скамейки, он щёлкнул замком, и я вошёл в небольшую квадратную комнату – больничный изолятор. Здесь стояли две койки, белый шкаф со стеклянными дверцами и две табуретки, тоже выкрашенные белой масляной краской. У стены стоял мальчишка лет двенадцати, который, увидев меня, так и замер с открытым ртом.
      – Чего ты кричишь? – спросил я.
      – А чего меня тут держат? – Мальчишка с крика сразу перешёл на разговор и отвечал спокойно, даже с достоинством. И вдруг снова завизжал: – Не хочу в детдоме! Сказали, на двое суток, а чего не выпускают!
      – Не хочешь жить в детдоме?
      – Не хочу!
      – Так зачем живёшь?
      Мой спокойный вопрос его озадачил, и он опять понизил голос:
      – Так меня забрали…
      – Кто тебя забрал? Воспитатель? Заведующая?
      – Милиция.
      – Значит, ты сидел дома, читал книжку, а милиционер пришёл и забрал тебя?
      – Хо! «Дома»… Не дома, а на базаре,
      – А, понимаю: ты пришёл на базар за покупками, а тебя милиционер забрал?
      – Да не за покупками…
      – Ах, не за покупками? Ну, вот что: убирайся отсюда.
      – Куда?
      – Куда хочешь. Всем надоело и опротивело, что ты тут вопишь. Уходи.
      Не испуг, не злость – величайшее недоумение отразилось на его лице.
      Неловко, боком он попятился к двери.
      Не обращая внимания на человека в слишком длинных брюках и слишком широком пиджаке – он по-прежнему сидел у окна, покуривал, щурился и тоже демонстративно не замечал меня, – я вышел во двор.
      Постепенно ребята стали кружить около меня на всё более близком расстоянии. Кроме Петьки и мальчугана с глазами зайчонка, за мною следовали ещё человека три-четыре, в том числе и Коршунов. Другие то и дело появлялись в отдалении справа, слева, отставали, забегали вперёд. Потом их пути всё чаще стали невзначай скрещиваться с моими. Со всех сторон на меня с вызовом и любопытством смотрели чьи-то глаза. Наконец один парнишка, подойдя поближе, спросил:
      – Вы будете у нас заведующим?
      – Не знаю. Очень уж мне не нравится ваш хлев.
      Мальчишка со всех ног кинулся к спальням. Торчавшие в окнах головы скрылись. Я знал: там сейчас будут обсуждать мои слова.
      Каждый, кто сталкивался со мной, считал своим долгом немедля сообщить обо всём товарищам. Что ж, пусть. Пусть придумывают, как отвечать, пусть уговариваются отразить приступ – они живые люди, они задеты. Они собираются отстаивать свою «независимость» – ладно! Добытое в борьбе всегда ценнее.
      Поздно ночью, когда в доме все угомонилось, я прошёл по спальням и посмотрел на ребят при свете тусклой электрической лампочки. Я заглянул в лицо каждому спящему. Обычные детские лица, только на них и во сне лежала тень тревоги и усталости.
      Осторожно ступая на носки, я пошёл к двери. И вдруг позади, в дальнем углу, снова, как в первый мой приход сюда, что-то шевельнулось. На крайней постели приподнялась чья-то лохматая голова. Большие блестящие глаза смотрели на меня. Это был Петька.
      – Спи! – сказал я шёпотом. – До завтра.
      Лохматая Петькина голова раза три кряду кивнула мне и опустилась на локоть. Подушки у Петьки не было.
     
      3. «МЫ ВСЕ КОМАНДИРЫ!»
     
      Назавтра по звонку на подъём никто не поднялся – видно, это было не в обычае. Ребята спали. Только к завтраку они закопошились и стали выползать из-под одеял. Я заходил в каждую спальню и громко говорил:
      – Вставайте! Стройтесь во дворе! Быстро!
      Они выходили во двор вовсе не из готовности исполнить приказание. Им было любопытно: что же дальше? Они стали не строем, а беспорядочной толпой, и ясно было: иначе стоять не умеют. Одни смотрели пытливо, насторожённо, другие насмешливо, третьи недоброжелательно. Но незаинтересованных, равнодушных лиц я не увидел.
      – Познакомимся, – сказал я. – Меня зовут Семён Афанасьевич…
      Я не успел договорить. Произошло что-то неожиданное и непонятное: раздался пронзительный свист, толпа дрогнула – и вдруг все до единого кинулись к дому. Несколько секунд я стоял в недоумении и смотрел, как они удирают – без оглядки и почти бесшумно, только всё тот же пронзительный свист снова и снова резал уши. Потом, сам не знаю почему, я обернулся и увидел… быка. Не разбирая дороги, низко пригнув свирепую морду с кольцом в носу, он нёсся по опустевшей поляне. Врезался в волейбольную сетку и стал рвать её рогами, слепо и злобно вскидывая головой. Комья снега и мёрзлой земли летели у него из-под копыт.
      Раздумывать было некогда. Я кинулся к быку и с размаху ударил его ногой в нос. На мгновенье он ошалело подался назад. Я обежал его и, схватив за хвост, погнал к сараю.
      Захлопывая за быком широкую дверь сарая, я услышал дружный топот: теперь вся орава ребят бежала ко мне. Я утёр пот со лба, подошёл к крыльцу и сел. Ребята нерешительно остановились в трёх шагах и, перешёптываясь, подталкивая друг друга, смотрели на меня.
      – Ка-ак вы его здорово! – вдруг сказал кто-то.
      – Он знаете какой? Он лошадей на рога поддевает!
      – Он одного Подсолнушкина слушается!
      Постепенно те ребята, что были поближе, усаживались рядом на ступеньки. Другие, продолжая стоять, обступали нас всё теснее. Кто-то дотронулся до моего плеча. Кто-то опять и опять нараспев повторял:
      – Ка-ак вы его здорово!
      – А у нас в деревне какой бык… – сказал тощий, нескладный парнишка в рваном пиджаке.
      – А у нас была корова бодучая – ещё позлее всякого быка, – доверчиво сообщил уже знакомый мне худенький мальчик с раскосыми глазами зайчонка.
      У каждого в запасе оказалась своя история – не про свирепого быка, так про бодучую корову.
      Но ведь и мне было о чём порассказать, недаром я с десяти лет пас у помещика стадо в селе Сторожевом, на Полтавщине. Вот там был бык так бык: огромный, с налитыми кровью глазами. Гаврила его звали.
      – А наш…
      – Нет, куда ему до Гаврилы. Тот однажды…
      Рассказываю им про Гаврилу, про белую корову Зорьку, которая всегда шла впереди стада и неизменно обещала на завтра ясный день. Рассказываю о том, как в тринадцать лет я, пастушок из захудалого села, впервые увидел на большом украинском шляхе автомобиль. С перепугу я сперва так и повалился лицом в землю, а потом, должно быть, с полверсты бежал вслед за автомобилем и крестился на отпечатки шин в пыли.
      – Ох, и тёмный был народ! – со снисходительным удивлением вполголоса произносит кто-то.
      Оборачиваюсь – Коршунов, тот самый. Ага, не ушёл!
      Разглядываю ребят. Давно не мытые лица сейчас подвижны и веселы. Вот сейчас и взять их за живое. Бык – быком, он мне невольно помог, этот бык. Хорошо, что так легко удалось с ним справиться, хоть удивляться тут и нечему – я и в самом деле не забыл ещё своей пастушьей практики, а силы у меня теперь побольше, чем было, когда я пас помещичье стадо. И вдруг в голову мне приходит: бык… да сам ли он вырвался из сарая? Может, кто-нибудь выпустил его? Неужели… Кто из них мог это сделать? Я оглядываю ребят. Но некогда думать об этом сейчас…
      – Плохо вы живёте, – говорю я.
      – Плохо, – соглашаются они без малейшей горечи.
      – Вот ты спрашивал меня вчера, буду ли я тут заведующим. Я ходил, смотрел, думал. И решил: это зависит от вас. Да, от вас, – повторяю я в ответ на поднявшийся гул голосов. – Потому что я ни за что не соглашусь жить в такой грязи, в такой гадости.
      – А мы что? Разве мы виноваты? – обиделся паренёк, сидевший рядом со мной.
      – Да кто же виноват? Кто виноват, что ты сегодня не умывался и вот сидишь передо мною чумазый? А вон ты – кто виноват, что у тебя нет ни одной пуговицы на штанах и даже понять нельзя, как они на тебе держатся? Или вон Петька: скачет в одном башмаке. Кто проиграл его второй башмак – я, что ли? Или кто-нибудь из воспитателей? Кто виноват, я спрашиваю? И кто виноват, что вы трусы?
      – О-о! Трусы? Это мы трусы? – крикнуло сразу несколько голосов.
      – Да, да, трусы! Забыли, как испугались быка? Удирали, как зайцы! Нет, если вы хотите, чтобы я остался у вас, всё должно перемениться.
      – Да чего делать-то?
      – А вот я скажу, что делать. Олени по тайге идут – у них есть вожак. Самолёты летят в воздухе – у них есть ведущий. В семье – отец, на заводе – директор. Ну, а у вас? Старшим у вас буду я. Но этого мало. Мне нужны помощники. Были у вас до сих пор ответственные? Командиры?
      – Мы все командиры! – крикнул кто-то за моей спиной.
      Я не обернулся.
      – Ладно, тогда вы все командуйте. Я буду рядовым. Ведите меня, распоряжайтесь мною, налаживайте мою жизнь. Но жить так, как вы сами сейчас живёте, я не хочу. Ни один человек, хоть немного уважающий себя, не станет жить по-вашему, да, пожалуй, ещё поколотит тех, кто его заставит так жить. Нет, ребята, глупости вы бросьте.
      – Семён Афанасьевич, – очень серьёзно сказал худой смуглый паренёк с широко расставленными тёмно-карими глазами, – мы будем делать, как вы скажете. Только нам командиров не надо. Командирам всегда блат – они и лопать первые, им и одёжка получше.
      – Это не командиры, а жулики! – сказал я. – Командир, как я это понимаю, прежде всего – ваш же товарищ. Он не съест куска, пока не накормит всех, не наденет штанов, пока все не будут в штанах. Это от вас зависит. Вы друг друга знаете. Выберите самых лучших, самых честных – настоящих товарищей, а не жуликов… Сейчас идите все завтракать, уже поздно. А после завтрака построиться на поляне.
      Ребята бегом кинулись в столовую. Но… нет, не все убежали. Человек шесть-семь остались на ступеньках крыльца. Они не такие, как все, они не бегут – самолюбие не позволяет. Их не заботит, оставят ли им позавтракать, – они выше этого.
      – А вы уверены, Семён Афанасьевич, что у нас будет хорошо?
      Это спрашивает серьёзный, кареглазый, тот, что говорил про командиров.
      – А ты?
      – Не знаю.
      – Как твоя фамилия?
      – Жуков.
      – А звать?
      – Санька.
      – Так вот, Александр, запомни: у нас в доме будет хорошо. Непременно будет. А теперь ведите меня в вашу столовую.
      …После завтрака они с грехом пополам выстроились у главного здания. И теперь я уже не беседовал с ними – я холодно, твёрдо сказал им, чего я, новый заведующий, от них требую и чего жду.
      – Предупреждаю вас честно: я ненавижу расхлябанность, воровство, лень и глупость. Ничего несбыточного вам не обещаю, но уверен: мы будем жить хорошо – работать, учиться, играть. Чем больше и дружнее мы потрудимся, тем быстрее настанет для нас хорошая и чистая жизнь. Сегодня же мы решим, как лучше наладить нашу жизнь, чтобы она была разумной, не свинской. Тех, кто согласен вместе со мной бороться с грязью, воровством и ленью, прошу выйти вперёд и стать вот здесь. Кто не хочет – останьтесь на месте.
      Строй дрогнул. Минута нерешительности. Вышли Саня, Петька, Коршунов, ещё секунда – и пошли все. На месте остался один, рослый и длиннорукий, с ярко-рыжими вихрами; веки толстые, словно припухшие, и в них глаза-щёлочки.
      – Это честно. Как твоя фамилия?
      – Нарышкин.
      – Чего ты хочешь, Нарышкин?
      – Хочу уйти из детдома.
      – Иди. Желаю тебе, чтобы ты не погиб, чтобы тебя не искалечила никакая беда, а если от грязи заболеешь коростой, чтоб кто-нибудь тебя вылечил. Вот кто тебе ума даст – не знаю. Иди.
      В полной тишине Нарышкин направился к проходной будке. Я не стал смотреть ему вслед.
      – Так вот, – продолжал я, – у нас пять спален. На первое время решим: каждая спальня – отряд. Можете называть это группой, ватагой, но, по-моему, отряд лучше. Пусть каждый отряд выберет себе командира. Командир должен составить список своего отряда – имя, фамилия, сколько в школе учился. Каждый отряд должен выбрать ещё и санитара. Санитар составит заявку – сколько не хватает в отряде матрацев, одеял, простынь, подушек. И предупреждаю: никаких карт. Если что-нибудь из кладовой или из кухни пропадёт – второй выдачи не будет. За карты – самое строгое наказание…
      Логики в моей речи не было, я выхватывал главное, самое неотложное, и уверен – они отлично понимали меня.
      – А ещё нужно… – Петька поперхнулся, покраснел, видно сам ужасаясь собственной храбрости, но всё же докончил: – ещё нужно дежурных по спальням, чтобы ничего не пропадало.
      – Да пропадать-то уж нечему, – возразил я. – Разве вот двери с петель не снял бы кто.
      По рядам пробежал смех, но я оборвал его словами:
      – Прошу ещё запомнить вот что: впредь право на свободный выход из детского дома будут иметь только командиры. Остальные могут уходить только с моего разрешения. Того, кто уйдёт самовольно, обратно не пущу.
      – Ого! Ну и что ж, что не пустите? – раздалось из задних рядов.
      – Ровно ничего. Не пущу, и всё. А сейчас разойдитесь по спальням. Выберите командиров и санитаров. Я жду здесь. Идите.
      Одни нехотя, неуверенно, другие весело и решительно, обгоняя друг друга, двинулись к лестнице. Я присел на скамью и сунул руку в карман за папиросами. Портсигара и кошелька с деньгами как не бывало…
     
      4. «В ДВУХ-ТО ЛОВЧЕЕ!»
     
      Командиром первого отряда выбрали Жукова, и это было хорошо. Разговаривая со мной, Жуков смотрел мне прямо в глаза. Он принял близко к сердцу всё, что произошло в то утро, и ребята, судя по всему, относились к нему с доверием.
      – Санька – он ничего! – сказал круглолицый белобрысый паренёк в ватной телогрейке.
      И в этой сдержанной похвале прозвучало серьёзное одобрение.
      Командира второго отряда звали Михаил Колышкин. У него было одутловатое бледное лицо и сонный взгляд. Представляя мне своего командира, ребята из этого отряда посматривали на меня не без ехидства, и в их взглядах я читал: «Что, брат, перехитрили мы тебя?» Да, это не командир. Но кто же из вас будет командиром на самом деле? – думал я. – Ты, курносый? Или ты, хмурый и вихрастый? Ладно, увидим.
      Командир третьего вытянулся передо мной и бойко отрапортовал:
      – Честь имею представиться – Дмитрий Королёв, по кличке Король!
      Ого, этот будет крепко держать ребят, да только так ли он будет командовать, как надо?
      У него было очень подвижное, смышлёное лицо; глаза под тёмными ресницами казались совсем жёлтыми, янтарными, и смотрели зорко и лукаво.
      Мне сразу пришёлся по душе и Сергей Стеклов – подросток лет четырнадцати, большелобый, спокойный, командир четвёртого. Последний – Суржик – равнодушный и неповоротливый, так же как и Колышкин, не оставлял сомнений: он был ширмой, подставным лицом. Его выбрали, чтобы он выполнял волю кого-то другого, более сильного, умного, расторопного, кто предпочитал оставаться мне неизвестным.
      – Ну, в добрый час! – сказал я. – А теперь за дело. Жуков, выдели пятерых ребят – пусть приведут в порядок баню и затопят её. Кто в отряде остаётся свободен, пусть выносит из своей спальни матрацы, кровати – надо всё почистить и проветрить. Королёв, отбери часть твоих ребят – пусть напилят и наколют дров для бани. Сообрази сам, сколько рук для этого понадобится. Остальные тоже займутся матрацами и кроватями. Стеклов, ты раздобудь вёдра и тряпки, надо вымыть окна. Колышкин, ты…
      Через полчаса всё закипело. Одни работали, сохраняя на лице снисходительное выражение: поглядим, дескать, что дальше будет. А пока – почему бы и не проветрить матрац? Отчего не получить новые башмаки? Другие носились по дому с блестящими глазами и пылающими щеками и готовы были перевернуть весь мир. Третьи то и дело застывали на месте с ведром воды или присаживались на ступеньки крыльца и жмурились на солнце.
      Во второй спальне стоял дым коромыслом, но командира не было ни видно, ни слышно.
      – Где Колышкин? – спросил я мимоходом.
      – А кто его знает! – равнодушно ответил приземистый крепыш, держа в объятиях два тюфяка сразу и направляясь с ними к двери.
      А в четвёртой спальне гремел скандал. «А ну дай, а ну дай! Вот я тебе как дам!» – слышалось оттуда. Я вошёл. Стеклов, багровый от злости, стоял против того тощего, длинного и нескладного парнишки, который хвастал, что у него в деревне огромный бык. Оба уже и кулаки сжали, и головы пригнули, и стали друг к другу боком, выдвинув плечо, – вот-вот начнётся драка.
      – В чём дело?
      – Я его… Я ему… – услышал я вместо ответа.
      – Глебов не хочет мыть полы, – пояснил совсем маленький круглолицый мальчишка, чем-то неуловимо похожий на Стеклова. – Я, говорит, не умею, я не поломойка.
      – А остальные что же – проходили поломойные курсы? – поинтересовался я. – Кончили вуз?
      Вокруг зафыркали. Глебов опешил. Впрочем, он сразу обрёл душевное равновесие:
      – Да что, в самом деле! Чего я буду поломойка для всех!
      Он задрал голову, скрестил руки на груди и без малейшего смущения встретил мой взгляд.
      – Стань как следует, – сказал я тихо.
      – Ну, положим, стану.
      В это «положим» он вложил всю свою независимость и сознание собственного достоинства, но Наполеона изображать перестал.
      – Отряд Королёва пилит дрова, чтобы Глебов вымылеся в бане, – сказал я. – Отряд Суржика помогает на кухне, чтобы Глебов сегодня пообедал. А Глебов боится утомиться, если вымоет полы для всех. Пусть он вымоет только то место, где стоит его кровать. Дай ему тряпку, Стеклов.
      Все расступились. Стеклов взял в углу ведро и тряпку.
      – Возьми вымой свои два квадратных метра, – сказал он спокойно, в точности повторяя мою интонацию.
      – И вымою! – Глебов подхватил ведро, вода выплеснулась ему на ноги. – Поди ты отсюда! – свирепо крикнул он, отталкивая Стеклова и рывком погружая тряпку в ведро.
      Да, Стеклов был явно неглуп. Он тотчас забыл о существовании Глебова, не дал ему ответного пинка, даже не чертыхнулся и сейчас же занялся другими делами:
      – Павлушка, бери другое ведро и мой с той стороны. Лешка, вымоешь это окно. Егор, тебе – то окно…
      Лешка, Егор и остальные с жаром принялись за окна, но сразу стало ясно, что эта работа им непривычна: они беспорядочно возили по стеклу мокрыми тряпками, оставляя грязные разводы.
      Я молча высыпал в небольшой таз толчёного мелу, развёл водой, размешал, потом влез на подоконник, взял у Алексея – длиннолицего, бледного мальчишки с торчащими ушами – тряпку и обмакнул её в меловой раствор.
      – Посмотрите сначала, как надо, – сказал я ребятам.
      Все головы повернулись ко мне. Только Глебов ожесточённо тёр тряпкой пол, со злостью что-то бормоча себе под нос.
      – Два квадратных метра… Вуз кончил… Для Глебова баню топят… – доносилось до меня.
      Протирая стёкла, я краем глаза наблюдал за ним и вскоре с удовольствием увидел, что Глебов уже вышел за пределы злополучных двух метров.
      – Ладно, давайте мы теперь сами! – грубовато, но решительно произнёс Стеклов.
      Я вытер руки и пошёл по другим спальням. Потом спустился во двор.
      Санитары выстроились в очередь у бельевой. Кастелянши у нас не было, в бельевой распоряжалась повариха Антонина Григорьевна. Поджав губы, она хмуро пересчитывала простыни, наволочки и одеяла и выдавала их санитарам с таким видом, словно ей горько было выпускать вещи из рук.
      Солнце пригревало безотказно. Бывают в марте такие дни – небо высокое и голубое, какое увидишь только весной. Ещё холодно, а ветер вдруг повеет теплом. Завтра, может быть, лужи снова затянет льдом, но сегодня они растаяли и отражают небо. И с крыш каплет, и вдруг разлетается вдребезги обломившаяся сосулька, и каждый звук звонок и отчётлив. Хорошо!
      У сарая Королёв и другой паренёк – лет одиннадцати, щуплый, маленький, с длинной, тонкой шеей – пилили толстое бревно. Королёв двигал пилой легко, плавно и работал без видимого усилия. Его напарник давно уже вспотел, тяжело дышал, но сдаваться ему, должно быть, не хотелось. Король смотрел на него, насмешливо щуря янтарные глаза.
      – Дай-ка я сменю тебя, – сказал я.
      Мальчишка с удивлением и благодарностью посмотрел на меня, потом боязливо покосился на Королёва:
      – Не надо, Семён Афанасьевич, я не устал.
      – Ладно уж, сдавайся! – снисходительно произнёс Королёв и предложил мне: – Давайте померяемся?
      Я взялся за пилу. С Королём было приятно работать – пила у него шла легко, без заминки и без напряжения. Некоторое время он поддерживал разговор.
      – Попаримся в баньке, – говорил он, – попаримся! Давно я мечтаю искупаться.
      Он балагурил так с четверть часа, потом притих.
      – Отдохни, – предложил я.
      Он только помотал головой. Мы продолжали молча, упорно работать. Я чувствовал, как ослабела рука Королёва, как тяжело он дышит. Он не смотрел на меня, и я знал: он свалится вот тут, у бревна, но пощады не попросит. Ещё полчаса спустя я сказал:
      – Ну, всё! Не ты – так я устал.
      Королёв почти выронил пилу и тяжело опустился на первый попавшийся чурбашок.
      – Если б я до вас с Ванькой не пилил, я бы ещё знаете сколько мог! – сказал он прерывисто.
      К вечеру мы все валились с ног от усталости, но ужинали после жаркой бани в чистом белье и новых костюмах, а в спальнях ждали аккуратно застланные кровати со свежими простынями и наволочками.
      Перед ужином ко мне подошёл Петька в синем сатиновом костюме, в новых башмаках, до того чистый, до того умытый, что лицо у него так и блестело. Он не говорил ни слова – только стоял и смотрел на меня.
      – Повернись-ка! Ну, костюм точно по тебе сшит. Хорош! А башмаки как, не жмут?
      – Хороши! – почему-то шёпотом ответил он, помолчал секунду и вдруг, покраснев до ушей, лукаво прибавил: – В двух-то ловчее!
      К концу ужина я спросил:
      – С чего начнём завтра? Как вы думаете?
      – Двор бы надо убрать, – нерешительно сказал Стеклов.
      – Клуб! – крикнул кто-то.
      – А столовую? – спросил я.
      – И столовую!
      – Значит, будем продолжать уборку. Надо, чтобы у нас было чисто. Командиры, после ужина подойдите ко мне!
      Сторожить дом я назначил в эту ночь отряд Королёва. Что-то подсказывало мне: если сторожить станет Король, то и сторожить будет уже не от кого – вряд ли кто решится с ним связываться. Двое ребят стояли у проходной будки, двое – у входа в главное здание. По одному дежурили и в коридорах.
      – Возьми мои часы, – сказал я Королёву. – Надо, чтобы ребята сменялись каждый час, а то все устали нынче. Часы оставишь тому, кого назначишь вместо себя. В два часа ночи разбуди Стеклова, он сменит ваш отряд.
      Королёв взял часы и бережно надел их на руку.
      – Так, значит, вы будете у нас работать? – спросил он, взглянув мне прямо в глаза.
      – А как ты думаешь?
      – Будете! – уверенно ответил он.
     
      5. ПОЗДНЯЯ ГОСТЬЯ
     
      Когда в доме всё утихло и я собрался было прилечь, ко мне постучали.
      – Войдите! – сказал я, недоумевая, кто бы это мог быть.
      На пороге стояла незнакомая женщина с небольшим чемоданом в руках.
      – Я воспитательница Артемьева, – начала она торопливо, мягким, словно чуть задыхающимся голосом. – Я уезжала к больному отцу в Тихвин.
      – Зайдите, пожалуйста. Присядьте.
      Она села, расстегнула ворот пальто. Блеснул воротничок белой блузки. Из-под берета виднелись тёмные волосы, в которых заметно пробивалась седина.
      И лицо было немолодое, утомлённое, с косой чёткой морщинкой меж бровей. Ей было, вероятно, за сорок.
      Она заметила, что я изучаю её, косая морщинка врезалась глубже, и голос на этот раз прозвучал сердито:
      – Вы, наверно, считаете, что я больше не должна здесь работать?
      Я не успел ответить; легонько пристукнув ладонью по столу, она сказала твёрдо:
      – Выгоните в дверь – войду в окно. Детдом не оставлю.
      – Но…
      – Не уйду! – перебила она, решив, очевидно, что я хочу возразить ей. – Вы, конечно, считаете всех, кто здесь работал, виноватыми. Наверно, вы правы. Но я тут очень недавно. И пускай тоже виновата – всё равно, я просто не могу уйти. Я уже привыкла к детям, полюбила их. Мне пришлось уехать, потому что у меня отец-старик тяжело заболел…
      Чем больше она горячилась, тем спокойнее становилось у меня на душе.
      – Да что вы, никто вас не гонит! – заговорил я. – Оставайтесь. Только сами видите, какая тут предстоит работа. Воспитатели все разбежались. А я человек новый.
      – Работы, конечно, много. Я знаю.
      – Значит, остаётесь?
      – А о чём же я говорю вам всё время! – В голосе её слышалось такое торжество, словно она отвоевала для себя право на весёлый и мирный отдых, а не на работу с сотней необузданных ребят.
      – Вам надо отдохнуть, – торопливо и с явным облегчением продолжала она. – Я пойду. Спокойной ночи. Только вот что: вы не должны думать, что это в самом деле трудновоспитуемые. Дети как дети. Ведь здесь был проходной двор, никто больше месяца не работал. Приходили, уходили один за другим. Я сама работаю меньше месяца, но уверяю вас – дети как дети. – В голосе её, кроме убеждённости, слышалась и тревога: вдруг я всё-таки не поверю? – Послушайте, – перебила она себя. – а Лобов повторяет свои упражнения?
      – Простите…
      – Ну как же! Лобов Вася. Он половину алфавита не выговаривает, путает «р» и «л»…
      – Ах, Лобов!
      Я вспомнил маленького белобрысого мальчика из отряда Стеклова – его речь и в самом деле трудно понять.
      Кажется, что рот у него всегда полон горячей каши: вместо «з» он говорит «ж», вместо «с» – «ш»; трудно даже сообразить и упомнить, что с чем он путает и что вместо чего произносит.
      – Упражнения? Нет, я ничего такого не слышал.
      – Вот этого я и боялась. Вы знаете, он начал уже довольно сносно произносить «с» и «з».
      – Вы думаете, он будет говорить нормально?
      – Непременно! Это исправимо, вполне исправимо. Вот я так и знала: всё придётся начинать сызнова. А ведь обещал: «Вот, честное слово, буду каждый день повторять».
      – Что же он такое должен был повторять?
      – Очень просто… Ох, как глупо! – вдруг спохватилась она. – Вам давно пора отдохнуть, а я…
      – Вы уговариваете меня отдохнуть, а сами, я вижу, устали, – сказал я. – Вы что же, прямо с дороги?
      – Да. В Ленинграде узнала о здешних переменах – и сразу на поезд. Сейчас пойду к себе. Я снимаю комнату у Антонины Григорьевны, это тут рядом.
      Я взял у Артемьевой чемодан и проводил её к Антонине Григорьевне – это и в самом деле было неподалёку, за оградой, в какой-нибудь сотне шагов по пути на станцию. Артемьева привычно стукнула в окошко у крыльца.
      – Екатерина Ивановна! Голубушка! – послышался голос, в котором я никогда не признал бы голос нашей суровой, неприветливой хозяйки и поварихи. – А я уж волновалась! Ну, что с отцом-то?
      – Поправился, спасибо. Вот только я его на ноги подняла – и приехала…
      Я отправился домой. Прошёл мимо стоящего у будки Королёва, миновал флигель, столовую. Холодный ветер дул в лицо, разгоняя сон, да мне уже и не хотелось спать. С какой горячностью эта немолодая, усталая женщина отстаивала своё право работать в нашем доме! Неожиданный разговор с нею прибавил мне спокойствия и уверенности.
      Вспомнилось: днём, перед тем как дать ребятам наглядный урок мытья окон, я отыскивал в кухне подходящий таз, чтобы развести мел, и тогда-то ко мне подошёл тот самый странно одетый человек, что накануне сторожил Коршунова в изоляторе. Мне уже было известно, что это воспитатель Щуров.
      – Прежде, – сказал он без всяких предисловий, – я был по специальности фотограф…
      Я не выразил вслух своего удивления и ждал, что последует дальше.
      Выдержав небольшую паузу, Щуров закончил внушительно:
      – Я решил вернуться к своей прежней профессии.
      – Значит, оставляете детдом?
      – Значит, оставляю.
      Что было отвечать ему? Если человек не хочет быть воспитателем, уговаривать его не нужно. А уговаривать этого, что стоял передо мной, в слишком длинных, неряшливо подвёрнутых брюках, в пиджаке с чужого плеча, и, внушительно оттопырив нижнюю губу, смотрел на меня мутными, ленивыми глазками… Нет, уговаривать его незачем. А в гороно объясню, Зимин поймёт.
      Щуров правильно расценил моё молчание.
      – Честь имею, – сказал он.
      – Прощайте.
      Некоторая муть от разговора с Щуровым всё же засела в душе. И когда, уже на ночь глядя, в мою комнату вошла Екатерина Ивановна Артемьева, усталая, с чемоданом в руках, и чуть не с порога заявила: «Выгоните в дверь – войду в окно», – я попросту очень обрадовался, словно тёмной ночью на незнакомой дороге кто-то засветил мне фонарик. Может быть, только теперь, в эту ветреную и холодную мартовскую ночь, я по-настоящему помял то, что сказал мне на прощанье Антон Семёнович. Я работал с ним вместе и помогал ему как только мог. Но я всегда полагался на его слово. Его мысли были для меня неоспоримы, его находки – самыми лучшими. А сейчас я сам за старшего.
     
      6. И СНОВА НАСТАЛО УТРО
     
      Первый, кого я увидел утром, был Сергей Стеклов.
      – Всё в порядке? – спросил я.
      – Часы целы, вот они, – простодушно ответил он.
      Я в упор посмотрел на него и пожал плечами.
      Он густо покраснел.
      – В детдоме всё в порядке, Семён Афанасьевич. И… и пришёл Подсолнушкин.
      – Это кто же?
      – Наш. Воспитанник. Мы ещё вам говорили – его Тимофей слушается. Вот он идёт!
      Я ожидал увидеть взрослого парня, силача. Но от будки к нам шёл маленький, узкоплечий подросток – шёл не спеша, руки в карманы, независимо поглядывая по сторонам.
      – Здравствуй, – сказал я.
      – Здравствуйте, коли не шутите, – неторопливо и с достоинством ответил Подсолнушкин.
      – Как же ты оставляешь дом, если знаешь, что без тебя на Тимофея нет управы? Вот он тут вчера вырвался, мог кого-нибудь поддеть на рога.
      Я застал его врасплох. Он ждал выговора за самовольную отлучку, и весь его вид поначалу говорил: «Я сам себе хозяин и сумею за себя постоять». И вдруг – Тимофей… Подсолнушкин смотрел растерянно, и я не дал ему опомниться:
      – Ну, вот что: скорей умойся, позавтракай, и пойдём с тобой к Тимофею. Ты в какой спальне?.. Значит, у Жукова. Отбери там двоих понадёжнее себе в помощь – надо сарай привести в порядок. Кстати, где ж ты был эти два дня? Я тебя ещё не видел здесь.
      Подсолнушкин кашлянул.
      – У меня… гм… – Он явно придумывал, чем бы объяснить свою отлучку. – Я у тётки был… хотел там остаться…
      – И что же?
      Дальше пошла чистая правда:
      – Я на рынке Нарышкина встретил… Он говорит: «В детдоме всё вверх дном!» Я и решил поглядеть.
      – Это ты правильно решил. Ну-ка, Сергей, давай сигнал на подъём!
      Раздался дробный, прерывистый звон колокольчика. Он дребезжал, всхлипывал, захлёбывался всё на одной и той же высокой ноте. «Экая музыка! – с досадой подумал я. – Надо скорее горн».
      На кухне уже разведён был весёлый огонь, и лицо Антонины Григорьевны показалось мне не таким суровым, как вчера.
      – Екатерина Ивановна уже на ногах. В корпусе. Чуть свет встала, – сообщила она, поздоровавшись со мной.
      Всё было как вчера – и всё было совсем иначе. Вчерашнее утро они начинали, с любопытством ожидая, что с ними будет. Они привыкли: кто-то что-то с ними делает, а они либо кое-как подчиняются, либо увиливают, а то и бунтуют понемногу. Сегодня они просыпались с сознанием, что у них есть начатые и неоконченные дела: Жуков ещё накануне знал, что его отряд дежурит в столовой и на кухне, отряд Королёва должен был убрать двор, отряду Колышкина поручили привести в порядок клуб.
      Любопытно было видеть, как встретили ребята Екатерину Ивановну. Собственно, трудно назвать это встречей. «Ка-те-ри-на Иван-на!» – только и произнёс нараспев Петька, но вложил он в эти два слова очень много. «Как хорошо, что вы приехали! А мы уж думали, вы не вернётесь!» – с несомненностью разобрал я в этом приветствии. Тут были и радость, и удивление, и что-то ещё, чему не сразу подберёшь название. Старшие, видно, мало знали её, но ребята лет десяти-одиннадцати, должно быть, сразу чувствовали в ней то, чего им давно не хватало.
      Вася Лобов ходил за ней по пятам и, размахивая руками, горячо, хоть и довольно невнятно, объяснял:
      – Я ничего не жабыл, Екателина Ивановна. Я повтолял. Пошлушайте…
      – Вы ведь работали здесь меньше месяца? – спросил я Артемьеву.
      – Ровно двадцать четыре дня, – ответила она.
      «Много, оказывается, может человек посеять за двадцать четыре дня», – подумал я, глядя ей вслед.
      – Это хорошо, что приехала Екатерина Ивановна, – сказал Король. – Но только она для маленьких ребят. А для больших… – Он с сомнением покачал головой и закончил осторожно, стараясь никого не обидеть: – Для больших это дело несерьёзное.
      – Нет, я с тобой не согласен, – ответил я. – Это для всех нас очень хорошо.
      В середине дня произошли два события. Первое было приятное: из Ленинграда приехал Алексей Саввич. О нём уже успел сказать инспектор Зимин: «Даём вам преподавателя по труду – век будете благодарны. В прошлом – путиловский рабочий, давно связан со школой… Одним словом – находка. Как видите, что обещал – исполняю!»
      Алексей Саввич был невысокий, худощавый, с аккуратно подстриженными усиками, с проницательным взглядом глубоко сидящих глаз. Коротко представился, мне, крепко, энергично пожал руку и попросил разрешения сразу пройти в мастерскую. Спрашивать ни о чём не стал, видимо всё поняв с первого взгляда.
      – Стало быть, инструмента нет?
      – Стало быть, нет.
      – Никакого. Так. Ну что ж, отрядите со мной на два дня парочку ребят. Придётся в Ленинград возвращаться.
      Я тоже не стал расспрашивать. Отпустил с ним двух ребят из отряда Колышкина и занялся очередными делами. И тут подстерегало меня второе происшествие, неприятное: пришёл Жуков и сообщил, что четверо ребят ушли из дома без всякого разрешения – Глебов, Плетнёв, Разумов и Володин.
      – Как же они ушли? Ведь у будки дежурный? – спросила Екатерина Ивановна, стоявшая тут же.
      – Через забор. Подставили бочку и перелезли.
      Так…
      В первый день ушёл один рыжий Нарышкин. Возможно, он был храбрее других, или легче на подъём, или менее любопытен – не интересовался переменами, которые, может быть, придут со мною. Возможно, ему было куда пойти и он не боялся холода – ведь почти ещё зима, на улице легко не проживёшь. Но улица, конечно, тянула и других, а с теплом потянет много сильнее, если я не помешаю. Да. Стало быть, Нарышкиным и сейчас дело не кончилось. Этого я ждал, это – я знал – было неизбежно. Но такие мысли не утешали.
      Поздно вечером, когда ребята уже улеглись, а у меня в комнате сидели командиры, обсуждая дела на завтрашний день, в дверь кто-то тихонько стукнул.
      – Пожалуйста! – сказал я.
      Дверь приотворилась, но никто не входил.
      – Войдите! Кто там? – повторил я, вглядываясь в темноту.
      – Это я… – послышалось оттуда. – Я, Глебов…
      – Заходи, Глебов. Что случилось, почему ты такой бледный? И почему не спишь? Заболел?
      – Меня не пускают…
      – Как это – не пускают? Кто смеет не пускать?.. Стеклов, он в твоём отряде?
      Стеклов сбит с толку. Он смотрит то на меня, то на Глебова и не знает, что ответить.
      – Да он только сейчас приехал, – произносит он наконец.
      Я встаю. У меня на лице и в голосе – величайшее возмущение:
      – Тогда надо его поскорее накормить, и пускай ложится. Видите, человек устал. Ты ведь с Алексеем Саввичем ездил за инструментами, Глебов?
      В комнате мёртвая тишина, я слышу только, как посапывает простуженный Колышкин. Все ждут, переводя глаза с меня на Глебова. Он переступает с ноги на ногу, тяжело вздыхает и наконец выдавливает из себя:
      – Да нет, я… я самовольно…
      – Ах, самовольно?.. Извини, пожалуйста, я просто не понял. Нет, тогда уходи.
      Я снова сажусь и погружаюсь в лежащие передо мной бумаги. Тихо. Даже Колышкин больше не сопит. Удивительно, какой длинной может быть минута тишины. Через минуту я подымаю глаза:
      – Ты ещё здесь, Глебов? Почему не уходишь?
      Будь мы с ним в комнате один на одни, он уже давно произнёс бы обязательное в таких случаях: «Я больше не буду». Но сейчас у него язык не поворачивается: как просить прощения при товарищах? Он переминается с ноги на ногу. Скрипит половица – или, может быть, это скрипят его новые башмаки. За окном гудит ветер. На улице сейчас так холодно, так неуютно…
      – Семён Афанасьевич… я больше… я не буду больше.
      – Не знаю, можно ли тебе верить… Можно ему верить, Стеклов? Вы все его лучше знаете.
      – Можно! Простите его. Он больше не будет, – разом говорят Королёв, Стеклов, даже равнодушный Суржик.
      – Стеклов, он в твоём отряде, ты командир. Ручаешься за него?
      – Ручаюсь, – говорит Сергей без особой, впрочем, уверенности.
      – Ну хорошо. Только в спальню, Глебов, я тебя не пущу. Снимай башмаки и куртку и ложись вон на мой диван. Тебе свет не помешает? Нам надо ещё поработать.
      Чувствую, что напряжение в комнате ослабевает: кто-то фыркнул, кто-то подмигнул соседу, и все с любопытством уставились на Глебова. А Глебов в отчаянии, он даже руками всплеснул:
      – Нет! Я лучше в спальню… с ребятами…
      – В спальню после десяти вечера нельзя. Я ведь объяснял вчера, разве ты не помнишь? Разувайся и ложись.
      Королёв, не выдержав, снова громко фыркает, и сразу, словно сломалась какая-то преграда, смеются все.
      Я затеняю настольную лампу газетой и ещё раз справляюсь у Глебова, не мешает ли ему свет. Он уже лёг. Диван хороший, удобный, но по всему видно: для Глебова он хуже эшафота.
      Я разговариваю с командирами, они отвечают, то и дело косясь на этот самый эшафот, где застыл, лежит – не шелохнётся Глебов.
      Через четверть часа я отпускаю ребят. Я знаю, весь дом сейчас проснётся – и Стеклов, и Королёв, и Колышкин, и Жуков непременно расскажут о моём разговоре с Глебовым. Ничего, пускай посмеются. С Глебовым не так плохо. А вот где остальные? Где они бродят сейчас?
      Я знал: немало тяжких дней и ночей, в которых не было ни часу передышки, ни минуты успокоения, пришлось пережить Антону Семёновичу, когда он начинал в двадцатом году свою работу. Каждый день его жизни тогда вмещал в себе и веру, и радость, и отчаяние.
      Я проверял себя, своё чувство. Была и вера и радость, было сознание: да, трудно! И ещё, ох, как трудно будет! Но отчаяния не было. Я был в самом начале пути, я ещё ничего не успел сделать. В доме напротив спали восемьдесят мальчишек, которых ещё ничто не связывало между собой и ничто не привязывало ко мне. В первые же дни ушли четверо – в холод, в непогоду. И всё-таки я не сомневался: всё будет как надо. И ребята станут похожи на тех, которых я оставил в коммуне имени Дзержинского. А там был хороший народ. Там умели работать и учиться, дружить и мечтать, там знали цену слову. С ними я не задумываясь взялся бы за любую самую тяжкую работу, пошёл бы в самый жаркий бой. И мои теперешние станут ничуть не хуже. Я не просто верил – я знал, что так будет. За мною был опыт Антона Семёновича, его искания и раздумья, мне было дано всё, что только могло дать его горячее, умное сердце, его мысль.
      – Спи, Николай, – говорю я Глебову. – А я посижу ещё.
      Он только вздыхает в ответ. Отчего ему не спится? Диван удобный, мягкий…
     
      7. ЛОМАТЬ – ТАК С УМОМ
     
      На дворе дождь. Он лил всю ночь, льёт и сейчас. Не тёплый весенний дождь, а такой, какой бывает в конце марта, – со снегом пополам. Хлещет без устали, барабанит по крыше, стучит в окна.
      Плохая погода – мой враг. Школы у нас ещё нет, на улицу носа не высунешь. С утра мы заканчиваем чистку и уборку. Но во второй половине дня ребята не заняты. Не заняты их руки, головы. Тут легко вспомнить о картах, об орлянке. Тянет завести разговор о том, как хорошо «на воле». В клубе собраться ещё нельзя – там чисто, но пусто. В столовой неуютно, шумно, в перерывах между едой здесь идёт уборка. Куда деваться?
      – После обеда соберитесь в первой спальне, – говорю я. – Я к вам приду, потолкуем.
      Первая спальня – самая большая и просторная, самая светлая – в три окна, а окна высокие и вымыты чисто-начисто. Кровати аккуратно застланы, на каждой белеет подушка. Ребята сидят по двое, по трое, кое-кто, скинув башмаки, забрался на кровать с ногами. Я подсаживаюсь к Жукову (тут же примостились круглолицый Павлуша Стеклов и Петька Кизимов) и вынимаю из походной сумки, всегда висящей через плечо, пачку фотографий.
      – Да, – говорю я, – совсем забыл: чтоб мне с папиросой никто на глаза не попадался.
      – А у нас никто особенно не курит, – говорит Жуков.
      – Уж не знаю, особенно или не особенно, а курильщики есть. Иначе зачем бы у меня пропал портсигар? Видно, кому-то невтерпёж было закурить.
      Я не делаю никакой паузы, ие смотрю, какое впечатление произвели на ребят мои слова. Мне важно одно: они должны знать. И тот, кто украл, должен знать: я молчал не потому, что примирился с пропажей или не обратил на неё внимания. Я знаю, помню, а почему ничего не предпринимаю – это моё дело. Может, я и виновника знаю, да тоже молчу, как молчал до сих пор?
      – А теперь поглядите, – продолжаю я, – вот это Харьковский детский дом, где я работал до вас. Только он называется коммуной. Коммуна имени Дзержинского.
      Я сам давно не смотрел эти снимки, и они для меня – словно привет издалека. Первая карточка, которая попадается мне и идёт по рукам, – два мальчугана, две сияющие улыбки: Володя Зорень и Ваня Зайченко.
      Ребята очень заинтересованы моим сообщением насчёт портсигара. Однако и фотографии требуют объяснений.
      – Кто это? – спрашивает Стеклов-младший.
      – Это связисты. Дай им поручение разыскать кого-нибудь, принести что-нибудь, передать – вмиг сделают. Где угодно разыщут человека. А вот это мы в Ялту ездили, в Крым.
      На снимке – стройные ряды дзержинцев, по шести в ряд. Ослепительно белые рубашки. Впереди – знамённая бригада: торжественные и строгие лица, безупречная выправка. Вокруг – платаны и прочая южная экзотика.
      – Ишь ты, каждое лето ездили в разные места! Вот, наверно, всего повидали! – с завистью говорят ребята, выслушав мои объяснения.
      Я показываю ещё и ещё снимки. Общее изумление вызывает самый вид коммуны – большое здание с башнями по бокам, и перед ним – пышные цветники.
      – Скажи пожалуйста, настоящий дворец! Вот это живут!
      И вдруг среди этих удивлённых, восторженных, завистливых возгласов раздаётся неожиданный вопрос:
      – А в коммуне Дзержинского есть карцер?
      Мы все оборачиваемся. Это спросил мальчик, которого я заметил в первый же день: мне запомнилось, с какой хозяйской уверенностью, не спеша он раздавал белый хлеб окружившим его ребятам. Зовут его Андрей Репин. Он тогда оказался единственным, кому ничего не надо было менять – всё, от рубашки до башмаков, было на нём новое и чистое, и даже на шее – пёстрый шёлковый шарф. Я и тогда заметил, какие у него тонкие, правильные черты лица. Потом приметил другое: когда все работали, этот красивый и чистенький мальчик больше прохаживался по двору, осматриваясь и наблюдая, словно он впервые пришёл сюда минуту назад. Встречаясь со мной взглядом, он не отводил глаз – глаза тоже красивые, голубые, под тёмными, гораздо темнее волос, ресницами, – он улыбался, и в улыбке – смесь приветливости и затаённой насмешки.
      – Нет, карцера там нет и быть не может, – отвечаю я ему. – Коммунары – добрые друзья и товарищи, им незачем запирать друг друга на замок.
      – И чего спрашивает! – почти обиженно ворчит кто-то.
      – Ты, видно, не понимаешь, Репин, – продолжаю я. – Зачем коммунарам лишать друг друга свободы? Они сумели своими руками построить завод, они создали для себя чудесную жизнь, интересную и разумную. Зачем им карцер?
      Не ответив, он слегка наклоняет голову. Я не уверен, что это знак согласия.
      Ещё и ещё фотографии ходят по рукам. Подолгу, сосредоточенно разглядывает их Сергей Стеклов. Глебов выхватывает карточки у соседей, не давая им рассмотреть толком. Ребята из отряда Короля прежде передают карточки своему командиру и только потом смотрят сами. А он принимает это как должное и смотрит с любопытством, изучающе, не пропуская ни одной мелочи. Одни разглядывают эти кусочки жизни дзержинцев удивлённо, другие – недоверчиво, третьи – с нетерпеливым интересом, который всего скорее переходит в потребность действия.
      Пускаю по рукам ещё один снимок, объясняю: сигналисты. Они горном будят коммуну по утрам. Они дают сигнал на обед, на работу, на собрание, сигнал тревоги и сигнал спать. Они много разных сигналов знают – на любой случай.
      – А у нас звонок. Что вставать, что спать, что обедать – всё одинаково! – говорит Петька.
      – «У нас, у нас»! – ворчит кто-то в ответ. – То у нас, а то у них. Нечего и сравнивать.
      Петька сникает. И ещё на двух-трёх лицах я читаю уныние, обиду. И тогда я говорю:
      – А почему же не сравнивать? И у нас будет горн, и у нас будут сигналисты. Вы думаете, коммунарам всё так само с неба и свалилось? И экскурсии в Крым, и хорошие костюмы, и цветы? Они всё сами заработали, своими руками сделали. А вы что же, не сумеете? Не забыли ещё, что у вас тут было три дня назад?
      Я припомнил им грязного Петьку в одном башмаке, и ребят, спящих в одежде на кроватях без простынь, и Коршунова, который вопил, сидя в изоляторе.
      – Вот вам уже смешно вспомнить, как вы тут грязью зарастали, а давно ли это было? А сейчас не стыдно вокруг посмотреть – всюду чистота. Разве вот ваша спальня такая, как была?
      – Спальня ничего, – отзывается Коршунов и добавляет мечтательно: – Вот бы ещё занавески на окна…
      – Ага, занавески! – совсем уже лирически подхватывает Петька. – И цветы тоже.
      – Занавесочки! Цветочки! – презрительно фыркает Король.
      Это как сигнал: следующие две минуты неосторожный Коршунов и размечтавшийся Петька изнемогают под градом насмешек и готовы провалиться сквозь землю. И тут умница Стеклов медленно говорит, словно размышляя вслух:
      – Без занавесок можно обойтись. А вот тумбочки бы…. тумбочки очень нужно! Совсем другое дело будет. И вид другой.
      – Да, тумбочки не помешали бы, – говорю я. – Только досок у нас нет, вот беда.
      – А я знаю, где взять доски! – Это опять Репин. Он словно нарочно всякий раз старается нас озадачить.
      Все оборачиваются к нему.
      – Да, – повторяет он, не то чтобы нахально, но как-то усмешливо глядя мне в глаза, – я знаю, где взять доски. Давайте разберём забор и сделаем тумбочки.
      «Ну-ка, что ты теперь скажешь?» – читаю я у него на лице.
      Его неожиданную выдумку встречают так, словно он предложил повесить луну в комнате вместо лампы.
      – Сообразил тоже! Как же без забора? —
      громче всех кричит Подсолнушкин, которого, сколько мне помнится, не слишком удерживают заборы.
      Встречаю лукавый взгляд Репина. «Умён, – думаю, – умён, ничего не скажешь!» А вслух говорю:
      – Вообще-то, как по-вашему: зачем существует забор? Он нужен, чтобы чужая свинья не забрела в огород, а не для того, чтобы заслонять большой кусок неба. На что же нам забор? А впрочем, может, вы разбежитесь?
      – Нет, не разбежимся! Не разбежимся! Идём скорее! Идём забор ломать!
      Ребята вскакивают – они уже готовы бежать к дверям.
      – Что вы, ребята! – говорю я, не вставая с места. – Только вымокнем без толку, вон дождь какой,
      – Наплевать на дождь! Семён Афанасьевич, идёмте! – со страстью кричит Король.
      Я качаю головой. Тогда все кидаются к окнам – хоть поглядеть пока на этот забор, хоть прикинуть, как это мы его сломаем и что из него получится. Забор большой, досок будет много. Тумбочки – вот здорово придумано!
      – Семён Афанасьевич, а ведь на всех не хватит тумбочек. Сначала надо будет одну на двоих – только чтоб было две полки…
      – Не хватит? Давай прикинем… Здесь досок кубометров пятьдесят – не только на тумбочки, а и на низенькую изгородь хватит, и ещё доски останутся. Надо только всё с умом делать.
      – Инструмент где взять? Инструмента нет!
      – Эй, а дождик-то утихает! Скоро пройдёт!
      Среди этой суматохи, планов, споров только один человек остаётся спокойным: автор гениальной идеи Андрей Репин. Он не кричит, не рвётся к окну – он просто очень удивлён. Он никак этого не ожидал и теперь сидит молча, задумчиво посматривая на меня.
      И вдруг Петька кричит:
      – Алексей Саввич приехал! С инструментом!
      Да, в калитку входит Алексей Саввич, и с ним двое наших ребят; у каждого в руках – солидный деревянный ящик. Следом идёт высокая женщина с чемоданом. Все
      четверо промокли до нитки – это видно даже отсюда, из окна второго этажа.
      Ребята кидаются к дверям, и кто-то уже с грохотом несётся вниз по лестнице.
      – Назад! – раздельно говорю я.
      Они удивлённо оглядываются – почему назад?
      – Стеклов, спустись, вели Глебову и Кизимову вернуться.
      Через секунду Глебов и Петька, полные недоумения, снова в спальне.
      – Вы что, дикари? Куда вы помчались? По-моему, табун лошадей – и тот бы спокойнее двинулся. Можете идти.
      Несколько ошеломлённые, ребята спускаются по лестнице, на этот раз довольно тихо. Они не очень понимают, что же произошло. Почему нельзя бежать вниз? Ведь только минуту назад я во всём был с ними заодно. Не я ли вместе с ними смотрел в окно, не я ли радовался, что дождь скоро кончится? Не я ли сказал: «Всем будет по тумбочке и ещё останется»?
      Приехавшие уже в вестибюле.
      – Знакомьтесь, это моя жена, Софья Михайловна, – говорит мне Алексей Саввич.
      Лицо у Софьи Михайловны хмурое, тонкие губы сжаты. Но когда я протягиваю ей руку, она отвечает как надо – хорошим, крепким пожатием.
      – Куда мне теперь? – деловито осведомляется она.
      Этого я и сам ещё толком не знаю. Веду её к себе во флигель и указываю комнату рядом со своей:
      – Устроит вас пока?
      – Вполне.
      Она с порога мельком оглядывает голые стены, небольшой шкафчик в углу и узкий диван. Потом опускает к ногам свой чемоданчик.
      – Что ж, – говорит она буднично, – по специальности я словесник. Думаю, что буду вам полезна. Места для двоих довольно. Считаю, что я дома.
      – А не помешают вам мои малыши? У меня их двое, – говорю я.
      Непонятно, почему я вдруг чувствую себя мальчишкой перед этой женщиной, хотя она и моложе и не такая суровая, как показалось мне в первую минуту.
      – Почему же помешают? Я люблю детей. Потому и приехала сюда к вам, – спокойно отвечает Софья Михайловна.
      Потоптавшись ещё с минуту у порога,И соображаю, что сам мешаю ей. И уйти неловко: всё-таки я вроде бы хозяин и оставляю человека в такой ещё пустой, неустроенной комнате. А снаружи, как на грех, слышатся нетерпеливые голоса:
      – Семён Афанасьевич! Семёна Афанасьевича не видали?
      – Идите, идите, – кивает мне Софья Михайловна. – Я сама во всём разберусь и найду и спрошу, что будет нужно.
      За дверью меня ждут гонцы от Алексея Саввича. Он уже скинул мокрое пальто, шапку и хозяйничает в мастерской. Он просто-напросто привёз сюда весь свой инструмент. «Пока суд да дело», – пояснил он озабоченно.
      Вместе с Подсолнушкиным, Коробочкиным и ещё четвёркой ребят он орудует в мастерской – распаковывает инструмент, расставляет по местам привезённое богатство. Я ухожу: тут справятся и без меня.
      Дождь наконец угомонился и только моросит еле-еле. Двор – сплошная лужа, так и шлёпаешь по грязи. Но ребята все уже здесь, у забора.
      – Семён Афанасьевич, можно? Ломать? – спрашивают они наперебой.
      – Погодите, ломать тоже надо с умом, а то так наломаете, что только на растопку и пригодится. Глядите: эти доски – на тумбочки. А вот планки – для изгороди. Доски надо выкапывать, они в землю глубоко врыты. Ну-ка, Королёв, тащи лопаты и принимайся со своими. Стеклов, а твои ребята пускай попросят у Алексея Саввича клещи – гвозди выдёргивать. Озаботься: для гвоздей нужен ящик. Планки срывать – этим у нас займётся Суржик со своими ребятами. А потом сменимся.
      Им, видно, и в голову не приходило, что и ломать надо со смыслом. Трое из отряда Короля бегут за лопатами, двое из отряда Стеклова тащат клещи и ящик для гвоздей.
      Забор берут приступом. Ребятами овладел настоящий азарт. Заражаюсь их увлечением – приятно размять мускулы, да ещё когда вокруг кипит такая дружная, такая весёлая работа. Шум, подбадривающие крики, треск отрываемых досок. И только один сторонний зритель нашёлся: у столба стоит Андрей Репин и изучает нас задумчивым взглядом. Так…
      – Ломаете здорово! – громко говорю я. – А вот как будете тумбочки мастерить?
      – Увидите! Увидите! Ещё как будем! – отвечают те, что поближе.
      – Чего, чего? – кричат дальние.
      Им передают по цепочке, и оттуда тоже несётся:
      – Увидите! Посмотрите!
      Столбы и доски глубоко ушли в землю – забор был построен прочный, надёжный. Мокрая земля липнет к лопате, делает её тяжёлой, неудобной. Дождя уже нет, но ещё сыро и зябко. А вокруг столько румяных лиц, и в воздухе такой весёлый, несмолкающий гомон! Отлично работают мальчишки! Забор тает на глазах, и наша поляна понемногу сливается с окружающей рощей. Необъятно расширились наши владения, нас теперь оберегает не забор, а высокие сосны и берёзы, подступающие к нам со всех сторон.
      – А будку? Что с ней делать? Тоже ломать?
      – Будка без забора – дура! – кричит Король.
      – Без забора она и впрямь дура, – говорю. – Так ведь мы сделаем штакетную изгородь – низенькую, красивую – и у будки поставим дежурного.
      За эти дни глаз у меня наметался. В толпе ребят различаю ту тройку, что ушла вместе с Глебовым. Они работают как ни в чём не бывало, так же азартно и весело, как все. Лишь изредка то один, то другой взглядывает в мою сторону – даже не с опаской, пожалуй, а просто с любопытством.
      До самого ужина мы работаем. А после ужина, когда ребята стоят в вечернем строю, перед тем как разойтись по спальням, я говорю:
      – Плетнёв, Разумов и Володин, перед сном зайдите ко мне в кабинет.
      Они пришли и остановились у порога. Стояли по росту, образуя живую диаграмму: долговязый Плетнёв, пониже – Разумов, белокурый, с открытым, хорошо вылепленным лбом и большими синими глазами, и на левом фланге – коротышка Володин, плечистый и весь квадратный, с таким энергичным, твёрдым подбородком, какими любил наделять своих героев Джек. Лондон.
      Володин-то и начинает первый:
      – Семён Афанасьевич, вы нас простите, что мы самовольно ушли… А только мы спать в кабинете не будем.
      Дело ясное, им уже известно, где и как провёл ночь Глебов.
      – Почему вы ушли? Ведь вы знаете, что я сказал: без моего разрешения в город уходить нельзя.
      – А мы… – Плетнёв остановился, словно собираясь с духом, и вдруг выпалил: – Мы решили совсем уйти. Только вернулись за Королём. Мы его хотели уговорить.
      – Пришли и видим… – подхватил было Володин.
      Плетнёв делает рукой короткий жест – так, словно Володин шкатулка, которую можно закрыть, – и квадратный мальчишка мгновенно смолкает.
      – Пришли и видим – забор ломают, – говорит Плетнёв. – Ну, и мы тоже…
      – Забор уже сломан. Зачем же вам оставаться?
      Трое переглядываются, переминаются с ноги на ногу, молчат. И тут Плетнёв не успевает «прикрыть» Володина.
      – Король говорит: ещё надо подождать, – произносит эта говорящая шкатулка.
      Плетнёв смотрит на него бешеными глазами, сжав зубы и, видимо, с трудом сдерживаясь. Ого, у него, оказывается, тоже довольно-таки квадратные челюсти! А Разумов спокоен, только глаза немножко улыбаются. Этот ни с кем и ни с чем не спорит, он просто ждёт, чем дело кончится.
      – Так, – не спеша говорю я. – Стало быть, хотите дождаться тепла. Мы будем работать, строить свою новую жизнь, а вы будете поглядывать со стороны. Нам, дескать, на всё наплевать. Нам бы поесть, отоспаться и дождаться весны. Правильно я вас понимаю?
      – Семён Афанасьевич, – развязно говорит Плетнёв. – Володин – он дурак. Напрасно вы на него внимание обращаете.
      – Володин не глупее тебя. И уж во всяком случае честнее. И он сказал правду. Верно, Разумов?
      Разумов опускает глаза. У него длинные, мохнатые ресницы, от них на щёки ложится тень. Он молчит.
      – Идите спать. Но вот что я вам скажу: стыдно стоять в стороне, когда остальные работают честно. Таких зрителей никто уважать не станет. А сверх того, предупреждаю: ещё одна самовольная отлучка – и я вас больше в дом не пущу. Идите.
     
      8. ТОЧКА ОПОРЫ
     
      Многое, что доставалось Антону Семёновичу ценою крови и бессонных ночей, мне досталось просто, без усилий – по наследству. Я знал, что самая первая, неотложная моя задача – создать коллектив. Я не сомневался, не спрашивал себя, не приводил никаких за и против – я знал. А знать твёрдо, без сомнений – это большая, ни с чем несравнимая опора и поддержка. Зная, идёшь к цели увереннее. Зная, не позволяешь тревоге овладеть собой. Неизбежные препятствия не обезоруживают, они только заставляют ещё упорнее искать и, думать.
      У опыта нет общей школы, всех своих учеников он учит порознь. Но в те первые дни, уверен, я действовал, как действовали бы сотни, тысячи других на моём месте. Потому что открытие всегда одинаково – и те, кто на корабле, завидев землю, всегда закричат: «Земля!», а не что-нибудь другое только из желания быть оригинальными. Я не был оригинален. Я делал то, что делал бы каждый на моём месте, и ещё раз убедился: если человек живёт плохо, он равнодушен к тому, что будет жить ещё хуже. Но если сказать ему: «Давай будем жить хорошо!» – и если он искренне поверит, что ты хочешь помогать ему, то не будет предела его воле к лучшему, как не положено предела счастью и радости. Это самые могучие рычаги на свете, или, пожалуй, это и есть те самые точки опоры, с помощью которых можно перевернуть мир.
      А пока мы переворачиваем все в своей маленькой республике, и я снова и снова убеждаюсь – нет на свете такого человека, который не захотел бы услышать слова: «Давай сделаем так, чтобы было хорошо!» Такие слова слышны далеко, и они будят спящих.
      Первые шаги были уже сделаны. Прежде всего ребятам высказано прямое и чёткое, не допускающее возражений требование. Без такого требования дисциплинировать разболтанную толпу детей нельзя – об этом постоянно говорил Антон Семёнович, и это я снова понял, очутившись один на один с ребятами. А потом видишь – на твою сторону перешёл один, другой, третий… Тогда можно сказать, что образовалось ядро и есть на кого опереться. С этим надо спешить.
      Я видел: здесь, в Берёзовой поляне, ядро уже возникло. Были ребята, с которых прежний грязный налёт слетел сразу же. Они приняли новый строй жизни радостно и бесповоротно, словно только того и ждали. Но коллектива ещё не было. Вот когда дисциплина перестанет быть только нашей воспитательской заботой и станет заботой всех ребят, когда она станет традицией и за ней будут наблюдать не от случая к случаю, а постоянно и ежечасно, когда появятся у нас общие цели и общие мысли, общая радость и общие желания, – вот тогда-то можно будет сказать: коллектив есть!
      Я получил в наследство и ещё одно драгоценное знание, которого, конечно, в ту пору не нашёл бы ни в одной книге. Я не только знал, что все силы надо положить на организацию коллектива, – я знал, что без точно найденной организационной формы коллектив не построить. И тут не приходилось заново придумывать и искать. Мне только не терпелось скорее дать новую жизнь тому, что родилось в колонии имени Горького и в коммуне имени Дзержинского.
      Ведь Антон Семёнович никогда не говорил только «надо». Он всегда объяснял и показывал, как надо. И поэтому я знал: ничто так не скрепляет коллектив, как традиция.
      Сколько содержательных, полных глубокого смысла традиций было у нас в колонии Горького! Вот наступает день рождения Алексея Максимовича. Мы задолго ждём этого дня, готовимся к нему, а ведь ждать чего-то вместе, сообща – совсем не то, что ждать в одиночку!
      А как мы дорожили каждой мелочью, которая украшала наш праздник и была придумана нами самими! Например, мы никогда никого не приглашали к себе в этот день, это было наше семейное торжество. Кто знает – сам придёт!
      А как хорошо придуман был наш праздник первого снопа! Тут каждый шаг был скреплён нерушимой традицией, которой дорожили все мы – от мала до велика. Сколько ни проживу, мне не забыть этот день, как не забудут его, я уверен, все горьковцы: и общий радостный подъём, от которого по-настоящему дух захватывало, и венки на головах девушек, цветы на граблях и косах, и белые плащи наших пацанов-сигналистов, и клятву младшего колониста старшему при передаче первого снопа, самую высокую клятву – трудиться честно и всем сердцем любить труд. Кто читал «Педагогическую поэму», тот, верно, запомнил, как описал этот день Антон Семёнович, запомнил и Буруна и Зореня. Кто хоть раз пережил это, как пережили Бурун и Зорень и все мы, горьковцы, тому этого не забыть вовеки. Проживи он хоть до ста лет, для него это навсегда останется одним из самых благодарных и счастливых воспоминаний.
      Но жизнь состоит не из одних праздников. И поэтому традициями был пронизан каждый день нашей жизни – с минуты, когда мы вставали, и до часа, когда ложились спать. Мы приветствовали друг друга салютом, мы говорили «Есть!» в ответ на полученное приказание. Мы собирались по зову горна, никогда не опаздывали на свои собрания и никогда не говорили на этих собраниях больше одной минуты: за шестьдесят секунд можно высказать шестьдесят мыслей, говаривал Антон Семёнович. Для нас не было наказания страшнее, чем отвечать за свой проступок перед товарищами. «Выйди на середину!» – говорил секретарь совета командиров, и провинившийся выходил, а со всех сторон на него были устремлены пытливые взгляды товарищей, и он должен был дать им отчёт в своих поступках.
      Казалось бы, простая вещь: вот наступил день. Как он пойдёт? С чего начнётся? Чем кончится? Кто чем будет занят?
      Я мог заранее сам сказать это ребятам, растолковать, распорядиться. Но я хотел, чтобы они думали вместе со мной. Думали и придумывали. Чтобы этот день, весь его порядок, его содержание были не чем-то навязанным извне, но их собственным детищем, плодом их собственной мысли.
      Давно это было – больше двадцати лет назад приехал я в Берёзовую поляну. Многое произошло с тех пор. Были радость и горе, были горькие потери и счастливые встречи – всё вместили два десятилетия. Но, вспоминая тот далёкий день, мартовский день тридцать третьего года, я отчётливо, как вчерашнее, вижу: маленькая комната – мой кабинет; небольшой письменный стол, диван напротив, и на нём пятеро ребят. У Жукова, командира первого отряда, некрасивое лицо: приплюснутый нос, большой рот. Зато карие глаза великолепны. Умные, чистые, они смотрят прямо и пристально, и всё отражается в них: улыбка, гнев, внезапно вспыхнувшая мысль. Живой, быстрый и острый ум освещает это лицо и делает его привлекательным наперекор некрасивым чертам.
      А вот хмурый, бледный Колышкин. У него в отряде царит неразбериха. Никто его не слушается, да он этого и не ждёт. Бремя, взваленное на его плечи, тяготит его. Он лучше чем кто бы то ни было понимает: выбрали его как раз для того, чтобы он ни во что не вмешивался и никому не докучал.
      Рядом Королёв щурит на лампу жёлтые лукавые глаза. Этот держит свой отряд в страхе божием. Когда он весел, у всех весёлые лица. Когда он хмурится, все поникают. Он не говорит с ребятами, он только приказывает, а они ходят за ним по пятам и сломя голову кидаются выполнять каждое его поручение. Никто в третьем отряде не говорит: «Королёв сказал», «Королёв просил». «Король велел» – вот единственная формула.
      А Суржик? Не знаю, что такое Суржик, Не знаю, чего он хочет, что любит, что ему дорого. Тут как будто совсем не за что уцепиться, всё тускло, безжизненно, равнодушно – и глаза, и лицо, и голос. Он точно медуза, этот Суржик, его не ухватишь.
      – Давайте поговорим, – сказал я, – как будем жить, как учиться и работать. Вы – командиры, вы – опора учителей и воспитателей. Нас, учителей, немного пока: Алексей Саввич, Екатерина Ивановна, Софья Михайловна и я. Нам трудно будет справиться без вас. Кое-что уже пошло на лад – в доме у нас чисто, а если кто придёт, не стыдно и во двор впустить. Но как сделать, чтоб с каждым днём наша жизнь становилась лучше, интереснее, умнее?
      – Надо наладить школу, это самое важное. Согласны? – говорит Екатерина Ивановна, оглядывая ребят.
      Жуков и Королёв кивают. Стеклов бормочет:
      – Ну да, согласны, без школы как же…
      – Так, – говорю я. – Стеклов, садись-ка вот сюда и записывай всё, что решим.
      Стеклов перебирается к столу, и на его всегда спокойном лице испуг: как-то он справится? Шутка ли – всё записать!
      – В каком состоянии у нас парты, доски, учебные пособия? – спрашиваю я.
      – Парты наполовину поломаны, – подаёт голос Жуков. – Мы с Алексей Саввичем всё осмотрели. Там требуется большой ремонт.
      – Стало быть, за это первым делом и возьмёмся. Подготовим, что нужно для школы.
      – А клуб как же, Семён Афанасьевич? – говорит Королёв. – Ведь скука: пустая комната, стены одни. Надо клуб оборудовать.
      – Осилим сразу, Алексей Саввич?
      – Что ж, рабочих рук много. Будет старание – справимся.
      Шаг за шагом мы добираемся до всего, до каждой мелочи.
      – А как будем за чистотой следить? – говорит Стеклов, отрываясь от своего протокола. – Дежурных выделять? Или это на санитарах?
      – Разве санитары справятся одни? Нет, тут надо каждый день человек десять, чтобы и в столовой и во дворе – всюду глядели, – говорит Королёв.
      – А что я скажу, – вмешивается Жуков, – а если по отрядам? Один отряд в столовой, другой во дворе, третий…
      – Да это с тоски помрёшь – всю жизнь канителиться в столовой! – протестует Король.
      – Зачем всю жизнь? Можно меняться, – возражает Жуков. – Дежурить – ну, хоть по месяцу, что ли, а потом меняться. Вот никому и не обидно.
      – А спальни? Там кто за чистотой будет следить?
      – Ну, тут уж каждый отряд за своей спальней. Без нянек.
      Разговор идёт всё быстрей, всё горячее. Даже Суржик иной раз вставляет слово. Один Колышкин молчит. Стеклов низко пригнулся к столу, весь покраснел, прядь волос свисает ему на самые глаза. Он едва успевает записывать, да ещё и самому сказать хочется.
      Работаем, обсуждаем, спорим.
      Иной раз, когда спор заходит в тупик, я говорю:
      – А вот у нас в коммуне Дзержинского было так…
      И тотчас кто-нибудь из ребят откликается:
      – А чего ж? И мы так сделаем!
      Сообща окончательно устанавливаем режим дня. В 7 утра – звонок на побудку. В 7.40 командир, дежурящий в этот день по дому, дежурный санитар и я начинаем обход. К этому времени всё должно быть готово: кровати застелены, спальни убраны, сами ребята одеты и умыты. Когда идёт поверка, каждый должен стоять возле своей койки, а командир отряда отдаёт рапорт, всё ли в порядке. После этого санитар должен всё осмотреть.
      – Пускай и под подушкой поглядит и тумбочку откроет, – уточняет Стеклов.
      После зарядки – завтрак, потом – работа в мастерской. Вечером командиры отрядов должны отдать рапорты дежурному командиру, а он – мне: как прошёл день, как выполнена работа, не случилось ли чего.
      Всё это обсуждается дотошно, кропотливо, и я рад. Я знаю: заключённый в такие рамки день пойдёт не спотыкаясь. У ребят не останется времени на бестолковое шатание по дому и двору, у каждого будут свои обязанности, и он станет их выполнять, потому что твёрдо известно: о нём помнят, его проверят.
      Ребята уходят взбудораженные. Каждый из них, даже Суржик, даже Колышкин, так и не проронивший за весь вечер ни слова, наверняка расскажет обо всём у себя в отряде. А завтра мы поговорим обо всём на общем собрании.
     
      9. БУХАНКА
     
      Иногда я думал: не слишком ли много во мне самоуверенности? Почему всё идёт там гладко? Что я пропустил? Чего недоглядел? Или в самом деле мне такая удача? Но стоило так подумать – и тотчас на меня сваливалась какая-нибудь неожиданность.
      – Ну вот, Семён Афанасьевич, говорила я! – В лице и в голосе Антонины Григорьевны негодование. – Я с вечера приготовила на завтрак гречу, масло и хлеб. Пожалуйста: осталось три буханки хлеба и соль. Даже заварки нет.
      – Ну что ж, позавтракаем горячей водой и остатками хлеба.
      Три буханки мы режем на микроскопические. доли. Вот такой крошечный ломтик хлеба и кружка кипятку – это и есть весь завтрак.
      – Это что же? – восклицает Петька, с недоумением глядя на свою порцию.
      – А то, что весь завтрак свистнули, – невозмутимо объясняет Король.
      – Нам полагается… – ворчит Глебов. – Ещё чего – голодать…
      – Всё, что вам полагалось, украдено. А вам было сказано: второй выдачи не будет. – Говорю спокойно, но спокойствие даётся мне нелегко,
      Я уже привык к мысли, что всё покатилось по ровной дорожке, что главные ухабы позади, и разуверяться в этом, ох, как неприятно! До чего легко привыкаешь к удаче и до чего бесит всякая помеха!
      Через неделю Антонина Григорьевна обнаружила, что в кладовой не хватает пяти кило хлеба.
      – Так… а сколько на кухне?
      – Двадцать четыре кило.
      – Пять верните в кладовую.
      Ребятам даже кажется, что мне не любопытно, кто взял хлеб, что я и не пытаюсь найти виновника. Но я должен найти его! Должен во что бы то ни стало!
      Однако нашёл его не я, а Алексей Саввич, и открылось всё до неправдоподобия просто. Алексей Саввич пошёл на чердак взглянуть, не завалялось ли там что-нибудь стоящее – доски, инструмент, пила может быть. Зашёл, пошарил – и тут же наткнулся на буханку хлеба, завёрнутую в большой синий платок.
      – Не знаешь, чей платок? – спросил он первого из ребят, кто попался ему на пути.
      – Панина, – ничего не подозревая, ответил тот.
      Через две минуты Панин стоит передо мной.
      – Почему ты украл?
      – Есть хотел, – отвечает он равнодушно, не глядя на меня.
      – Есть?
      И тут мне вспоминается случай из давнего прошлого. Как-то в колонии имени Горького из кладовой пропала жареная курица. Выяснилось, что украл её колонист Приходько. Он стоял перед строем понурый, виноватый. И на вопрос Антона Семёновича: «Зачем ты это сделал?» – ответил вот так же: «Есть хотел». И тогда Антон Семёнович сказал: «Есть хотел? Ну что ж, ешь. Подайте ему курицу».
      Несчастный Приходько чуть сквозь землю не провалился. Вот так стоять и на глазах у всей колонии жевать курицу? Нет, невозможно!
      «Антон Семёнович! Простите! Никогда, ну никогда не буду!»
      «Ешь. Хотел есть – вот и ешь».
      «Ох, это я так сказал! Не хочу я есть, просто сдуру взял…»
      Всё это проносится в моей голове за одну секунду, и я говорю Панину:
      – Так ты есть хотел? Королёв, дай-ка мне эту буханку. Держи, Панин, ешь.
      Кто-то позади меня ахает. Панин неторопливо отламывает угол от буханки и ест. Ест спокойно, равнодушно. Мы стоим молча вокруг, и я чувствую: сцена эта безобразна. В ней нет никакого смысла. Всё, что было умно, смешно и ясно для каждого в случае с Приходько, здесь, сейчас, с Паниным, бессмысленно и уродливо. Почему? Такой же случай, такое же наказание, а всё не то.
      Постепенно ребята оживляются, кто-то смеётся, кто-то предлагает:
      – А на спор: съест! Всё до корочки съест!
      – Не съест!
      – Чтоб мне провалиться – съест! – восклицает Петька.
      Меня прошибает пот, я понимаю – надо сейчас же что-нибудь придумать, сейчас же прекратить это. А Панин тем временем покорно и равнодушно жуёт. Он не просит прощения. Не говорит: «Не буду». Он жуёт свою буханку и действительно сжуёт её всю без остатка.
      – Разойдитесь, – говорю я ребятам. – Панин, иди за мной.
      Мы идём в кабинет, провожаемые десятками глаз. Может, без пользы это и не прошло и не каждый захочет оказаться в положении Панина, а всё же не то получилось! Не то!
      Я до смерти рад, что никого из наших воспитателей не оказалось поблизости в эту минуту.
      – Положи буханку! – говорю Панину, затворив за собой дверь кабинета.
      Он послушно кладёт обломанную с одного бока буханку на стол.
      – Отвечай, зачем украл?
      – Есть хотел, – отвечает он, но тут же безнадёжно машет рукой.
      – Запомни, чтоб это было в последний раз. Иначе уйдёшь отсюда.
      Он молчит. Пожалуй, на время он и перестанет. Поостережётся. Но не более того.
      Долго ещё после этого случая я ходил с таким ощущением, точно жабу проглотил. Вот что значит бездумно воспользоваться готовым приёмом! Вот что значит не понять, что передо мной совсем другой человек, другая обстановка!
      Ведь у нас был превосходный коллектив. Слово этого коллектива было для нас законом, его осуждение заставляло по совести и без скидок разобраться, в чём ты неправ, его одобрение делало счастливым, помогало поверить в себя. А у меня здесь разве уже есть коллектив? Нет, конечно.
      Да, для Приходько та история стала уроком на всю жизнь. До него, как говорится, дошло. Его проняло. А Панин? Я даже не мог толком определить для себя, в чём же моя ошибка, но уже одно то, что Панина ничуть не проняло, что он так спокойно, так равнодушно подчинился моему приказанию, значило: я ошибся. Здесь надо было поступить как-то иначе. И тысячу раз прав был Антон Семёнович, когда говорил, что наказание по-настоящему возможно только в очень хорошем, очень организованном и дружном коллективе.
     
      10. «САДИТЕСЬ И ИГРАЙТЕ!»
     
      А в другой раз после дня весёлой и хорошей работы без разрешения ушёл в город Коршунов. Как тут было поступить? Не пустить его обратно я не мог. Проучить, как Глебова, тоже не мог: Коршунов был нервен и истеричен. Иногда он, правда, напускал на себя – ни с того ни с сего начинал плакать, кричать, что он никому не нужен и для всех лишний. И всё-таки даже самый неопытный глаз увидел бы, что нервы у этого мальчишки действительно не в порядке. По ночам он спал беспокойно, вздрагивал, вскрикивал, бормотал, его постоянно мучили какие-то сложные сны, которые он потом многословно и путано пересказывал, изрядно всем надоедая. Он пугался любого пустяка: стоило кому-нибудь неожиданно крикнуть или громко засмеяться, как он передёргивался, словно прошитый электрический током.
      И вот он вернулся из самовольной отлучки и стоял передо мною рядом с дежурным командиром Жуковым, готовый заплакав закричать, забиться в истерике.
      – И не пускайте! Не хотите – и не пускайте, очень нужно, подумаешь! – затянул он было на одной ноте.
      В самом начале я сказал ребятам очень точно: кто уйдёт – обратно не пущу! Но не пустить сейчас Коршунова нельзя, это понятно и мне, и Алексею Саввичу, и Жукову. Не понимает этого, может быть, один Коршунов, мучимый сомнением: а вдруг я его сию минуту выставлю на улицу?
      – Я думаю, – говорит Алексей Саввич вопросительно глядя на меня, – пускай Коршунов идёт спать. А весь отряд Колышкина оставим на месяц без отпуска – пускай научатся отвечать друг за друга.
      Так мы и сделали. Но назавтра же ко мне явился Репин:
      – Семён Афанасьевич, разрешите мне, пожалуйста, отлучиться в Ленинград.
      – Ты ведь знаешь, что ваш отряд на месяц лишён отпуска.
      – Это из-за Коршунова?
      – Да, из-за Коршунова.
      – Семён Афанасьевич, а я-то при чём?
      – А у нас теперь такое правило, Андрей: один за всех, все за одного.
      – Очень странно, – негромко говорит Андрей уходя.
      Да, Алексей Саввич предложил очень правильную меру, но я был бы куда спокойнее, будь Коршунов в отряде Жукова или, Стеклова. Там ребята отнеслись бы к такому наказанию разумнее. Посетовали бы, но Коршунова не изводили бы, не дёргали. А у Колышкина? Не стали бы там вымещать на Коршунове свою досаду… Поэтому я не свожу с Коршунова глаз ни на работе, на в столовой. Да, разумное наказание. Но опять-таки – не рано ли мы его применили? В хорошем, дружном коллективе оно было бы верно, а сейчас?
      Однажды, в такой же дождливый, ненастный день, как тот, когда мы ломали забор, я застал на чердаке Петю Кизимова и Андрея Репина за картами. И тут я сказал слова, которые, конечно, ещё никак не могли дойти до их сознания. Я сказал Петьке:
      – И не совестно тебе?
      От растерянности он даже не догадался встать – сидел несчастный, красный, как рак, и не отвечал. Репин – тот меня не удивил. Но Петя, мой первый знакомец в Берёзовой поляне, мой первый благожелатель и друг! Как случилось, что он предал меня, нарушил мой строжайший запрет?
      – Тебе, видно, уже надоели твои башмаки? Опять захотелось босиком попрыгать, так? Давай карты.
      Должно быть, обрадовавшись, что можно хоть как-то выйти из бездействия и молчаливого отчаяния, Петька вскочил и стал лихорадочно подбирать карты. На Андрея я не смотрел.
      В сущности, из этих двоих опасен был именно Репин. В этом я был совершенно уверен. И, однако, через несколько дней в короткий перерыв между работой в мастерской и обедом я снова застал за картами не Репина, а Петьку, на этот раз с Коробочкиным. Петька ни жив ни мёртв оцепенел на месте, так и не стасовав карты.
      Я не стал ни о чём расспрашивать ребят и не позвал их за собой. Они сами, ни слова не говоря, встали и пошли следом. Я привёл их в столовую:
      – Садитесь за стол и играйте! Нечего прятаться по чердакам. Если вам невмоготу, играйте.
      – Играть? – с запинкой переспросил Петька.
      – Ну да. Вот ваша колода – садитесь и играйте.
      Оба сидели неподвижно, с той лишь разницей, что лицо Коробочкина было спокойно и непроницаемо, как лицо Панина, когда он жевал злополучную буханку, а на лице Петьки было написано самое горькое отчаяние. Но что толку? Ведь и в прошлый раз он отчаивался, однако это не помешало ему снова взяться за карты.
      – Тасуй, Коробочкин, – сказал я.
      Коробочкин сдал карту.
      – Играйте!
      Коробочкин исподлобья мельком глянул на меня и кинул карту, но его партнёр не шевельнулся.
      – Что же ты? Отвечай, – сказал я.
      Когда мы вошли, дежурные накрывали к обеду, гремели ложками и вилками. Сейчас жизнь в столовой остановилась, все смотрят на стол, за которым сидят Петька и Коробочкин. Вот уже заливается звонок, вбегают первые ребята. Они мгновенно соображают, что здесь происходит. Кое-кто придвигается поближе и смотрит, остальные рассаживаются по местам и наблюдают издали.
      Я отхожу, оглядываю столовую – всё ли в порядке. Потом подсаживаюсь за стол к Глебову и Стекловым и принимаюсь за свой обед.
      В столовой непривычная тишина. Иногда прорвётся приглушённый смех – и снова тихо. Так.
      Правильно ли я поступил? Я знаю всё, что мне могут возразить по этому поводу: нельзя унижать человеческое достоинство. Это верно, нельзя. И, конечно, трудно и оскорбительно им было сидеть на глазах у всех с картами в руках и ощущать на себе взгляды ребят – сочувственные или насмешливые… Но ведь человеческое достоинство этих злополучных картёжников будет унижено гораздо больше, если они вот так и будут играть и обирать друг друга… Эх, не с кем посоветоваться! Как это – не с кем? Нет рядом Антона Семёновича, но есть Алексей Саввич, есть Екатерина Ивановна и Софья Михайловна. Да, но где же мне было советоваться с ними? Ведь решение надо было принять тут же, не медля ни секунды…
      Кончаем обедать. Ребята выбегают из столовой, но то и дело кто-нибудь заглядывает – а как идёт игра? Я задерживаюсь за своим столом. И вдруг слышу плач. Плачет Петька – в голос, взахлёб, как плачут совсем маленькие дети. Коробочкин по-прежнему спокоен и неподвижен, а Петька ревёт неутешно, размазывая слёзы по лицу. Что и говорить, жалко его.
      – Ну что, Пётр? Не играется?
      – Я боль…ше не бу…ду! – насилу выговаривает Петька, захлёбываясь слезами. – Вот честное слово!.. Не хочу я… возь…мите карты! – И он отбрасывает их, точно это змея или ехидна.
      – А запасная колода?
      – Это последняя! Чтоб мне провалиться… последняя… – всхлипывает Петька.
      Конец ли это? Ох, наверно, до конца далеко!
      Вечером ко мне в кабинет приходит маленький Павлуша Стеклов.
      – Что тебе? – спрашиваю.
      – Я просто так.
      – Ну, присаживайся.
      Он садится на диван и молчит. Молчу и я.
      – Семён Афанасьевич, – наконец решается он. – Дело-то какое… Ведь Петьку… Может, вы думаете – вот, не слушается… А его на подначку взяли. Ему говорит… там, один: «Что, говорит, испугался? Слабо тебе ещё сыграть». Ну, Петька и говорит: «А вот и не слабо!»
      А, вот оно что.
      – Петя, где ты там? – говорю я. – Заходи, не стесняйся!
      Стеклов-младший застывает с открытым ртом. Он потрясён: как это я догадался, что он пришёл не один? За дверью слышится какая-то возня, скрип половицы, шумный вздох – и на пороге появляется Петька.
      – Садись, Петя, – говорю. – Кто старое помянет, тому глаз вон. Что было, то прошло.
      В это время в дверь без стука врывается Король:
      – Семён Афанасьевич, вам телеграмма! От Алексей Саввича! То есть это он её принял и говорит – неси скорее, вот я и…
      Я разрываю телеграфный бланк – и вижу три пары устремлённых на меня вопрошающих глаз. Не знаю, что подумали ребята, но у них такой вид, словно эта телеграмма должна касаться непосредственно их, во всяком случае – детского дома.
      – Из Харькова выехала моя жена с ребятишками, – говорю я почти невольно. – Завтра она будет в Ленинграде.
      Забавно: у всех троих на лицах удовлетворение. А Король понимающе говорит:
      – Надо встречать. Вы меня возьмите с собой, я вам помогу.
      – Спасибо, – отвечаю я.
     
      11. ВСТРЕЧАТЬ – ХОРОШО!
     
      Мы с Королём выезжаем очень рано, первым поездом. Дом я оставил на Алексея Саввича. Уезжал я, признаться, не без тревоги, но и Алексей Саввич и Екатерина Ивановна наперебой успокаивали меня:
      – Всё будет хорошо, ничего без вас не случится, управимся.
      И вот мы сидим в полутёмном вагоне. Напротив нас, в углу, – маленькая девочка в белом капоре. Она не мигая смотрит на лампочку. Иногда сонно прикрывает глаза – и снова пристально смотрит на огонёк. Ей года три. Мои чуть постарше. Скорей бы увидеть их! Мне некогда было думать о них все эти дни. Моё время без остатка, до последней секунды, поглощал дом в Берёзовой поляне и мои новые ребята. Но сейчас я понимаю, до чего соскучился. Соскучились руки: хорошо бы подхватить малышей, потрепать по волосам, по круглым щекам, подбросить к самому потолку, услышать, как оба они визжат: тот, что летит кверху, – от восторженного испуга, тот, что подпрыгивает возле меня на полу, ожидая своей очереди лететь, – от счастливого нетерпения…
      Король сидит у окна и смотрит на проплывающие мимо деревья, ещё смутные, неотчётливые. Потом в вагоне становится светлей, и вот уже дневной свет смешивается с электрическим, а потом и вовсе вытесняет его. Утро. Девочка напротив уснула, привалившись к матери. Я смотрю на неё, смотрю до тех пор, пока на месте её светлой головки в белом капоре мне не начинает мерещиться другая – черноволосая, в красной шапочке.
      – Семён Афанасьевич, – слышу я голос Короля, – я вместо себя в отряде оставил Плетнёва.
      Я встряхиваюсь, как от дремоты:
      – Не напрасно ли? Он был в самовольной отлучке.
      – Ничего, я думаю. Наука.
      – Наука-то наука, а станут ли ребята его слушать?
      – Его-то?
      Король больше ничего не добавляет. Но если я и сомневался, на месте ли будет Плетнёв в качестве командира, то теперь, уверен: третий отряд попал из огня да в полымя.
      – Что, – говорю я, – как назначат в лесу воеводой лису, перьев будет много, а птиц нет?
      Мы оба смеёмся.
      Но вот и Ленинград. Мчимся на Московский вокзал. По платформе уже шагает взволнованная ожиданием тётя Варя.
      Тётя Варя – подруга покойной Галиной матери. Галя семнадцати лет осталась сиротой, и у неё не было человека ближе, чем тётя Варя. Разница в возрасте не мешала их дружбе. Я знал, что тётю Варю огорчало раннее Галино замужество, а ещё больше огорчало и смущало, что я – бывший беспризорник.
      Но в первый день приезда в Ленинград я зашёл к тёте Варе. Мы проговорили с ней допоздна. Она расспрашивала и о Гале, и о детишках наших, и о делах коммуны имени Дзержинского, и об Антоне Семёновиче.
      А наутро я ушёл от неё с таким чувством, словно и для меня, как для Гали, это свой, с детства близкий человек.
      Сейчас тётя Варя коротко поздоровалась со мною, серьёзно сказала Королю: «Будем знакомы», пожала ему руку и снова стала ходить взад-вперёд, прямая и строгая. И только по глазам да по поджатым, чтоб не дрожали, губам было видно, как горячо её нетерпение.
      Когда провожаешь, какой бы весёлый путь, какая отрадная цель ни ждали уезжающих, всегда грустно. Но встречать – встречать хорошо! Вот сейчас загудит, запыхтит, надвигаясь, паровоз, поезд подкатит к платформе, и из вагона выйдет Галя с детьми. Я хочу представить их себе – и не могу. Все трое румяные, смуглые, черноволосые – всегда я видел их сразу, стоило закрыть глаза, а сейчас почему-то не выходит.
      – Едут! – говорит тётя Варя хрипловатым от волнения голосом.
      Всё отчётливее стук колёс, всё ближе и ближе широкая грудь паровоза. Стоп! Обгоняя друг друга, мы бежим к пятому вагону. Оттуда уже выходит какой-то человек в кожаном пальто с двумя огромными чемоданами в руках. За ним стоит старушка с узлом, дальше высокий военный… в вагон не пройти.
      – А где же твой мальчик? – спрашивает вдруг тётя Варя.
      Короля нет. Вот не было печали! Но не мог же он сбежать! Нет, этого не может быть. Куда же он девался, чёрт возьми? И как быть? То ли дожидаться, пока выйдет Галя, то ли искать Короля.
      И тут я вижу: протискавшись между военным и старушкой, из вагона выходит Король с Костиком на руках. Нет смысла спрашивать его, как он туда попал. Сзади выглядывает улыбающаяся Галя.
      Ещё минута – и все они рядом со мной. Галя и дети. Тётя Варя обнимает Галю – они так давно не виделись. Лена и Костик в ватных пальтишках, подпоясанных пёстрыми кушаками, в валенках с калошами и красных шапочках – смешные, неуклюжие и неотличимые друг от друга: совсем одинаковые весёлые чёрные глаза, щёки яблоками и крутые, выпуклые лбы. Мы все высокие, поэтому ребята кажутся ещё меньше: они топчутся где-то внизу и, задрав головы, смотрят на нас.
      – Как ты их нашёл? – спрашиваю Короля.
      – Так ведь вы на них как похожи! Я ж не слепой, – отвечает он снисходительно.
      Я не уточняю, кто на кого похож, потому что сразу приходится вступить в жаркий спор с тётей Варей: она и слышать не хочет о том, чтобы мы прямо с вокзала ехали в Берёзовую поляну. Она требует, чтобы мы все немедленно ехали к ней – там ждёт яблочный пирог, клубничное варенье, чай…
      А я хочу сразу домой – мне тревожно, я не могу оставлять своё хозяйство надолго.
      – Я столько лет не видела Галю! – сердито говорит тётя Варя. – Как ты можешь, Семён? Я тебя не понимаю!
      – Тётя Варя, но как же вы-то не понимаете: ведь детский дом…
      – Я хочу к папе! – требует внизу Костик.
      – Хочу к папе! – эхом откликается Леночка.
      – Лучше бы домой, – очень вежливо вставляет Король. – Всё-таки ещё без году неделя, и все там непривычные.
      Он прав. Это так ясно, что тётя Варя вдруг сдаётся и машет рукой:
      – Ладно, езжайте. Галя, ты со мной. Приедем позже.
      – Мама, пирога хочу! – говорит внизу Костик.
      – И я пирога хочу! – повторяет Лена.
      – Ладно, ладно, привезём пирога, – смягчившись, обещает тётя Варя.
      Мы смеёмся и потому уже не сердимся друг на друга. Мы с Королём и детьми решаем ехать прямо домой. Галя и тётя Варя приедут следом.
      – Может, мы Леночку с собой возьмём? – предлагает тётя Варя. – Куда вам с двоими? Берите Костика – и хватит.
      – Нет! – энергично протестуют они оба. – Мы вместе! Мы с папой!
      Не давая Гале одуматься, беру за руки детей, Король перехватывает у Гали чемодан, и мы выходим на площадь. Я пользуюсь тем, что Галя растерялась – видно, её ошеломили и шумная встреча, и свиданье с тётей Варей после долгой разлуки, и, конечно, Ленинград: ведь моя черниговка никогда ещё не ездила дальше Харькова. Наскоро, чтобы она не передумала, уславливаюсь, что мы выйдем встречать её и тётю Варю к семичасовому поезду, наскоро прощаемся и садимся в трамвай. По-детски держась за руку тёти Вари, Галя медленно идёт по тротуару, а мы весело машем ей с площадки.
      И вот мы снова в дачном вагоне.
      Теперь я наконец-то могу толком разглядеть ребят. Наша разлука была не очень уж долгой – как будто они не могли измениться, а всё-таки я замечаю много нового. Костик научился говорить «р» и на радостях суёт его куда попало: «Мы пили мор-роко! – сообщает он. – У нас на валенках кар-роши новые!» И у Лены новая привычка в разговоре: каждую фразу она повторяет по нескольку раз, пока не дождётся ответа.
      – Расстегни пальто, расстегни пальто, расстегни пальто, – повторяет она очень мирно и совсем не капризно и, только услышав ответное «сейчас», умолкает.
      Голос у неё низкий, басовитей, чем у Костика, и она всё время гудит, как шмель.
      Король смотрит на ребят, как на незнакомых, удивительных зверюшек, и смеётся каждому их слову. Смеётся он хорошо, и я впервые замечаю, какие у него ровные, белые зубы.
      Едва мы попадаем домой, ребят у меня отбирает Софья Михайловна. Их ничуть не смущает её хмурое лицо. Да оно и не хмурое сейчас. Она мигом снимает с них пальтишки, валенки, поит чаем. А заглянув к себе, я обнаруживаю чисто вымытые полы и стол, накрытый скатертью.
      В столярной мастерской кипит работа. Кудрявая стружка устилает пол. У первого верстака – Плетнёв. Он работает с небрежным видом, как будто без всякого усилия, но руки у него ловкие, и дело идёт быстро. Метнув на меня короткий лукавый взгляд, он снова опускает глаза. Рядом – Разумов. У этого заело рубанок, он старательно выковыривает застрявшую стружку. Но и он дарит меня весёлым, с хитрецой взглядом. Я не слишком обольщаюсь, я понимаю: сейчас всем им хочется доказать мне, что они умеют работать не хуже, чем ломать. А всё-таки – как здесь хорошо, как шумно и как не похоже на то, что было ещё совсем недавно!
      …С семичасовым поездом, как и обещано, приезжают Галя с тётей Варей. Во флигеле три комнаты. В одной – Алексей Саввич и Софья Михайловна, в двух других – наша семья. В первой стоит мой письменный стол, ещё столик и тот самый диван, на котором маялся Глебов. Вторая служит столовой и спальней.
      Тётя Варя с Галей осматриваются и тотчас начинают что-то передвигать, переставлять. И вдруг, спохватившись, Галя вынимает из сумки белый конверт:
      – Это тебе от Антона Семёновича. Прости, забыла сразу отдать.
      Торопливо разрываю конверт.
      – Поглядите на него! Сразу видно – человек двести тысяч выиграл! – смеётся тётя Варя.
      – Не трогай его. Пускай читает, пока не выучит наизусть, – отвечает Галя.
      Выучить легко, письмо совсем короткое:
      «Здравствуй, Семён! Не спрашиваю, почему не пишешь. Знаю, ты хочешь сразу рассказать, что дело у тебя пошло. Ну что ж, я жду. И верю – ты скоро напишешь. О наших новостях тебе расскажет Галя. Крепко жму твою руку.
      А. Макаренко»
     
      12. МАЛЫШИ
     
      Силы мои утроились: Галя и дети были со мной. Я мог за весь день ни разу не забежать домой и увидеть Галю только к вечеру, я мог не вспоминать о ней целый день, но, и не вспоминая, постоянно знал: она здесь, рядом, – и она и дети.
      Костик и Леночка освоились с новым домом мгновенно. Сначала, гуляя по парку, они держались друг друга. Но скоро, к моему удивлению, впервые за всю свою короткую жизнь наши неразлучники разлучились. Слишком много оказалось вокруг соблазнов, слишком много невиданного и увлекательного, и каждый нашёл для себя свои любимые тропы. С самого утра Костик неизменно держал путь к сараю, где властвовал Павел Подсолнушкин: Костику необходимо было хоть одним глазом поглядеть на Тимофея.
      – Ну и парень! – восхищался Подсолнушкин. – Ни капли не трусит! Станет, ноги расставит – и вот смотрит не наглядится, как в землю врытый. Потеха!
      Костик очень дружелюбно относился ко всем, но Подсолнушкин был для него самым уважаемым после Короля человеком в детском доме. Близость к Тимофею – вот что так поднимало Павла в его глазах. Костик разговаривал с Подсолнушкиным до крайности почтительно.
      – Можно войти? – спрашивал он всякий раз и тихо становился в сторонке или садился на низенькую скамеечку.
      Потом начинались расспросы:
      – А есть у Тимофея мама? А сестричка есть? А что он ест на обед? А на ужин? Можно дать Тимофею морковку? А сколько у Тимофея зубов?
      Я всякий раз старался выудить его из сарая. Он уходил со мной, но потом упорно возвращался. Павел гордился его уважением и охотно беседовал с ним на разные темы – и про Тимофея, и про то, как хорошо здесь будет летом, и как он, Павел, тогда научит Костика плавать.
      А с Королём Костика связывали узы дружбы нерушимой. Король был первый, с кем познакомились дети. В кармане у Короля всегда оказывался для них сахар – Галя иной раз с некоторым испугом смотрела на эти не слишком чистые куски, но не протестовала. Притом – и это было, конечно, главное – Король был неистощим на выдумки. Он подбрасывал ребят в воздух и ловил, как это прежде делал только я. Он брал Костика на колени и легонько покачивал, приговаривая:
      потом слегка подкидывал:
      и в заключение:
      Костик почти опрокидывался, но его тут же подхватывали сильные и ловкие руки. Я никогда не видал, чтобы Костик поморщился, – Король ни разу, даже ненароком, не рассчитав движения, не сделал ему больно. Зато визгу и весёлого смеха при этом всегда бывало много. Но и это не всё. Как выяснилось, Король умел показывать фокусы. Этот новоявленный талант поразил весь детский дом и совсем покорил малышей. Король брал в руки камешек, который тут же исчезал и появлялся потом у Костика за воротом. Король превосходно, артистически жонглировал палками, мячами. И по лицу его было видно, что он сам при этом испытывает истинное удовольствие.
      Леночка, необыкновенно общительная, никому не отдавала предпочтения: она любила всех в нашем доме, и её все полюбили. Она заходила в мастерскую и спрашивала деликатно: «Можно мне стружку?» – и ей насыпали полные карманы кудрявого, смолистого сокровища, что совсем не радовало Галю. Потом она забредала на кухню, а выйдя оттуда, сообщала: «Мне Король дал морковку, и я сказала ему спасибо!»
      Она очень любила смотреть, как Лёня Петров кормит кур, и Лёня позволял ей посыпать им крошек.
      И Костик и Лена сразу привязались к Софье Михайловне. Я говорил уже – была она внешне суха и даже, пожалуй, сурова. Но малыши пошли к ней сразу, не задумываясь, словно знали её давным-давно. Часто я заставал Лену и Костика у неё в комнате, и она отпускала их неохотно. Я многое понял позже, когда Алексей Саввич сказал мне:
      – У нас, знаете, было трое ребятишек – два сына и дочка. Всех взяла скарлатина, всех троих сразу, за две недели. Мы тогда работали в сельской школе, в Сибири, далеко от железной дороги. В школе заболел один мальчуган – и пошло всех косить. И наших… Софья Михайловна сказала тогда: «Не буду больше с детьми работать. Не смогу». А на пятый день, смотрю, уходит из дому. «Ты куда?» – «К детям»…
      Алексей Саввич говорит о жене как-то тише обычного, с осторожностью. А она никогда не говорит о себе. Чем она привлекла Лену и Костика, сказать не сумею, но только они любили бывать у неё, и я часто слышал, как Костик или Лена объявляли:
      – Я пойду к тёте Соне.
      Малыши совсем не вспоминали о Харькове, и я понял, что вчерашний день для них просто не существует. За тот короткий срок, что мы не виделись, в них появилась забавная рассудительность, которой я раньше не замечал. Поутру, выглянув в окно, Лена говорила:
      – Мама, идёт дождь, а ведь я хотела гулять. Мне надо дышать свежим воздухом, как же я теперь буду дышать?
      Прежде, если ребята вечером почему-либо долго не засыпали, Галя напевала им колыбельную:
      Теперь песню пришлось отставить, потому что Костик вдруг спросил:
      – Почему в пруду? Лучше бы они на песке спали, он мягкий.
      И стал придираться к каждой строчке: почему, зачем? Так Галя и махнула рукой на эту колыбельную.
      Ни капризов, ни слёз в обиходе не было. Детишки тотчас приходили домой на Галин зов, рассказывали ей всё, что видели и слышали, и снова шли к ребятам, в большой, интересный мир. А я среди всех хлопот, завидев издали коротенькие фигуры, деловито переступающие толстыми ножками в красных шерстяных чулках, снова мимолётно думал: что такое хорошее случилось со мной?
     
      13. ПУГОВИЦЫ
     
      Однажды Антон Семёнович дал мне том Ушинского, в котором подчеркнул такие строки:
      «Что сказали бы вы об архитекторе, который, закладывая новое здание, не сумел бы ответить вам на вопрос, что он хочет строить – храм ли, посвящённый богу истины, любви и правды, просто ли дом, в котором жилось бы уютно, красивые ли, но бесполезные торжественные ворота, на которые заглядывались бы проезжающие, раззолоченную ли гостиницу для обирания нерасчётливых путешественников, кухню ли для переварки съестных припасов, музеум ли для хранения редкостей или, наконец, сарай для складки туда всякого, никому уже в жизни не нужного хлама? То же самое должны вы сказать и о воспитателе, который не сумеет ясно и точно определить вам цели своей воспитательной деятельности».
      – Это очень верно, – сказал тогда Антон Семёнович. – Хороший охотник, давая выстрел по движущейся цели, берёт далеко вперёд. Так и педагог в своём воспитательном деле должен брать далеко вперёд, много требовать от человека и бесконечно уважать его, хотя по внешним признакам этот человек, может быть, и не заслуживает уважения.
      Я вспомнил об этом, как старался вспомнить всё, что говорил и делал Антон Семёнович: по его словам и мыслям я проверял себя, свои мысли и свои поступки.
      С каждым днём я всё больше убеждался: как часы без маятника – не часы и птица без крыльев – не птица, так учитель, воспитатель не может работать, если он забыл хоть о ком-нибудь из своих ребят, если перестал слышать, видеть и чувствовать малейшие изменения в тех, кто ему доверен.
      Очень много у меня было малышей: по десять лет – около трети, были даже девятилетние. Большинству – по двенадцати-тринадцати и только очень немногим – Жукову, Сергею Стеклову, Репину – по четырнадцати. Чаще всего это были росшие без надзора или осиротевшие дети, направленные к нам из других детских домов, из школ, где их сочли «неисправимыми». Беспризорничали в прошлом далеко не все – из каждых пяти трое, даже четверо и дня не жили на улице. Конечно, всё это сильно облегчало дело. Но если я понимал и прежде, то теперь твёрдо знал: коллектив не берётся смаху. Это огромная, трудная работа со всеми вместе и с каждым в отдельности. А для этого я должен каждого понять. Каков он, этот мальчишка? Волевой? Безвольный? Корыстный? Добрый? Скрытный? И я обязан понять не только, что составляет ядро каждого характера, но и то, как он должен расти и развиваться.
      И вот наступила минута, когда чужой опыт, чужие мысли, даже если это были опыт и мысли Антона Семёновича, мне уже ни могли помочь, потому что – это и он любил повторять – за все годы его работы не было двух случаев совершенно одинаковых.
      Всякий случай требует своего нового, особого решения – в этом меня ещё раз убедила «пуговичная лихорадка».
      Приехал к нам инспектор Ленинградского гороно Алексей Александрович Зимин. Он навещал нас не впервые. Он уже во многом помог мне. Он был из тех, кто давно указывал на безобразия, творившиеся в Берёзовой поляне, и поэтому пристально и доброжелательно следил за каждой переменой к лучшему. Он приезжал не только как инспектор, но как друг, которому всё интересно, всё важно.
      Обычно в течение дня мы мало виделись – он пропадал в мастерской, разговаривал с ребятами, обедал с ними и только вечером садился у меня в кабинете и выкладывал свои наблюдения и соображения. Меня подкупало в нём то, что он охотно разговаривал о ребятах – об их характерах, привычках, склонностях. Его интересовал каждый из ребят в отдельности, и он подолгу о них расспрашивал.
      Ещё одно сближало нас: оба мы не любили педологов, а они были ещё, ох, как сильны в 1933 году! Зимин ненавидел их с первых шагов своей инспекторской педагогической работы. Он считал, что большое количество домов «для трудных» – преступление; в такие дома попадают обычные, нормальные дети. Я не мог не согласиться: ведь и у меня здесь были самые обыкновенные ребята, и для меня оставалось загадкой, почему многие мои воспитанники были изъяты из обычных детских домов и направлены в дом для трудных.
      Так вот, Алексей Александрович приехал к нам, пробыл весь день, переночевал, а на другое утро собрался возвращаться в Ленинград. И тут обнаружилось, что на его плаще не осталось ни одной пуговицы – все срезаны!
      Объяснялось это очень просто. Карты исчезли из нашего обихода, но страсть к азартной игре не исчезла, она тлела. И, несмотря на то что ребята были всё время заняты – работой, игрой, – несмотря на то что мы, воспитатели, проводили с ними весь день, они стали играть в пуговицы. Игра была глупая, не требующая ни ума, ни большой ловкости, – что-то вроде «камушков», которые так любят девочки. Но пуговиц она требовала не пять, не десять, а неисчислимое количество. То один из ребят, то другой обнаруживал, что на его одежде не хватает пуговиц. Начинались лихорадочные поиски, ругань, обещания «так дать, так дать, что век будешь помнить», – однако пуговицы исчезали.
      Было созвано общее собрание. Я произнёс горячую речь. Все согласились со мной, что игру эту надо немедленно изгнать из нашего дома. Сергей Стеклов предложил все имеющиеся запасы пуговиц тут же, не сходя с места, ссыпать в одну кучу. После некоторой заминки со вздохом выложил на стол горсть разнокалиберных пуговиц Петя Кизимов. Чуть погодя его примеру последовал Вася Лобов, потом Коршунов. Но я головой мог поручиться, что у каждого по нескольку пуговиц оставлено «на развод».
      Почти все пострадавшие отыскали в пуговичной куче свои пуговицы и тотчас стали пришивать их к своим штанам и рубашкам.
      И всё-таки игра продолжалась – в этом не было никакого сомнения, – но теперь уже «втихую», тайно.
      Петька громко выражал готовность «провалиться на этом самом месте» в доказательство того, что он о пуговицах и думать позабыл. Павлуша клялся в том же. Им я, пожалуй, верил. Но Лобов прятал от меня глаза, и я подозревал, что пуговичная лихорадка ещё не оставила его.
      И вот… пострадал плащ Алексея Александровича.
      Я не знал, куда деваться от позора. Зимин старался как мог смягчить положение и только приговаривал:
      – Ничего, ничего… Вот жена, правда, рассердится, она на днях только пришила новые… Ну, да не беда!
      Он и слышать не хотел ни о каких расследованиях («потом, потом выясните») и уехал, запахнув плащ поплотнее и кое-как придерживая его локтем.
      Проводив Зимина, я мрачнее тучи прошагал в столовую, где завтракали ребята, и, кратко изложив суть дела, спросил:
      – Кто?
      Конечно, все молчали.
      – Кизимов, ты?
      Петька вскочил, как ошпаренный:
      – Семён Афанасьевич! Да чтоб мне провалиться!!
      – Стеклов?
      – Что вы, Семён Афанасьевич! – Павлуша выразительно и с достоинством, совсем как старший брат, пожимает плечами.
      Называю одного за другим ещё нескольких «пуговичников». Все с негодованием уверяют, что непричастны к этому тёмному делу.
      – Лобов! – говорю я.
      Лобов встаёт такой красный, что в этом румянце исчезли все его веснушки.
      – Поди сюда.
      Он подходит. Ноги у него заплетаются.
      – Выверни карманы.
      Он стоит неподвижно – малорослое изваяние с красным и жалким лицом.
      – Выверни карманы, – повторяю я.
      Он медленно погружает руку в карман и вытаскивает горсть серых блестящих пуговиц – тех самых…
      – Приехал к нам наш гость, Алексей Александрович, – говорю я, глядя на белобрысую макушку и багровые уши – больше мне ничего не видно, так низко опустил Лобов свою повинную голову, – он о нас заботится, думает, а мы его так угостили! Хорошо, нечего сказать! Ты давая честное слово не играть в пуговицы?
      В минуты волнения Вася Лобов забывает все уроки Екатерины Ивановны и сильнее обычного шепелявит и путает согласные. И сейчас я с трудом разбираю, скорее догадываюсь, когда он отвечает почти шёпотом:
      – Давал…
      – Значит, для тебя честное слово – это так, ничего? Раз плюнуть. Так, выходит?
      Он молчит, не поднимая головы.
      – Ну, спасибо тебе, Лобов!
      Сознаюсь: больше всего мне хотелось взять ножницы и срезать все пуговицы с его одежды, в том числе и те, на которых держались его штаны. Но я не сделал этого. Я представил себе, как он побежит, поддерживая спадающие штаны, увидел злорадную усмешку Репина, услышал хохот Глебова… И почувствовал: нельзя. Злосчастная буханка многому меня научила.
      – Как мы с ним поступим? – спросил я ребят.
      Молчание. Неясный гул голосов. Снова молчание.
      – Поставить на месяц на самую грязную работу! – разобрал я.
      Но разве Лобов перестанет играть в пуговицы, если ему придётся вне очереди мыть уборную?
      Я поговорил с Лобовым по душам, он снова поклялся мне, что о пуговицах забудет.
      Но кто-то мешал нам упорно, настойчиво, изобретательно – и не прямо, а через подставных лиц. Злополучный Вася Лобов, несомненно, продолжал играть – и, несомненно, не по своей воле. Был это характер мягкий, податливый, и притом мальчишка был привязан к своему командиру Стеклову и, конечно, не хотел его подводить. Но я знал: он играет. Знал потому, что он не смотрел в глаза, сворачивал с дороги, встречаясь со мной. Я видел: вот не хватает пуговицы у ворота. Вот уже и средней пуговицы на рубашке нет, нету на правом кармане, завтра не будет и на левом.
      – Сергей, – говорю я так, словно и думать забыл о пуговичной лихорадке, – что это за безобразие, почему у Лобова такой неаккуратный вид? Где у него пуговицы?
      – Говорит, потерял.
      – Зайди ко мне после обеда.
      После обеда Стеклов заходит в кабинет и говорит мне то, что я и сам превосходно понимаю:
      – Семён Афанасьевич, так ведь это Репин его изводит. Я вам верно говорю. У меня уж с ним был разговор, да он как отвечает? Он такую привычку имеет: «Не пойман – не вор».
      Однако случилось так, что мой невидимый противник просчитался и неожиданно для себя помог мне.
      В один прекрасный день на поверке я увидел, что Лобов стоит в какой-то странной позе, накрепко прижав руки к бокам и боясь пошевельнуться. Так же странно, неловко он двинулся в столовую – он не шагал, а семенил. И тут меня осенило: да ведь он проиграл последние свои пуговицы, с него штаны спадают!
      Зайдя из столовой к себе, я застал там Васю.
      – Галина Константиновна! – говорил он умоляюще. – Вы мне дайте две пуговицы. Я сам пришью, вы только дайте!
      Галя открыла было рабочую шкатулку.
      – Постой! – сказал я. – Пускай Лобов отыщет свои пуговицы. Они у него есть, пускай поищет хорошенько.
      Что долго рассказывать – он оставался в таком виде до самого вечера. Сперва он ходил, поддерживая штаны руками; потом, работая в мастерской, подвязал их каким-то обрывком верёвки, но они то и дело сползали. Вася уже никого ни о чём не смел просить и так глубоко погрузился в пучину отчаяния, что виднелась одна только макушка.
      За ужином встал с места Сергей Стеклов:
      – Семён Афанасьевич! Всем отрядом ваш просим: разрешите пришить Лобову пуговицы. Он больше не будет!
      – Ручаетесь?
      – Ручаемся.
      Антон Семёнович в таких случаях спрашивал: «Чем вы ручаетесь?» Спросил и я:
      – Чем ручаетесь?
      – Головой! – последовал неожиданный ответ.
      И я этим ответом удовлетворился, хотя, по правде сказать, ручательство было очень неопределённое.
     
      14. «ОХ, УЖ ЭТОТ ГЛЕБОВ!»
     
      В те первые дни я был как человек, который учится грамоте. Вот непонятные крючки и закорючки превратились в буквы, потом слились в слоги, в слова – и немая страница заговорила, наполнилась живым и доступным смыслом: ты научился читать.
      Сначала все ребята были толпой. Я знал в лицо командиров, знал квадратного Володина, долговязого Плетнёва, синеглазого Разумова, уверенного Подсолнушкина, знал Петьку и его приятеля Леню – застенчивого, с раскосыми глазами, похожего на зайчонка. Что-то, какие-то разрозненные мелочи я узнал почти обо всех в первые же дни. И всё-таки ребята оставались для меня толпой, и я понимал: настоящее начнётся только тогда, когда Плетнёв перестанет быть просто долговязым, а Володин – квадратным. Когда не эти внешние признаки будут приходить мне в голову при мысли о каждом.
      Постепенно, день за днём, ребята становились для меня яснее.
      Стеклов руководил своим отрядом спокойно, ровно. Он был самый старший, все остальные ребята в отряде года на четыре моложе, в том числе и младший Стеклов, Павлуша, похожий на брата и лицом и характером. Верный правилу, существовавшему и в колонии имени Горького и в коммуне имени Дзержинского, я не стал спрашивать, как братья очутились в детском доме. Но почему они попали именно в дом для трудных – вот это было непостижимо. Оба спокойные, уравновешенные, они безоговорочно и с одобрением приняли новые порядки, заведённые в Берёзовой поляне. В их спокойствии не было равнодушия, а был ровный и уверенный душевный подъём. Так надо – так и сделаем, и выйдет ладно, словно говорили они всем своим видом. Мальчики в отряде Сергея – младшие в нашем доме – слушались его охотно и без возражений. Все, кроме Глебова. Если бы не Глебов, жизнь у Стеклова была бы совсем простая – с остальными он справлялся без хлопот, шутя. Характер у него был какой-то очень домашний. И, не стараясь задумываться над этим, я всё же невольно представлял себе: в недавнем прошлом у Стекловых была, должно быть, большая, ладная семья, разумно построенный быт, которым незаметно управляла добрая, но твёрдая материнская рука. Кто знает, что случилось потом. Но недаром, когда его ребята умывались, Сергей не ленился приглядеть за каждым.
      – А уши-то? – терпеливо, не повышая голоса, напоминал он. – А ты почему руки насухо не вытер? Хочешь, чтобы цыпки пошли?
      Вечером, когда ребята укладывались, он в последний раз обходил спальню, точно неугомонная нянька: одному подоткнёт одеяло, другому поправит подушку. За столом он спрашивал самого маленького, Леню Петрова:
      – Ты что не ешь? Может, живот болит?
      А заметив, что Егор, сидя перед опустевшей тарелкой, горестно облизывает ложку, говорил дежурному:
      – Подбавь-ка ему…
      Он чувствовал себя отцом семейства и умел замечать все перемены в настроении своих ребят. А его забота о хозяйственном благополучии отряда подчас доходила до смешного: он ревниво следил, чтоб его спальню не обидели, всячески старался урвать для своих то, что получше. Жуков раз даже сказал сердито:
      – Да брось ты эти свои кулацкие замашки!
      И если «кулацкие замашки» Сергея Стеклова не вызывали порой неприятного чувства, то потому, что было ясно: думает он не о себе, не для себя старается.
      Когда были изготовлены первые тумбочки, Сергей стал добиваться, чтобы они попали именно к нему, в четвёртый отряд.
      – Потому что у меня самые маленькие. Их к порядку надо приучать. Сколько тебе и сколько им? – с жаром говорил он Королю. – Тебе четырнадцать скоро, а у меня, кроме Глебова, одни малыши.
      – Да подавись ты этими тумбочками! – огрызнулся Король. – Даже противно. Много ты со своими дошкольниками наработал? А теперь подавай тебе в первую очередь!
      – Не мне, а им, – не обижаясь, настаивал Сергей. – Можешь ты это понять?
      Он действительно поставил тумбочки самым младшим, а себе – много позже, когда тумбочек у нас было уже вдоволь.
      – Верхняя полка тебе, а нижняя тебе, – наставлял он Леню Петрова и Павлушку, кровати которых стояли рядом. – Чтоб было чисто. Буду проверять. Никакого барахла не класть: рогатка, там, камушки, перья петушиные… Знаю я вас! Выкину беспощадно.
      – Квохчешь ты над своими цыплятами, как наседка! – сказал как-то Сергею Король, щуря жёлтые глаза.
      Сергей, усмехнувшись, махнул рукой. Он не обиделся. Впрочем, Король сказал это без ехидства. Я знал: он и сам с добрым любопытством относится к маленьким и, может быть, даже в глубине души сочувствует Сергею.
      Всё, что происходит в отряде, заботит Сергея ежечасно, неотступно.
      – Семён Афанасьевич, – тревожно говорит он, – не знаю я, что делать: Глебов-то на кровати не спит!
      – Как так? А где же он спит?
      – Под кроватью…
      Ох, уж этот Глебов! Стеклов воюет с ним с утра до вечера. Он самый непокорный и нерадивый, самый вздорный во всём четвёртом отряде. Ни одного пустячного дела он не выполнит без пререканий. Он кричит, что ему всегда поручают наиболее трудную и неприятную работу. Он торгуется и ноет. Он самоуверен до наглости и до смешного беспомощен.
      Когда наступает вечер, Глебов, как и все, укладывается в постель. Но утро неизменно застаёт его под кроватью. Ребята пытались проследить, когда же он туда сползает, но ни у кого, в том числе и у Сергея, который больше всех уставал за день, не хватало терпения дождаться. Глебов засыпал первый, мгновенно, и всякий раз казалось, что теперь уж фокус не повторится. И каждую ночь он повторялся.
      Прежде я этого не знал: в ту памятную ночь, которую Глебов провёл у меня на диване, я спал в соседней комнате, а утром застал его уже на ногах.
      Стеклов, спокойный и уравновешенный, терпеть не может Глебова. Пожалуй, Глебов единственный во всём доме способен вывести его из себя. И сейчас он убеждён: Глебов притворяется. Это он всем назло: хочет удивить, обратить на себя внимание.
      Рано утром, до подъёма, захожу в спальню четвёртого отряда. Глебов мирно спит, свернувшись калачиком, под своей кроватью.
      Советуюсь с Екатериной Ивановной, Она убеждена, что это болезненное. Она отвозит Глебова к врачу, его тщательно исследуют. Но врач не может объяснить нам странное поведение мальчугана. Нервы? Что ж, нервы самые обыкновенные, никаких заметных отклонений от нормы, мальчишка как мальчишка, судя по всему – здоровый, крепкий и хорошо развитый для своих одиннадцати лет. Нет ничего такого, что проливало бы свет на эту его нелепую привычку. И сам он тоже ничего путного не может сказать.
      – Я не помню. Ложусь в кровать, а просыпаюсь под кроватью. А как туда попал, и сам не знаю.
      Он всегда и со всеми разговаривает развязно. Я, кажется, единственный, кого он после ночёвки на моём диване побаивается. Попросту он считает, что со мной лучше не связываться: кто знает, что я ещё могу выдумать. Насмешка, ирония – вот чему он не умеет дать отпор и потому столкновений со мной предусмотрительно избегает. И сейчас, когда он говорит: «Не помню», – я верю ему.
      У него удобная, хорошая кровать, а он почти всю ночь проводит на голом полу, кое-как завернувшись в сдёрнутое с постели одеяло, натянув его край на лицо. Почему? Он и прежде не спал на кровати, но тогда это никого не касалось. А теперь все встревожены странной привычкой Глебова, все озабочены и недовольны ею.
      Глебов круглый сирота, долго беспризорничал – это всё, что я знаю о его прошлом. Немного. Но я и сам это испытал, и, мне кажется, я нашёл объяснение его странной болезни и способ её вылечить. Не стану советоваться с нашими воспитателями, они могут удивиться, встревожиться, а то и осудить меня: способ мой, пожалуй, не очень строго педагогичен. Пусть. Мне важнее научить Глебова спать по-человечески.
      Поздно вечером на цыпочках вхожу в четвёртую спальню. Всё тихо, всё погружено в сон. То и дело останавливаюсь и прислушиваюсь – все ли спят, не поднимется ли чья-нибудь голова? Но нет – ни движения, ни звука, только сонное дыхание ребят. Наконец дохожу до кровати Глебова. Он спит, как все. Ещё раз оглядываюсь и быстро, бесшумно залезаю под кровать. Ложусь и жду.
      Не знаю, сколько времени прошло. Но вот Глебов начинает вздыхать, ворочаться. Ага, вот он лезет под кровать!
      – Пшёл к чёрту! – свирепо рычу я. – Место занято!
      Он покорно лезет обратно и укладывается на кровать. Выждав с четверть часа, я встаю, оправляю на нём одеяло и неслышно выхожу из спальни.
      Это не фокус и не наитие – просто я попытался восстановить пропущенное логическое звено. Отчего могла возникнуть странная привычка Глебова? Беспризорность. Случайные ночёвки в каком-нибудь незаметном уголке, в щели, где можно укрыться от ветра, от дождя и снега, а главное – где авось не заметят, не выгонят. Но если в твоё логово залез кто-то посильнее, тебе приходится уйти – и больше ты туда не вернёшься: место занято.
      Наутро вместе с дежурным командиром Колышкиным и дежурным санитаром Володей Разумовым обхожу спальни. В четвёртой, как и всюду, все выстроились у кроватей, но выражение на всех лицах особенное: сразу видно, что для нас припасли какой-то сюрприз.
      – Глебов сегодня спал на кровати! – рапортует Стеклов.
      Глебов и сам удивлён. Хоть он и огрызался, когда ребята приставали к нему, он всё же стеснялся своей странной привычки и теперь, кажется, испытывает некоторое облегчение.
      Впрочем, радоваться рано: кто знает, как-то оно будет завтра?
      Но и завтра и послезавтра всё идёт как по маслу. Глубокой ночью я захожу к ребятам и убеждаюсь: Глебов мирно спит на кровати. Больше он не нарушает порядка в четвёртой спальне,
      – Вот видишь, захотел, так и перестал, – говорит Стеклов.
      Глебов молча пожимает плечами. Хотел-то он давно, однако почему-то не получалось…
     
      15. «ТЕПЕРЬ БЫ НЕ УДРАЛИ…»
     
      Кроме ящиков, привезённых Алексеем Саввичем, у нас вскоре появилось ещё примерно три комплекта наиболее необходимых инструментов. Оказалось, не все инструменты пропутешествовали на рынок, многое осталось тут же, в доме, – ребята припрятали полюбившиеся им орудия кто в подвале, кто на чердаке, кто за шкафом в спальне. И вот теперь они вытаскивали свои сокровища из ведомых только им тайников и приносили в мастерскую. Мы были деликатны и не расспрашивали, откуда, из каких закоулков извлечены вот этот лобзик с пилочками, напильник с крупной и мелкой насечкой, разные стамески, долото, коловорот, шило, молоток, плоскогубцы, клещи и многое другое. Всё это стекалось постепенно, иногда вручалось Алексею Саввичу молча, с неловкой улыбкой, иногда – с простейшим пояснением:
      – Вот, Алексей Саввич. Пригодится.
      – Несомненно пригодится, – серьёзно отвечал Алексей Саввич.
      Ирония не была ему свойственна. Он часто улыбался, шутил, но никогда к шутке не примешивалось даже самого слабенького яду. К ребятам он обращался всегда очень просто, решительно и вместе с тем доверчиво. Он первым приходил в мастерскую и последним оттуда уходил. Дерево, металл и инструменты влюблённо повиновались ему. Рубанок, который нипочём не шёл в Петькиных руках, у Алексея Саввича скользил так, словно шершавая доска ничуть ему не сопротивлялась. А Петька только смотрел на него удивлённо и завистливо, изобразив ртом круглое изумлённое «о».
      Больше всего Алексей Саввич подружился с отрядом Жукова. Саня Жуков не походил ни на отечески спокойного, заботливого Стеклова, ни на властного Короля – у него был свой «стиль руководства». Он руководил своим отрядом весело, постоянно что-то придумывал, во всё входил, всем загорался. Петька – тот смотрел на него с обожанием и ходил за ним по пятам. Но и старшие любили командира. Я ни разу не слыхал, чтоб он прикрикнул на кого-нибудь, рассердился, возмутился. Выходило так, как будто он и не приказывает вовсе, не требует, а, скорее, советуется или советует, и не последовать его совету было невозможно.
      Алексей Саввич отлично выпиливал из фанеры – его рамки и ларчики казались кружевными, но это искусство увлекло немногих. Однако все заинтересовались, когда Алексей Саввич, а с ним Жуков и Петька стали выпиливать по едва намеченному пунктиру какие-то большие куски. Не сразу можно было понять, что же это будет. Глебов первым разобрал, что Петька выпиливает огромную ногу.
      – Ты что это, в фанерные сапоги обуться надумал? – спросил он ехидно.
      Петька только загадочно помотал головой. Потом обнаружилось, что Жуков выпиливает большущую руку с толстыми пальцами. Время шло – появилась вторая рука и вторая нога, а из-под лобзика Алексея Саввича вышло огромное туловище, украшенное лопоухой головой с нелепо разинутым ртом. Всё это соединили проволокой. Ребята, то и дело забегавшие в этот угол мастерской взглянуть, что же это будет, так и ахнули:
      – Вот так красавец! Зачем, для чего?
      Теперь уже всем было интересно – и сонному Суржику, и гордому Королю, и всегда невозмутимому, исподволь за всем наблюдавшему Репину, и, конечно, Костику, который стоял тут же, широко расставив ноги в красных чулках.
      – Ну, догадайтесь! – говорит Жуков.
      – Чучело для огорода? – высказал предположение Володин.
      – Чучело! Чучело! Ворон пугать! – хором подхватили все.
      – Ошибаетесь, – спокойно ответил Алексей Саввич и скомандовал Петьке: – А ну-ка, тащи краски. Какую мы ему рубашку изобразим? Надо нарядить его как следует.
      – Давайте сделаем ему шёлковый шарф, как у Репина, – добродушно предлагает Жуков.
      Андрей слегка сдвинул брови, но красивое лицо его по-прежнему спокойно.
      – Ну, разве он похож на Репина? Он парень простой, – возражает Алексей Саввич. – Давайте рубашку сделаем красную, штаны синие…
      – Нет! Нет! – вдруг кричит Петька. – Пускай он будет буржуй с цилиндром!
      Наскоро выпилили цилиндр и прикрепили к круглой голове. Фрака не получилось, но цилиндр неопровержимо изобличал: это буржуй.
      На другой день под вечер Жуков прошёл по спальням и, сложив руки рупором, крикнул с крыльца тем, кто был во дворе:
      – В клуб! В клуб! Все в клуб!
      Мы собрались в большом пустом зале, который до сих пор нас ничем не привлекал,] увидели на возвышении фанерного буржуя.
      Алексей Саввич стоял у столика. Под рукой у него был небольшой ящик, и в нём что-то круглое, как будто розовые и жёлтые яблоки. Скамей на всех пока не хватало, мы стали вдоль стен.
      И тогда Алексей Саввич взял в руки жёлтое «яблоко» – это было подобие мяча, сшитого из тряпок, – и метнул в разинутый рот буржуя.
      Мяч влетел в небольшое круглое отверстие, не задев фанеры. Алексей Саввич не дал нам опомниться. Второй, третий – десять мячей без промаха влетели в разинутый рот мишени, а по ту сторону их ловил Жуков.
      Ребята восторженно закричали, захлопали. Несколько человек кинулись к столу, но Алексей Саввич остановил их движением руки:
      – Сейчас своё искусство покажет член первого отряда Павел Подсолнушкин.
      Павел вышел, маленький и щуплый с виду, но с тем же неторопливым достоинстве какое он вносил во всё, что бы ни делал: кормил ли Тимофея, занимался ли утром гимнастикой или ел в столовой гречневую кашу.
      Жуков высыпал мячи обратно в ящик. Павел стал метать. Он попал семь раз из десяти и солидно, без улыбки отошёл от стола. Его сменил Петька. Покраснев и насупясь, он стал лепить мяч за мячом, как говорится – в белый свет. Ребята хохотали.
      – Не робей, Петька! Эх ты, стрелок! Мазила! Петька, не поддавайся! – неслось со всех сторон.
      После шестого промаха Петька не выдержал. Чуть не плача и на ходу приговаривая: «Когда тренировался, очень хорошо получалось», он кинулся бежать. Его со смехом хватали за рубашку, за руки, но он вырвался и скрылся.
      И тут началось: все хотели поскорее испытать свою меткость и ловкость.
      – Ещё надо выпилить! – кричал Глебов. – Штуки три! А то очередь!
      – Вот ты и выпили, – усмехнулся Жуков: слава о Глебове как о первом лентяе и бездельнике давно разнеслась за пределы четвёртого отряда.
      И Жуков и весь первый отряд были очень довольны, но не подчёркивали этого. Только глаза у них блестели и губы то и дело растягивались в улыбку. Они уступали ребятам из других отрядов свою очередь, старались объяснить, как кидать мяч, чтоб не промахнуться.
      Назавтра Алексея Саввича стали осаждать охотники в свободное время выпиливать новые мишени.
      – От силы – ещё одну, – сказал он решительно. – Это вы потому так накинулись, что у нас пока пусто, игр нету. Давайте лучше ещё что-нибудь придумаем.
      В этот день мастерская гудела. Кто работал с ребятами, знает: шум бывает разный. Иногда это бестолковый гам, иногда злая неразбериха и крик наперекор уговорам учителя. А бывает ровный рабочий гул – и тут опытный педагог не ошибётся, не велит замолчать: он услышит в этом гуле увлечение и сосредоточенность.
      Алексей Саввич никого не останавливал и был прав: гомон стоял хороший, увлечённый, весёлый. Кто-то вспоминал со смехом, как вчера бил мимо мишени злополучный Петька. Кто-то кряхтел над сырой, упрямой доской и чертыхался сквозь зубы.
      – Вот так потренируешься, а потом и в стрельбе пригодится, верно? – говорил Володин.
      – Давайте, Алексей Саввич, ещё выпилим, а то что это за клуб – одни стены!
      – Я ж говорю: надо ещё что-нибудь придумать. Давайте соберёмся после обеда и всё решим.
      Но до обеда было далеко, и над верстаками продолжали думать вслух:
      – Лето идёт. Рюхи надо бы.
      – А в клуб – шашки.
      – И шахматы!
      – Сперва в клуб столы надо. И скамейки. На полу, что ли, в шашки играть?
      Разговор – разговором, а работа тем временем идёт. Шуршит стружка, скользит по доске рубанок.
      В самом углу мастерской стоит у верстака Коробочкин – хмурый, вихрастый, с чёрной родинкой на щеке. Он никому не мешает, не нарушает дисциплины и работает недурно, но я знаю – он ждёт только одного: весны. Что ему шашки и шахматы, что ему рюхи и фанерный ротозей? С первым теплом он непременно уйдёт!
      Давно ушёл бы и Репин, но его что-то держит здесь. Настоящий хозяин во втором отряде, несомненно, он. Если Колышкина и в грош не ставят, то с Репиным другой разговор. Он властвует совсем иначе, нежели Король. Он не держит в своём арсенале громов и молний. Он только бровью поведёт, взглянет спокойно и лениво – и этого достаточно. Сейчас Андрей небрежно проводит наждачной бумагой по гладко обструганной дощечке. Взглядом он со мной встречаться не желает.
      – Летом… О, к лету здесь такое можно развернуть!.. – мечтательно произносит Алексей Саввич. – Такая площадка… Я всё взять в толк не могу, как это она у вас попусту пропадает?
      – А чего… Мы при чём… Нам разве говорили?.. – несётся с разных концов мастерской.
      – А сами вы сообразить не можете? Повесили волейбольную сетку, вот она и мокнет под дождём и снегом, а дальше что?
      – Вы не знаете, Алексей Саввич, это не простая сетка, – лукаво говорит Король. – Если б не она, не миновать бы Семёну Афанасьевичу Тимофеевых рогов. Вам разве никто не рассказывал?
      И верно! Об этом событии Алексей Саввич ничего не знает, его ведь тогда ещё не было у нас. И наперебой, со смехом ребята начинают рассказывать:
      – Тимофей-то ноздри раздул, глаза кровью налились – вот сейчас подымет Семёна Афанасьевича на рога! Бежит, ничего не видит, злой как чёрт – и в сетку ка-ак врежется! Запутался, землю роет, понять ничего не может, а тут Семён Афанасьевич ему ка-ак даст!
      – А вы где были?
      В голосе Алексея Саввича, в выражении его лица – ни малейшего нажима, но ребята словно под душ попали. Короткое молчание, потом Стеклов говорит сквозь зубы:
      – Да где были – удрали… Семён Афанасьевич один остался. Он да Тимофей.
      – Теперь бы не удрали, – уверенно говорит Жуков.
     
      16. КУРЫ
     
      Я тоже уверен: теперь бы они не разбежались и не оставили меня в трудную минуту. Я не обольщаюсь: у нас ещё нет настоящего, крепко сбитого и слаженного коллектива, но он рождается. Первые ростки его видны во всём. И в том, как ребята работают, как собираются после обеда в клубе, и в том, что я всё чаще слышу; «у нас» и «давайте сделаем».
      Каждая мысль, чья бы она ни была, стала находить немедленный отклик. Принимали её или отвергали, но неуслышанной она не оставалась.
      Примерно недели через три после приезда Гали с детьми я купил в городе новенький серебряный горн. Я шёл с ним от станции и постепенно обрастал ребятами. По какому-то неведомому беспроволочному телеграфу стало известно, что приехал я не как-нибудь, а с горном, и все высыпали навстречу.
      – Вместо звонка! Вот здорово! Как запоёт – в Ленинграде будет слышно! – возбуждённо говорили ребята.
      Каждый старался пробраться поближе, потрогать мою ношу.
      Только один человек при виде горна словно оцепенел – это был Петька. Он протиснулся ко мне, но не говорил ни слова, старался не встречаться со мной глазами и шёл рядом унылый, подавленный. Разгадать эту загадку было нетрудно: Петька не смел и думать, что горн поручат ему, но и расстаться с этой звонкой серебряной мечтой был не в силах. Должно быть, эта мечта завладела им ещё с того дня, когда я показывал фотографии дзержинцев и он увидел сигналистов.
      Володин первым спросил напрямик:
      – А кто будет горнистом?
      – Жребий потянем! – крикнул Глебов.
      – В коммуне… – едва слышно выговорил Петька, судорожно глотнул и продолжал всё громче, с энергией отчаяния: – в коммуне Дзержинского… вы, Семён Афанасьевич, сами говорили… горнисты были… горнисты были из маленьких!
      Общий хохот покрыл его слова.
      – Э, куда метишь! – поддразнил Король. – Вон у нас Егор маленький. И Васька. А Павлушка Стеклов? Чем не горнист?
      И тогда Стеклов-старший сказал веско:
      – На собрании решим!
      Я не был ущемлён тем, что не услышал: «Кого Семён Афанасьевич назначит, тот и будет». Куда важнее и куда приятнее даже и для самолюбия было услышать вот это: «На собрании решим!»
      Но в тот же день произошло событие, заставившее нас забыть на время даже о горне.
      В отряде Стеклова был Лёня Петров, самый маленький в нашем доме. Ему никто недавал и десяти лет, такой он был щуплый, тощенький, с тонкой шеей и большими раскосыми глазами на бледном лице. Грешным делом, я редко вспоминал о нём – уж очень он был тихий и незаметный, а моего самого неотложного внимания требовали столь яркие личности, как Глебов, Плетнёв, Репин… Но однажды, проходя по двору, я увидел: Лёня Петров бьётся в руках у Короля, пытаясь вырваться и что-то спрятать.
      – Что у вас тут? – спросил я подходя.
      – Семён Афанасьевич, поглядите, он всю свою еду из столовой в карманах уносит! Видите – яйцо крутое. А вот я из кармана вытащил – каша в бумажке. Даже понять нельзя – на продажу, что ли?
      Я поставил Леню перед собой и заглянул в испуганные глаза:
      – Ну?
      – Ку… куры… – прошептал он.
      – Что-о?
      – Ку… куры! – повторил он громче – и расплакался.
      На счастье, тут подоспел Стеклов.
      – Опять не ел? – спросил он с ходу, видимо ничему не удивляясь.
      – Что такое? – сказал я с сердцем. – Почему не ешь в столовой, зачем таскаешь еду в карманах? Да отвечай же!
      – Семён Афанасьевич, это он курам таскает, – пояснил Сергей. – У него наседка на яйца посажена, вот он с ней и нянчится.
      У нас, кроме быка Тимофея, было четыре курицы и тощий, почти бесхвостый петух – остатки разваленного, раскраденного хозяйства. Все они были, как полагается, заприходованы, ими ведала Антонина Григорьевна, а мне было недосуг помнить о них – копошатся где-то у сарая, и пусть копошатся. Раза два я слышал, как Лёня Петров сзывал их странным зовом. «Типы, типы!» – повторял он тихонько, и они сбегались к нему. Однажды я был свидетелем того, как он по душам беседовал о курах с Антониной Григорьевной. «Вот тебе решето. Хорошее будет гнёздышко, – наставляла она. – Соломки подстели, золой им пёрышки посыпь… ты не сыпал, нет?»
      Лёня любил кур всерьёз, ухаживал за ними с утра до ночи, носил им всякие остатки из кухни. И вот оказалось, что он ещё и делится с ними своим завтраком, обедом и ужином.
      Убедившись, что никто не собирается его наказывать, Лёня осмелел.
      – Сперва чёрная села на яйца, – рассказывал он, – только я сразу увидел, что она наседка никудышная: крылья не распускает, а прижимает к телу, яйца и лежат неприкрытые. А теперь Пеструха села. Она умная. Всё смотрит по сторонам; как увидит, что яйцо не прикрыто, – поднимется, клювом его подкатит поближе и крылом закроет. А когда сходит с гнезда, так все бегом бегает – наглотается чего-нибудь поскорее и сразу назад…
      Лёня рассказывал охотно, громко, словно это и не он минуту назад всхлипывал и размазывал по лицу слёзы.
      Постепенно курами заинтересовалось почти все женское население нашего дома – Екатерина Ивановна, Галя, Леночка. Курам отвели уголок возле кухни («В сарае холодно, у них гребни мёрзнут», – объяснял Лёня). Им устроили гнёзда из корзинки, двух ящиков и решета; гнёзда побелили извёсткой, чтобы уберечь от насекомых, подостлали соломы и сена. Лёня мечтал летом устроить на унавоженной земле червятник.
      – Это очень просто: покрыть грядку досками и поливать. А потом майские жуки – если их собрать побольше да посушить, вот это будет корм!
      Пеструха добросовестно сидела на яйцах, и вот, приложив ухо к одному из них, Лёня впервые услышал едва уловимое постукиванье. Он прижал руку к губам и как-то весь съёжился. Но не позволил нетерпению одолеть себя – не снимал наседку раньше времени, давал каждому цыплёнку обсохнуть под курицей и только после этого осторожно вынимал его и помещал в тёплый, уютный ящик.
      Все малыши в доме увлеклись заботами о курах и наперебой помогали Лёне. А когда Пеструха со своим выводком вышла на первую прогулку, ей устроили торжественную встречу – пожалуй, даже чересчур торжественную: окружённая толпой мальчишек, она вся взъерошилась, готовясь защищать цыплят.
      Прошло несколько дней.
      И вот не успел я с горном, окружённый толпой ребят, войти во двор, ко мне кинулся заплаканный Лёня Петров с воплем:
      – Украли! Пеструху украли!
      – Постой, не реви. С чего ты взял, что её украли?
      – Я был в мастерской, а она гуляла. Выхожу – нету. Цыплята одни. Разве она их оставит одних?
      – Но кто же её мог взять?
      – Не знаю, а только украли! Ой, Семён Афанасьевич, украли!
      – Подожди, не кричи, вернётся ещё. Забрела куда-нибудь.
      Но Пеструха не вернулась. Часа через два стало совершенно ясно, что она и не вернётся.
      – Ой, зарезали Пеструху! Зарезали! – причитал Лёня.
      Прежде никто и внимания не обратил бы на пропажу курицы – то ли ещё пропадало! – но сейчас всех занимала судьба Пеструхи и её потомства. То и дело я ловил на себе внимательные взгляды ребят.
      Я попросил дежурного позвонить в колокольчик и, когда все собрались в столовой, сказал краткую речь:
      – Вот что: к завтрашнему дню курица должна найтись. Если виновник не объявится, я у вас работать не стану.
      Месяц назад я не должен был и не решился бы сказать такое, но теперь я чувствовал: можно так сказать, хотя риск был, и немалый. Ведь не откликнись ребята на мои слова – остаться в Берёзовой поляне я бы не мог.
      День прошёл тревожно. Ребята сходились по двое, по трое и шушукались о чём-то. Старшие тоже переговаривались между собой. После ужина Король подошёл ко мне и сказал доверительно:
      – Я так думаю, Семён Афанасьевич, дело того не стоит. Больше не повторится, а на этот раз можно бы замять.
      – Ты так думаешь? В первые дни я действительно не обратил бы на это внимания. А сейчас я привык смотреть на вас как на людей, и мне не хочется думать иначе.
      – Зачем говорить «вы», Семён Афанасьевич? Вы же знаете, что я ни при чём.
      – Уверен. Но надо понять: мы все отвечаем друг за друга.
      – Виноват один, а все отвечают?
      – Да.
      – Кто-то там украл, а я виноват?
      – Не ты один – все.
      До ночи я почти не выходил из кабинета, чтобы дать им возможность вволю поговорить, подумать, предпринять какие-то поиски. Наутро все пытливо заглядывали мне в лицо, но я вёл себя так, словно ничего не случилось. Только сказал дежурному командиру Королю:
      – Передай ребятам, что я жду до восьми часов вечера – и ни минуты больше.
      В пять ко мне ворвалась ватага ребят:
      – Нашлась! Пеструха нашлась!
      И я услышал историю почти загадочную. Лёня Петров сидел на крыльце кухни, безнадёжным взглядом уставясь в пространство. Вдруг подошли двое в масках, кинули ему на колени Пеструху со связанными ногами, а сами умчались. Лёня омыл злосчастную пленницу слезами радости – никто не сомневался, что она была на волосок от смерти.
      Судя по всему, Пеструха сутки провела без пищи и почти без воздуха – она как-то странно закатывала глаза и с жадностью накинулась на воду и кашу. Только после этого она немного приободрилась и была пущена к цыплятам.
      – Неужели виноватые так и не скажутся? – пожал я плечами, дослушав всё это до конца. – Не знал я, что вы такие трусы!
      – «Вы»! «Вы»! Опять «вы»! – вспылил Король.
      – А кто же? Конечно, вы! В честном коллективе никогда никто не прячется. Провинился – сознайся, тогда другой разговор. Вижу я, с вас пока много спрашивать не приходится. Что ж, помиримся на том, что Пеструха вернулась.
      Это был компромисс. Не люблю я компромиссов, но тут и впрямь требовать больше было нельзя. У них ещё не хватало духу прийти и открыто сознаться, но я ведь знал, что в первые дни ребята не смогли бы добиться и этого. Почва под ногами у меня стала как будто твёрже. Но едва я уверился в этом, она снова заколебалась подо мною.
     
      17. СКАТЕРТЬ
     
      Отряд Жукова дежурит по столовой. Ребята из этого отряда все в своего командира – выдумщики. Вот они стали вывешивать меню. Это новость. Прежде этого не было. А теперь на дверях столовой каждый день можно увидеть новый листок – и не с простым перечнем блюд, а с пояснениями:
      Гречневая каша – самая полезная.
      Кисель с молоком – очень вкусный.
      В определениях жуковцы неистощимы. Иногда они позволяют себе и критические замечания:
      Щи мясные – жидкие.
      Чай– не очень сладкий.
      Но это редкость: Антонину Григорьевну у нас любят и стараются не огорчать, да и редко бывают для этого основания – готовит она отменно.
      И вот однажды нам прислали скатерти. Не бог весть какие, но всё же белые новые скатерти. На следующий день, входя в столовую, ребята увидели одну из этих скатертей – она была аккуратно прилажена кнопками на стене возле двери, а рядом на листе бумаги, исчерченном стрелками, было написано:
      «С этого дня мы не будем вывешивать меню. Это ни к чему. Лучше посмотрите на скатерть, на которой обедали Плетнёв, Королёв, Разумов и Володин. На ней всё видно. Вот это рыжее пятно – от щей. Вот коричневое – сами видите: это котлеты. Красное – кисель. Разобраться ничего не стоит!»
      Ребята столпились перед этим «наглядным пособием». Передние смеялись, стоявшие позади старались протолкаться вперёд, вытягивали шеи, становились на носки – шум разрастался, и вдруг смех и возгласы прекратились, как по команде. Сквозь толпу пробирался Король. Он был зол и бледен, глаза сузились.
      Он рванулся к скатерти, но, увидев меня, остановился и хрипло сказал:
      – Семён Афанасьевич, пускай снимут!
      – А почему?
      – Потому что издевательство!
      – Ты обиделся? Жуков! Где он? Где Жуков? Надо снять! Королёв обиделся.
      Снова вспыхнул смех. Король даже отшатнулся. Лицо его потемнело, скулы и челюсти выдались углами. Он резко повернулся и быстро, почти бегом, направился к двери.
      – Обидчивый… – протянул кто-то.
      – Он только за себя обидчивый, – откликнулся Стеклов. – Когда другие обижаются, он не понимает.
      – А зачем скатерти? Зачем скатерти? – вдруг закричал Плетнёв. – Посмотрите, у всех они грязные. Ели мы до сих пор на клеёнке – для чего же скатерть? Клеёнку вымыл – и всё.
      Он не махал руками, не лез в драку, но видно было, до чего он зол: каждый мускул напряжён, челюсти сжаты. Он обвёл ребят медленным, тяжёлым взглядом – и кое-кто, не выдержав, опустил глаза.
      – А я – за скатерть, – спокойно возразил Жуков, до сих пор молча стоявший у стены, заложив руки за спину. – Пока будем есть на клеёнке, каждый так и будет считать: ну пролью, ну запачкаю – подумаешь, какое дело! И будет у нас всегда как в хлеву. А про скатерть всё-таки будут помнить: её стирать надо.
      – Кто это будет помнить? – с вызовом крикнул Плетней.
      – Я буду помнить. И ты запомнишь. И Король пускай запомнит.
      – Не знаю, как на ваш вкус, а по-моему, есть на скатерти приятнее, – сказал я. – Если тебе подают на клеёнке, значит, считают, что ты напакостишь и за тобой придётся убирать. А если скатерть – значит, уважают. Но дело ваше. Давайте проголосуем. Кто за то, чтобы есть на скатерти?.. Ого, не сосчитаешь! Кто за клеёнку?.. Плетнёв, Разумов… А ты, Володин? Стало быть, все за скатерть, кроме Плетнёва и Разумова. А теперь, Жуков, сними это. И вывешивайте опять обыкновенное меню.
      …Ребята шумели потом весь день. И, конечно, не выбор между скатертью и клеёнкой волновал их: впервые за всю историю дома в Берёзовой поляне кто-то осмелился перечить Королю! Судя по всему, прежде он был полновластным хозяином, и даже старшие и наиболее крепкие ребята – Жуков, Стеклов, Подсолнушкин – избегали столкновений с ним. С тех пор как возникли отряды, владения Короля сузились – их ограничивали теперь рамки третьего отряда. В самом отряде он считался только с Плетнёвым и Разумовым. На остальных покрикивал и помыкал ими без стеснения. Ребята относились к нему почтительно. Иной раз в разгар игры они искренне забывали, что я старше, что я заведующий, и в азарте выбивали мяч у меня из рук, но о Короле они не забывали ни на минуту. Какой-нибудь Володин в упорной, самозабвенной борьбе, чуть ли не головой рискуя, завладевал мячом, но тут же выпускал его, стоило Королю протянуть руку. Они все увядали и ходили притихшие, когда он был не в духе, и тотчас веселели, как только его величество приходил в хорошее настроение.
      И всё-таки мне нравился Король. Прежде всего он не был равнодушным. Решительно всё занимало его, все дела нашего дома имели к нему самое прямое отношение и находили в нём горячего и заинтересованного участника. Раскидывали ли мы забор, дежурил ли его отряд ночью по дому, распределяли ли мы тумбочки по спальням – всё касалось его, лично его, Короля. При этом у него было хорошо развито чувство юмора, которое я очень ценю; он отлично подмечал смешное и умел посмеяться чужой шутке, лишь бы она не была направлена против него самого. При виде Стеклова он начинал вести себя, как встревоженная наседка, – метался, озирался, взывал: «Цып-цып!» В этом не было внешнего сходства с Сергеем – он как раз всегда держался на удивление спокойно и ровно, – но было очень точно выражено его отношение к малышам, и редко кто мог без смеха смотреть на это представление.
      С Коршуновым Король обычно разговаривал в его же истерической манере («А что? А чего? Уйду! Не буду!») – и тот старался поскорее убраться восвояси.
      К Жукову Король относился насторожённо, даже ревниво. «Ерунда!» – сказал он о фанерном буржуе, и члены его отряда не осмеливались принимать участие в полюбившейся всем забаве, а только с завистью наблюдали за игрой издали. «Детские игрушки!» – отозвался он о меню, которое стал вывешивать первый отряд, и ребята из третьего отряда, входя в столовую, не решались остановиться у двери и поглядеть, чем же сегодня кормят: что-что, а настроение своего командира они улавливали мгновенно и безошибочно.
      Жуков мог, конечно, вывесить любую скатерть – все они были достаточно грязны, – но он взял скатерть именно с королёвского стола, хотя, конечно, и сам он и все в его отряде понимали, что идут в наступление.
      После обеда и вплоть до вечера Король не попадался мне на глаза. Его не было ни в спальне, ни в клубе, не видел я его и во дворе и в парке. Но я не сомневался: он придёт и разговор у нас будет. У нас уже установились свои личные отношения. Недаром мы распиливали толстое бревно, придирчиво присматриваясь – насколько вынослив и упорен другой. Недаром ехали вдвоём в полутёмном вагоне встречать Галю с детьми. Это Король принёс мне телеграмму об их приезде, он помог привезти Костика и Лену в Берёзовую, он был первым из ребят, с кем мои малыши познакомились и подружились. Я сидел над какими-то счётами, когда в дверь постучали.
      – Войдите! – сказал я, не поднимая головы.
      Король вошёл и остановился у стола.
      – Садись, – предложил я.
      – Садиться-то незачем, – ответил он угрюмо, но всё-таки опустился на стул. – Садиться, в общем, незачем…
      – Что так?
      – Я пришёл проститься, Семён Афанасьевич.
      – Проститься? Куда же ты собрался?
      – Ухожу из детдома.
      – Куда?
      – Насовсем.
      – Я спрашиваю: куда?
      – Куда глаза глядят. Мало ли дорог!
      – Дорог много, это верно. А почему же ты надумал уходить?
      – Будто не знаете…
      – Не знаю.
      Король посмотрел на меня в упор. «Зачем кривишь душой? Не совестно тебе?» – прочёл я в этом взгляде. Вздохнув, он отвернулся.
      – Ну, если не знаете – пожалуйста: не хочу, чтоб надо мной издевались. Надоело.
      – Кто же над тобой издевается?
      – Да что вы, Семён Афанасьевич! – вскипел Король. – В насмешку, что ли? А скатерть-то вывесили – это что, не издевательство?
      – Ну, если это издевательство, тогда у нас все должны разбежаться. Ты, например, Стеклову проходу не даёшь, прозвал его Клушкой, однако он не уходит. И не обижается.
      – Меня со скатертью перед всеми осрамили!
      – А ты ребят срамишь в одиночку? Тоже перед всеми.
      – Я не срамлю. Я просто смеюсь.
      – Вот и над тобой просто посмеялись.
      – Ну, как хотите, Семён Афанасьевич. Может, вы и правильно говорите. Только я не хочу, чтоб всякий там Санька надо мной свою власть показывал. Я пойду.
      Он сидел, опустив плечи, угрюмо глядел мимо меня в окно. Лампа под зелёным абажуром освещала его лицо, оставляя комнату в полутьме. Огонёк лампы отражался в его глазах, которые сейчас казались совсем янтарными. Помолчали.
      – Вот что, Дмитрий, – негромко заговорил я. – Ты знаешь, силой я никого не держу. И тебя держать не стану. Но одно я тебе скажу: так друзья не поступают.
      Он быстро взглянул на меня и снова отвёл глаза.
      – Так друзья не поступают. Ты знаешь, что здесь было. И знаешь, как трудно добиться, чтоб ребята стали жить по-человечески, чтоб стали они людьми. Чтоб наш дом из самого поганого, на который все пальцем показывают, стал самым хорошим. Ты знаешь: если бы не ты, не Стеклов, не Жуков, было бы во сто раз трудней. Вы поняли, помогли, стали рядом, как друзья, как товарищи. Думаешь, я и Алексей Саввич, все мы, воспитатели, этого не понимаем, не ценим? А теперь, на полдороге… нет, какое на полдороге – в самом начале пути, когда всё трудное ещё впереди, ты говоришь: ухожу. Уходи. Я тебя удерживать не стану. Друзей не держат, не упрашивают, они сами приходят и сами остаются.
      Он сидел теперь, поставив локти на край стола, упёршись подбородком в ладони, и пристально, не мигая смотрел мне в глаза.
      – Неужели для тебя наш дом – всё равно что проходной двор? – прибавил я тише.
      Он молчал. Я поднялся, отошёл к окну и, глядя в темноту, на мгновенье вспомнил: вот так у окна стоит Антон Семёнович, а я сижу у стола и слушаю его…
      – Спокойной ночи, Семён Афанасьевич, – услышал я.
      – Спокойной ночи, Дмитрий.
      Он встал, пошёл, на какую-то едва уловимую долю секунды задержался у двери – и вышел.
      Куда он пошёл? Прямой дорогой на вокзал? Или побродит по парку и поднимется в спальню? Неужели он может уйти после всего, что уже пережито нами вместе, что уже, казалось, прикрепило и его к нашему дому, как всех, а может быть, прочнее?
      Среди ночи я поднялся и пошёл в спальню. По коридору, отбывая свой час дежурства, ходил Петька и поминутно встряхивался, как щенок, вылезший из воды.
      – Это я чтобы не уснуть, – пояснил он, не дожидаясь моего вопроса.
      Но мне было не до него. Боясь разбудить, сдерживая дыхание, я прошёл в спальню третьего отряда – и тотчас увидел: кровать Короля пуста. Не веря себе, подошёл ближе – нет, не ошибся: никого. Я медленно пошёл назад. Не ответил Петьке на улыбку, которой он неизменно приветствовал меня, хотя бы мы встречались в двадцатый раз. Спустился по лестнице, прошёл в кабинет и лёг на диван, твёрдо зная, что всё равно не усну.
     
      18. УШЛИ
     
      Ещё не было шести часов, когда в дверь постучали.
      – Семён Афанасьевич! – Жуков был бледен, голос его звучал нетвёрдо. – Семён Афанасьевич… Король ушёл… и Плетнёв, и Разумов…
      За ним, дрожа от утреннего холода, стоял, видно, только что проснувшийся Петька. Он растерянно переминался с ноги на ногу и часто мигал.
      На мгновенье мне припомнился чумазый мальчишка в одном башмаке, сиротливо съёжившийся в углу пустой, грязной спальни. И даже голос у Петьки был, как тогда, хриплый.
      – Семён Афанасьевич, они… они горн унесли! – выговорил он, и вдруг по щекам его покатились крупные, с горошину, слёзы. – Се-ме-он Афана-сьевич! Го-орн унесли-и! – повторил он, плача в голос.
      – Не может быть! – только и ответил я, тоже вдруг охрипнув.
      – Ушли. И горна нет, – подтвердил Жуков.
      Сказать честно, я был почти уверен, что Король останется. Пусть он молчал, пусть почти не отвечал мне, но я помнил его лицо, глаза, его пристальный взгляд и то, как он сказал: «Спокойной ночи, Семён Афанасьевич!» И всё-таки он ушёл. Ладно, ушёл. Ни к чему был мой разговор, моя попытка повернуть его, задеть за сердце. Ладно, так тому и быть. Но чтоб, уходя, он мог украсть горн – нет! Невозможно!
      Не отвечая Сане, я кинулся в столовую. Горн обычно висел там, напротив двери.
      «Чтоб все видели», – объясняли ребята. И в самом деле, каждый входящий видел его. Он весело поблёскивал, и с его рукоятки свешивался маленький алый флажок. Теперь горна не было.
      – Так… Ты дежурил, Александр. Расскажи.
      Дежурил действительно отряд Жукова. У нас был пост возле главного здания, где помещались спальни, клуб и кладовая. Был часовой у будки. Но у столовой не было никого. Да, если сказать правду, никто не допускал всерьёз, чтоб на наш дом откуда-то извне покусились воры или бандиты.
      Король, Разумов и Плетнёв, должно быть, вылезли из окна – Петька клялся, что в его дежурство они по коридору не проходили. То же утверждали и остальные дежурные. А ещё вероятнее, что Король и не поднимался в спальню, а просто свистом вызвал друзей к себе, если только они не ждали его заранее в условленном месте.
      – У, черти! Подлецы, гады! – неслось со всех сторон.
      Но я замечал и весёлые лица, кое у кого в глазах плясали злорадные огоньки. Иронически улыбался Репин. Ещё глубже прежнего задумались о чём-то своём Коробочкин, Суржик. В третьем отряде царила совершенная растерянность. Приземистый крепыш Володин стоял неподалёку от волейбольной сетки и молча пожимал плечами, словно отвечая на какой-то ему одному слышный вопрос.
      Костик ходил за мною, как привязанный, и, заглядывая снизу в лицо, повторял:
      – А где Король? Он в Ленинград поехал, да? Он приедет вечером, да?
      И совершенно неизвестно было, что ему отвечать.
      – Семён Афанасьевич! – услышал я за своей спиной. – А ведь это не Король горн унёс!
      Жуков стоял, сунув руки в карманы, и серьёзно смотрел мне в лицо. Что-то было у него на уме. Я не мог в эту минуту разобраться, что именно.
      – А кто же?
      – Не знаю. Только не он.
      – Да… и я так думаю.
      После ужина я зашёл в спальню третьего отряда. Там никто не спал. Все приподнялись на кроватях и посмотрели на меня вопросительно. Я присел на кровать Володина.
      – Что, осиротели?
      Все закричали наперебой. И ответ был неожиданный:
      – Конечно, жалко, что ушёл! А только нам лучше. Он одним криком брал – дескать, я тебе сейчас как дам… Ну, и всё. С ним не очень поспоришь, рука у него тяжёлая, давно известно… Разве у Стеклова так? А у Жукова поглядите – его никто не боится, а порядок!
      – Почему вы молчали до сих пор?
      – Так мы что? Мы так только…
      – Почему молчали, спрашиваю? Бил он вас, что ли?
      – Нет, теперь не бил… Это раньше… Но только если поперёк пойдёшь, он как встряхнёт да ка-ак даст!
      – Значит, бил?
      – Да нет же, Семён Афанасьевич, не бил. Просто возьмёт за шиворот и ка-ак…
      Добиться толку я не мог. Снова и снова все хором уверяли, что Король вовсе не дрался, а только «как схватит да ка-ак даст!»
      – Кого же вы теперь выберете командиром?
      – Некого! – единодушно ответили они.
      – Ладно. На первое время вашим командиром буду я. Володина ставлю заместителем. За шиворот хватать не буду, но порядка потребую. Всё ясно?
      – Ясно! – крикнул за всех худой, длинношеий Ванюшка.
      – А теперь спать.
      На душе было черно. Больше всего хотелось запереться в кабинете и не выходить, но этого я не мог себе позволить. Антон Семёнович любил повторять, что научить воспитывать так же легко, как научить математике, обучить фрезерному или токарному делу. Но ведь это не так. Вот я – я прошёл такую хорошую школу, я учился у самого Антона Семёновича, видел его работу, помогал ему и сам много думал о виденном – и что же? Я оступился сразу же, на первых шагах.
      Что за дурацкие опыты! Зачем я не сказал Королю просто: «Оставайся»? Зачем твердил, что он может идти на все четыре стороны, что я не держу его? Почему я был так уверен, что он останется? Мальчишка уже пошёл по верной дороге – зачем было сталкивать его с пути? Что теперь делать? И что же всё-таки случилось с горном? Нет, не мог я поверить, что горн унёс Король.
      Как бы там ни было, а день шёл своим чередом, и я был вместе с ребятами – работал с ними, под вечер играл с Жуковым в шахматы, но ни на минуту не отпускала меня мысль об ушедших. Это была не просто мысль – это была боль. И впервые в жизни я мысленно не соглашался с Антоном Семёновичем. «Нельзя, – говорил он, – чтобы мы воспитывали детей при помощи наших сердечных мучений, мучений нашей души. Ведь люди же мы. И если во всякой другой специальности можно обойтись без душевных страданий, то надо и нам без этого обходиться».
      Но могу ли я оставаться безучастным к тому, что произошло минувшей ночью? Нет. Могу ли не испытывать боли? Нет. И не только потому мне больно, что Король уже прикипел к моей душе, не только потому, что здесь я чего-то не додумал, не предусмотрел и кляну себя за ошибку. Ведь когда я на второй день своего прихода в Берёзовую поляну сам отпустил Нарышкина, я сделал это совершенно сознательно. Я предвидел, что мне за это попадёт от того же Зимина, что дело может кончиться выговором от гороно. Однако я был убеждён, что только так и нужно поступить, что это будет важно для остальных. Я, может быть, даже не узнаю Нарышкина, если встречусь с ним на улице, он не успел стать мне дорог, а всё же, когда он ушёл, я знал, для себя знал, что продолжаю быть в ответе за него. Может, во всякой другой специальности и можно обойтись без душевной боли, но в нашей?..
     
      19. ПРЯМОЙ РАЗГОВОР
     
      Школа пока была для наших ребят понятием отвлечённым, никак не связанным с их жизнью. Поэтому, ремонтируя парты, доски, учительские столы, ребята вовсе-не задумывались над тем, что осенью сами сядут за эти парты и начнут учиться. Они охотно работали в мастерской потому, что Алексей Саввич сумел сделать эту работу увлекательной, и потому, что наряду с ремонтом школьной мебели – занятием, которое само по себе пока не представляло для них интереса, – они делали и другие вещи, сулившие им много радости.
      Мастерская готовила к лету гимнастический городок. Каждый день я благословлял Зимина, приславшего к нам Алексея Саввича. Этот человек знал толк в своём деле. Две наклонные лестницы и две горизонтальные, шесты, трапеции – всё это ребята сооружали под его руководством.
      На дворе уже было тепло и сухо, и в один прекрасный день мы поставили мачту. Стройную, тонкую сосну очистили от ветвей и коры, клотик сделали объёмный: выпилили из фанеры и поместили внутри электрическую лампочку. Выкрасили мачту в белый цвет, а к Первому мая обвили кумачовыми лентами. Флаг взлетал наверх быстро и весело, опускался медленно, торжественно. Теперь мы начинали и кончали день линейкой, флаг поднимал и опускал дежурный командир. Только вот горна у нас не было, и по-прежнему ребят будил, звал на работу и ко сну всё тот же колокольчик.
      Вот врач выслушивает сердце: полные, ровные удары или есть сторонний шум? Так выслушивал я ежедневно и ежечасно организм детского дома. Удары становились всё ровнее, ритмичнее. Всё больше открытых лиц, ответных улыбок. Весь день не покидала ребят Екатерина Ивановна, весь день напролёт – и в мастерской и после работы – проводил с ними Алексей Саввич. Не уходил к себе до позднего вечера и я. Но как в семье невольно больше думают о больном ребёнке, чем о здоровом, так я непрестанно думал о троих ушедших. Ездил я в Ленинград, обошёл все рынки, исколесил город вдоль и поперёк – никаких следов. С той же мыслью ездил в Ленинград и Алексей Саввич. Но и следов тройки нам не удалось найти. Он не признался мне в этом – но, несомненно, с той же целью отпросился в город и Жуков под каким-то пустячным предлогом. Он пропадал весь день, а вернувшись, сказал только:
      – Зря проездил.
      Беспокоил нас отряд Колышкина. От того, кто стоит во главе отряда, зависит очень много: от него зависит настроение, тон, биение пульса, то, как отряд встречает каждый свой день.
      Когда я поутру входил в спальню первого отряда, я ощущал во всех жуковцах что-то вроде нетерпения: вот ещё день пришёл – как мы его проживём, что он принесёт нам? Скорей бы! Интересно! В отряде Колышкина я видел глаза сонные или сумрачные, глаза, которые не хотели встречаться с моими.
      Однажды после вечерней линейки я сказал:
      – Суржик и Колышкин, перед сном зайдите ко мне.
      Они пришли, помялись у дверей, неловко сели в ответ на приглашение, и оба, словно по команде, стали внимательно разглядывать носки собственных башмаков.
      Я начал разговор без подходов, в лоб:
      – Давайте говорить прямо: вас выбрали командирами в насмешку, чтоб не вы командовали, а над вами стать. Вы, мол, тряпки, что вы можете. Так ведь?
      Оба молчали.
      – А вы и согласились: да уж, какие мы командиры, куда нам. Неужели у вас нет самолюбия, нет характера? Смотрите, как Стеклов с Жуковым ведут свои отряды! Они и командиры – они и товарищи. Они слушают, что ребята им говорят, но они и с ребят требуют. А вы? Вы от своих ничего не можете добиться, ваши отряды и работают хуже, и в спальнях у вас порядка меньше. Что же, и дальше так будет?
      Я хотел во что бы то ни стало расшевелить их. Чтоб они сами сказали, почему у них не идёт дело. Но оба опять промолчали.
      – Выбрать других недолго, – продолжал я. – Но, по-моему, стыдно вам будет. Неужели ты, Суржик, глупее Стеклова?
      – Так у него в отряде кто? У него в отряде одни сопляки, – вдруг сказал Суржик.
      И хоть его ответ с точки зрения педагогической не выдерживал никакой критики, он меня обрадовал: это был ответ человека, который задет, который способен почувствовать досаду, – словом, ответ живого человека.
      – Хочешь, переведём тебя на место Короля? В третьем отряде небольшие ребята, и сейчас они без командира. Володин ещё мал, сколько ему там, двенадцать… Хочешь?
      – Не хочу, – не поднимая головы и упорно глядя в пол, пробурчал Суржик.
      – Ну, а как же будет дальше?
      – Погляжу…
      – А ты, Колышкин, что скажешь?
      Колышкин тяжко вздохнул и помотал головой:
      – Не выйдет у меня…
      – Почему?
      Он снова тяжело вздохнул и отвернулся. Но я уже знал: если б он мог выразить вслух то, что мешало и ему и его отряду, он произнёс бы одно слово: «Репин».
      …Не могу сказать, чтоб у Суржика назавтра же дело пошло на лад. Нет, этого не случилось. Но что-то в этом вялом, равнодушном парне шевельнулось, что-то ожило. Чуть потвёрже стал звучать его голос в разговоре с ребятами, чуть независимее стал он отдавать рапорт. Встречаясь с ним глазами, я теперь читал в его взгляде что-то вроде упрямого вызова: «Ты ещё узнаешь мне цену. Погоди, увидишь, что есть Суржик!» Это не было перерождение. Но что-то произошло, что-то стронулось с места в этой неподвижной, сонной душе. Важно было не упустить это, вовремя поддержать, помочь.
      С Колышкиным не произошло ровно ничего. Разве что лицо его стало ещё угрюмее, глаза ещё тусклее, движения ещё более вялыми и нескладными. Я понял: с Репиным больше нельзя оставаться в прежних отношениях, надо что-то круто и всерьёз переламывать.
      Впрочем, недолгое время спустя он сам дал мне повод для разговора.
     
      20. ПАНИН
     
      В столовой ребята сидели по четыре, иногда по шесть человек за столом. Когда освободились места Короля, Плетнёва и Разумова, на одно из них посадили Панина, паренька лет тринадцати, угрюмого и неповоротливого, – того самого, что чуть не съел буханку; жёсткие чёрные волосы его странно – козырьком – торчали вперёд над низким лбом. И в первый же день я увидел, что Володин, единственный оставшийся от прежней компании, подсел пятым к соседнему столу.
      – Почему не на своём месте?
      – Так. Мне здесь лучше. Я вот с Пашкой и Петькой буду.
      – Глупости! Тут ты только им мешаешь и самому неудобно – сидишь на углу. Иди на своё место.
      Препираться было нельзя, и Володин нехотя вернулся. Но потом он стал ходить за мной по пятам, умоляя разрешить ему пересесть на другое место.
      – Зачем?
      – Ну, Семён Афанасьевич…
      – Объясни, почему не хочешь оставаться на старом месте, тогда и поговорим.
      – Ну, Семён Афанасьевич… Семён Афанасьевич…
      Толкового объяснения не последовало – и Володин остался на прежнем месте. Но он воспользовался тем, что в столовую мы не ходили строем (просто было определено: завтрак от семи тридцати до восьми, обед – от часу до двух и т. д.), и изворачивался как мог. Он прибегал пораньше, ухитрялся с молниеносной быстротой проглотить всё, что полагалось, и уходил прежде, чем Панин появлялся в столовой.
      Панин проходил в столовую боком, не поднимая глаз, ел, уставившись в тарелку. Я видел, что его сторонятся, не садятся рядом, даже кровать его в спальне стояла на отшибе. Почему?
      Думать, что ребят оттолкнула от него история с буханкой, я не мог – такая щепетильность как будто не была им свойственна. Нет тут другое. Но что?
      В тот день мы с Алексеем Саввичем вернулись из Ленинграда, куда накануне пришлое отправиться обоим, уже после утреннего обхода и поспели прямо к линейке. Без нас рапорты по спальням принял Жуков.
      Как всегда после отлучки, даже самой короткой, я приглядывался ко всем особенно пристально, и мне показалось, что есть перемена в ребятах. Неуловимая, едва заметная. Я не мог бы сказать, в чём она, знал только: перемена эта тревожная. Этому знанию научить не может ни одна книга, этому учит только опыт.
      Во время завтрака я увидел, что Панина нет в столовой. На мой вопрос дежурный отвечал что-то невнятное. Я поднялся в спальню и нашёл Панина жестоко избитым. Он не мог поднять голову, всё лицо, всё тело было в синяках.
      – За что били?
      Он прикрыл глаза и не ответил. Я знал, что спрашивать бесполезно: ни он и никто другой мне этого не скажет. Не скажут ни наедине, ни прямо, открыто, на общем собрании.
      Я вышел из спальни, спустился в столовую и отыскал глазами Петьку:
      – Созывай собрание.
      Он умчался, и вскоре по всему двору разнеслась высокая трель колокольчика.
      Ребята выстроились на линейке, командиры – на правом фланге своих отрядов. Что и говорить, это уже не та грязная, бестолковая толпа, которую я нашёл здесь, когда приехал. Но как это далеко от того, что оставил я в Харькове, как далеко от того, что хотелось увидеть! И даже не во внешности дело. Вот они стоят привычно прямо, чисто одетые, умытые, готовые отправиться на работу. Но наверху лежит их товарищ, избитый в кровь. Все они знают об этом – и ни у кого, даже у самых лучших, не хватит духу сказать прямо и открыто, что произошло.
      – Я не хочу сейчас знать, что сделал Панин, – сказал я. – Что бы он ни сделал, вы не имели права избивать его. Я уже не первый раз вижу: вы трусы. Вы ничего не делаете открыто, по-честному. Вы кур крадёте в масках. Вы избиваете товарища ночью, накидываетесь на одного целой толпой.
      – Он нам не товарищ! – крикнул кто-то.
      – У Панина нет другой семьи. Его семья – вы. Один он пропадёт. И кулаком вы его ничему не научите. Дежурный командир Жуков! Два шага вперёд!
      Жуков вышел.
      – Сегодня ты поднял флаг. И ты сказал: ночь прошла спокойно, всё в порядке. Почему ты солгал?
      Жуков закусил губу, брови его сошлись, на скулах выступили два ярких пятна. Он смотрел мне прямо в глаза и молчал. Он был моей опорой, моим лучшим помощником, душой своего отряда. Но делать было нечего, не наказать его я не мог.
      – Освобождаю тебя от дежурства и лишаю права дежурить на месяц. Командир Суржик! Прими дежурство.
      Суржик вышел к мачте. Жуков снял с рукава красную повязку и подал ему. Суржик надел повязку и сказал, как давно уже было заведено у нас:
      – Дежурство принял командир пятого отряда Суржик!
      Лицо его побледнело, лоб напряжённо, страдальчески морщился. Впервые при таких обстоятельствах он сменял лучшего нашего командира.
      Этот случай дал мне возможность по-новому оценить Жукова. Его отряд был потрясён и возмущён до предела. Пострадать из-за кого? Из-за самого последнего, самого презираемого парня во всём доме! И кто пострадал! Жуков, первый командир, Жуков, которого слушались охотно и без отказа! Они просто не могли примириться с такой несправедливостью. Но сам Саня вёл себя так, словно ничуть не уязвлён, словно ничего не случилось. Он по-прежнему прямо встречал мой взгляд, всё так же увлечённо работал, так же ровен был со своими ребятами. И только словно появилась в нём какая-то новая мысль, мешавшая ему быть совсем прежним, мальчишески беззаботным. Перед ним встала задача посложней тех, с какими ему приходилось сталкиваться прежде, и я чувствовал – он сейчас про себя разбирается в том, что же такое истинная справедливость.
      А для меня, в сущности, всё осталось нерешённым. Неизвестно было, почему избит Панин и почему все его сторонятся. Конечно, у меня были на этот счёт свои догадки и предположения, но на основании догадок я действовать не мог. Надо было всё выяснить точно, и как можно скорее. Помогло мне дня через два совсем незначительное обстоятельство.
      – Почему это у тебя карманы оттопырены?
      Петька смотрит на меня снизу вверх:
      – Там… губная гармошка… и ещё карандаш. Красный с синим. И ещё… мячик… А ещё…
      – Поди положи в тумбочку. Нечего карманы оттягивать.
      – Нет, Семён Афанасьевич, в кармане лучше, – говорит Петька просительно. – Вот если бы к тумбочкам ключи сделать…
      – Зачем ключи? У тебя пропадают вещи?
      – Да нет… – Петька густо краснеет и беспомощно оглядывается.
      Я прошёл по спальням. Да, здесь новости. К одной тумбочке привинчены кольца и висит замок. У другой дверца заперта на задвижку, и ненадёжный этот запор хитро перевит бечёвкой. Едва ли это обеспечивает безопасность, но, во всяком случае, затрудняет задачу тому, кто захотел бы проникнуть внутрь.
      – Зайди ко мне, – сказал я Панину.
      Едва он переступил порог, я спросил:
      – У своих воруешь?
      Он молчал. Он немного побледнел за эти дни, и на щеке ещё виднелся синяк. Я смотрел на его упрямо опущенную голову и думал: да, конечно, сомневаться больше нельзя. К такому наказанию ребята прибегают лишь в очень редких случаях, и один из них – воровство у товарищей, у своих.
      Я сделал Панина чем-то вроде своего адъютанта: всё время, свободное от работы в мастерской и от еды, он был при мне неотлучно, я не отпускал его от себя ни на минуту. Слово убеждения до него не доходило. Им владела привычка, въевшаяся, как болезнь; она не излечивалась даже самым сильным и жестоким лекарством – презрением. Все ребята в доме, от Жукова до маленького Лени Петрова, презирали Панина. Иные и сами были нечисты на руку. Я всегда отпускал их в город со стеснённым сердцем: кто знает, как они будут вести себя, если увидят что-нибудь, что плохо лежит? Но они свято верили, что их промысел ничего общего не имеет с поведением Панина. Этот воровал у товарищей. Он не пренебрегал ничем, брал всё, что попадало под руку, равнодушно молчал, если это обнаруживали, и совершенно примирился с отвращением, которое он внушал всем ребятам. «И не совестно тебе?» – смысл этих слов попросту не доходил до него.
      Это был именно тот случай, когда слово – пусть самое сердечное, самое проникновенное – бессильно. С Паниным нечего было разговаривать, смешно и нелепо – убеждать и стыдить. Его мысли, его руки надо было занять чем-то другим. Пусть это не поглощает его. Но я хотел создать для него новый круговорот дня, новые привычки и обязанности. Если мне надо было пилить, я пилил в паре с ним. Если надо было послать кого-либо с поручением к Алексею Саввичу, Екатерине Ивановне или Гале, я посылал Панина и требовал, чтобы он немедленно вернулся с ответом.
      Как-то невзначай я подсел к нему в столовой и пообедал вместе с ним. К вечеру я поручал ему отвести Костика и Лену домой. Он оставался ко всему равнодушен, всё делал нехотя, через пень-колоду. Мне было бы куда приятнее и удобнее, как прежде, иметь «порученцем» Петьку – этот оборачивался мгновенно и рапортовал об исполнении, глядя мне в лицо блестящими глазами: вот, мол, смотри, какой я быстрый и точный! На Петьку в таких случаях весело было смотреть. Он очень напоминал мне Бегунка, нашего связиста в коммуне: та же расторопность, весёлое оживление, неуёмное любопытство и старание не показать его. Такой же был и Синенький в колонии имени Горького. Или это племя такое особое – горнисты и связисты, вездесущие, быстрые, как ртуть, востроглазые мальчишки?
      Но суть была не в моём удовольствии или удобстве: я решил не спускать с Панина глаз, чего бы мне это ни стоило.
      На совете детского дома я сказал:
      – Думаю, надо перевести Панина от Колышкина. Кто бы взял его к себе в отряд?
      Все молчали.
      – Жуков, а ты?
      – Я бы взял, Семён Афанасьевич, – ребята не согласятся.
      – Поговори с ними, – сказал Алексей Саввич. – Объясни: ведь человек пропадает.
      – Какой он человек! – возразил Стеклов.
      И тут Жукова взорвало:
      – А Репин человек? Он Панина ногами пинает, а сам он кто?
      – Он у своих не возьмёт.
      – Зато у чужих берёт, да как! Берёт, приносит в детдом, своим раздаёт и этим всех держит. Что, Колышкин, неправду я говорю? Не купил он вас всех? И чёрт с тобой, отдавай нам Панина. Я своим скажу, авось поймут.
      Эта перепалка, во время которой ребята искренне забыли и об Алексее Саввиче, и об Екатерине Ивановне, и обо мне, подтвердила то, о чём мы давно догадывались.
      Репин всегда возвращался из отлучки с карманами, полными дорогих конфет. На шее у него неизменно был повязан хороший шёлковый шарф, из нагрудного кармана виднелся кончик белого чистого платка.
      Однажды он протянул Костику шоколадную бомбу в блестящей серебряной бумаге. Это было при Гале. Она нахмурилась и резко сказала:
      – Возьми назад!
      Репин вспыхнул:
      – Почему? Король всегда давал Костику сахар.
      – Это совсем другое дело, – твёрдо сказала Галя, глядя ему в глаза.
      Репин молча отвернулся и отошёл. Костик проводил его горестным взглядом, потом с укоризной посмотрел на мать.
      – Не бери у него ничего, – сказала она.
      – А почему?
      – Я не велю.
     
      21. «У ВАС НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ»
     
      И вот вскоре после того, как я вызывал к себе Колышкина и Суржика, Репин сам пришёл ко мне.
      Хорошо помню тот вечер. Я на минуту подошёл к окну. На дворе сквозь бурую, прошлогоднюю траву упрямо лезли вверх острые ярко-зелёные иглы. Над дальним краем нашей поляны разливался закат, и весь воздух был густо-розовый, и у мухи, ошалело толкавшейся в стекло передо мною и не понимавшей, что же это не пускает её в заманчивый и вольный мир, крылья тоже были розовые.
      Я думал о том, как всё становится иным, когда работаешь сам, пускай даже с такими помощниками, как Алексей Саввич и Екатерина Ивановна. Да, я и прежде знал, как трудно бывало Антону Семёновичу. Но одно дело – знать, и совсем другое – чувствовать на себе самом, каждый день, каждую минуту, Ты отвечаешь за восемьдесят детских жизней, отвечаешь своей жизнью. Они устали от своей самостоятельности, иначе говоря – от безнадзорности и беспомощности, от необходимости самим заботиться о себе. Они охотно пошли тебе навстречу, вместе с тобой стали устраивать своё существование по-новому. Оказалось: если весь день занят, не тянет к картам. Нет карт и азартной игры – незачем воровать. Что-то очень важное произошло, что-то сдвинулось с мёртвой точки – и всё-таки тревога не оставляла меня. Были ребята, о которых я думал день и ночь с напряжением почти болезненным. Я не мог забыть о Короле, о Плетнёве и Разумове. Меня точила мысль о Глебове, Коршунове, Панине и Репине.
      Глебов начал ладить со Стекловым, но мог сорваться каждую минуту. Коршунов притих, реже раздавался его истерический крик, но я знал, что это пока ещё ненадёжное, хрупкое спокойствие. Хмурое лицо Панина стояло передо мной неотступно. Но этих троих ребята раскусили. Кривляния Коршунова, лень и вздорность Глебова были оценены безжалостно и осмеивались на каждом шагу. Мне иногда казалось: может быть, даже хорошо, что есть такой Глебов, такой Коршунов – такие разительные случаи вздорности, лени, напускной припадочности. Ведь они вызывают общее осуждение и насмешку, вызывают, если угодно, обратную реакцию: иной и полодырничал бы и побузил, да стыдно – чуть начни, и скажут: «Вон ещё один Глебов нашёлся!» А Репин – Репин не давал оправиться многим ребятам, он мешал целому коллективу. Отряд Колышкина был как досадная болячка, как невправленный вывих в крепнущем понемногу теле нашего дома. Репин порой напоминал мне Игоря Чернявина – был такой у нас в коммуне Дзержинского. Сходство это было внешнее, а не по существу: ироническая усмешка, умение вставить острое словцо. Но Игорь никогда не старался ранить словом, он был доброжелателен, любил товарищей. А этого разъедали непомерное самолюбие и эгоизм.
      Среди этих размышлений меня и застал Репин.
      – Вам письмо, Семён Афанасьевич, – сказал он, положил на стол небольшой белый конверт и вышел.
      Я повертел в руках конверт – ни адреса, ни почтового штампа, ничего. Распечатал. Внутри оказался листок, а на нём вот что:
      25 19,13 19, 2, 5, 13, 10, 13, 19 11, 8, 23, 9,8 3, 11, 13, 18,40 8, 18, 12, 2,7, 2, 12, 40,18,25 25 18, 1, 8, 10,8 21, 14, 11, 21 21, 14, 11, 21,12 17 5, 19, 8, 9,17,13 11, 10, 21, 9,17,13 25 11, 2, 7, 19,8 4,50 21, 20, 13, 23 19,8 5,19,13 4, 50, 23, 8 17, 19, 12, 13, 10, 13, 18,19,8 19, 2, 4, 23, 27, 11, 2,12,40 3,2 7, 2, 5, 17 15, 10, 2, 7,11,2 7,50 5, 19, 8, 9,8,9,8 11, 8, 4, 17, 23, 17, 18,40 19,8 7,18,13 10, 2, 7, 19,8 21 7,2,18 19, 17, 24, 13,9,8 19,13 7, 50, 14, 11,13,12 24, 13, 23, 8,7,13,1 15, 10, 13, 6,11,13 7, 18, 13, 9,8 16, 13, 19, 17,12 18, 7, 8, 4,8,11,21 18, 7, 8, 4,8,11,2 11,23,25 19, 13, 9, 8 9, 23, 2, 7,19,8,13 7,50 22, 8, 12, 17,12,13 18, 11, 13, 23, 2, 12, 40 7,18,13 15,8 11, 10, 21, 9,8,5,21 19,8 21 7,2,18 19, 17, 24, 13,9,8 19,13 7, 50, 14, 11,13,12.
      И тут я – не в первый уже раз – вспомнил одно недавнее происшествие.
      Заседал совет детского дома. Неожиданно в дверь постучали, и на пороге появился Репин.
      – Семён Афанасьевич, – сказал он, по обыкновению, спокойно и независимо, – мне нужно завтра быть в городе. Разрешите мне…
      Я не успел ни обдумать его просьбу, ни спросить, зачем ему понадобилось отлучиться в город.
      – Семён Афанасьевич, – заявил Стеклов, всей ладонью утирая лоб, – там вы ему после разрешите или не разрешите, а сейчас пускай он ведёт протокол. Я уж запарился. А он у нас хорошо грамотный.
      – Правильно. Садись, Репин, – сказал я как ни в чём не бывало. – Садись и пиши.
      Репин никогда не удивляется – должно быть, считает, что это ниже его достоинства. Не удивился и на этот раз – подсел к столу, уверенным, без грубости, жестом отодвинул Стеклова, недостаточно быстро уступившего ему место, и стал писать.
      Когда совет кончился и ребята разошлись, Екатерина Ивановна стала перелистывать лежащий на столе протокол, и я увидел, что брови её поднимаются всё выше. «Ошибок насажали, видно, грамотеи», – мельком подумал я, с наслаждением закуривая.
      – Д-да-а, – сказала Екатерина Ивановна. – Да-а, – повторила она и протянула тетрадку Алексею Саввичу.
      Он посмотрел – и у него тоже высоко всползли седеющие лохматые брови.
      – Гм!.. – произнёс он. – Гм!..
      – Да что там?
      Я взял у него из рук тетрадь и прочёл: «Богдащоричи: беврый одвят тефувид бо гдочорой, рдовой бо трову, дведий бо чегдщике…»
      Почти весь протокол, кроме первых двух страниц, коряво исчёрканных рукой Стеклова, состоял из этой тарабарщины.
      – Что же это, насмешка? Издевательство? Что всё это значит? – растерянно спросила Екатерина Ивановна.
      – Это не просто набор букв, – сказал Алексей Саввич. – Тут есть какая-то система. И писал он быстро.
      Алексей Саввич поднёс лист поближе к глазам, подумал минуту и продолжал:
      – Да, тут есть логика. Постойте… Беврый одвят… беврый одвят… да это же первый отряд! Так… тефувид – дежурит. Понимаете, он оставил гласные, а остальной алфавит разделил пополам и поменял согласные местами: вместо п – б, вместо в – р и наоборот…
      На другой день Андрей посмотрел на меня при встрече с лукавым торжеством – и не смог скрыть разочарование, когда я ни словом не обмолвился о происшедшем. Он снова и снова попадался у меня на дороге и наконец не вытерпел:
      – Семён Афанасьевич, а как мой протокол?
      – Ничего, довольно грамотно написано.
      – А… вы разобрали?
      Я пожал плечами:
      – Что ж там разбирать? Разве это шифр! Его и малый ребёнок разберёт.
      Репин покраснел до корней волос тем жарким, до слёз, румянцем, который бывает только от стыда, от сознания, что всем вокруг и тебе самому ясно, до чего ты глуп.
      Он был очень разочарован тогда тем, что его шифр так быстро разгадали. Сейчас он, видимо, решил задать мне задачу посложнее. Я чуть было не постучал к Алексею Саввичу, но потом решил не беспокоить его. Неужели же я не прочту того, что здесь написал этот мальчишка? И я сел за совсем новую для меня работу – разгадывать шифр.
      Когда я снова глянул в окно, солнце погасло и стёкла стали голубыми; в следующий раз я увидел их тёмно-синими, потом к окну вплотную подступила ночная тьма, а я всё сидел над проклятой бумажонкой. Мне и смешно было, и злился я на себя. Что за ребячество! Почему я должен непременно прочесть письмо? Не проще ли сказать мальчишке, что он глупый позёр, «воображала», как говорили наши девочки в коммуне имени Дзержинского, когда кто-нибудь начинал задирать нос? Уж, конечно, я скажу ему это. Но прежде найду ключ.
      Каждая цифра означает букву, это ясно. Некоторые цифры попадаются часто, во второй строке в длинном слове даже по два 18,12 и 2; а есть совсем интересное слово, где чередуются три восьмёрки и две девятки. Но что это такое? Тратата? Похоже, но бессмысленно. Да и не выходит – тогда первой тоже должна стоять 9, а тут стоит 5.
      Попробую подсчитать, сколько раз какая цифра встречается.
      Подсчитал. Получились длинные двойные колонки цифр. Оказалось, некоторых цифр совсем мало: например, 25 встречается пять раз, 24 – три раза, 20, 16 и 6 – только по разу. А вот двойка встречается в шифровке 16 раз, цифра 19 – 21 раз, а восьмёрка даже 30 раз. Ясно, что это какие-то особенно употребительные буквы. А какие буквы чаще всего встречаются в русском языке? Никогда прежде над этим не задумывался. Но не «щ» же, к примеру! Может быть, «о» или «а»? Или какое-нибудь «т»? Но которая цифра что означает?
      Попробую с другого конца. Шифровка начинается с одной отдельной цифры: 25, и ещё дважды она стоит отдельно, а один раз – в конце слова. Отдельно встречается ещё цифра 21 – два раза и 17 – один раз. Трижды встречается сочетание 19, 13, трижды – 19, 8, есть 5, 19, 13, есть 7, 18, 13. Какие у нас есть короткие слова в одну, две, три буквы? Прежде всего, конечно, союзы, частицы, предлоги: с, в, к, и, да, нет, что, как… Но в слове «как» цифры должны чередоваться по принципу: 1, 2, 1, а в шифровке такого нет…
      И тут меня осенило: конечно же, письмо начинается с «Я». Может быть, даже три фразы начинаются с «я», а там, где 25 стоит на конце слова, – это, пожалуй, глагол, вроде «начинаются». Да, но больше этого 25 нигде нет. Мало мне помогает моё открытие. «Я… я…» Что «я»? Может быть, «я не»? Чего-нибудь он не желает, с чем-нибудь не соглашается – уж наверно он не стал бы шифром поддакивать мне. Попробуем! Подставим всюду вместо 19 – «н», вместо 13 – «е», поглядим, что получится… Вот, к примеру, «5, н, е» – что это за пятёрка? Какое-нибудь «сне», «дне»? А может, «мне»? Ясно, «мне»! А 19,8 – это «ни», или «ну», или «но»! Ну, теперь держись, Семён! Терпение!
      К полуночи письмо Андрея Репина лежало передо мной:
      «Я не намерен долго здесь оставаться. Я скоро уйду, уйдут и многие другие. Я давно бы ушёл, но мне было интересно наблюдать за вами. Правда, вы многого добились, но всё равно у вас ничего не выйдет. Человек прежде всего ценит свободу, свобода для него главное. Вы хотите сделать всё по-другому, но у вас ничего не выйдет».
     
      22. ЗНАЧИТ, ОН ЖИВ
     
      Утром, после того как подняли флаг, я велел Репину зайти ко мне. Ребята, словно по команде, обернулись в его сторону – любопытство, а пожалуй, и злорадство было в их взглядах. Он приподнял брови, слегка пожал плечами и своей лёгкой, уверенной походкой направился к моему кабинету. Я пошёл туда не сразу – пускай посидит, подумает, погадает о том, что его ждёт.
      Но у мальчишки был большой запас самоуверенности. Войдя в кабинет, я увидел его сидящим на диване в самой развязной позе – нога на ногу. Он привстал, как ни в чём не бывало улыбнулся мне и по-прежнему свободно уселся.
      Я сел за стол, отыскал в папке вчерашнюю шифровку и протянул ему.
      – Послушай, – сказал я, – у меня к тебе покорнейшая просьба. Если хочешь что-либо сказать мне, скажи просто, по-человечески, как делают все. Что за глупая манера писать шифрованные письма?
      Он опять улыбнулся:
      – Я думал, вы прочтёте его с такой же лёгкостью, как протокол.
      – Я и прочёл. Имел удовольствие узнать твою точку зрения на мою работу. Меня она не удивляет. Я с самого начала видел, что ты смотришь на всё свысока, а себя считаешь свободной и гордой личностью. Могу я задать тебе один вопрос?
      – Пожалуйста.
      Ему очень нравился наш разговор – разговор равных. Я был сдержан и любезен, как дипломат, – он отвечал тем же, явно польщённый, и уже с трудом скрывал самодовольство, всё очевиднее проступавшее в его улыбке. Может быть, он готовился к тому, что в первую минуту я встречу его какой-нибудь гневной вспышкой, но теперь – нет, теперь он уже не ждал ничего плохого.
      – Скажи, твои родители живы? – спросил я.
      – Да. Мой отец – профессор-лесовод. Я единственный сын. Но я не стал жить дома. Моя мать всегда говорила, что она из-за меня состарилась. Она, собственно, ещё молодая, но совсем поседела. Её в самом деле огорчает моя судьба. Но, видите ли, я не могу от этого отказаться.
      – От чего «от этого»?
      Он пожал плечами и улыбнулся вызывающе и кокетливо. Я сказал по-прежнему вежливо и спокойно:
      – Так вот, Репин, не хочешь ли и ты выслушать моё мнение о тебе?
      – С удовольствием…
      – Ты хуже Панина.
      Репин вскочил. Любопытство, прочёл ли я письмо и что сделаю в ответ, интерес к необычному разговору, самоуверенность, желание порисоваться – всё отхлынуло, всё померкло перед оскорблением, которое я ему нанёс.
      Он так уверенно ставил себя над всеми, он был убеждён, что я в нём вижу почти равного по силе противника, едва ли не взрослого, уважаю в нём смелого и умного врага. А я поставил его ниже самого ничтожного и презираемого существа в Берёзовой поляне – ниже Панина, которого даже Петька не считал человеком!
      Сдавленным, неузнаваемым голосом он выкрикнул:
      – Я не Панин!
      Словно не слыша его, я продолжал:
      – Если ворует Панин, я понимаю: он тёмный парень, он не знает лучшей жизни и пока не в состоянии понять её. А ты – я ведь вижу, – ты грамотен, много читал, ты, изволите ли видеть, сочиняешь шифрованные письма и всё время любуешься собой: «Ах, какой я умный, какой независимый, как у меня всё красиво получается!» А получается у тебя грязно и подло.
      – Я не как Панин… Я никогда ничего не брал у своих… Зачем вы так говорите?..
      Это был уже не довод в споре, не слово убеждения – он сбивался, путался, не зная, как же ему теперь снова подняться, когда его так неожиданно и так жестоко сбили с ног.
      – Прежде всего я не понимаю, что это значит «свои», «не свои», – оборвал я. – Почему живущие у нас в доме – свои, а те, кто за оградой, – чужие? Для меня все у нас в стране – свои. Для меня любое воровство – воровство, иначе говоря – гнусность и подлость.
      – Я никогда ничего не трачу на одного себя… Я раздаю ребятам… – Он еле говорил, у него стучали зубы.
      – Ты и раздаёшь не бескорыстно. Ты этим покупаешь ребят, чтоб держать их в руках. Вот Жукова любят, Сергея Стеклова любят за них самих. Они никого не покупают. А у тебя за душой ничего нет. У тебя и души нет, ты бездушный, тебе нечем привлечь людей, ты одних обираешь, других покупаешь. Но ты, наверно, и сам заметил – всё труднее становится покупать ребят, а? У них появляются другие мысли, другие желания, в них просыпается чувство собственного достоинства. Около тебя пока ещё остаются самые тёмные. Славу думаешь купить? Любовь окружающих? Отвращение и проклятие лучишь – и ничего больше! Украсть три рубля у старухи – какая это слава?
      Я всё-таки разозлился, и это помогло ему оправиться немного.
      – Почему три рубля? Я могу в день приобрести десять тысяч!
      – Приобрести! Ограбить кассира? Сделать несчастной целую семью? Нет, ты паразит, червяк. Ты мелкий бахвал, вот и все, Я давным-давно понял это. Понять нетрудно, стоит только посмотреть на тебя. Подумать только, чем ты хвастаешь – что из-за тебя мать состарилась! Ты словечка в простоте не скажешь. Ты даже не в состоянии написать человеческое письмо – непременно сочиняешь шифр. Вокруг тебя люди из грязи подняли восемьдесят ребят, стараются создать им человеческую жизнь, а ты поглядываешь со стороны, поплёвываешь, посмеиваешься, чем ты гордишься?
      Он кусал губы, по щекам его текли слёзы – слёзы злости и унижения. Он не мог повернуться и уйти, потому что за дверью кабинета его увидели бы ребята, а он не смел показаться им в слезах. Но и слушать он больше не мог.
      – Садись, – сказал я. – Слёзы утри, высморкайся.
      – Я сегодня же уйду отсюда!
      – Так я и знал. Ты слабый, ты не можешь даже выслушать правду о себе. Ты привык, чтоб все тобой восхищались и врали тебе.
      – Неправда! Всё, что вы сказали, неправда! Я не Панин!
      – Я и не сказал, что ты Панин. Я сказал: ты хуже Панина. И знай: если ты уйдёшь, я буду презирать тебя ещё больше. Ты мне высказал своё мнение обо мне – что я всё делаю зря. Я с этим не согласен, но я выслушал тебя. Будь и ты мужчиной. Умей слушать, когда тебе говорят правду в глаза.
      Постучали. Я подошёл к двери – за нею стоял Коршунов. Ему очень хотелось зайти или хоть одним глазом взглянуть, что делается в кабинете.
      – Семён Афанасьевич, – промямлил он, – что я вас хотел спросить…
      – Да?
      – Там Екатерина Ивановна говорит…
      – Что говорит?
      Он вытягивал шею, заглядывая через моё плечо, и даже приподнялся было на носках.
      – Ты, я вижу, не придумал, зачем я тебе нужен. Вспомнишь – придёшь ещё раз.
      И я захлопнул дверь перед его носом. Услышав, что я вернулся, Репин, растрёпанный, красный, встал с дивана.
      – Я не могу выйти отсюда в таком виде, – сказал он сквозь зубы.
      – Посиди ещё. Вот тебе книга, почитай.
      Он взял книгу и затих. Он не читал, конечно, – я не слышал, чтоб он хоть раз перевернул страницу. Изредка, поднимая глаза от работы, я взглядывал на него. Он был на себя не похож, он словно слинял. Куда девалась его беспечная, уверенная осанка, его улыбка? Он сидел бледный, закусив губу.
      Дверь тихонько приоткрылась. На пороге появился Костик и круглыми глазами уставился на Андрея.
      – Ты зачем пришёл?
      – Колышкин говорит: погляди, чего там Андрей делает. А он читает…
      Я взял Костика за руку и вывел вон.
      …Репин больше не подходил ко мне в тот день. Но всё время я чувствовал на себе его взгляд – сосредоточенный, вопрошающий. Что ж, хорошо. Пусть снова и снова обдумывает наш утренний разговор. Это начало. Если моё презрение задело его – это хорошо. Значит, он жив.
      Поздно вечером, когда ребята улеглись, я долго бродил по парку, вдыхал влажный, свежий запах земли, молодой листвы, растущих трав и думал, думал. Вот передо мною двое – Панин и Репин. Оба воры. Один ненавистен всем ребятам в доме – от самого маленького до самого старшего. К другому относятся с уважением, им даже восхищаются. Панин ворует по мелочам, у всех и каждого, он угрюм, необщителен. Репин удачлив: он всякий раз приносит из города полные карманы конфет и денег. Он очень хорош внешне. Он относится к товарищам снисходительно, покровительственно, любит поразить их, порисоваться перед ними. На Панина ничто не действует – ни слово, ни всеобщее презрение. Репин не привык к презрению – оно ударило его, как кнутом.
      …Что было самым главным, самым подкупающим в Антоне Семёновиче? Он умел пробуждать человеческое в человеке. Он удивительно умел и увидеть это человеческое и призвать его к жизни.
      Парнем шестнадцати лет я попал в полтавскую тюрьму, где и сидел, ожидая решения своей участи, когда меня вдруг вызвали к начальнику тюрьмы. Я вошёл и остановился у порога. Кроме начальника, в комнате был незнакомый человек в потёртой шинели, с башлыком на плечах. Оба посмотрели на меня – начальник холодно щурился, глаз другого я не мог разглядеть за поблёскивающими стёклами пенсне.
      – Фамилия, имя, отчество? – спросил начальник.
      – Разрешите мне, товарищ, – перебил его незнакомец. – Так это ты и есть Семён? Давай познакомимся. Я Антон, а отец мой был тебе тёзкой.
      – Стало быть, вы Антон Семёнович?
      – Совершенно верно. Охочусь вот за такими молодцами, как ты. Кто в тюрьмах отсиживается, кто на улице дурака валяет – что это за жизнь? Короче говоря – поедешь со мной?
      – Я бы поехал, только кто ж меня из тюрьмы отпустит?
      – Это уж моё дело. Значит, договорились? Ты, пожалуйста, выйди на минуту.
      Я вышел. Через добрый десяток лет я узнал, что Антон Семёнович, получая меня из тюрьмы с рук на руки, давал расписку с печатью – и считал, что этой процедуры, унизительной для меня, я видеть не должен.
      И вот мы с ним вышли из ворот тюрьмы.
      – Сейчас пойдём на базу, Семён, там кое-что получим, погрузим и двинемся домой. Конём править можешь?
      – Могу.
      – Я, брат, замучился: не конь – беда, и, как назло, через каждые полверсты распрягается.
      На продбазе Антон Семёнович вручил мне ордера на хлеб, пшено, леденцы и жир – получай! – а сам куда-то скрылся. Я всё получил, уложил и, стоя у нагруженных саней, размышлял: как же так? кто он? куда мы поедем? что за чудак – прямо из тюрьмы забрал, распоряжается, как дома, доверил получить столько добра…
      – Получил? Вот и хорошо! А то самому пришлось бы возиться. А я до смерти не люблю весов и весовщиков этих – надувают они меня. Ну, запрягай.
      Что такое со мной сделалось? К тому времени я уже привык, чтоб люди слушались меня, а тут скажи он: «Сам впрягайся и тяни эти самые сани», – впрягся бы.
      Поехали мы по большому шляху Полтава—Харьков. Мороз пробирал насквозь, кругом снежное поле, ветер.
      – Замёрз, Семён?
      – Нет.
      – Возьми вот башлык, натяни на голову.
      – Так я ж не замёрз.
      – Возьми. Отогреешь уши – отдашь мне, так и будем выручать друг друга.
      И Антон Семёнович накинул на меня свой башлык. И каким тёплым показался мне этот ветхий башлычок!
      Немного погодя он сказал:
      – Ну как, отогрелись уши? Дай, брат, теперь мне, а то как бы я свои совсем не потерял.
      Я поспешно снял башлык и передал его Антону Семёновичу. Только всего и было в тот вечер. Но это было очень много!
      Тут же вспомнился мне и другой вечер, оставивший в моей душе такой же глубокий, такой же неизгладимый след.
      Однажды я встретил его во дворе ночью, уже после отбоя. Я всегда радовался, когда заставал его одного. Словом, сказанным с глазу на глаз, я особенно дорожил – мне казалось, что оно принадлежит только мне, мне одному.
      – Почему не спите, Антон Семёнович? – спросил я, надеясь, что он хоть ненадолго задержится и мы перекинемся несколькими словами.
      Антона Семёновича как-то передёрнуло, и он сказал с усилием:
      – Оставь меня в покое. Ты такой же зверь… нет, хуже – такое же животное, как и все те…
      – Антон Семёнович! Да что с вами? Что случилось?
      – Я вам отдал всё, что есть в человеке лучшего, – молодость, разум, совесть, честь. Я думал, вы люди, а вы стадо, орава хитрых мошенников!
      – Антон Семёнович, да что же случилось?
      – Ты не знаешь, что случилось? Не прикидывайся дурнем, хватит! Ни одному из вас не верю! Вы не только меня растаскиваете на куски – вы друг друга пожираете. Ты не знаешь, что происходит в спальне? И ты хуже других: ты не играешь, а знаешь и, как трус, молчишь.
      Он повернулся и ушёл, а я стоял, как громом поражённый. Потом кинулся в спальню. Там едва теплился свет замаскированной лампочки. На кровати Буруна сидели в одном белье четверо пацанов. Сидели они такие пришибленные, покорные и жалкими и отчаянными глазами смотрели на Буруна, который невозмутимо тасовал карты.
      – Хватит играть! – крикнул я с порога.
      – Антон? – насторожился Бурун.
      – Не Антон – я. Хватит!
      – Ого!
      – Жевелий, Гуд и все вы – спать!
      – Да ты что, Семён? Смотри ты, благородный нашёлся!
      – Прекрати игру! Что выиграл – хлопцам. Не имеем мы права измываться над Антоном!
      – А я что – с ним играю? Ему-то что. Или ты к нему в адвокаты записался?
      – Ещё раз говорю: прекрати!
      – Да иди ты… – начал Бурун – и не договорил. Лицо у меня, что ли, было уж очень бешеное, только он поперхнулся и сказал угрюмо: – Ладно… кончили…
      Нет, человек чувствует доверие не только в тёплом, душевном разговоре – чувствует и в гневе, в резком, беспощадном слове. Гнев Антона Семёновича, его презрение всегда были так искренни и человечны, что пробуждали самое заветное, самое человеческое и в нас. Даже самые ленивые и тупые понимала сколько же сердца надо нашему воспитателю, сколько он тратит на нас, сколько себя отдаёт – для чего? Только для того, чтобы мы стали людьми и жили как люди.
     
      23. ПИОНЕРЫ
     
      Мы обедали, когда в столовую ворвался запыхавшийся Суржик. Его обычно равнодушное и замкнутое лицо пылало румянцем, а глаза… может, мы в первый раз и увидели, что есть у Суржика глаза: всегда сонно прикрытые тяжёлыми веками, они сейчас готовы были выскочить – и оказалось что они живые, беспокойные.
      – Семён Афанасьевич! – выговорил он, с трудом переводя дыхание. – Там из Ленинграда… к нам… какие-то…
      Ребята привстали, кое-кто уже побросал ложки, маленький Стеклов вскочил.
      – Павлушка, ты что, разве кончил уже! Не кончил, так сиди! – услышал я выходя.
      Отряд Жукова дежурил по столовой, а разве Саня позволит выйти, не дохлебав супа, не доев каши, – вот так просто выскочить из-за стола!
      Суржик широко шагал рядом со мной, заглядывая мне в лицо и возбуждённо повторял:
      – «Доложи, говорят, заведующему. Ты, говорят, видно, дежурный, так доложи заведующему…»
      – Да кто? Кто приехал?
      Но тут до меня донеслась сухая дробь барабана. От калитки навстречу нам строем по двое маршировали пионеры – человек десять, все в форме и с галстуками. Высокий паренёк в юнгштурмовке шёл по левую руку. Сразу видно было, что он очень доволен всем – и чёткой барабанной дробью, и выправкой своего маленького отряда, и славным, солнечным днём.
      – Стой!.. Раз-два!
      – Ах, кабы горн!.. – с отчаянием прошептал Суржик.
      – Вы заведующий? – спросил вожатый.
      – Я.
      – Здравствуйте. Мы делегация от ленинградских пионеров с подарками для ваших ребят. Лучинкин.
      – Очень приятно. Карабанов.
      По чести сказать, я ничего не понял. Почему вдруг подарки, откуда? Но этот высокий мальчик в юнгштурмовке держался так твёрдо и весело, так уверенно смотрели его светлые глаза… просто невозможно было сомневаться, переспрашивать! Я оглянулся: прямо в рот мне, едва дыша, глядел Петька. Я кивнул. Раздался трезвон колокольчика, сзывающий на линейку, и тотчас из столовой, из спален, из парка к нам помчались ребята. Ещё минута – и весь детский дом выстроился на линейке, как всегда – по отрядам, каждый на своём постоянном месте. Тем временем вожатый негромко скомандовал своим, и они мгновенно перестроились в одну короткую шеренгу лицом к линейке.
      Дежурный командир Суржик стоял рядом со мной и беспомощно оглядывался, не зная, как быть, куда девать руки-ноги, ставшие ещё более неуклюжими, чем всегда.
      Вожатый вопросительно взглянул на меня. Я знаком показал, что уступаю ему честь и место.
      – Слово для сообщения предоставляется Тане Воробьёвой! – сказал он.
      Из шеренги выступила стриженая смуглая девочка лет двенадцати. Как и у Петьки, неожиданными на этом смуглом лице были огромные серые глаза с голубоватыми белками – сердитые, упрямые глазищи.
      Она сделала шаг вперёд, отвела рукой со лба прядь волос, вздохнула, точно перед прыжком в воду, и очень решительно сказала:
      – Товарищи!
      Я обвёл взглядом ряды товарищей. Они смотрели на девочку внимательно и с любопытством. А она, переждав секунду, так же решительно и независимо продолжала:
      – Вам известно, что по призыву Горького продолжается сбор подарков для деревенских ребят. В начале марта были посланы первые посылки. Впереди по сбору идут Смольнинский и Петроградский районы. Отстают выборжцы. Пионеры Балтийского завода провели во всех цехах сбор технического оборудования. Завод «Красный гвоздильщик» посылает вам тетради и книги. Пионеры базы имени Урицкого посылают баскетбольные мячи, шашки, шахматы, настольные игры… База электроремонтного завода…
      Девочка так и сыпала названиями, цифрами (шестнадцать молотков, шесть ножовок, десять зубил…). Ясно было, что выступать ей не впервой – дело простое, привычное и, может быть, даже чуть наскучившее.
      Когда она приостановилась, чтобы перевести дух, из наших рядов раздался деловитый вопрос:
      – А где всё это?
      Я узнал голос Володина. Кто-то прыснул, смех пробежал по рядам и умолк. Таня Воробьёва слегка пожала плечами:
      – Где? На станции. Там дежурный остался. Где… Как будто в этом дело!..
      Но для нас дело было и в этом. Мы ещё не умели мыслить отвлечённо. Привезены мячи, тиски, баскетбольные корзинки? Мало услышать об этом – надо поскорее поглядеть на них, потрогать и пустить в дело!
      – Большое вам спасибо, товарищи пионеры, – сказал я. – Большое, сердечное спасибо и за ваши подарки и за то, что вы приехали к нам в гости. А теперь давайте знакомиться… Товарищ дежурный командир, командуй «вольно».
      – Вольно! – надсадно крикнул Суржик.
      Ряды дрогнули, но не распались. Гости тоже не двинулись с места. Мои и приезжие стояли и разглядывали друг друга.
      – А не пообедать ли вам? – сказал я.
      Это был, прямо сказать, мудрый ход. Гости переглянулись.
      – Обедать! Обедать! – воскликнул Жуков. – Там ещё много всего, и ещё картошки варить положили, мы уже положили, сразу! Идёмте! – радушно говорил он, протягивая руку и поворачиваясь то к одному, то к другому.
      Его некрасивое, но такое подвижное и умное лицо всё светилось оживлением и ожиданием чего-то хорошего, что сейчас непременно произойдёт. Можно было подумать, будто он всегда только тем и занимался, что принимал гостей.
      Ленинградцы уже не парами, а тесной кучкой, окружённые моими ребятами, двинулись с ними к столовой. Сероглазая Таня строго задавала Сане какие-то вопросы, а он отвечал ей очень вежливо и в то же время чуть снисходительно.
      – А на станцию, на станцию-то? – теребили меня со всех сторон.
      – Суржик, распорядись.
      – Самому мне?
      – Зачем самому? На кого же ты дом оставишь? Ты главный дежурный сегодня. Пошли кого-нибудь. Да вот хотя бы… Репина хотя бы. Он, кажется, свободен?
      Суржик приоткрыл рот, втянул голову в плечи, оглянулся кругом, откашлялся… Он старался хоть немного, хоть на минуту оттянуть время. Но делать было нечего. И вот я и стоявшие вокруг ребята имели удовольствие слышать, как Виктор Суржик, слегка заикаясь, отдаёт приказание Андрею Репину:
      – Слушай, Репин… это самое… Возьми троих, какие тебе снадобятся… и на станцию… за этим… самым… чего привезли.
      Репин выслушал молча, опустив глаза и слегка раздув ноздри. Плотнее сжал губы. Наверно, ему хотелось осадить Суржика, а может быть, и засмеяться. Но и ему ничего другого не оставалось делать: дослушав это нескладное приказание, он молча повернулся и пошёл – исполнять.
      Гости разместились за тремя столиками в нашей столовой – вместе с вожатым их было как раз двенадцать. Дежурные носились как угорелые от кухонного окошка к столам и обратно: то им казалось, что не хватает хлеба, то – за добавкой супа, то вдруг понадобилось в солонку, и без того полную, подсыпать соли.
      – У вас баскетбола нет? Значит, хорошо что баскетбольные корзинки? – спрашивал маленький круглолицый пионер с ярко-розовыми, забавно оттопыренными ушами.
      – Мяч есть. А корзинка никуда: обруч ломаный. Да мы в мастерской… – храбро стал объяснять Подсолнушкин и вдруг на полуслове запнулся.
      – А библиотека есть? – спросил вожатый
      – За книги большое спасибо, с книгами у нас плохо, – пришла на выручку Екатерина Ивановна.
      – Ещё привезём. Знаете, как сбор подарков идёт? Все несут и несут просто наперебой, – сообщил ещё один гость, самый маленький и, если не считать Тани Воробьёвой, самый серьёзный – он-то и был барабанщик.
      – Ешьте, ешьте больше, – заботливо угощал Саня.
      Он один вёл себя совсем просто и непринуждённо, в то время как остальные суетились вокруг приезжих, а Петька даже выбегал каждую минуту во двор и вновь мчался в столовую, не находя, что бы ещё такое сделать.
      Тем временем во дворе спешно наводился какой-то совсем уже сверхъестественный порядок. У нас и без того было чисто. Но сейчас Петька подобрал на бегу клочок бумажки и прошипел: «Сорят тут ещё!..» Павлушка Стеклов подметал волейбольную площадку с таким видом, словно это был паркет бальной залы. Лёня торопливо загонял куда-то своих кур. Он-то, конечно, был уверен, что Пеструха с цыплятами может служить украшением любого двора, но на него напустились со всех сторон. Оставалось только покориться.
      Алексей Саввич с крыльца наблюдал за ребятами.
      – Хозяевами себя чувствуют, – сказал он, встретясь со мной взглядом.
      Больше всего я боялся, что они так и будут ходить кучками и глазеть на гостей, словно никогда не задирали вот таких же точно ребят на ленинградских улицах.
      Но лёд сломал барабанщик. Он вышел из столовой первым, маленький, не выше Лени Петрова, важный и серьёзный, остановился на крыльце и чуть не наткнулся на Петьку. Восторженными и страдающими глазами Петька уставился ему в руки – на новенький краснобокий, сияющий медными винтами барабан. Потом глаза их встретились.
      – Умеешь? – спросил барабанщик.
      Петька помотал головой.
      – Сейчас покажу. Бери палки…
      Когда в дверях столовой показались вожатый, Таня и остальные, барабанщика и Петьку уже окружало плотное кольцо моих ребят. Никто из них не умел барабанить, но все наперебой поучали и советовали:
      – Дробней, дробней надо! Левая у тебя отстаёт. Что ты всё правой!
      – Да ну вас! – досадливо отмахивался Петька.
      У ленинградского мальчишки так здорово, так отчётливо получалось:
      У Петьки так не выходило. А он очень не любил, когда что-нибудь не выходило! Да и кто это любит?
      А потом на дорожке показались Репин, Володин, Колышкин и ещё один ленинградец – они везли тачку, нагружённую ящиками. Когда они подошли поближе, я сказал:
      – Все ящики надо на склад, там откроем и запишем. Книги – в клуб. Распорядись-ка, Репин.
      И Репин стал распоряжаться:
      – Стеклов, возьми вон тот ящик – унесёшь один, он лёгкий… Володин, позови Жукова… Жуков, здесь книги, отнеси с кем-нибудь в клуб.
      Он говорил холодно, негромко и словно пробовал каждого на зуб – не заспорит ли Стеклов? Не откажется ли Жуков? Но и тот и другой без слов повиновались. В мою сторону Андрей не смотрел, будто меня здесь и не было.
      – А почему вы все без галстуков? – спросила вдруг Таня. – Или вы неорганизованные?
      Стало очень тихо. Потом Жуков спросил насторожённо:
      – Почему неорганизованные? Чем мы плохо организованные?
      – Ну, то есть, не пионеры. Не пионеры – это и есть неорганизованные. Так всегда говорят, и ничего особенного, – объяснила она, почувствовав себя неловко под недовольными взглядами ребят.
      – Мы организованные, – сухо сказал Сергей.
      – Но пионеров у вас нет? – Таня брала реванш. – А «Ленинские искры» вы выписываете? А интернациональные пятачки собираете? Гриша! – Тряхнув головой, сердитая девочка повернулась к вожатому: – Ты слышишь? Они даже не собирают интернациональных пятачков… А общество «Друг детей» у вас есть? Ну, знаете…
      – Погоди, Таня, – спокойно остановил её вожатый, и его смеющиеся глаза впервые стали по-взрослому внимательными и серьёзными. – Ребята, – мягко добавил он, обращаясь к тем, что поближе, – вы говорили, у вас есть клуб? Покажите-ка…
      – Клуб… он ещё не так чтоб оборудованный, но всё-таки… – отозвался Сергей не без смущения.
      – Айда! – с готовностью вмешался Петька. – Идём, сейчас мы вам покажем. Клуб у нас большой!
      Он пошёл вперёд, и его походка, приподнятые плечи, даже стриженый затылок, кажется, выдавали тревогу: только бы не ударить лицом в грязь!
      – Вот, очень интересно! – сказал Петька, широким жестом указывая на разинувшего рот фанерного буржуя. – Можете попробовать. А вот столики – на прошлой неделе в мастерской сделали. Это под шашки-шахматы, только у нас пока одни шашки, Стеклов выточил с Алексей Саввичем…
      – Шахматы мы вам привезли, – вставил лопоухий пионер.
      – Вот и спасибо! А тут будут полки, мы сами сделаем. И поставим книги – ваши и ещё свои, у нас тоже есть…
      Про книжные полки Петька выдумал на ходу – у нас об этом ещё разговора не было.
      – А стенгазета у вас где? Не выпускаете? – спросила Таня.
      – Погоди, Воробьёва, – опять сдержал её Гриша. – Давайте-ка, в самом деле, поупражняемся. Где у вас мячи? Ну-ка, я попробую… Р-раз! Два! Смотрите, не так это просто! А ну ты, Смирнов. Так! У тебя ловчее выходит. А ты, Таня?
      – Я попробую, – хмурясь, сказала неугомонная Таня. – Но я всё равно не понимаю, почему у них нет…
      – Таня, не задерживай, всем хочется попробовать.
      Искусством метания мячей Таня владела много хуже, чем ораторским, и, попав в рот мишени только один раз из пяти, стала смотреть вокруг ещё более строго и критически.
      Тем временем Петька, весь красный и взъерошенный, выскочил снова во двор.
      – Колышкин! – услышал я за окном его голос. – Колышкин, иди скорей! Покажи им, покажи, как надо кидать! Да скорей ты!
      Он терпеть не мог Колышкина и никогда к нему не обращался. Но тут дело было слишком серьёзное.
      Со своим обычным отсутствующим, сонным видом Колышкин вошёл в клуб, протолкался вперёд, подождал, пока Таня с прежним сомнительным успехом израсходовала оставшиеся ей мячи, потом взял ящик в левую руку и, не сильно, но точно взмахивая правой, почти не глядя, стал безошибочно кидать мяч за мячом прямо в разинутый рот буржуя.
      – Вот, вот как кидают! – подпрыгивая и размахивая руками, кричал Петька. – Ух ты! Ещё раз! Давай, Колыш, давай!
      – А скажите… – начала было Таня.
      Но тут кто-то, как и Петька, одержимый идеей показать себя гостям, крикнул:
      – Давайте в баскетбол! Мы против вас!
      Тотчас Петька, Павлуша и ещё кто-то из маленьких помчались созывать старших – те разбирали в мастерской вновь привезённое богатство. Кто-то кричал:
      – С новыми корзинками?
      – Да когда же их приколачивать! Давай пока со старыми!
      – Может быть, лучше, чтоб команды были смешанные? – негромко предложил Гриша, оглядываясь на меня.
      – Пускай сами разбираются, – посоветовал Алексей Саввич. – Такое сражение дружбе на пользу.
      Ленинградцы собрались в кружок и шёпотом спорили.
      – Он у себя в школе лучше всех, – послышалось оттуда.
      – Ладно, ладно! А ещё кто?..
      У нас особой бескетбольной команды не было, но все сильнейшие игроки были известны наперечёт: Жуков, Сергей Стеклов, Подсолнушкин и… «Эх, если б Король был, если б Король!»
      В команде ленинградцев оказались две девочки – Таня и ещё одна, худенькая, но ловкая и крепкая. Большого опасения она, впрочем, не внушала – очень уж хрупка на вид, да и ростом маленькая.
      – Девчонки у них, – шепнул над моим ухом Суржик. – Зададим!
      – Кто же у нас пятый? Семён Афанасьевич, может, вы?
      – Нет, нет! Разве Гриша за нас играет? Что вы! – возмутилась Таня.
      – Репин! Вот кто пятый! – сказал Жуков.
      Я обернулся и встретился глазами с Андреем. Мне ни разу не случалось видеть, чтобы он играл в баскетбол, и я даже не подозревал, что он умеет. Но, видно, Саня знал больше моего. Сейчас Репин смотрел на меня с тем замкнутым, оскорблённым выражением, какое он сохранял на лице все последние дни.
      – Ты играешь?
      Он шевельнул бровями.
      – Могу, – ответил он помедлив.
      – Ну, давайте, давайте скорее, – вмешался Гриша. – Я буду судить. Найдётся у вас свисток?
      Поначалу мы играли сильнее. У нас было одно серьёзное преимущество: наши игроки знали друг друга, наизусть знали сильные и слабые стороны каждого. Гости были из разных школ и играли вместе впервые. Кроме того, мальчики не принимали в расчёт ни Таню, ни другую, худенькую. Надо было быстро передавать мяч, а они искали глазами друг друга, предпочитая терять время, лишь бы не кинуть девочке.
      – Несправедливо! – кричала Таня. – Гриша, ты смотри, что же они делают!
      Худенькая молчала и только неотрывно следила за мячом, плотно сжав губы. Лицо её с выпуклым, упрямым лбом было спокойно и внимательно. Но вот она гибко повернулась, перехватила мяч и, хлопая его ладонью оземь и снова ловя, побежала к нашему щиту. Сбоку вынырнул Подсолнушкин, поймал было мяч, но только на секунду: девочка забежала вперёд, снова перехватила мяч, с неожиданной силой подбросила, и он, описав высокую дугу, точно притянутый невидимой нитью, окунулся в нашу сетку. Первый гол!
      – Ай да она! – крикнули сразу несколько голосов, громче всех – Петька.
      Мы даже не в силах были огорчаться – так хорошо, так ловко сыграла эта девочка.
      – Вот что значит недооценить противника! – весело и многозначительно произнёс Гриша, поглядывая на нас.
      Игра продолжалась. Второй гол забил нам белобрысый мальчуган, которого я заметил в столовой по отличному аппетиту. Плотный, почти толстый, белые брови и ресницы, блёклой голубизны глаза… Казалось, он должен быть сонным, вялым, неповоротливым, вроде нашего Суржика, – а вот поди ж ты…
      Дальше игру вели главным образом худенькая девочка – попутно выяснилось, что её зовут Женя, – и этот самый белобрысый мальчуган. Он вытворял чудеса – не уставая, не теряя дыхания, летал из конца в конец площадки, ловил даже самые безнадёжные мячи, падал, мгновенно вскакивал – и вот издалека, почти с противоположного края, с такой же лёгкостью, как и в первый раз, забил нам ещё один мяч. Счёт стал 6:0 – увы, не в нашу пользу.
      Как важно хорошо начать! Никогда не игравшие вместе, гости наши после первых двух попаданий почувствовали себя бодрее, увереннее. Никто из них не метался по площадке без толку, они точно передавали мяч друг другу и не терялись, когда борьба надолго задерживала их у собственной корзинки.
      У меня сосало под ложечкой от огорчения. Эх, если бы можно было вмешаться! Трудно стоять и смотреть со стороны, когда так и чешутся руки помочь. А всё-таки мне было весело смотреть на своих – на тех, кто не играл и вместе со мной переживал удачи и неудачи игры. Петька – тот был вне себя. Он чуть не плакал и в немом отчаянии поминутно оглядывался на меня. Коробочкин, Суржик, Володин, Коршунов – чьё лицо ни попадало мне на глаза, никто не оставался равнодушным, все волновались, тревожились… Может быть, впервые в жизни они боялись и тревожились не за себя.
      А в нашей команде царило смятение. Шутка ли – счёт 6:0, если именно ноль приходится на твою долю! Они так растерялись, словно ни разу вместе не играли. Никогда ещё я не видал Сергея Стеклова таким красным и взлохмаченным. Жуков обливался потом. Подсолнушкин ни минуты не мог устоять на месте, защищая своё кольцо; он всё порывался вперёд, и когда мяч летел к нам, его, в сущности, некому было отбивать. Один Репин оставался спокоен. В каждом его движении был смысл, он не суетился, не терял самообладания. Пожалуй, он слишком мало действовал, словно выжидая, приглядываясь, примериваясь к чему-то.
      После того как нам забили третий гол, Репин коротко, сквозь зубы сказал что-то Жукову; тот перешепнулся с Подсолнушкиным, и они поменялись местами – Саня стал на защиту. Пробегая мимо Подсолнушкина, Андрей сказал что-то и ему, и, видно, что-то не слишком любезное – Подсолнушкин только головой повёл, точно у него заныл зуб.
      Андрей не то что побежал, а заскользил рядом с белобрысым, не мешая ему, не пытаясь выбить мяч у него из рук. Тот передал мяч Тане – Репин оказался рядом с нею. Таня кинула мяч – и неплохо кинула. Но Андрей взлетел за ним, точно и сам весил не больше, чем мяч, и его тоже подкинула невидимая сильная рука. И тут же, на лету, с дальнего конца площадки, послал мяч в корзинку противника. Мяч легонько стукнулся о край кольца, подскочил – и аккуратно нырнул в сетку.
      – Ур-ра! Андрей! Ура, наши!
      – Не в сухую! Не в сухую! Я уж думал, в сухую! – как одержимый, повторял Петька.
      – Хороший удар, – согласился Гриша.
      И игра закипела снова. Худенькая Женя, забившая нам первый гол, опять ловко и сильно кинула мяч, но Жуков отбил его, послал Стеклову, а Стеклов уверенно передал Репину. И снова Репин с очень далёкого расстояния послал мяч в корзинку противника – и снова попал. Это произошло быстро и легко, как во сне, и, кажется, все наши разом перевели дыхание – только после короткой паузы раздался дружный восторженный вопль. А на лице Андрея, изменив его до неузнаваемости, на какую-то кратчайшую долю секунды показалось выражение самой простой и обыкновенной детской радости. И тут раздался свисток, возвещавший конец игры.
      Нам даже не удалось сравнять счёт, но счастье от сознания, что всё-таки нет позорной сухой, было велико: тесно обступив игроков, ребята хлопали по плечам, по спинам своих и чужих, что-то кричали, доказывали.
      – Ещё одну! Отыграться! – вопил Петька, добросовестно исполняя роль «гласа народного».
      Гриша внимательно посмотрел на него своими смеющимися глазами:
      – Верно, отыграться вам следует. Но нам, понимаешь, уже домой пора.
      – Мы приедем ещё, – великодушно сказала Таня. – Мы приедем… ну… через выходной.
      – Испытания начнутся, – возразил белобрысый.
      Я невольно поискал глазами Женю. Она уже стушевалась, и я не сразу заметил позади остальных пионеров её бледное, почти не разгорячённое игрой большелобое лицо. Но, услышав слова белобрысого паренька, она подняла голову и сказала:
      – Конечно, надо дать им отыграться.
      – Мы обязаны, как ты не понимаешь! – подхватила Таня, наступая на белобрысого. – Это долг… понимаешь, наш долг, раз мы выиграли!
      – Вот что, – предложил я, – надо посидеть перед отъездом, как полагается… и спеть что-нибудь.
      Через минуту мы все сидели вокруг гостей – на крыльце, на скамьях, которые притащили ребята, и просто на земле. И тут Таня спросила:
      – А какие песни вы знаете?
      – Какие песни? «Позабыт-позаброшен», – сказал вдруг Репин, словно нарочно обнажил что-то тёмное, далеко упрятанное, о чем никто уже не хотел вспоминать.
      – Это же беспризорники поют! – удивилась Таня.
      – Ты не обращай внимания, это он так… шутит, разве не видишь? – заговорил Саня. – Мы знаем «Наш паровоз летит вперёд – в коммуне остановка»…
      – А «Красный Веддинг» знаете?
      Жуков замялся.
      – Красный… чего? – переспросил кто-то.
      – Веддинг. Гриша, они не знают, что такое Веддинг!
      Тут, видно, чаша не только нашего, но и Гришиного терпения переполнилась. Даже не взглянув на Таню, он легонько взял её за плечо, словно прикрепляя к одному месту, – сиди, мол, смирно.
      – Веддинг – это рабочий район Берлина, – заговорил он, снова мягко, без улыбки в глазах оглядывая ребят. – Вы ведь знаете, в Германии теперь стачки, аресты, расстрелы. А в Веддинге живут самые преданные делу революции люди – рабочие, коммунисты… Давайте споём им, – обратился он к своим, – а вы подхватывайте припев.
      Видно, песня была хорошо знакома и любима – пионеры запели дружно. Белобрысый мальчуган сдвинул белые брови и энергично встряхивал головой в такт песне. Отлично пели обе девочки – у Тани оказало сильный и чистый альт, Женя легко и ясно брала самые высокие ноты.
      Мои, затихнув, вслушивались в простую суровую мелодию.
      На второй раз мои робко, неуверенно стали подтягивать.
      – Чай пить, – шепнул мне на ухо неслышно подошедший Саня.
      Я и не заметил прежде, в какую минуту он исчез, но его ничто не заставило забыть об обязанностях хозяина и дежурного по столовой.
      – Приглашай, – ответил я тоже шёпотом.
      – Пойдёмте в столовую, напьётесь чаю на дорогу, – сказал Саня, выждав, пока затихнет последняя нота песни.
      – Чаю так чаю, спасибо. А потом и домой! – ответил Гриша вставая.
      Гости и мои вперемешку направились в столовую.
      После чая, когда я со своими ребятами провожал пионеров на станцию, Гриша замедлил шаг, придержал меня осторожно за локоть. Мы немного отстали от ребят.
      – Скажите, – негромко спросил он, – ваш детский дом как называется?
      – Детский дом номер шестьдесят для трудных детей, – ответил я, глядя в его ясные глаза, из которых вдруг исчезла улыбка, уступив место смущению.
      – Знаете ли… – Он поперхнулся, откашлялся. – Ведь произошла, так сказать, ошибка. Мы не туда попали. Не к вам, так сказать, ехали…
      – Подарки… – начал я, внутренне холодея.
      – Нет, нет, конечно! Подарки – это мы урегулируем… Но вообще, конечно, мы всё перепутали. Ну, ничего, это хорошо, что познакомились.
      Он был и смущён, и растерян, и, видно, смешна казалась ему эта путаница. В глазах снова появилась привычная, сразу подкупившая меня смешинка. Он закусил губу и отёр платком лоб.
      – Ничего, это мы всё распутаем, – ободряюще заключил он, – вы не думайте… Мы приедем ещё! – крикнул он уже с площадки вагона,
      – Приедем! Ждите! – подхватили пионеры.
      Они махали нам из окна – и придира Таня Воробьёва, и её худенькая подруга, и лопоухий паренёк, и белобрысый мастер игры в баскетбол, и маленький барабанщик…
      А мои махали руками в ответ и кричали весело, от души:
      – Приезжайте! Ждём!
      Было уже почти темно, когда мы вернулись домой. Я пропустил ребят вперёд. Проходя по двору, я услышал голос Жукова:
      – Не пойму я тебя – то ли ты человек, то ли неизвестно что. Сперва помог – без тебя проиграли бы с позором. А потом выскакиваешь: «Позабыт-позаброшен»!.. Назло, что ли?
      – А ты человек? – насмешливо отозвался Репин.
      И Александр Жуков ответил негромко, с силой:
      – Будь уверен, я-то человек.
      Я, не останавливаясь, прошёл мимо, и через несколько шагов до меня донеслись новые голоса:
      – Эх, жалко – не Жуков сегодня главный дежурный. Вот это было бы да!
      – А чего я сделал не так? Чего было не так? – обиженно вскинулся Суржик.
      – Виду не было! Понимаешь? Виду! Стоишь, рот разинул, глаза вылупил, на Семёна Афанасьевича оглядываешься. Самостоятельности мало было, вот что!
     
      24. ПРИЕДУТ – НЕ ПРИЕДУТ?
     
      Как от камня, брошенного в воду, ещё долго в нашей жизни шли круги от посещения ленинградских гостей. И не потому, что у нас прибавилось книг, появилось шестнадцать новых молотков, шесть ножовок и десять зубил, которые так добросовестно перечисляла Таня. И не потому, что среди игр, привезённых из Ленинграда, оказались не только шахматы, шашки и баскетбольные корзинки, но и пинг-понг – игра, которая медленным ядом отравила не одного, не двух ребят, а постепенно косила всех. Нет, не только в подарках было дело. Ещё что-то привезли с собою наши нечаянные гости – и не одним ребятам, а и всем нам, воспитателям.
      Опять – в который раз! – я задумался над тем, что одно дело – понимать, знать, и совсем другое – делать. На практике случается совсем забыть, упустить из виду теоретически понятое и узнанное, пока сама жизнь не толкнёт, не заставит открыть глаза, спохватиться: да как же я забывал об этом? Как можно было забыть, упустить?
      В колонии Горького, в коммуне Дзержинского мы интересовались всем миром, и интерес этот был деловой, непосредственный. Суть была не в какой-то особенной нашей любознательности. Просто-напросто мы знали: в каждой стране у нас есть друзья и товарищи, и в каждой стране у нас есть недруги.
      «Это совсем новая черта, – говорил Антон Семёнович, – её не было прежде в людях, она появилась только у нас, после нашей революции: советский человек живёт, волнуется, горюет и радуется в большом, всечеловеческом, всемирном масштабе, он не отделяет себя от того, что творится в мире, потому что дела всего мира не чужие ему».
      Когда эта въедливая, дотошная девчонка Таня Воробьёва возмутилась тем, что мы не собираем интернациональных пятачков, она была совершенно права.
      Почему мы были так поглощены только своей собственной жизнью, своим устройством, своими тумбочками? Почему мы забыли обо всём, что нас окружает? Словно мы и вправду замкнутая республика трудновоспитуемых!
      Нельзя не знать, что делается в стране, нельзя не знать, что делается а мире. Нельзя. Это нас прямо, кровно касается, это наше дело, наша судьба, наше сегодня и наше будущее. Как воздух, как хлеб и вода, нужны нам связи с миром, нужны друзья вне нашего дома.
      Не знаю, нашёлся ли среди ребят хоть один, кого так или иначе не задел приезд ленинградцев. У каждого в душе что-то встрепенулось.
      – Семён Афанасьевич, а долго ещё это клеймо будет на нас висеть?
      – Какое, Саня?
      – Трудные… трудновоспитуемые. Ну, скажем, я – это ладно. Два года беспризорничал. Ну Репин. Этот, дело известное, вор. Ну, а Петька – он же просто сирота. И почему он сюда попал, никто не знает. А Стеклов Павлушка? Знаете, он почему здесь? Он в своей школе сельскохозяйственную выставку съел.
      – То-есть как это – выставку съел?
      – Очень просто. Учился в первой группе, глупый ещё совсем. А в школе устроили сельскохозяйственную выставку. Он приходит, видит – морковка большая: верно, сладкая. Взял откусил кончик – понравилось. Так и сгрыз. Потом смотрит – яблоко. Тоже уплёл. Тут его хвать – и на солнышко. Педолог говорит: дефективный. В дом для трудных. А у них отца-матери нет, отца и Серёжка плохо помнит, а мать и старшая сестра недавно рыбой, что ли, отравились. Последний год жили у тётки. Сергей услышал про дом для трудных и говорит: одного не отдам. Если он дефективный, значит, и я дефективный, посылайте вместе. Ему тоже какую-то проверку сделали – и обоих сюда. А вы как считаете, Семён Афанасьевич, дефективные они?
      – Что зря спрашиваешь? Знаешь ведь, что толковые, разумные ребята.
      – Я и говорю. Ну ладно, есть поганые. Но ведь не век им быть погаными! Вот три месяца прошло, – он не стал объяснять, что изменилось за эти три месяца, – а приехали люди – и от людей совестно.
      Этот разговор происходил в тусклый предрассветный час. Первый отряд дежурил, а я вышел взглянуть, всё ли в порядке, и столкнулся с Жуковым, шагавшим вокруг дома.
      Мы вместе проходим к будке – там стоят Петька и Подсолнушкин.
      – Семён Афанасьевич, это вы? – тихонько окликает Петька. – Видали, какой у них барабан? А в городе у каждого отряда горн, они сами говорили…
      Он всё о том же. Упорный.
      – Вот, – продолжает Саня, шагая со мной дальше, в обход двора. – Видали? Я не о себе, мне уже пятнадцатый пошёл, мне в пионеры поздно. А вот таким, как Петька, Павлушка Стеклов, Ленька Петров, – им бы это очень хорошо.
      – Подумаем, Саня. Подумаем и придумаем что-нибудь. Спокойной ночи, друг.
      – Спокойной вам ночи!
      «Мы ещё приедем!» – сказал Гриша Лучинкин.
      Приедут ли они? Или, ошибкой попав к нам, поспешат эту ошибку исправить и не приедут больше? Выиграли партию в баскетбол и даже не дадут отыграться?
      Но неделю спустя я получил такое письмо:
     
      «Уважаемый Семён Афанасьевич!
      Я советовался в городском бюро юных пионеров. Там считают очень целесообразной организацию пионерского отряда в Вашем детском доме. Однако т. т. педологи в гороно держатся пока другого мнения на этот счёт – считают это политически неверным. Будем добиваться, а пока хочу сказать Вам, что летом буду руководить базой пионеров, остающихся в городе, и планирую, если не будет от Вас возражения, военно-спортивную игру между Вашими ребятами и моими. Делегации, что была у Вас, Ваши ребята очень понравились, и они при встрече всё спрашивают, когда поедем опять. Большой привет Вам, всем педагогам и ребятам.
      Григорий Лучинкин».
     
      Вот это человек! Никто его не просил узнавать насчёт пионерского отряда – сам догадался. Сам понял, как нам нужна их дружба, как бы хорошо нам увидеться вновь!
      Лето шло нам навстречу широким шагом. Наш дом вместе с просторной поляной оказался точно в настоящем лесу: парк был густой, зелёная стена окружала нас со всех сторон, да ещё за ним неподалёку стояла берёзовая роща. В марте безлистная, продрогшая, она сливалась с серым, туманным небом, и даже глядеть было холодно на белые, зябкие стволы. А сейчас так ярки и праздничны стали берёзы – кудрявые, весёлые, так ослепительно, до серебряного блеска, чиста гладкая кора! И от этого разогретая, почти уже летняя синева неба кажется ещё гуще и глубже.
      У входа в детский дом высилась теперь зелёная арка: в двух ящиках по обе стороны входа были воткнуты высокие тычины, концы их загнуты навстречу друг другу и переплетены ветками. Посаженные в ящиках хмель и дикий виноград отлично принялись и обвились вокруг тычин. Получилось нарядно и весело. Мачта, в канун Мая выкрашенная в белый цвет и обвитая кумачовыми полосами, тоже выглядела празднично.
      На Первое мая – это была мысль Алексея Саввича – мы пригласили к себе гостей из колхоза имени Ленина. Пришёл и сам председатель – маленького роста, немного кособокий; лицо его никак не вязалось с такой слабой, хилой фигурой: оно было решительное, умное – лицо хозяина, который умеет приказать и не допускает мысли, что ему могут не подчиниться.
      Я уже немного знал о нём. Он был рабочий – один из двадцати пяти тысяч, посланных партией на руководство колхозами. «Поначалу ржи от пшеницы отличить не мог, – говорил мне про него один из колхозников. – Но, знаете, виду не показывал. Бывало и бровью не поведёт. Очень быстро всё превзошёл, теперь у него ещё иному деревенскому поучиться. А машину любую знает, как свои пять пальцев, – он сам с тракторного. Башковитый мужик. У нас здесь, знаете, никакого головокруженья не было, ничего такого. Не перегибали. И птицу не обобществляли и жилые постройки не трогали. И всё – добровольно. Сначала вступали осторожно, а потом видим – по-хозяйски дело налаживается, и пошли и пошли. Он у нас, председатель, на съезде колхозников-ударников был в феврале. Сталина слышал». Слава об этом человеке шла хорошая – толковый хозяин, строгий и справедливый. Может, на первых порах он и вправду не отличал пшеничного колоса от ржаного, но, видимо, знал толк в людях и умел учиться.
      – Будем знакомы: Соколов, – сказал он мне. – Любопытно взглянуть на вашу жизнь. Ваши тут всё по нашим кладовым шныряли, а теперь будто не слышно?
      – Надеюсь, и не услышите.
      – Это очень хорошо. Между прочим, не возьмёт ли ваша мастерская заказ у нас – мебель для школы? Мы вторую школу строим. Совхоз рядом, машинно-тракторная станция, политотдел – народу много, и у всех дети. Не знаю, как и двумя-то школами обойдёмся. А ещё я замышляю – неплохо бы и техникум в недалёком времени завести. Сельскохозяйственный, скажем, или зоотехнический…
      – Вот тут и нас в долю возьмите! – сказал я.
      – Что ж, можно. А пока суд да дело – нам парты нужны, классные доски. Вы, говорят, с этим справляетесь. В долгу не останемся. Вы зря к нам не обратились, мы бы вам и огород вспахали. И в кино милости прошу – у нас сегодня «Дочь партизана».
      – Спасибо!
      – А ещё, я смотрю, у вас бычок без дела стоит. Вроде бы он лишний у вас? И душ хорош. Нам бы такой при школе не помешал…
      Это Алексей Саввич и Сергей изобрели душ: сколотили вышку, поставили на неё бочку, внизу бочки проделали отверстие, плотно закрывавшееся втулкой. К бочке подвели жёлоб, на конце жёлоба подвесили ведро, дно которого изрешетили множеством мелких дырочек. Душ получился самый настоящий. Позже, в жару, мальчишки наслаждались им бесконечно, визжа и звонко хлопая друг друга по мокрым, блестящим спинам. Недалеко была и река, но душ всё равно оставался любимым удовольствием, и работал он исправно: дежурные никогда не забывали наполнить бочку водой.
      Мы неустанно трудились над своей спортивной площадкой, всё больше и больше её совершенствовали. Беговую дорожку проложили вдоль левой границы участка – длина её была сто метров, ширина – пять. Кроме того, для бега расчистили прямую и ровную тропинку в парке. Не забыли и яму для прыжков и площадку для метания диска и гранаты. Украшали, строили, придумывали без устали.
      – Эти-то приедут – ну, скажут, здорово это вы устроили! – слышу я.
      – Приедут они, держи карман шире!
      – Да ты что, не слыхал? Семён же Афанасьевич говорил – приедут! И ещё военная игра будет!
      – Нужны мы им, как же…
      – А вот провалиться мне – приедут! Помнят, думают – хорошо!
     
      25. ЧТО ТАКОЕ СВОБОДА?
     
      Уже прозвонил звонок к обеду, братья Стекловы понесли последние носилки с землёй, только я и Репин ещё замешкались на площадке со своими лопатами: хочется докончить, подровнять край.
      – Семён Афанасьевич, – неожиданно говорит Андрей, – вы кого из ребят больше всех любите?
      – Удивляешь ты меня, Репин! Точно барышня. Ты бы ещё на ромашке погадал: любит – не любит, плюнет – поцелует…
      – Нет, я вас серьёзно спрашиваю.
      – А я серьёзно отвечаю. Вот рука, вот пальцы – какой палец я больше люблю? Мне все нужны. И если палец заболел, нарывает – всё равно нужен. Буду лечить, чтоб работал.
      – Но если бы я ушёл, вы бы не так огорчались, как из-за Короля, ведь правда?
      – Я за тебя так же отвечаю, как за Короля.
      Репин молчит, сдвинув брови, думает о чем-то, потом, словно решившись, говорит самым безразличным тоном:
      – А я его недавно видел.
      Я роняю лопату:
      – Где?!
      Он пристально смотрит на меня:
      – Вот видите, я же говорил… Я пошутил, Семён Афанасьевич, нигде я его не видел.
      Мне досадно, что я так вскинулся, досадно, что бросил лопату.
      – Шабаш, – говорю я Сергею и Павлуше, когда они возвращаются с пустыми носилками. – Мойте руки – и обедать!
      …Глаза Репина провожают меня неотступно. Куда бы я ни пошёл, что бы ни делал, я чувствую на себе его взгляд. Смотрит – и думает, примеривает, решает: уйти или остаться? Остаться или уйти? Уйти мешает самолюбие. Мешает, пожалуй, интерес к тому, что здесь делается. И ещё: он хочет, чтоб я думал о нём хорошо. Ему это нужно. Не знаю зачем, но знаю: нужно.
      Однажды он встретил меня на полдороге от станции, когда я возвращался из Ленинграда.
      – Ты что здесь делаешь?
      – Вас встречаю.
      – Тебя отпустил дежурный командир?
      – Сегодня Колышкин дежурит.
      Это означало: не у Колышкина же мне спрашиваться.
      – Ну, пошли.
      – Давайте ваш портфель.
      – Мне не тяжело. А вот этот свёрток, пожалуй, возьми. Только осторожно, не изомни – здесь листы ватмана для газеты.
      Шагаем. Деревья шумят на ветру. Видно, к ночи будет дождь.
      – Я давно хотел вас спросить: вы очень рассердились, когда я при пионерах предложил спеть «Позабыт-позаброшен»?
      – Рассердился? Нет. Чего ж тут было сердиться? Всем известно, что у нас дом, где живут бывшие беспризорные. А у беспризорных любимая песня «Позабыт-позаброшен». Я не рассердился, а… как бы тебе сказать… Бывает, что человек, сам того не желая, скажет о себе такое, чего и не собирался говорить. Вот я и узнал о тебе в тот раз кое-что новое, узнал больше, чем знал прежде.
      – Плохое?
      – Узнал, что сидит в тебе человек, которому невесело, когда другим хорошо. Человек, который любит испортить другим настроение, нарушить добрый час.
      – А зачем Король, когда уходил из детдома, взял горн? – без паузы сказал он, словно это было прямым ответом мне.
      Я чуть было не остановился, но пересилил себя.
      – Ты и в самом деле веришь, что Король взял горн? – спросил я ровным голосом.
      – А вы разве думаете иначе?
      – Убеждён.
      – Куда же тогда девался горн? Не улетел он, в самом-то деле!
      – Не знаю. Не знаю, что именно с ним случилось, но знаю – Королёв его взять не мог.
      – Вы думаете, он никогда не воровал?
      – Я над этим не думал и думать не хочу. Мне неинтересно, что и как было в жизни Короля до того, как я его узнал. А узнал я его в марте. Он помог всем нам, когда здесь было очень трудно и очень плохо. Помог не раздумывая, не приценяясь, от всего сердца.
      – А почему он ушёл?
      – Может быть, потому, что маленькая, мелкая обида оказалась для него важнее большого, настоящего дела.
      – Значит, он тоже приценялся.
      – Почему «тоже»? Кого ещё ты имеешь в виду?
      – Никого. Я так.
      А вот и дождь. Он зарядил раньше, чем я думал, – мелкий, скучный дождик. Но Андрей не позволил себе ни поёжиться, ни прибавить шагу. Он только молча на ходу стянул с себя рубашку и завернул в неё трубку ватманской бумаги. Ладно, будем делать вид, что ничего не произошло. Чувствуя, как за шиворот пробираются первые холодные струи, я спокойно продолжаю разговор:
      – Так? Ну вот. А может быть, он ушёл сгоряча и сейчас жалеет об этом. И самолюбие мешает ему вернуться.
      – Вы так думаете?
      – Да. Я так думаю.
      – А я думаю – он ушёл потому, что свобода для человека самое главное.
      – Да, это ты мне уже изложил – правда, шифром. Свобода воровать, играть в карты, приносить несчастье людям и самому себе? Это, по-твоему, свобода?
      – Свобода – это значит человек сам себе хозяин! – бледнея, горячо, как продуманное и заветное, сказал Андрей.
      – Ты, я вижу, Джека Лондона начитался. Так вот что я тебе скажу: эту свободу я испытал. Я прошёл путь ещё похуже и позапутанней, чем многие из вас. Я знал эту твою свободу – и ни за что, слышишь, ни за что не возвратился бы к ней. Это свобода животного, свобода зверя, а не разумного существа. Я имею право так говорить. Понял?
      Он не ответил. Мы молча дошли до нашей Берёзовой поляны.
     
      26. СЕМЬЯ ЕКАТЕРИНЫ ИВАНОВНЫ
     
      Приглядываюсь к Екатерине Ивановне. Всё больше она мне по душе.
      Чехов говорил: «Уметь любить – значит всё уметь». Екатерина Ивановна всё умеет, и ей ни с одним из ребят не трудно, потому что она любит.
      Любовь и дружба – это не бессчётные объятия, поцелуи и нежные слова. Дружба – в доверии, в уважении к человеку. Вот Антон Семёнович нам доверял по-настоящему. И не в том дело, что он доверил вчерашнему головорезу сначала пятьсот рублей, а потом две тысячи. Нет, главное – тебе доверяли болеть и отвечать за общие цели, общие наши дела.
      Екатерина Ивановна не знала Антона Семёновича, никогда не видела его, но поступала она так же, и это было очень важно для меня. Ведь до сих пор я знал только один педагогический коллектив – тот, что был в колонии Горького, а потом в коммуне Дзержинского. Теперь я встретился с новыми людьми, новыми учителями и видел – они различны, несхожи их характеры, но в отношении их к детям есть одно главное, общее – уважение, доверие и твёрдая вера: в каждом есть своё зерно. Не видишь сразу – ищи.
      – Помните, Семён Афанасьевич, – сказала мне Екатерина Ивановна, – у Горького Васька Пепел говорит: «Все, всегда говорили мне: вор Васька, воров сын Васька… я, может быть, со зла вор-то… оттого я вор, что другим именем никто, никогда не догадался назвать меня»… Это очень верно! Нельзя человеку привыкать к тому, что он плох. Стоит ему в этом утвердиться – всё пропало.
      Я мало знал о жизни Екатерины Ивановны и стеснялся расспрашивать. Но вот однажды к нам во двор зашёл человек лет под сорок, с рюкзаком за плечами. Я как раз был во дворе с группой старших ребят. Мы невольно прекратили разговор и вопросительно смотрели на незнакомца. Лицо обветренное, брови выгорели, рюкзак – тоже. Одежда и сапоги запылены, и кажется – он пришёл издалека, пыль на нём не только та, что пристала по пути от станции к нашему дому, – пыль многих дорог.
      – Я брат Екатерины Ивановны Артемьевой, – сказал, подойдя, этот человек. – Нельзя ли повидать её?
      – Отчего же нельзя! Можно.
      Тотчас кто-то слетал за Екатериной Ивановной. Мы смотрели, как она идёт по двору, торопливо, всё ускоряя шаг, ещё издали жадно и радостно вглядываясь в лицо брата. Он пошёл ей навстречу. Она была ему по плечо, и он низко наклонился, обнимая её.
      Должно быть, они давно в разлуке – это было видно по тому, как они шли навстречу друг другу, не замечая ничего и никого вокруг.
      Владимир Иванович Артемьев пробыл у сестры только сутки. Он был в Ленинграде проездом и возвращался в Казахстан, где уже долгие годы работал геологом. Екатерина Ивановна ни на минуту не изменила своим обязанностям, и как мы ни просили её уйти к себе пораньше, она не согласилась. Но мы впервые увидели, что она может быть поглощена чем-то, кроме ребят и детского дома.
      Месяца через два снова появился у нас незнакомый человек, на этот раз с чемоданом в руках, в лёгком плаще.
      – Я брат Екатерины Ивановны Артемьевой. Нельзя ли её повидать? – спросил он.
      Всё было, как в первый раз: Екатерина Ивановна бежала ему навстречу с лицом, омытым радостью, и он шёл к ней, улыбаясь так, что и без всяких слов было ясно, как давно они не видались и как рады друг другу. Этот брат оказался врачом, работал в Крыму, где-то неподалёку от Никитского сада.
      Когда некоторое время спустя снова явился человек, спросивший, нельзя ли повидать Екатерину Ивановну, Жуков тут же на пороге спросил, не дав ему договорить:
      – Вы ей, наверно, брат?
      – Да, – ответил тот. – А что, похожи разве?
      Через день, когда я провожал его на станцию, Борис Иванович рассказал мне, что Екатерина Ивановна – старшая в семье – заменила рано умершую мать шестерым братьям.
      – Остались мы мал мала меньше: старшему пятнадцать, младшему три. А Кате было всего девятнадцать. Она вам никогда не говорила? Ну да, не любит она рассказывать о себе… И вот всю жизнь нам отдала. Кормила, одевала, учила. Когда старший брат стал на ноги, начал ей помогать. Так у нас и пошло: старший вырастет, выучится, потом вытягивает остальных. Но Катя… ведь сама была, в сущности, девчонкой, а так дома и пропадала – мыла, чистила, стирала на всех. И училась. А к учительской работе у неё страсть. Один раз было так. Предложили ей работу в лесничестве. Это, помню, хорошо оплачивалось. В семье мы тогда едва сводили концы с концами. Отец работал, как каторжный, да ведь столько ртов… И Катя скрепя сердце согласилась. Проходит лето, настаёт сентябрь, прибегает Катя домой в слезах: «Не могу видеть, как дети в школу идут… с книжками, с тетрадками…» И вот плачет-заливается. Отец ей тогда и сказал: «Не насилуй своей души, возвращайся в школу. Как-нибудь сведём концы с концами». Да. Катя – она… Он поискал слова:
      – Катя – она человек…
      После того как побывали у нас эти три гостя, Екатерина Ивановна, случалось, говорила ребятам, когда надо было сослаться на мнение бывалого человека:
      – У моего брата-врача был такой случай… Мой брат-геолог рассказывал… Брат-инженер…
      Был у неё ещё брат – капитан дальнего плавания, брат в армии, брат – директор завода. Все они жили и работали в разных концах страны, отовсюду к Екатерине Ивановне приходили письма. И, принося ей очередной конверт, ребята уверенно говорили:
      – Вам письмо от брата, Екатерина Ивановна.
      А потом спрашивали:
      – От которого?
      А однажды со станции подошла к нашей поляне группа молодёжи – человек десять, все по-летнему в светлой лёгкой одежде, крепкие, загорелые. Мы как раз стояли неподалёку от проходной и с любопытством смотрели на них.
      – Скажите, – обратилась к нам коротко стриженная девушка с мальчишеским хохолком на макушке, – здесь работает Екатерина Ивановна Артемьева?
      – Господи Исусе! – воскликнул Петька, в полной уверенности, что и эти тоже – братья и сёстры нашей Екатерины Ивановны.
      Петька никогда не отличался набожностью и вообще-то готов был ко всему на свете. Но такая многолюдная семья… это несколько нарушило его душевное равновесие.
      Впрочем, тут же выяснилось, что это бывшие ученики Екатерины Ивановны, её последний школьный выпуск. Теперь некоторые из них учились на рабфаках, другие были уже студенты-третьекурсники, третьи работали на заводе. Екатерина Ивановна совсем потонула в этой пёстрой, весёлой толпе. Она всех отлично помнила, называла по имени, каждого расспрашивала про родителей, братьев и сестёр.
      – Вы школу совсем-совсем оставили? – с сожалением воскликнула всё та же стриженая девушка, похожая на мальчишку.
      Она с первой минуты встречи уцепилась за локоть Екатерины Ивановны и уже не выпускала его.
      – Ну, почему же? Здесь у меня всё сразу – и семья и школа.
     
      27. «К ДВУМ ЕДИН…»
     
      В школах кончались переводные испытания. «Ленинские искры» пестрели сообщениями об ударниках учёбы, о классах со стопроцентной успеваемостью и о классах, которые пришли к испытаниям неподготовленными. А мы не могли подводить итоги. Нам не на что было оглянуться – нам надо было думать о будущем, о предстоящей осени и исподволь готовиться к ней.
      Именно так и поступала Екатерина Ивановна. Она уже знала, как умеет читать, писать и считать каждый в отрядах Стеклова и Володина, где были собраны самые младшие ребята, знала, каково образование Петьки, который у нас с самого начала не по возрасту попал в отряд Жукова. Она не устраивала особых поверок, отдельных экзаменов. Однажды я слышал – под вечер она читала ребятам «Бежин луг», потом обратилась к Лёне Петрову:
      – Почитай теперь ты, а я пока немного отдохну – устала…
      Лёня совсем растерялся:
      – Да что вы, Екатерина Ивановна! Да я не умею… я плохо очень…
      – Читай, читай. Я совсем охрипла. Читай, мы слушаем.
      Краснея, потея, смущаясь, Лёня начал по складам разбираться в длинных и плавных тургеневских периодах.
      Послушав минуты три, Екатерина Ивановна сжалилась:
      – Ну, отдохни. Павлуша, теперь ты смени его.
      Павлуша Стеклов приступил к делу куда бойчее – он читал очень внятно, даже с выражением.
      – Ну куда годится человек без знания арифметики! – услышал я в другой раз. – Да ведь она на каждом шагу нужна. Даже дикий человек не мог обойтись без чисел. Когда ему надо было назвать число, он показывал на предметы, которые всегда встречаются в природе именно в таком количестве. Что, непонятно? Сейчас объясню. Как было сказать «один»? Первобытный человек говорил: «луна» – ведь луна одна в небе. Вместо «два» он говорил «глаза»…
      – Верно! Глаз-то всегда двое! – крикнул Петька, сам удивлённый и гордый таким открытием.
      – А когда надо было назвать число «четыре» – говорили «лев».
      – Потому что сколько ног? Четыре! – вслух догадался кто-то.
      – А три как же? – осведомился младший Стеклов.
      – Да, вот это было трудно. В жарких странах говорили: «нога страуса», потому что у страуса на ноге три пальца. А где страусы не водятся, там люди не знали, как быть…»
      Осторожно, шаг за шагом, Екатерина Ивановна приохотила ребят к занятиям, а они ещё даже не успели заметить, что учатся!
      Как-то под вечер, сидя в спальне у младших, она сказала:
      – Вот что: до сих пор я всё задавала вам разные задачки – теперь задавайте-ка вы мне. Придумайте какую-нибудь задачку сами.
      – Приду-умать?
      – А мы не умеем!
      – Вы не видите задач? Неужели? Да их кругом сколько хотите.
      Ребята озираются по сторонам, силясь понять, чего хочет от них Екатерина Ивановна. Уж не шутит ли она? А Екатерина Ивановна встаёт, ходит по комнате, дотрагиваясь до кроватей, подушек, до тумбочек, и всё повторяет:
      – Смотрите-ка, вот задача, вот задача, и здесь тоже, да не одна, а целых две. Ну-ка, Павлуша, иди сюда. Сосчитай эти кровати.
      – Одна… две… семь, Екатерина Ивановна!
      – А в том ряду?
      – Одна… две… три… девять! – докладывает Павлушка.
      – Ой, я догадался! – кричит Лёня. – В одном ряду было семь кроватей, в другом девять… – и вдруг умолкает, точно ему не хватило дыхания.
      – Ну, а дальше? – спрашивает Екатерина Ивановна. – Это вся твоя задачка?
      – Нет, не вся! – кричат ребята. – Можно узнать, сколько в двух рядах!
      – А можно – на сколько в нашем ряду больше!
      – Ну хорошо. А теперь давайте так. Вот я пишу. Всем видно? – И Екатерина Ивановна крупно и чётко выводит, на листе бумаги: 26+12. – Придумайте на эти числа задачку.
      – Мы им забили двадцать шесть мячей, а они нам двенадцать – сколько всего забили? – выпаливает Петька.
      – Эх, ты! Кто же так считает – сколько всего? Надо считать, на сколько у нас больше! – кричит Вася Лобов.
      Позже, по дороге в столовую, ребята то и дело окликали:
      – Екатерина Ивановна! А вот ещё задачка! А вот ещё!
      И за ужином они не могли успокоиться: считали тарелки, ложки, ломти хлеба, даже ягоды в компоте и тут же сочиняли про них задачи.
      Постепенно среди малышей не осталось ни одного, кого Екатерина Ивановна не заставила бы думать, придумывать, соображать. Она исподволь усложняла задачи, уверившись, что ребята хорошо и сознательно справляются с простыми. И они решали задачи и примеры с пылом, потому что горячо и увлечённо занималась арифметикой сама Екатерина Ивановна. Этого огонька в ней, видно, не погасили годы, да, я думаю, она и не повторяла из года в год одно и то же, а всякий раз неистощимо придумывала что-то новое, своё.
      И ещё услышал я однажды: бежал по двору вприпрыжку Вася Лобов и выкрикивал нечто непонятное – то ли стишок, то ли считалку. Наконец я поймал рифму: «надзирай».
      Должно быть, недоумение ещё не сошло с моего лица, когда я столкнулся с Екатериной Ивановной, потому что она сразу спросила:
      – Что это вас так удивило, Семён Афанасьевич?
      – Да вот не успел разобрать – что-то загадочное Лобов припевает, рекомендует надзирать над чем-то.
      Она рассмеялась:
      – Не надзирать, а назирать. Это я им рассказывала про первый русский учебник арифметики Магницкого. Некоторые места там написаны стихами, вот ребятам и понравилось.
      И она, улыбаясь, продекламировала мне загадочную Васькину «считалку»:
      Несколько дней спустя Екатерина Ивановна сообщила мне:
      – По арифметике все младшие – примерно вторая группа. Читают хуже, но я их за лето подгоню. А как со старшими?
      Со старшими дело обстояло не блестяще. Поодиночке их проверил по арифметике Алексей Саввич, по русскому языку – Галя и Софья Михайловна. Человек тридцать едва-едва годились в третью группу, человек двадцать – в четвёртую и десяток с большой натяжкой – в пятую. Среди этих оказались Жуков, Подсолнушкин и Володин. Володина я никогда не считал чересчур способным и сообразительным, а между тем выяснилось, что он хорошо читает, довольно грамотно пишет и очень толково решает задачи.
      Многие взрослые ребята, в том числе Суржик и Колышкин, которым уже стукнуло по четырнадцати, едва годились в третий класс. Трудновато было представить себе, как это они будут сидеть на одной парте с Петькой.
      По истории, ботанике и немецкому языку все – и маленькие и большие – были одинаково безграмотны. Знания по географии носили… как бы это сказать поточнее… несколько односторонний характер. Суржик хорошо знал Грузию – он изучил этот солнечный край, путешествуя на крышах вагонов или же, напротив, под вагонами, в так называемых собачьих ящиках.
      Подсолнушкин знал Центрально-Чернозёмную область: не было, кажется, на Орловщине, в воронежских и курских краях такого детского дома, где он не пожил бы хоть два-три дня. Репин побывал во всех крупнейших городах страны, мог кое-что рассказать не только о Ленинграде и Москве, но и о Киеве, Харькове, Тифлисе, Минске, Севастополе. Но у большинства прошлое было не столь романтическим, и странствия по детским домам не прибавляли, им знаний по географии.
      – Кое-какие дыры заштопаем в процессе занятий, – говорила Софья Михайловна. – Но хорошо бы кое-что наверстать заранее, прямо бы сейчас. Надо подумать…
     
      28. В ЛЕТНЕМ САДУ
     
      В Ленинград я ездил часто. Подолгу просиживал в гороно, ловя окончивших педагогические институты. Мне хотелось поговорить с человеком начистоту, прежде чем его направят в Берёзовую поляну. Если тебе присылают работника, поздно спорить. Мне же нужны были не просто «направленные», а такие, которые шли бы к нам по своей охоте.
      И такой подбирался у нас педагогический коллектив, что я вставал поутру с особенным чувством радости и покоя. Вставал и думал: что такое хорошее у меня нынче? А, да: Алексей Саввич! Екатерина Ивановна! Это были не слова, а постоянное ощущение. Я мысленно видел Екатерину Ивановну, тесно окружённую ребятами, или Алексея Саввича в мастерской – и это с самого утра наполняло меня уверенностью: день в хороших руках. Если надо, могу уехать хоть на сутки– и не будет точить, подгонять тревога.
      В тот жаркий июньский день пришлось захватить с собой Костика.
      – Купи ему башмаки, – наставляла Галя. – Примерь как следует, чтоб не жали. И Леночке такие же.
      – Давай, уж и её с собой.
      – Хватит с тебя одного. А размер одинаковый. Когда вас встречать?
      …Костик сидит передо мною в вагоне. Глаза у него совсем круглые – значит, предвкушает новые впечатления. А может быть, просто хочет спать – перед сном и у него и у Леночки глаза всегда становятся круглыми, как у совят. На лице у Костика отражается всё, о чём он думает, что слышит. Словно лёгкие облака, проходят по его лицу отражения мыслей.
      – Папа! Мы купим в Ленинграде башмаки?
      – Купим.
      – И Леночке купим в Ленинграде башмаки?
      – И Леночке.
      – Кожаные?
      – А какие же ещё?
      – Я кожаные хочу.
      – Кожаные и купим.
      – Папа, а я к тебе сяду?
      – Ладно, садись.
      Он устраивается поудобнее у меня на коленях и вздыхает удовлетворённо, покойно: вот, мол, и достиг, чего хотел. Потом приникает лицом к окну. Нос у него совсем расплющился.
      – Осторожней, Костик, стекло раздавишь.
      – Ну что я, глупый? – солидно возражает он и очень строго смотрит на девушку, которая позволила себе громко рассмеяться, услышав его ответ.
      – И чего смешного?.. – тихо говорит он, прижимаясь носом к стеклу. И ещё тише, почти шёпотом: – Новое дело!
      Знакомый оборот! Узнаю Павла Подсолнушкина. Павел не речист, и эти два слова – «новое дело» – вполне успешно выражают у него возмущение, удивление, укоризну и неудовольствие.
      – Костик! – предостерегающе говорю я. Костик молчит, отлично понимая, что я имею в виду. Он больше не смотрит на смешливую девушку. Она протягивает ему конфету в пёстрой жёлто-красной бумажке, но он только поджимает губы и энергично мотает головой из стороны в сторону.
      – Какой гордый! – говорит девушка и снова смеётся.
      Костик смотрит в окно, я – на Костика. Смотрю и думаю о своём.
      Я теперь сплю по ночам. Первое время мы толком не спали – ни я, ни Алексей Саввич, ни Екатерина Ивановна: каждую минуту могли постучать в дверь, могло обнаружиться, что кто-то кого-то избил, кто-то сбежал, что-то украдено, испорчено, разбито. Даже когда всё начало понемногу налаживаться, мы не знали ни дня, ни ночи, ни часу покоя. А вот теперь я стал спать крепко.
      Вчера вечером ко мне зашёл Суржик и молча положил на стол тридцать два рубля.
      – Что за деньги?
      – Это за портсигар.
      – Какой портсигар?
      – Ну, тогда… помните? И, в кошельке у вас было сто рублей. Так я остальное после отдам, вы не думайте. А это пока…
      – А-а, вот что. Ну, спасибо. Иди и не спотыкайся больше.
      Он ответил по форме:
      – Есть не спотыкаться!
      Когда он был уже у двери, я сказал:
      – Погоди. А эти деньги у тебя откуда?
      Он круто оборачивается. Лицо у него багровое, и второй раз я вижу его глаза – гневные, умоляющие, подёрнутые внезапными невольными слезами, которых не сдержать.
      – Семён Афанасьевич! – Он гулко ударяет себя кулаком в грудь. – Пятнадцатого мая день рожденья, бабушка прислала семь рублей. Да из тех шесть не истратил! Десять рублей мне Репин был должен. Пять…
      – Ладно, всё. Иди.
      – Нет, а зачем вы…
      – Да ты не обижайся, я просто хотел знать. Иди, Суржик.
      Ошибка. Нельзя было спрашивать.
      Я делаю много ошибок, знаю. Самое опасное – растеряться перед сложностью и многообразием характеров, которые тебя окружают.
      Когда я в письмах спрашиваю Антона Семёновича, как поступить в том или ином случае, он отвечает: «А я не знаю, какая у вас в тот день была погода». Это значит: всё зависит от обстановки, от всей суммы реальных обстоятельств – всё надо уметь учитывать, всё надо уметь видеть. Мелочей нет, всё важно. Да, конечно. Но мне кажется иной раз, что я утону именно в мелочах.
      Их много, и я не всегда умею определить, насколько одно важнее другого, что можно отодвинуть, за что необходимо схватиться прежде всего.
      – Папа, – говорит Костик, – я скажу тебе на ухо: я хочу ту конфету. Красненькую.
      Оглядываюсь. Той девушки уже нет – мы даже не заметили, на какой остановке она сошла.
      – Ничего не поделаешь, Костик. Надо было сразу брать.
      – А зачем она смеялась?
     
      С вокзала мы с Костиком идём пешком. Хорошо! Ленинград опушён ранней, ещё не запылившейся зеленью. Он помолодел, и уже не такими строгими, как тогда, в марте, кажутся мне его прямые улицы. Будто раздвигая суровый гранит набережных, струится живая голубизна опрокинутого неба, течёт и дышит Нева. Ещё очень рано, можно пройтись пешком. Хорошо! Радостно поглядеть в этот ясный час на удивительный город. И радостно держать в руке руку сына, смотреть сверху на круглую розовую щёку с тенью длинных ресниц. Костик шагает рядом со мной, стараясь попасть в ногу, но на каждый мой шаг приходится два его.
      В вестибюле гороно я оставляю его под присмотром добродушной гардеробщицы, которая уверяет меня, что я могу ни о чём не беспокоиться. Правда, мы с Костиком договариваемся, как мужчина с мужчиной: он будет сидеть тихо и терпеливо ждать, пока я не вернусь, закончив все свои дела. А потом уже пойдут наши с ним дела, общие.
      У нас сегодня много дел в городе. Я должен был зайти в гороно, потом мы должны купить башмаки, купить краски и кисти для наших художников, а кроме того, давно обещано, что мы зайдём в Летний сад и посмотрим памятник Крылову. И когда я через полтора часа спускаюсь в вестибюль, я нахожу гардеробщицу в совершенном восторге от Костика, а самого Костика – очень довольного собой: он честно, по-мужски сдержал слово – никуда не бегал, не скучал, сидел тихо и, конечно же, не плакал. Придётся отложить покупки – Костик заслужил сперва обещанную прогулку.
      Мы идём по мосту. Под ним струится Нева. Останавливаемся, смотрим вниз. Долго, без конца, можно смотреть на пламя костра и на бегущую воду. Потом я перевожу глаза на Костика – лицо у него серьёзное, сосредоточенное. Он тоже смотрит в воду. О чём он думает?
      – Пойдём, – говорю я.
      Снова шагаем: я – один шаг, Костик – два. Минуем мост, идём по набережной. Слева Нева, справа решётка Летнего сада. Вглубь сада убегают белые статуи, переливается на солнце листва деревьев. Безлюдно. Может, потому, что час ещё ранний?
      – Смотри, Костик: во-он там памятник… Я не успеваю договорить.
      – Памятник! Памятник! – Костик вырывает руку и бежит вперёд по дорожке.
      Подойдя, не нахожу на его лице и тени прежней задумчивости – оно всё в движении, в улыбке, которая светится в глубине глаз, и на губах, и в ямочке на щеке. Обеими руками Костик ухватился за ограду, приподнялся на цыпочки; его голос и смех раздаются, кажется, на весь сад:
      – Гляди! Гляди! Журавль! И лиса! С хвостом! Ой, какая! Папа, гляди – петух! А это кто? Это кто смешной? Обезьяна? Чего она делает? Папа, Леночку приведём сюда? Папа, Леночку!
      Мы глядим и не можем наглядеться, так всё это хорошо и весело – и звери, и птицы, и сам Крылов, грузный, спокойный, добрый и насмешливый, – настоящий дедушка.
      – Костик, пошли!
      – Погоди! Ещё посмотрим немножко.
      – Костик, а башмаки покупать?
      – Папа, ещё немно-ожко! Это медведь, папа? Я хочу туда, я перелезу…
      И вдруг он застывает неподвижно, таращит глаза и приоткрывает рот. Я смотрю вокруг – что с ним? Что он увидел? Не успеваю я понять, что случилось, как Костик срывается с места и бежит куда-то направо.
      – Король! – кричит он во всё горло. – Король!
      Под кустом сирени на скамье сидит оборванная серая фигура. Тут же на куске газеты – булка и ещё какая-то снедь. Непонятно, как Костик издали признал в этой фигуре Короля, но он с разбегу кидается в колени оборванцу, всё так же крича:
      – Король! Король!
      – Король! – зову я.
      Он встаёт.
      Я видел это лицо и бесшабашно-весёлым, и злым, и насмешливым. Я видел его угрюмым и задумчивым в последнюю нашу встречу. Но никогда на моей памяти не было оно таким незащищённым, таким беспомощным. Король держит Костика за плечи и смотрит на меня испуганно и удивлённо. Костик запрокидывает голову и обращает к Королю сияющую, влюблённую улыбку:
      – Ты куда уходил? Ты с нами домой поедешь? Папа, он с нами поедет!
      Я ещё не успел спросить себя, поедет ли он, захочет ли поехать с нами. Но я был так рад, что он здесь, что я вижу его! И на его лице недоумение, испуг, тревога понемногу словно таяли, сменяясь каким-то новым выражением. Он стоял у скамьи, опустив руки на плечи Костика, и по-прежнему, как бывало, смотрел мне прямо в глаза.
      – Здорово, – сказал я наконец и сел на скамейку. – А где Разумов? Где Плетнёв?
      – Плетнёва нет… а Разумов здесь… Мы с ним на юг собираемся.
      Его жёлтые глаза стали прежними, озорными и смелыми, и голос прозвучал, как и прежде, независимо и вызывающе.
      – Поедем скорее домой, – сказал Костик.
      Я промолчал. Король отвернулся и сказал негромко, не глядя на малыша:
      – Не могу я ехать, Костик.
      – Нет, поедем! Папа, скажи ему!
      Король быстро повернулся ко мне.
      – Не поеду я, – заговорил он быстро, захлёбываясь словами, разом опять потеряв всю свою независимость. – Я вам там ни к чему, зачем это я вдруг поеду. Мы на юг решили, зачем это я вдруг останусь… И Разумов не согласится…
      – А я-то думал… – сказал я медленно, – я-то думал: Король сбежал – уж наверно на новостройку… на Магнитку… а ты вон где…
      Король смотрел на меня растерянно.
      – Есть хочется, – неожиданно сказал Костик.
      – А ты поешь. Вот, бери-ка булку с колбасой, на… – Король поспешно достал из кармана ножик, обтёр газетой, отрезал ломоть булки, кружок колбасы и протянул Костику.
      – Спасибо! – И Костик с аппетитом принялся за хлеб с колбасой.
      – Семён Афанасьевич, – сказал вдруг Король, – а как ребята? Не разбежались?
      Я пристально посмотрел на него:
      – Ты и сам не думаешь, что разбежались. Все на месте. Кроме тебя, Разумова и Плетнёва, никто не ушёл.
      – А как живёте там?
      – Мачту поставили, – усердно жуя колбасу, сообщил Костик. – Пионеры в гости приезжали. С барабаном. В баскетбол с нами играли.
      – Ну?
      – Проиграли мы.
      – Проиграли? А большие ребята, Семён Афанасьевич?
      – Обыкновенные пионеры. Лет по тринадцати.
      – И наши проиграли?!
      – Проиграли.
      Король досадливо крякнул. И вдруг его прорвало:
      – А кто играл? Жуков – так, Стеклов – так… Репин? Репин играл? И проиграли… Ах, черти!.. А что Володин – неужто остался без нас, не ушёл? А кто в отряде командир? Во-ло-дин? Вот это да! А новых ребят нет?
      Он спрашивает и спрашивает, без передышки, он живо представляет себе всё и всех, он не забывал, он помнит…
      – Слушай, Дмитрий, – говорю я, – брось валять дурака – едем.
      – А Разумов? – спрашивает он вместо ответа.
      – Отыщи его, и едем все вместе.
      – Он сейчас сюда придёт.
      – Вот и ладно.
      Помолчали. Он испытующе смотрит мне в лицо:
      – Семён Афанасьевич, вы сердитесь?
      – Нет. Но я не понимаю, как ты мог уйти. Не понимаю.
      – Семён Афанасьевич… – Он вдруг перешёл на шёпот, словно нас мог услышать кто-то, кроме Костика. – Я тогда решил остаться. Выхожу от вас – помните, ночь уже была, а тут Плетнёв. Говорит: тряпка ты, поманили – ты и остался. Ну, я и пошёл.
      – Вот тут-то ты и поступил, как тряпка.
      Мне хотелось сказать ему, что, видно, многое ещё должно случиться, прежде чем он всерьёз поймёт, в чём настоящее мужество и настоящая самостоятельность. Но не стоит говорить – слова сейчас не дойдут до него, да он и слушать не станет. Он должен говорить сам. Тем же быстрым шёпотом, взахлёб, ничего уже не пряча и не взвешивая, он выкладывает всё, что накопилось на душе:
      – Нам с Разумовым не хотелось… Но Разумову с ним не спорить. Он Плетня всегда слушался…
      – А ты?
      Король отмахивается коротким жестом – ему не до моих вопросов, он должен поскорей выговориться до дна.
      – Пришли в Ленинград – и разругались. Ничего не ладится, всё вкривь и вкось. Ни к чему душа не лежит. Плетень говорит: «Чего вы как отравленные? Уеду, говорит, от вас. Ну вас к чёрту! Ещё без меня наплачетесь». И уехал. Только он без нас тоже никуда, он вернётся. А нас не найдёт – как же?
      – Сообразишь, как предупредить. Да и он поймёт, где вас искать.
      – Он гордый, он в Берёзовую не пойдёт.
      – Он не гордый, а вздорный. Понимаешь? Глупый петух, вот и всё.
      Мимо нас прошла женщина с сумочкой, удивлённо оглядела нас; прошла несколько шагов – оглянулась. Прошла няня с двумя детишками – тоже оглянулась раз, другой. Каждый смотрел в нашу сторону с любопытством. Но Король ничего не замечал.
      На трёхколёсном велосипеде проехал мальчуган лет шести. Костик сполз с моих колен и побежал следом.
      Где-то за кустами раздался осторожный, приглушённый свист. Король обернулся, привстал и окликнул негромко:
      – Иди, иди, не бойся!
      Я тоже приподнялся: к нам уже бежал улыбающийся Разумов.
      – А я гляжу – с кем это ты? – говорил он ещё на бегу. – Здравствуйте, Семён Афанасьевич! А я думаю – засыпался Король, подходить или нет?
      – Едем, – сказал Король. – Можно сейчас ехать, или у вас ещё какие дела?
      – Едем. Костик! Где ты там?
      Костик появился на велосипеде – на том самом, за которым он от нас убежал. Он крепко держался за руль, но катил его владелец машины, мальчик постарше, глядевший на Костика снисходительно и покровительственно. Мальчик остановил велосипед перед нашей скамейкой.
      Во взгляде Костика была мольба:
      – Ещё немножко!
      – Едем, – сказал я. – Король с нами.
      Костик поспешно слез с велосипеда.
      – Спасибо, я уже покатался! – сказал он, передавая машину её хозяину, и, тут только заметив Разумова, обрадовался: – И Володя!
      – Ага, и я. Здравствуй, Костик! – отозвался Разумов и тоже улыбнулся, ласково щуря синие глаза.
      Шагаем вчетвером – малыш, двое изрядно оборванных подростков и я. Со стороны поглядеть – странная компания.
      – Беспризорников ведут? – с недоумением сказала встречная девочка лет десяти.
      – Вряд ли: с ребёнком… – долетел до нас ответ матери.
      Король передёрнул плечами.
      – Беспризорников, ясно, – с усмешкой повторил он.
      – Ну, одеты мы с тобой в самом деле… – примирительно сказал Разумов.
      И снова мы в вагоне. За окном вдруг темнеет, по стеклу вкось ползут крупные дождевые капли. Костику больше не любопытно глядеть в окно, он не сводит глаз с Короля:
      – Ты больше не уедешь? Нет?
      – Нет! – весело отвечает за Короля Разумов.
      Всю дорогу оба расспрашивают о Берёзовой поляне – Король быстро и жадно, обо всём подряд, Разумов – изредка вставляя слово. Мне уже и рассказывать нечего, кажется всё перебрал. И незаметно пролетел наш не слишком близкий путь. Выходим из вагона. Дождь перестал, но ещё хмуро кругом. И вдруг, когда мы подошли к берёзовой роще, солнце выглянуло, из-за туч. Вспыхнула чисто умытая зелень, засверкали белые стволы. Всё озарено, всё насквозь пронизано солнцем. Гляжу на Короля. То же произошло и с ним: тень сошла с его лица, оно откровенно счастливое, и – наверно, смешно так сказать о мальчишке, но да, именно так – оно помолодело. Он всё ускоряет шаг, Костик уже не поспевает за нами. Я сажаю его к себе на плечи – и мы чуть не бегом подходим к дому. И когда до будки остаётся какая-нибудь сотня шагов, Костик вдруг берёт меня обеими руками за щёки, пытаясь повернуть к себе мою голову, и говорит испуганно: – Папа! А башмаки?
     
      29. ГОРЯЧИЙ ДЕНЬ
     
      У проходной будки показался Сергей Стеклов – дежурный командир. Он хотел что-то сказать, да так и остался с открытым ртом.
      – Здорово! – приветствовал его Король.
      – Здорово! – как эхо, повторил Разумов.
      Меня никто не ждал в этот час, да ещё с такими спутниками. Но «беспроволочный телеграф» действовал безотказно. Кто-то выглянул из окна спальни, кто-то – из дверей мастерской, кто-то вдруг кубарем скатился с лестницы. И сначала зашуршало шёпотом, а потом всё громче понеслось по нашему дому:
      – Король! Король пришёл! И Разумов!
      – Подите умойтесь, – сказал я. – Сергей, выдай им полотенца и мыло.
      И я оставил ребят одних.
      – Ты? – встретила меня Галя, округлив глаза. – Так рано? И башмаки привёз?
      – Король и Разумов со мной, – ответил я.
      И Галя, забыв о башмаках, выбежала из комнаты.
      – Как вы быстро обернулись сегодня! – выглянула из своей комнаты Софья Михайловна. – А краски купили?
      – Король и Разумов вернулись, – повторил я и, уже входя в нашу комнату, услышал, как хлопнула дверь и Софья Михайловна, постукивая каблуками, сбежала с крыльца.
      Удивительное дело! Я убеждён, что держал себя в руках, когда ребята исчезли. По крайней мере, я изо всех сил старался не показать, что это ушибло меня. И сейчас я тоже вёл себя так, словно ничего не случилось. Но улыбки ребят, их глаза поздравляли меня. Каждый подходил только затем, чтоб взглянуть, улыбнуться, а то и сказать что-нибудь сугубо оригинальное и значительное, вроде:
      – Здорово!
      Или:
      – Вот это да!
      А понимать надо было так:
      «Поздравляю, Семён Афанасьевич! Уж я-то вижу, как вы рады. Да я и сам рад!»
      Только Володин подошёл ко мне без улыбки:
      – Семён Афанасьевич, а что – Король опять будет в нашем отряде командиром?
      В голосе его звучала тревога, и виноват – тревогу эту я поначалу не так понял.
      – Нет, не будет, – сказал я суховато.
      – Ну ладно, – ответил он, как будто я долго в чём-то убеждал его, а он – так и быть – согласился.
      Он повернулся и с неожиданной для его короткого, квадратного тела быстротой побежал за угол дома, откуда нетерпеливо выглядывали, кивая и призывно жестикулируя, несколько ребят из третьего отряда. Минут через пять, не меньше, я снова увидел их, уже из окна, – они всё ещё обсуждали важную новость. И тут-то я почувствовал себя в глубине души виноватым перед Володиным. Ясное дело: если он боялся, как бы Король не занял снова место командира, то вовсе не потому, что хотел и впредь сам командовать вместо Короля. Его заботило другое, о себе он не думал!
      Весь остаток дня я был по горло занят своим. Король и Разумов несколько раз попадались мне на глаза. Ни растерянности, ни волнения в них не замечалось. Король заглядывал во все углы и закоулки, жадно всматривался во всё новое, – а посмотреть было на что. Он обошёл гимнастический городок, прыгнул через яму, пробежал по дорожке, подтянулся на кольцах. Побывал в кухне, зашёл в хлев к Тимофею, которого мы всё-таки решили продать колхозу имени Ленина. Подсолнушкин мужественно переносил горе предстоящей разлуки, он-то и сказал мне после: «Король тоже говорит – на что, говорит, в детдоме бык?» Он пришёл и даже удивился: «О, говорит, как Тимофея раскормили, гладкий стал! Его в совхоз куда-нибудь, а нам он на что?». И наконец пришёл Король в мастерскую. Он долго ходил между верстаками, приглядывался и словно даже принюхивался – раздувал ноздри, втягивая смолистый запах стружки. Заглянув как раз в дверь, я, не замеченный им, издали видел, как он молча отстранил Глебова и стал на его место.
      – Алексей Саввич, а чего… – затянул было Глебов.
      – Иди-ка сюда, – послышалось в ответ, – помоги вот: пройдись наждачком по этим планкам, а то мне некогда ими заниматься.
      Глебов принялся за наждачок, а Король так и остался у его верстака. Разумов, ходивший за Королём, как тень, повертелся немного по мастерской и незаметно пристроился в подручные к Жукову, орудовавшему с какими-то досками в дальнем конце.
      После вечернего чая ребята не разбрелись, как обычно, кто в клуб, к пинг-понгу или шашкам, кто на баскетбольную площадку или к волейбольной сетке. Нет, сегодня мы все, не сговариваясь, собрались на нашем высоком крыльце, а кому не хватило места на ступенях, расселись прямо на траве. Сидели, перекидывались короткими словами, не ведя общего разговора, но с ощущением общей удачи, события, к которому надо было привыкнуть вместе.
      – Семён Афанасьевич, расскажите что-нибудь! – попросил Петька.
      – Про коммуну! Правда, расскажите!
      Кто-то постарался усесться поудобнее, кто-то придвинулся поближе.
      И мне тоже захотелось в этот особенный день вспомнить коммуну, товарищей, Антона Семёновича, поговорить хоть немного о том, о чём думалось так часто, что постоянно было со мной и при мне.
      О чём же им рассказать? Я оглядел их. Рассказываешь всем, а мыслью обращаешься иной раз к одному и речь ведёшь для него. Видишь: вон тот, сидя на верхней ступеньке, устремил взгляд куда-то вглубь парка и смотрит туда не мигая и думает о чём-то своём… Он один сейчас, а не с нами, может быть он и не слышит. А этот прислонился к двери, и взгляд у него рассеянный – он тоже пока не слышит меня. Ещё один слушает недоверчиво – и так хочется увидеть в его глазах искру не подозрительного, а настоящего, сочувственного интереса! А вот этот и смотрит и слушает, но дойдёт ли до него? Поймёт ли он, что мой рассказ – ответ не на один наш разговор? А вот Панин… Эх, Панин! Дойдёт ли до тебя то, о чем я сейчас рассказываю?
      – Так вот, – сказал я, – было это в прошлом году. Готовились мы к походу. Я уж вам как-то говорил, что летом мы всегда путешествовали – по Волге ли, по Крыму ли, но непременно отправлялись далеко, в новые места. Прошлым летом поехали мы на Кавказ. К вокзалу шли строем, а строй у нас был красивый, впереди – свой оркестр. Вы скажете – а вещи как же? Вещи мы складывали в грузовик, там было всё: еда, посуда, чемоданы с одеждой. Грузовики шли за последним взводом – за нашими малышами. Однако хоть в строю ничего нести не полагается, старшие ребята в первом взводе несли чемодан. А получилось это вот почему.
      Обычно, готовясь к лету, каждый коммунар у нас откладывал понемногу из своего заработка на заводе. Накапливалось порядочно, у иных больше сотни. К этому походу у ребят набралось всего пятьдесят пять тысяч рублей. А коммунаров четыреста – прикиньте-ка, сколько это в среднем на брата?
      Переглянулись мои слушатели – быстро сосчитать такое в уме…
      – Примерно по сто тридцать, – подсказал Алексей Саввич.
      – Видите, сумма серьёзная. Стали мы думать: если раздать эти деньги ребятам на руки – растратят зря и на Кавказ приедут ни с чем. И придумали положить в общий чемодан, а уж на Кавказе раздать, и тогда пусть каждый покупает, что ему хочется. Положили мы эти деньги в чемодан. Они едва уместились – как-никак, пятьдесят пять тысяч, и все пятёрками да трёшками. Антон Семёнович посмотрел, посмотрел и говорит:
      «Раз деньги на моей ответственности, стало быть этот чемодан должен нести я».
      Попробовали мы чемодан на вес – килограммов двадцать, не меньше. Разве же можно, чтобы Антон Семёнович такую махину тащил на себе всю дорогу! И вот решили мы дать этот чемодан на хранение первому взводу – комсомольцам. Они, конечно, согласились, и постоянно у них во взводе мельтешил этот самый чемодан.
      А поход был нешуточный. Семьсот километров поездом до Горького. Четыре дня побыли в Горьком – походили, посмотрели, где жил Алексей Максимович, где работал, какие там ещё памятные, интересные места, устроили экскурсию на автозавод. Потом наняли пароход – да, да, Петя, целый пароход – и поплыли вниз по Волге. Плыли не спеша, останавливались в каждом городе. И Антон Семёнович понемногу стал раздавать ребятам деньги – с таким расчётом, чтоб и на Кавказ хватило. При каждой раздаче составлялся список, и ребята расписывались Списки были в другом чемодане, где помещалась вся наша канцелярия. Этот чемодан тоже был в ведении комсомольцев, но его не носили с собой, а клали в обоз.
      И вот за десять дней плавания роздал Антон Семёнович восемнадцать тысяч пятьсот сорок один рубль двадцать пять копеек – до сих пор помню. А почему так до копейки запомнил, вы сейчас поймёте.
      В Сталинграде пересели мы с парохода на поезд и покатили в Новороссийск. Поезд попался очень плохой, без света, а выезжали мы ночью и в темноте погрузились. Антон Семёнович проверил караулы в каждом вагоне и пошёл в первый взвод – спать. А утром, едва рассвело, толкают меня – просыпайся скорей! Едва разобрал, в чём дело, да так и ахнул. Оказалось, когда поезд отходил от последней станции, какой-то человек вскочил в вагон – и хвать чемодан! Потом кинулся к другой двери и выпрыгнул на ходу.
      У меня в мыслях, конечно, одно: чемодан с деньгами! Тут старшие ребята и я с ними недолго думая повыскакивали из вагона – и, давай прочёсывать все вокруг. Но вор как сквозь землю провалился. Мы были на последнем перегоне к Новороссийску и знали, что там коммунары пробудут два дня перед посадкой на пароход. Стало быть, нагоним. Что вам долго рассказывать – два дня мы рыскали по округе, устали, конечно, замучились, а хуже всего – пришли к своим в Новороссийск с пустыми руками. Тут оказалось – спросонок я не понял, а потом не спрашивал, – вор-то схватил не тот чемодан, который с деньгами, а другой – со всякой нашей канцелярией. Так что горевать особенно не о чем было, кроме как о собственной нерасторопности. И очень совестно было перед Антоном Семёновичем. Но потом выяснилось ещё одно обстоятельство. Собирает Антон Семёнович совет командиров и говорит:
      «В чемодане лежали расписки ребят в получении денег. Значит, я теперь не могу отчитаться в расходе восемнадцати с половиной тысяч рублей. Как быть?»
      Тогда секретарь совета командиров Шурка Жевелий говорит:
      «Надо взять новые расписки».
      Мы слушаем и думаем про себя: это верно, расписки надо взять, другого выхода нет. Но ведь, может, кто и забудет, спутает. А может быть и хуже: получил пятнадцать, а напишет десять, вот что плохо. У нас ведь ребята разные, есть такие, что пришли совсем недавно прямо из тюрьмы…
      И вот на общем собрании Антон Семёнович сказал ребятам, чтоб каждый написал на отдельной бумажке расписку на все деньги, сколько получил в дороге. Каждый сел, припомнил, написал. Вечером в совете стали приводить эти расписки в порядок – как ни говорите, четыреста штук! Разложили мы их по взводам, и каждый взвод отдельно подсчитывает.
      «Подведут… ой, подведут, черти!» – шепчет мне Шурка.
      И я тоже сижу, считаю, а сам думаю: как бы не подвели!
      Шурка положил перед собой тетрадку и крупно так вывел: «18.541 р. 25 к.». И вот приходит минута: по взводам все проверено и записано, надо подводить общий итог. Шурка берёт карандаш и начинает считать. Считал, считал, потом как бросит карандаш: «Не могу! – говорит. – Считай ты, Колька!»
      Колька сел и начал вслух: три да четыре, да пять, да один, да девять… и пишет первую цифру итога: пять. Мы все закричали: правильно! А Щурка шипит:
      «Подумаешь, правильно! Рано обрадовались. В копейках никто врать не будет».
      Так мы считали. Когда дошли до десятков, Колька ошибся в подсчёте – его тут же стукнули по затылку, и никто за него не заступился. А под окном столпились коммунары и ждут.
      Наконец досчитали. Объявляет Колька общую цифру: «18.506 р. 25 коп.». Стало быть, недочёт тридцать пять рублей всего-навсего. Ну, это ещё не беда. Тут только мы почувствовали, до чего устали от волнения. Кажется, легче было вагон дров переколоть. Но всё-таки противно: есть кто-то подлый среди нас. Хоть мы и думали про себя, как бы не подвели, а всё-таки надеялись, что всё сойдётся… Шурка высунулся в окошко и говорит:
      «Подсчитали. Тридцать пять целковых не хватает».
      Там тоже молчат, не радуются. Шурка и говорит:
      «А все отдали бумажки?»
      «Все», – отвечают ему.
      И тут Шурка как хлопнет себя по лбу.
      «Ах я старый чурбан! – кричит. – Ах, собака! Нате!»
      Выхватил из кармана бумажку и бросил на стол, а на ней – расписка, что Александр Жевелий получил в счёт заработка тридцать пять рублей. Мы все и хохочем и ругаем его – дескать, вот голова дырявая, из-за тебя зря расстраивались. А Колька подскочил к окну и кричит:
      «Правильно! Тютелька в тютельку! Копейка в копейку!»
      За окном все, как один:
      «Ур-ра!»
      А Антон Семёнович спокойно так говорит:
      «А по-моему, иначе просто быть не могло».
      Вот вам и вся история. Так-то.
      – Ух ты! – сказал Петька.
      Другие тоже как-то облегчённо зашевелились вокруг меня. И тут я перехватываю странный, напряжённый взгляд Репина. Он сразу отводит глаза и с наигранным безразличием произносит:
      – Король, а горн ты что, загнал?
      – Чего? – Король недоуменно поднимает брови.
      Всплеснулся шум и тотчас замер. Всё стихло, как перед грозой. Удивительно – никто, никто, даже Петька не только не начал разговора о горне, но, казалось, и не вспомнил о нём. А вот Репин помнил, всё время помнил.
      – Горн, говорю, спустил по дешёвке?
      – Да какой гори? Про что ты?
      – В то утро, как вы ушли, пропал горн. Ты что ж, не знаешь?
      – Да ты что, спятил?! – Король вскочил. Голос у него был сиплый, неузнаваемый: – Ты что? Ты… Чтоб я… чтоб я взял?! Ах ты…
      Он рванулся к Репину, я едва успел схватить его за плечи:
      – Погоди, Дмитрий!
      – Нет, я ему сейчас морду… я ему… я…
      Репин встал побледневший, но спокойный.
      – Все так думают, не я один, – сказал он с вызовом.
      – Не ври! – громко и зло сказал Жуков. – Никто и не вспомнил, один ты!
      – Мы не брали, – растерянно заговорил Разумов. – Что вы, ребята! Мы и не знали…
      – Можно подумать, что вы вообще никогда ничего не брали! – усмехнулся Репин.
      И тут Разумов как-то неуверенно, неумело замахнулся и ударил Андрея по лицу. Ни я, никто не успел помешать ему – мы давно вскочили и стояли настороже, готовые разнять, развести, готовые удержать Короля, но мы меньше всего ждали, что в драку полезет Разумов.
      Чьи-то руки схватили Разумова, кто-то оттащил Андрея. Всё это долго рассказывать и описывать, а в действительности промелькнули какие-то доли секунды – мы не успели ни вздохнуть, ни опомниться, ни сообразить, что такое произошло сейчас у нас на глазах.
      До чего же у меня чесались руки – схватить Репина за шиворот и встряхнуть хорошенько, встряхнуть так, чтобы всё стало на место в этой вывихнутой, себялюбивой душе!
      – Кулаком ничего не докажешь, – сказал я.
      – А мы… мы не собираемся доказывать! – крикнул Король.
      – И не нужно доказывать. Слушай, Репин, – продолжал я, в упор глядя на Андрея. – Ты мне говорил недавно про горн. Что я тебе сказал?
      Репин сжал губы и отвернулся. Кругом было тихо, слышалось только дыхание ребят.
      – Я тебе сказал, что не верю в это, – подчёркивая каждое слово, напомнил я.
      – Семён Афанасьевич! – Жуков стоит подтянутый, серьёзный, таким он бывает, когда ведёт наши собрания или выступает в совете детского дома. – Ведь Репин мне сегодня то же самое говорил. А я ему сказал, чтоб он забыл и не повторял… Зачем ты вылез? – круто повернулся он к Андрею.
      – Новое дело – зачем! А как же ему не вылезти! – нарушил насторожённое молчание Подсолнушкин. – Ты спроси, чего он вылез, когда из Ленинграда приезжали. Разве он может, чтоб всё, как следует?
      – Злости в нём много, – откликнулся Сергей Стеклов.
      – Злостью можно и подавиться, – неожиданно объявил Петька.
      Я встретился взглядом с Алексеем Саввичем. Его глаза смеялись. «Молодцы! Я рад!» – говорили они.
      – Значит, так, – я снова обратился к Королю и к Разумову, которого всё ещё придерживали за локти, хотя в этом уже не было никакой нужды, – забудьте, что сказал Репин. Забудьте, потому что никто с ним не согласен.
      – Да и он-то говорит… без веры, – после короткой паузы, подыскав нужное слово, прибавил Жуков.
      – Разрешите мне сказать, Семён Афанасьевич, – заговорила Екатерина Ивановна. До сих пор она молча стояла поодаль, у двери, вглядываясь в лица ребят. – Я думаю, все со мной согласятся, когда я скажу, что все мы рады возвращению Королёва и Разумова. Королёв с самого начала помогал поднимать наш дом, он полюбил его, а ушёл… ушёл не подумав. И Разумов ушёл с ним не подумав, просто по дружбе. Не знаю, как вы, а я всегда была уверена, что они вернутся. И надо забыть о сегодняшнем разговоре, надо забыть, что Королёв и Разумов уходили. Надо думать о завтрашнем дне. Вот, например: в каком отряде они теперь будут?
      Мгновенье ребята молчали. Это было короткое, но напряжённое молчание; всем было как-то не по себе.
      Неловкость нарушил Володин:
      – Так ведь у них свой отряд… наш, то-есть! Как были в третьем, так и опять… это ничего!
      Он оглядывался на своих, словно ожидая подкрепления. Смутная нотка неуверенности всё же была в его голосе, но я опять почувствовал: его смущает не то, что сам он оказался в двойственной позиции. Дело ясное: у Короля свой отряд, и он может туда вернуться, это справедливо и естественно. Но вот командиром ребята его ставить опасаются, а рядовым наравне с десяти-одиннадцатилетними, под команду Володина или кого другого, – захочет ли Король, не обидно ли ему будет?
      – А вы сами куда хотите? – спросила Екатерина Ивановна.
      – Всё равно, – сквозь зубы сказал Король. – Хоть и в третий… Чего ж…
      Он всё ещё был весь – как сжатый кулак, готовый к отпору, к удару. А Разумов сник, плечи опустились, и он упорно глядел в землю.
      – Семён Афанасьевич, а если к нам? Я предлагаю к нам, а? – сказал вдруг Жуков.
      Я ответил:
      – Думаю, это правильно.
      – Идите к нам, – просто и как-то очень гостеприимно сказал Саня. – У нас ребята постарше, чем в третьем. И вообще…
      Он открыто и прямо смотрел на Короля и всем своим видом досказывал: и вообще у нас народ хороший, не пожалеете. А не хотите – не обидимся. Но только, не хвалясь, советуем – лучше не найти.
      Король взглянул на Разумова, но тот так и не поднял головы, и Король решил за двоих:
      – Ладно, к вам…
      – Значит, с этим в порядке, – сказал я. – Ну, а Репину что запишем? Веди собрание, Жуков.
      И снова на крыльце стало тихо. Я вспомнил о Колышкине, отыскал его глазами. Ну, конечно! Он оглушён, точно все вокруг обрушилось и земля колеблется под ногами. Да так и есть – мысль Колышкина, всё его бытие неизменно, точно в стену, упиралось в жёсткую и насмешливую власть Репина, из воли Репина он не смел выйти, не смел и думать об этом, и вдруг какая-то неведомая сила сокрушила Репина! Точно не стало глухой стены вокруг Колышкина и его разом обдуло всеми ветрами. Никогда я не видел это бледное лицо таким изумлённым, таким… проснувшимся. Он озирался, точно впервые увидел, что вокруг – живые люди.
      Но мне некогда было долго разглядывать Колышкина, я только вобрал его одним взглядом – вот такого, ошарашенного, с раскрывшимися глазами. Надо смотреть и слушать, ничего не упуская: кто знает, может быть, в какую-то минуту снова надо будет вмешаться…
      Жуков спокойно обводил глазами ребят, ожидая ответа на свои слова о Репине. Молчание затягивалось. И тут шагнул вперёд Подсолнушкин.
      – Известно… – начал он, и все обернулись в его сторону. Он поправил пояс, переступил с ноги на ногу. Он не смущался устремлёнными на него взглядами, он просто обдумывал, как бы лучше, понятнее высказать свою мысль, и говорил ещё более солидно и независимо, чем всегда. – Известно, – повторил он, – так спокон веку было: что Репин скажет, то и будет. У Колышкина в отряде разве Колышкин командир? Репин. Чего смотришь, Колышкин? Неправду я говорю? А в Репине такая вредность сидит: что захочу, то пускай и делают; так не сделают – куплю, только чтоб было по-моему… – Подсолнушкин смолк, остановленный сложностью собственной мысли; слов, способных её выразить, не находилось. Он набрал в грудь побольше воздуху. – Предлагаю! – сказал он громко и сердито: – Пускай уходит отсюда. Скатертью дорога! А хочет оставаться – пускай помогает. Пускай живёт… как люди живут. Всё.
      И он сел на ступеньку, нахмуренный, недовольный, но, как всегда, исполненный сознания собственного достоинства.
      Замечаю в толпе лицо Глебова. Он, который никогда не останавливался перед любым грубым, дерзким словом, изумлён и потрясён этой сдержанной и сильной обвинительной речью, да ещё – подумать только! – речью против Репина! А вот Коробочкин – этот смотрит, точно перед ним разыгрывается захватывающий спектакль. Смотри, смотри, Коробочкин, – ты не ушёл, и, видишь, не зря ты остался!
      Репин проводит рукой по лбу, по бледной щеке, но голос его звучит ровно:
      – Не твоя забота, Подсолнушкин, рассуждать, как я должен поступить. Я поступлю как захочу. Захочу – уйду, захочу – останусь, а ты мне не указчик.
      Так. Вот теперь пора вмешаться.
      – Подсолнушкин тебе, может, и не указчик, – говорю я, – а мы все вместе можем указать. По-моему, Подсолнушкин правильно сказал: мы тут не пустяками занимаемся – у нас дело, мы работаем. Не хочешь помогать – уходи. Жуков, голосуй.
      – Кто за предложение Подсолнушкина? – спрашивает Саня.
      Решительно поднимают руку сам Подсолнушкин, Сергей Стеклов. Секунда колебания.
      Подняли руку Володин, Петька, Суржик. Ещё какие-то секунды – и кругом тянется целый лес поднятых рук. Кажется, один Колышкин смотрит в землю, будто ничего не слышит, и руки не поднимает.
      – Сделаю так, как захочу, – сквозь зубы повторяет Репин.
      – Там посмотрим, – спокойно отвечает Жуков.
     
      30. СНОВА ДОМА
     
      Итак, мальчишки снова дома. Разумову надо отдохнуть, оглядеться, прийти в себя. А Королю нельзя давать опомниться, ему нужно вложить в руки дело, настоящее дело, которое забрало бы его целиком, без остатка. Что же это будет за дело? Екатерина Ивановна считает, что ему надо очень много заниматься. Это верно, но этого мало. Нужно ещё что-то. Я очень рад, что никто из воспитателей не говорит: он пришёл из бегов, ему нельзя давать никаких ответственных поручений. Да, бывает, что вернувшегося надо наказать, испытать, трижды проверить, но здесь…
      Нет, здесь надо занять и руки и голову, надо доверить много и от всего сердца. Ведь он вернулся домой, он давно рвался сюда и только не умел одолеть препятствие, мешавшее ему вернуться.
      – Пожалуй, поставим его командиром первого отряда? – думаю я вслух.
      – Да, Жуков – председатель совета, у него работы хватает, – соглашается Алексей Саввич. – Но, мне кажется, тут есть опасность: как бы он не превратил отряд в свою вотчину…
      – Ну, в первом отряде это не так-то легко! Но, пожалуй, вы правы… Ему нужно бы поле деятельности пошире…
      Час спустя после этого разговора я услышал стук в дверь кабинета:
      – Семён Афанасьевич, я зайду к вам?
      В голосе Короля и вопрос и утверждение. Так – и прося и утверждая – обычно говорит Костик: «Я пойду гулять? Я съем морковку?»
      – Заходи, конечно.
      – Семён Афанасьевич, дайте мне какую-нибудь работу, много работы. А то сбегу.
      – Бежать незачем. Ты знаешь, здесь насильно никого не держат.
      Король досадливо отмахивается:
      – Ну, уйду. Мне жить не даёт этот горн дурацкий.
      Я смотрю на него с удивлением:
      – Ты что, Дмитрий? С тобой кто-нибудь говорил про горн?
      – Никто не говорил. Только Репин этот… он так смотрит – я бы его придушил. И Володька места себе не находит. Ловит всех – и каждому: «Я не брал! Мы не брали!» Не могу я…
      – Дела много, сам видишь. Выбирай, что тебе по душе.
      – Не знаю, – говорит он угрюмо, глядя в окно. И потом со сдержанной страстью: – Мне бы потруднее. Я бы сейчас показал – у-у!
      Помолчав, он добавляет:
      – Софья Михайловна меня проверяла… чтение, письмо, там… арифметика…
      – Да?
      – Говорит – четвёртая группа от силы, а то и вовсе третья.
      Лицо Короля темнеет. Кажется, он даже похудел за последние дни, так обозначились скулы, и губы стали как две тонкие полоски, – от обиды он всегда крепко сжимает губы.
      – Лучше совсем учиться не буду. Не могу я с сопляками сидеть в одной группе! Мне Петька в сыновья годится.
      Сгоряча он, видно, не понимает даже, что за чушь порет. Но мне тоже не до смеха.
      – То-есть как это – не будешь учиться? А Стеклов?
      Старший Стеклов тоже будет в четвёртой группе. Но он спокоен, его не смущает, что он, самый взрослый из всех ребят (ему скоро пятнадцать), оказался в одной группе с маленькими, – там будут даже двое из его же отряда. Никому и в голову не придёт посмеяться над ним, все знают, что это бесполезно. Знает и Король.
      – Вы мне, Семён Афанасьевич, на Стеклова не указывайте. С него всё как с гуся вода. Он спокойный. Ему плевать, что там про него говорят.
      – А тебе не плевать?
      – А мне не плевать.
      – Ну хорошо. Что же ты будешь делать?
      – Буду в мастерской вдвое работать.
      – И останешься неучем? Ну ладно, у тебя головы на плечах нет и ты согласен остаться неграмотным, да ведь за тобой другие пойдут – это ты понимаешь? Ведь не один на тебя кивнёт: а вот Король не учится – и я не буду.
      – Семён Афанасьевич! Я с Разумовым хочу! Мы с Володькой сколько времени неразлучно… хватит того, что без Плетня живём…
      – Да ты сам посуди, как же можно? Ты там не то что последним будешь, ты и совсем заниматься не сможешь, это ведь пятая группа.
      В дверях появляется Екатерина Ивановна – она слышала последние слова и с ходу включается в разговор.
      – Эх, Митя, – говорит она, – не уходить бы тебе – мы бы с тобой за лето позанялись, догнали бы пятую группу…
      – Екатерина Ивановна! – Король срывается с места. Он стоит перед Екатериной Ивановной, прижимая руки к груди. – Вы занимайтесь со мной сейчас! Я знаете как буду… Я изо всех сил буду! Я прежде учился ничего. А теперь бы я…
      Меня, можно считать, нет в комнате. Обо мне забыли начисто. Стоят друг против друга, хмурят лбы, соображают вслух.
      – Да знаешь ли ты, что это значит?
      – Екатерина Ивановна!!
      В этих двух словах всё – и клятва, и мольба, и надежда.
      – Екатерина Ивановна! До сентября догоним?
      – Если будешь…
      – Буду! Буду! – Король вытирает пот со лба, садится на прежнее место. И вдруг говорит: – Семён Афаиасьевич! А если и Серёжка?
      – Так ведь ты говоришь, с него как с гуся вода, ему наплевать?
      – Ну… Семён Афанасьевич!
      Часу не прошло – ко мне является Жуков.
      – Ты что, Александр?
      – Семён Афанасьевич, надо бы Королю какое-нибудь дело дать.
      – Мы уж думали об этом с Алексеем Саввичем и надумали. Тебе ведь трудно быть и командиром отряда и председателем совета: что, если Король в отряде сменит тебя?
      – В отряде? Нет, Семён Афанасьевич, командиром лучше бы Подсолнушкина. А вот я советовался со Стекловым, с Суржиком, Колышкину говорил… Мы вот что думаем: приехали в тот раз гости – мы им в баскет проиграли. Приедут опять – опять проиграем. Команда не постоянная, меняется, настоящей тренировки нет. В пинг-понг ребята дуются – тоже без порядка. Военная игра скоро, а если вы в городе, занятия проводить некому. А Король… вы знаете, если он чего захочет, он что угодно сделает. Расшибётся, а сделает. Вот и пускай заведует всем этим… ну, культурным, что ли, досугом.
      – Досугом. Так. Неплохо придумано. Я поговорю с Алексеем Саввичем и Екатериной Ивановной. Пожалуй, это самое правильное.
      – А знаете, кто придумал?
      – Кто?
      – Петька. Он всё никак не успокоится насчёт того проигрыша. Он и тогда говорил: «Вот был бы Король – нипочём бы не проиграли». Король только вернулся, а Петька и пристал, так за мной по пятам и ходит: скажи Семёну Афанасьевичу да скажи Семёну Афанасьевичу.
      – Можно к вам? – В дверях Алексей Саввич. – Послушайте, Семён Афанасьевич, какая идея пришла в голову нашему Пете: он предлагает всю культурно-массовую работу поручить…
      – …Королю? – Мы с Жуковым смеёмся.
      – Ах, вы уже знаете? Ну да, Королю. По-моему, это прекрасная идея. У Петьки государственный ум! Он мыслит, я сказал бы, масштабно!
      Репин не ушёл. Мне кажется, я понимаю ход его мыслей: уйти так – это означало бы признать полное своё поражение. Уж если уходить, то с треском, независимо, гордо, потому, что сам захотел, а не потому, что какой-то там Подсолнушкин или Жуков сказали – уходи. Нет, уйти так бесславно он не мог.
      Чего-чего, а выдержки у парня хватало. Он вёл себя в точности так же, как всё последнее время. Подчинялся режиму. Сносно работал в мастерской – руки у него были умные. Как говорили, прежде он был одним из самых ловких карманников среди ленинградской беспризорщины, – а теперь эти ловкие, небольшие, но крепкие руки легко, без усилия усваивали всякую новую работу, овладевали любым новым инструментом.
      А всё-таки он был сам не свой – всё его самообладание не могло меня обмануть. Его внутренне всего пошатнуло. Может быть, это было первое в его жизни поражение. Он был умён и хорошо видел, что от прежней власти не осталось и следа: ребята защищены и больше ни в чём не зависят от него. Своим влиянием на Колышкина и ещё трёх-четырёх ребят из своего отряда он не дорожил: он умел, разбираться в людях и понимал, что и десяток покорных Колышкиных не прибавит ему блеска и славы. Я чувствовал, знал по прежним нашим разговорам: ему важно, что думаю о нём я. Всё, что было сказано тогда, уязвило его глубоко и надолго. Как видно, уродливо разросшееся самолюбие было самой определившейся чертой в его характере – и ничто не могло задеть его больнее, чем презрение. А я знал: презрение – лекарство сильное, но опасное; недаром кто-то сказал, что оно проникает даже сквозь панцирь черепахи. Им можно отравить – и тогда обратного хода не будет. Да, Репин был для меня задачей трудной и тревожной, я ни на час не мог забыть о нём.
      Другой задачей неожиданно оказался Разумов. Как будто все его силы ушли на пощёчину Репину. Он бродил вялый, потухший, не поднимая глаз. Всё валилось у него из рук. Алексей Саввич говорил, что Разумов подолгу застывает у верстака, не двигаясь, не оборачиваясь на оклики и словно забыв обо всём. По словам Жукова, он плохо ел, беспокойно спал по ночам. Он не принимал участия ни в каких играх.
      – Слушай, Семён, – озабоченно сказала мне Галя, – Разумов приходит ко мне и всё толкует, что он никогда не воровал и о той пропаже ничего не знает. Я ему сказала, что никто и не сомневается в этом.
      – А он что?
      – Говорит, что слишком уж всё совпало – их уход и пропажа. И что все, конечно, думают на них. И никакие уговоры его не берут.
      Я видел, как Разумов отводил в сторону то одного, то другого из ребят, и знал, что он твердит всё то же: «Конечно, всё так совпало… Только мы не брали… Разве мы могли бы…»
      И неизвестно, кто чувствовал себя более неловко – Разумов или тот, кому приходилось его выслушивать. Ребята чувствовали в его излияниях что-то больное, что не успокоить словом, – а нет ничего хуже, как глядеть на чужую боль, не умея облегчить её.
      С Разумовым говорила Галя, говорили Екатерина Ивановна и Алексей Саввич, говорил я. Он повторял одно и то же:
      – Если б можно было думать ещё на кого-нибудь. А то получается ясней ясного: мы уходим – вещи пропадают…
      – Послушай, – сказала ему Галя, – ты бы поверил, что я украла?
      Он оторопело посмотрел на неё и не нашёлся что ответить.
      – Ну, а если бы все улики были против меня и больше не на кого было бы думать? И один бы сказал, что сам видел, как я украла, и другой… Ты бы поверил?
      – Да что вы, Галина Константиновна! Нипочём бы не поверил!
      – Честное слово?
      – Честное слово.
      – А как же мы, по-твоему, должны думать, будто вы украли? Неужели только потому, что с виду всё против вас?
      – Так ведь вы нас мало знаете…
      – Разве ты знаешь меня дольше, чем я тебя?
      – Нет… но ведь все знают, что и Плетнёв и Король… что бывало раньше… что случалось… и поэтому…
      …Екатерине Ивановне Разумов рассказал свою историю. Родители его разошлись три года назад. («Я только перешёл в третью группу».) Семья жила тогда в Саратове. Потом в течение двух лет они съезжались и разъезжались, ссорились и мирились. Каждый тянул мальчишку к себе, каждый говорил о другом самое чёрное, самое горькое, что мог придумать: «Твой отец обманщик и негодяй», «Твоя мать подлая женщина». А во дворе был приятель – Сенька Плетнёв, сверстник, но с характером крепким и властным. Этому было море по колено, он давно, советовал Владимиру плюнуть на всё и уйти. («Он-то сирота, он с дедом жил. Но уж лучше, когда совсем ни отца, ни матери, чем так, как у меня», – сказал Разумов.) Кончилось тем, что они ушли вместе. Покатили зайцами в Москву, потом в Казань, тут познакомились и подружились с Королём, и уже все втроём двинулись в Ленинград. Здесь пустили корни – перезимовали в детдоме для трудных, а с теплом, понятно, собирались странствовать дальше.
      – Знаете, я слушала его и всё думала: он как раз удивительно не приспособлен для такой бродячей жизни, – заключила Екатерина Ивановна, пересказав мне эту несложную и невесёлую биографию. – Мне кажется, из всех наших ребят – во всяком случае, из тех, что постарше, – он самый «не беспризорный» по характеру, самый домашний. Ему, может быть, больше не хватает матери, чем даже нашему Лёне, хоть тот и совсем малыш. Недаром он всё к кому-нибудь прислонялся – то к Плетнёву, то к Королю. Может быть, он потому и со мной так откровенно разговаривал… в сущности, он стал рассказывать о себе прежде, чем я начала спрашивать…
      Она была, конечно, права – Разумов нуждался в мягком, не мужском внимании. Он, пожалуй, побаивался только строгой на вид Софьи Михайловны. С Антониной Григорьевной у него были наилучшие отношения – это его я застал в числе её добровольных помощников по кухонным делам, когда впервые осматривал дом, – и с Галей он тоже говорил охотнее и откровеннее, чем со мной или Алексеем Саввичем.
      Однажды перед вечером, работая у себя в кабинете, я через раскрытое окно услышал разговор Гали с Разумовым. Они сидели рядом на крылечке флигеля – она с шитьём в руках, он с лобзиком и куском фанеры. С первых слов я понял: Разумов, должно быть, повторял Гале то, что я уже знал от Екатерины Ивановны, и вот продолжение:
      – Понимаете, всё получилось не так. Мне не хотелось уходить. И Королю. А Плетнёв всё говорил: пойдём, уговорились ведь. Но и он тоже сомневался. А когда Жуков вывесил скатерть, Король обозлился… И Плетнёв. Он сразу сказал: ноги моей здесь больше не будет…
      – Как ты думаешь, где он сейчас?
      – Он на нас совсем разозлился. Махнул на юг. Но он вернётся. Он с Королём очень дружит.
      – А с тобой?
      – Со мной?..
      Пауза. Должно быть, Разумов впервые в жизни задумался – дружба ли то, что связывает его с Плетнёвым.
      – Знаете, мы с Арсением с пяти лет знакомы. В одном дворе жили. У него бабушка была очень хорошая. А потом она умерла… А дед… Ну, с дедом Сеньке плохо было…
      Я снова взглядываю в окно. Галя сосредоточенно шьёт. Она замечательно умеет слушать, это я и по себе знаю, и Разумову, видно, приятно при ней вслух разбираться в своих мыслях, в своём прошлом – давно я не видел его таким спокойным.
      – Он обо мне всегда заботился, Сенька. Он никогда один куска не съест, всегда поделится. И он очень смелый. Даже отчаянный. Сколько раз его забирали в милицию! Ох, я боялся! А он всегда приходил назад. Соврёт что-нибудь, уж не знаю, и отпускают его. Он… вы ещё не знаете, какой! Он не хотел, чтоб я воровал. Он говорил – тебе нельзя! Вот хотите верьте, хотите нет, а я ни разу ничего не украл: Сенька не велел…
      Галя перекусила нитку:
      – Но ты говоришь, он всем с тобой делился?
      – Да.
      – Ты меня извини, Володя, но, по-моему, это одно и то же, если ты даже своими руками и не брал ничего.
      Пауза.
      – Вот видите, вы сами говорите… – угасшим голосом произносит Разумов.
      – Что же я говорю? Всё это было прежде. А о прошлом тут никто не вспоминает. Я тебе и в тот раз сказала: все знают, что ты и Король не имеете никакого отношения к пропаже горна. Ребята у нас очень прямые, они не стали бы притворяться, если б действительно думали на вас.
      – Они просто слушаются Семёна Афанасьевича. А Семён Афанасьевич просто для воспитания… разве я не понимаю?
      Галя смеётся:
      – Плохо же ты знаешь Семёна Афанасьевича! Он если и хочет что скрыть, так не умеет…
      Ну нет, выслушивать рассуждения насчёт своего характера я не намерен. Закрываю папку с бумагами, выхожу на крыльцо и не торопясь шагаю мимо Гали и Разумова. Застигнутые врасплох, они умолкают. Выглядят они при этом довольно забавно.
      …Вечер. Галя укладывает ребят. Костик прыгает в кровати и хохочет, когда ему удаётся вывернуться из Галиных рук. Леночка молча, пыхтя и отдуваясь, стаскивает с себя платье, но когда я пытаюсь ей помочь, она заявляет:
      – Сама! Я сама!
      – Мне кажется, – говорит вдруг Галя, – он не успокоится, пока не разъяснится эта проклятая история…
      И хотя перед этим мы говорили о том, что башмаки у Костика и Леночки окончательно развалились и надо же наконец выбрать время и купить новые, я тотчас понимаю, о ком и о чём идёт речь.
     
      31. КОРОЛЬ ИЗОБРЕТАЕТ
     
      Приехал Гриша Лучинкин, ладный и аккуратный в своей юнгштурмовке. Мы рады ему, как старому знакомцу. А спутники его на сей раз – три паренька, такие серьёзные и независимые, что я сразу вспоминаю Таню Воробьёву. Уж не знаю почему, но, как видно, все пионерские делегаты на первых порах чувствуют себя по меньшей мере наркомами при исполнении служебных обязанностей. Наши прямо подавлены их строгостью и холодностью. Один пионер – маленький, плотный, в очках – всё время важно поджимает губы, отчего ещё круглее становятся его толстые, совсем ребячьи щёки. Другой – повыше и потоньше; он успел сильно загореть, и его тёмно-русый чуб заметно выцвел на солнце; брови у него сросшиеся, да он ещё всё время хмурит их, так что вид у него уж вовсе неприступный. Но внушительнее всех держится самый серьёзный и, видимо, самый старший из пионеров – грудь его украшает не только пионерский галстук, но и комсомольский значок, в руках – туго набитый портфель. Сам он скуластый, зеленоглазый, с наголо остриженной круглой, как шар, головой.
      – Полосухин, – представляется он. – Мне поручено вести переговоры. Мы просили бы, товарищ заведующий, собрать лиц, которые с вашей стороны будут отвечать за проведение военно-спортивной игры.
      «Лица» собраны в мгновенье ока: председатель совета Жуков, командиры отрядов и Дмитрий Королёв. Все чинно усаживаются в клубе вокруг стола и с нескрываемым почтением смотрят, как строгий Полосухин вынимает из портфеля какие-то бумаги. Пока только одно согревает воздух: знакомая дружелюбная усмешка в глазах Гриши.
      – А у нас теперь есть «Друг детей». Мы теперь все – друг детей, – говорит Петька: без него, без нашего главного связиста, разумеется, и здесь не обошлось.
      Полосухин не обращает на него ни малейшего внимания, но Гриша – тот говорит:
      – Это хорошо. Я передам Тане Воробьёвой – она интересовалась, даже велела спросить.
      – Вот список пионеров нашего района, которые остаются на лето в Ленинграде и объединяются в одну базу, – выждав, когда кончится этот диалог, говорит Полосухин. – Нас сто человек, вас восемьдесят. Но вы не должны смущаться нашим численным превосходством, поскольку у вас есть другие преимущества: вы постоянно живёте в этом районе и сможете изучить его досконально.
      Гриша прикусил губу и смотрит в окно. Мне тоже стоит немалого труда не засмеяться. Но мои слушают речь Полосухина, как откровение. Они сознают, что никто из них не сумел бы говорить так великолепно, такими умными и звучными словами: «досконально»…
      – В начале августа мы выедем сюда в лагерь на две недели. В течение первой недели мы ориентируемся, а затем сообща назначим день для открытия военных действий. До этого – не скрою – мы зашлём сюда свою разведку и изучим местность. Вот карта вашего района, которую мы составили по кое-каким предварительным данным.
      И он разложил на столе карту, сделанную детской, но, несомненно, уверенной и искусной рукой. Зелёная, голубая, коричневая краски положены ровно и тщательно, условные знаки нанесены тушью, тонким пером. Онемев, мои ребята склонились над картой, а строгий Полосухин, очень довольный произведённым впечатлением, карандашом показывал нам наш парк, поляну, дом, речку за парком, овраг, железную дорогу…
      Король стал чернее тучи. Саня тоже нахмурился, но сохранял видимость спокойствия. Зато Петька совсем потерял себя от огорчения. Он вертелся на стуле, вздыхал, шмыгал носом, и глаза его стали не просто горестными, но поистине трагическими.
      – Вот примерно та территория, которую мы выбрали для расположения наших частей. – И Полосухин обвёл карандашом соответствующее место на карте.
      «Территория» была выбрана с умом: по соседству с речкой, в дальней части леса.
      – Та-ак… – протянул Король.
      – А у нас к вам большая просьба, товарищи детдомовцы, – сказал Гриша. – Конечно, подготовку к военной игре надо вести в секрете, но скажу вам прямо: нам не хватит десятка флажков для сигнализации и десятка ружей. Нельзя ли и то и другое сделать в вашей мастерской? Мастерская школы, где сейчас находится наша база, в ремонте, и нам трудновато работать.
      – Как, Алексей Саввич, – спросил я, – осилим?
      – Осилим, я думаю… нас немного связывает ремонт школьной мебели и заказ колхоза имени Ленина, но надо поднажать…
      – Поднажмём! – решительно сказал Саня.
      – Я думаю, – снова заговорил Гриша, – нам надо будет встретиться через несколько дней, уточнить все подробности. А насчёт ружей, можно считать, договорились?
      – Договорились!
      – Сколько у нас до поезда?
      – Полтора часа.
      Гриша обвёл глазами моих и остановил взгляд на Сане:
      – Ну что же, может, покажете нам ваши владения?
      – А что… конечно… пожалуйста!
      Пионеры сорвались с места, словно воробьи, по которым выстрелили из рогатки. Непостижима была разница между плавным «досконально», «изучение местности» и азартным видом, с каким они выбежали из клуба и затормошили наших, требуя, чтобы им скорее показали всё-всё! Они выспрашивали о каждой мелочи, заглядывали во все закоулки, поистине «досконально» исследуя и наши мастерские, и парк, и дом, и гимнастический городок. Петька, конечно тоже сопровождавший их, ещё долго не мог опомниться после этого внезапного превращения. И вечером, когда мы собрались на совет детского дома, он только таращил глаза и всё повторял:
      – Ишь ты! Ишь какие… ка-акие они! А Генка-то… он у них сквозь землю видит!
      – А ведь верно, Семён Афанасьевич! – поддержал Сергей. – Они такие, ребята эти… Они только сперва задавались, а потом ничего. И понимают здорово, всё углядели, что и как. Геннадий этот у них… вот который речь говорил… Полосухин. Он здорово соображает!
      – Геннадий ничего, – подтвердил и Король. – А вот в очках… как его… Шурка, что ли? Этот ещё несмышлёный. Хохочет много. Если они таких маленьких наберут, так и играть мало интереса.
      – Вот это ты зря, – возразил Саня. – Ну что же, что хохочет. Ну, смешно было, как Ленька стал курами своими хвастать. И когда Володин с трапеции упал – тоже смешно. Несмышлёных и у нас хватает. А с таким Геннадием воевать – ой-ой-ой! Не заскучаешь.
      – Геннадий – это да, – немедленно согласился Король. – И Сенька тоже.
      Петька вдруг весь расцвёл:
      – Сеня и свистит же!
      – Верно, и свистит здорово. И песню эту… «Красный Веддинг». В общем, ребята хорошие.
      Даже Суржик вставил слово:
      – С ними ухо востро… У них вон карты какие… а у нас что – серость одна.
      Сергей обиделся:
      – Как это «серость»? Научимся тоже. Но только надо поднажать, а то проиграем так… потом позору не оберёшься.
      В этот вечер совет детского дома заседал допоздна, обсуждая план подготовки к будущему сражению. А назавтра с утра Король начал проводить этот план в жизнь. Он взялся за дело так страстно, с такой одержимостью, что всё вокруг него закипело и забурлило.
      После вечернего чая ребята поступали в распоряжение Короля. Я и раньше знал, что у него быстрый ум и живое воображение, но ни я и никто другой не ожидал от него такой неистощимой изобретательности. Выдумкам его не было конца.
      – Вот, – говорит Дмитрий, выстроив отряд (отныне взвод) Стеклова, – я от вас отворачиваюсь. Считаю до десяти. За это время прячьтесь кто куда.
      – В спальню можно? – пищит Лёня Петров.
      – В помещение нельзя, – категорически отвечает Король. – Ну!
      Он отворачивается, плотно закрывает глаза и начинает размеренно:
      – Раз… два…
      Лёня со всех ног бежит куда-то за курятник. Сергей, не теряя обычного спокойствия, беглым шагом скрывается в парке. Павлушка стоит растерянный и недоумевающий, потом расплывается в улыбке – ага, мол, придумал! – и карабкается на корявую, развилистую сосну. Остальные тоже находят себе убежища каждый по своему вкусу.
      – …девять… девять с половиной… десять!
      Король быстро поворачивается и, точно у него были глаза на затылке, тотчас бежит к курятнику. Вот он извлёк растерянного Леню и мчится в парк: хватает одного в кустах, другого за деревом, третьего в какой-то ямке. Он заглядывает за угол дома, за распахнутую дверь столовой, под террасу – и безошибочно вытаскивает оттуда ребят, как будто видел, куда и как прятался каждый. Прошли считанные минуты – а перед ним уже собрался весь стекловский отряд. Не хватает только одного… Но Король, утирая вспотевший лоб и даже не глядя вверх, с подчёркнутым безразличием предлагает:
      – Пашка, слезай! Да слезай, говорю, хватит тебе ворону разыгрывать!
      Сконфуженный Павлушка слезает с дерева. Коленки у него ободраны, ладони почернели от смолы.
      Но смех и галдёж тут же стихают, потому что Митька говорит с расстановкой:
      – Никудышная ваша маскировка, всё делаете по-глупому. Куда Ленька побежал – вот задача! Да её куры разгадали: они Леньку как завидят – сразу кудахчут. А вы в парк бежали – какой топот подняли! Как целый табун!
      – Да, а где время взять! – обиженной скороговоркой и, как всегда, пришепётывая от волнения, возражает Вася Лобов. – Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь-девять-десять – разве тут поспеешь по-настоящему спрятаться!
      – А по доске зачем скакал?
      – По какой ещё доске?
      – По такой! Когда через мостик шарахнул. Там одна доска хлопает, так ты по ней раза три протопал. Если так будет всё время, лучше эту самую игру и не начинать. Лучше сразу сядем в калошу и ботиком прикроемся… Ладно, берите лопаты – будем копать.
      – Чего копать?
      – Сергей, командуй им, пускай берут лопаты – и пошли в парк!
      В парке стекловский отряд вскапывает грядку шагов в тридцать. Ребята работают в поте лица: Король требует, чтобы грунт был разрыхлён до тонкости, как мука лучшего помола. Он копает вместе со всеми и остаётся глух к мольбам землекопов – объяснить, зачем всё это нужно.
      На другой день в урочный час Король собирает всех вокруг грядки и, потребовав полной тишины, проходит по ней из конца в конец.
      – Колышкин! Теперь ты. Но чтоб след в след! Осторожно!
      Под взглядами затаивших дыхание зрителей, балансируя так, словно он идёт над пропастью по узкой жёрдочке, Колышкин шагает по разрыхлённой земле, стараясь ступить точно в отпечатки королёвской ступни. Раза три он съезжает – а, казалось бы, что тут трудного?
      – Давай я! Давай я! – Петька не в силах дождаться – вот он сейчас покажет, как надо, он пройдёт след в след и даже не покачнётся!
      – Нет, – отрезает Король. – Остаётся отряд Колышкина. Остальные – стройся! На первый-второй рассчитайсь! Ряды вздвой! На-пра-во! В лес шагом… марш!
      В лесу он располагает часть ребят цепью вдоль дороги:
      – Вы охрана, понятно? Ваше дело сторожить. Смотрите в оба. Никого не пускайте в лес, понятно? А мы будем пробираться через вас. Мы должны собраться у речки, чтоб вы не заметили. Если больше половины проберётся, мы выиграли. Если больше половины задержите, мы проиграли. Отходим!
      Он никогда ни о чём не предупреждает заранее. Он всё объясняет в последнюю минуту, очень кратко, словно рубит, и все на лету его понимают.
      Он пробирается к речке невредимым; вскоре к нему подходит Жуков. Затем появляется Подсолнушкин. Через полчаса «охрана» приводит под конвоем всех остальных. Король спрашивает с презрением:
      – Кто из охраны поймал Ваську?
      – Я!
      – Как ты его поймал?
      – А чего? Он в полный рост шёл, прямо на меня.
      – Так. Санька, ты незамеченный?
      – Незамеченный.
      – Как шёл?
      – Полз.
      – Правильно. Подсолнух, как шёл?
      – Где ползком, где бочком.
      – Покажи!
      Подсолнушкин послушно сгибается и, раздвигая ветки, то ложась, то приподнимаясь, продвигается шагов на десять.
      Потом Король заставляет каждого часового и пойманного повторить сцену поимки, сопровождая каждое движение язвительными замечаниями:
      – Ну медведь, медведь и есть! Ты бы ещё запел, чтоб тебя слышнее было… Не ври, ничего ты не полз. Это вон Жуков полз, а ты очки втираешь.
      – А вот полз, а вот полз! – кричит Глебов.
      – А если полз, значит, всё под тобой трещало. Ванюшка, ты как его поймал?
      Ванюшка даёт исчерпывающее объяснение:
      – Ну как? Как… Очень просто: слышу, сопит…
      – Вот я и говорю: сопишь, кряхтишь. Шуму на весь лес. А ты дышать – и то забудь, понятно тебе?
      Я вспоминаю, как насторожённо, с недоверием и опаской отдавал распоряжения Репин, когда ему поручили привезти со станции ленинградские подарки. Он приказывал Жукову, Стеклову, почти уверенный, что они не подчинятся ему. Сейчас я не чувствую насторожённости в поведении Короля. Он, как и Репин, привык приказывать и совсем не привык подчиняться. Он тоже мог бы ждать, что старшие, самые крепкие, не пожелают повиноваться ему. Но теперь все так сплелось в один узел, что и не разберёшь. В отряде он, Король, подчиняется тому самому Подсолнушкину, который беспрекословно слушается его на спортивных занятиях. Оба они повинуются председателю совета Жукову, а Жуков без слова выполняет в отряде все требования Подсолнушкина и во время подготовки к игре – все приказания Короля. И все они обязаны подчиняться дежурному командиру – Колышкину ли, Суржику ли, а завтра Колышкин и Суржик будут послушно выполнять распоряжения нового дежурного командира – Стеклова или Володина.
      Все в детском доме зависят друг от друга. Каждый должен уметь и приказать товарищу и подчиниться ему. Подчинение и приказание встречаются всё чаще, переплетаются всё теснее, и Король уже не пробует на зуб ни Жукова, ни Стеклова. Он не тревожится, он знает: его послушаются. И он уже не может ответить своему командиру Подсолнушкину: «А ну тебя! Чего тебе ещё надо?»
      Не может – и дело с концом!
     
      32. КОНВЕРТ С ОШИБКАМИ
     
      …Ну, а занятия? Когда же Король будет заниматься?
      – Слушай, Дмитрий, а как насчёт ученья? Может, передадим подготовку к игре кому-нибудь другому? Многовато для тебя получается.
      – Нет, нет! Не многовато! Вот увидите, Семён Афанасьевич! Увидите, как будет!
      И мы увидели.
      Начать с того, что у Короля недюжинные способности организатора. Вот, например, Володин – тот влезает в каждую мелочь отрядной жизни, за всё берётся, всем помогает – и подчас не успевает сделать главное, хоть и занят своими командирскими обязанностями с утра до ночи. Я часто сталкивался с этим: человек боится довериться кому-либо и всё старается сделать сам. У Короля другая ухватка.
      В первые дни Король был с ребятами неотлучно, а потом стал оставлять взводы на попечение командиров. Нагрянет неожиданно к Подсолнушкину, наведёт порядок («Почему не учишь ползать? Так и будете ходить в полный рост?») и – к Володину, от него к Стеклову, Колышкину… Если первую неделю он почти всё время от обеда до чая проводил в тренировке, то уже на вторую неделю дело пошло само. Король только не забывал зайти посмотреть, показать что-нибудь новое, проверить, как усвоено то, чем занимались в прошлый раз («Нет, ходить след в след не умеете – вон натоптали, как стадо прошло! И прячетесь плохо!»), а всё своё свободное время до минуты стал отдавать ученью.
      Софья Михайловна и Екатерина Ивановна занимались каждая со своей группой ребят. На занятия у нас было отведено четыре часа – после завтрака до мастерских и после вечернего чая до ужина. Но никто не вкладывал в это столько страсти, столько неистовой горячности, как Король. Прежде я не знал, что он фанатик, но он именно фанатик и если уж принял решение, то, видно, не отступит, хоть режь его. И вот он встаёт в шесть часов утра и садится за книгу. Урезонить его невозможно.
      – А если я не могу спать? Если у меня бессонница? Я должен лежать, вылупив глаза?
      Снова и снова он повторяет:
      – Эх, вот бы Плетнёв пришёл сейчас! Вместе бы засели. Он башковитый. Как думаете, Семён Афанасьевич, придёт он?
      – Я мало знаю его. А ты как думаешь?
      – Должен прийти. Ну куда он без нас? К осени придёт непременно.
      Екатерина Ивановна говорила, что арифметика у Короля идёт хорошо, легко, но писал он вопиюще неграмотно. Тут непонятно было даже, за что браться – каждая страница, написанная Королём под диктовку, представляла собою невообразимую кашу, где предлоги сливались с существительными, отрицания – с глаголами, слова принимали самую неожиданную и бессмысленную форму; иной раз и не узнать было, что это за слово такое.
      Понятно, что занятий с Екатериной Ивановной не хватало – и Король стал ловить каждого, у кого выдавалась свободная минута.
      – Галина Константиновна, вы сейчас чего будете делать?.. Да, подиктовать. Вот отсюда, Екатерина Ивановна сказала.
      И, забегая домой или сидя в кабинете, я слышал негромкий голос Гали. произносящий размеренно, отчётливо:
      – «Шила в мешке не утаишь. Мышь, не ешь крупу».
      Иногда я видел Короля и Стеклова вдвоём: один диктует другому или оба выполняют упражнения по грамматике: проверяют слово со всех сторон, переворачивают его на все лады, чтобы вместо точек правильно вписать пропущенную букву. Но Стеклов занимался совсем иначе: он не стукал себя со злостью ладонью по лбу, а то и кулаком по макушке, как делал Король, не ругал себя вслух ослом и тупой башкой. Самое большее – он закусывал губу и хмурился. Упирался подбородком в кулаки, сидел молча, сосредоточенно глядя в тетрадь, потом всё так же молча, не высказывая вслух своих соображений («Нашёл! Вот чёрт его дери!»), как это делал Король, вписывал в тетрадь решение.
      На предложение Короля вместе догонять пятую группу он сказал:
      – Не буду я гнать. Не хочу. Куда гожусь, там и буду учиться.
      Король поносил его нещадно, обзывал и ослом и дубиной, и всё это с жаром, с истинной злостью.
      – Да тебе-то что? – удивлялись ребята. – Не хочет – ну и не надо, тебе какое дело?
      Но Король не унимался. Не знаю, какие доводы, кроме брани, он пускал в ход. Правда, однажды я услышал из окна, как он гневно сказал Стеклову: «Хороший ты товарищ после этого!», но, может быть, тогда речь у них шла и не о том. Знаю одно: на занятия к Екатерине Ивановне стал ходить и Сергей.
      – Любопытно, очень любопытно, – сказала мне несколько дней спустя Екатерина Ивановна. – Королёв очень смышлёный мальчик, но невероятная горячка. Получит задачу – и скорей начинает наугад перемножать, делить, складывать, вычитать… И опомнится только в том случае, если у него, скажем, не делится без остатка, получается пять человек и три четверти или ещё какая-нибудь явная чепуха. А так ему море по колено. Стеклов – совсем другой. Он начинает с анализа – и идёт шаг за шагом, твёрдо, толково. Он немножко тяжелодум, но в конце концов почти никогда не ошибается.
      Бывало Король приходил ко мне вечером:
      – Семён Афанасьевич, можно я тут у вас посижу?
      – Сиди.
      Он пристраивался за соседним столом и углублённо писал что-то; иногда он открывал пухлый, до отказа набитый конверт и вытаскивал какие-то бумажные квадратики.
      – Что у тебя там? – полюбопытствовал я.
      – Это? Конверт с ошибками.
      – Ну да. Вот я напишу слово неправильно – Екатерина Ивановна велит его переписать как следует и положить в конверт. Видите, сколько набралось? Всё больше безударные гласные. Ведь есть такие, что и не проверишь. Небеса, например.
      – А небо? Небесный?
      Король поражён моей сообразительностью:
      – Ишь ты, верно! Ну, а вот собака – собаку ведь не проверишь? Я её кладу в конверт. Потом Екатерина Ивановна диктует и непременно опять вставит эту собаку… ну, это слово, где была ошибка. Если я его напишу правильно – могу из конверта вынуть. А если обратно ошибусь, пускай там лежит. Я на этой собаке прямо покой потерял! Вот смотрю, вот вижу: со-ба-ка. А пишу – и обратно ошибку сажаю. Почему такое, Семён Афанасьевич? Всё запоминаю: и реки, и горы, и города – ну, всё! А тут – хоть тресни!..
      А меня озадачивает другое: ведь он большой парень, ему скоро четырнадцать. Почему он так носится с этим конвертом, так бережно перебирает и раскладывает бумажные квадратики? В этом есть что-то от игры, так малышей учат грамоте по разрезной азбуке. Но Король… Да полно, он ли снисходительно сказал мне совсем ещё недавно: «Екатерина Ивановна – для маленьких»?
     
      33. ХОРОШИЕ НОВОСТИ
     
      В одно прекрасное утро Жуков, Коробочкин и Разумов предстают перед нами в таких наглаженных трусах и рубашках, в таких начищенных башмаках и так гладко причёсанные, что можно ослепнуть: они сейчас повезут в Ленинград деревянные ружья и флажки для сигнализации, которые мы изготовили в наших мастерских.
      – Они нам подарки – вот и мы им подарки, – философствует Петька.
      Интонация у него какая-то неопределённая, но все мы отлично понимаем, в чём дело: ему до смерти хочется тоже поехать, так хочется, что и не сказать словами! Жуков – руководитель экспедиции – поглядывает на него искоса.
      – Семён Афанасьевич! Может, и Петьку прихватить? Всё-таки флажки потащит…
      – Если он Подсолнушкину не нужен, пожалуй прихватывай.
      – Поди спросись!
      И вот уже вихрем сдуло Петьку. И вот он уже несётся обратно, и лицо его сияет, как начищенный медный таз.
      – Можно! Отпустил Подсолнушкин!
      Мы в последний раз окидываем своих представителей критическим взором. Я мог бы поклясться, что все они похорошели за последнее время. Не те лица, что прежде. Не то выражение глаз. Не та осанка. Всё не то! Или ежиха говорит ежонку «мой гладенький», а ворона воронёнку – «мой беленький»? Кажется мне это или в самом деле так изменились ребята?
      – Поглядите там всё получше, – наставляет Король. – Как готовятся. Особенно насчёт карт. Когда выезжают, спросите. Встретим.
      Жуков деловито оглядывает ребят и ящики:
      – Всё! Поехали!
      …Возвращаются они с ворохом новостей. Подробно рассказывают о том, как готовятся ленинградцы. Передают большущее спасибо от Гриши Лучинкина и всех пионеров за подарки («Так и велели передать: большущее спасибо!»).
      Но главное не это. Оказалось, в тот самый час, когда мои ребята были у Гриши в Городском бюро юных пионеров, пришло известие о том, что в Ленинград приехали дети безработных из Германии, Франции, Дании – словом, «из буржуйских стран», как объяснил Петька. Я уже знал из «Ленинских искр», что они приедут и будут отдыхать в пионерских лагерях под Ленинградом. Жуков, Разумов, Коробочкин и Петька оказались при том, как в бюро – к слову пришлось – советовались, кто из детей куда поедет: кто с базой завода «Электросила» на станцию Песочная, кто на Сиверскую, кто в Сестрорецк.
      Жуков и Коробочкин рассказывают, то и дело поправляя и дополняя друг друга:
      – Мы сидим, молчим – вроде бы как посторонние, нас не спрашивают. А Петька слушал-слушал да как вскинется: «А к нам? – говорит. – К нам приедут?» Лучинкин ему: «У вас пока нет пионерского отряда». А Петька: «Так мы что, хуже буржуев?» Они все засмеялись, а потом товарищ Лучинкин говорит своим… ну, тем, кто там к нему пришёл: «У них (это у нас, значит) хорошая обстановка. И дисциплина. Предлагаю подумать». И потом нам говорит: «Езжайте, – говорит, – ребята, а мы тут подумаем и вам сообщим».
      На лице у Петьки – смесь гордости и испуга. Кажется, он сейчас и сам с трудом верит, что он так храбро разговаривал там, в Ленинграде, и не где-нибудь, а в бюро пионеров.
      – Как думаете, Семён Афанасьевич, пришлют к нам? – спрашивает Король.
      – Думаю, могут прислать. Если пришлют, очень хорошо. Только надо помнить: этим ребятам нужен большой отдых. В Германии сейчас трудно. А они к тому же дети безработных. Значит, и холодали и голодали.
      – А говорить-то с ними как? – озабоченно спрашивает Коробочкин.
      – Если француз или немец – не беда. Софья Михайловна знает немецкий, Галина Константиновна – французский.
      – Чудно! – вздыхает кто-то.
      – Что ж чудного? Вот с осени и вы начнёте учить немецкий.
      – У-у! Я учил, было дело! – смеётся Коробочкин. – Вас ист дас – тинтенфас! Ничего не получится!
      – Я немного знаю немецкий, – говорит вдруг Репин.
      Король смотрит на него ненавидящими глазами, с презрением, с отвращением, словно перед ним и не человек даже.
      – Ты! Ты им такого наговоришь…
      И, весь потемнев, поворачивается и уходит.
      – Это очень важно, Андрей, – спокойно говорит Софья Михайловна. – Если ты только не позабыл. Язык забывается очень быстро.
      – Я с детства… нет, я хорошо помню. Я от нечего делать себя проверял много раз, – так же спокойно, словно здесь и не было никакого Короля, отвечает Андрей.
     
      34. КУКША – ПТИЦА СУХОПУТНАЯ
     
      Что ни день, то новости.
      Пришла телеграмма от Лучинкина: если мы не возражаем, то двое детей из Германии пробудут у нас около месяца. Надо бы запросить отдел народного образования, но мы тут же, ещё не спрашивая, не раздумывая, дали ответную телеграмму: конечно, не возражаем! Рады! Ждём! Встретим!
      А на другой день мы чуть свет отправились в лес – разведчики, Король и я.
      Миновали парк, берёзовую рощу. Потом пересекли просёлочную дорогу – и вот он, лес! Берёза здесь мешалась с осиной, изредка среди них высилась огромная гладкоствольная сосна, и надо было запрокинуть голову, чтоб увидеть далеко над собой, в ясном синем небе, её широкую крону. Лес был весь серебристый, сквозной и лёгкий.
      Шли, молчали. Похрустывал сухой сучок под ногой, дышала листва. Ночью прошёл дождь, и земля, травы, кусты – всё пахло щедро и радостно.
      – Земляника! – почему-то шёпотом сказал кто-то.
      И мы принялись шарить в прохладной, непросохшей траве.
      – Ну, хватит. Теперь глядите в оба! – грозно говорит Король. – Про всё спрошу!
      Петька ещё шире всегдашнего раскрывает глаза, словно так он больше увидит и запомнит. В руках у разведчиков по маленькому блокноту и карандашу, но это больше так, для порядка, – глаза их записывают лучше, чем руки.
      И вдруг в просторной лесной тишине мы услышали голос – кто-то шёл за деревьями и громко говорил:
      Мы остановились, переглянулись. А голос всё говорил:
      Он рассказывал нам о том, что было вокруг нас в эту минуту, – о солнце, о зелени листвы, о синеве неба…
      – Эй! – крикнул Король.
      – Э-гей! – охотно откликнулся голос и умолк выжидая.
      Мы сделали ещё с десяток шагов и увидели среди стволов человека, шедшего навстречу.
      Он был очень высок. Седые волосы, большой – куполом – лоб. Густосиние глаза, – прежде я думал, что глаза такой густой синевы бывают только у детей. Усы тоже седые, но не прямой чертой над губами, а как-то немного наискосок. Это придавало его лицу неожиданно лукавое, почти озорное выражение. Такое у человека лицо, что хоть он и весь седой, а стариком его не назовёшь. На нём куртка и высокие сапоги, а из кармана выглядывает книга. Кто такой? Лесничий, может быть? По правую руку от него, не отставая и не забегая вперёд, важно выступал огромный пёс – овчарка, но не чистокровная и от этого ещё больше похожая на волка. Пёс строго посмотрел на нас и даже не залаял от важности, а только насторожил острые уши и показал клыки.
      – Ух, како-ой! – воскликнул Петька и даже отступил на шаг. Неизвестно, чего тут было больше – восхищения или испуга.
      – Доброе утро! – сказал незнакомец.
      – Здравствуйте! – не в лад ответили мы.
      – Экая прелесть в лесу! – продолжал он доброжелательно. – Теплынь! А птицы-то заливаются!.. Тсс!.. Послушайте… Скажите, – продолжал он полушёпотом, наклоняясь к Разумову, – это какая птица голос подаёт? Вот, слышите – будто трещит кто-то?
      Разумов – коренной горожанин – смущённо помотал головой.
      – Неужели не знаете? А вы? А вы? Как же это так! – укоризненно обратился он ко мне.
      Птица протрещала ещё раз, и я, не выдержав, сказал:
      – Сойка!
      – А они-то, они-то у вас почему не знают? А это кто? Тоже не знаете? Как же это можно иволги не знать?
      – Нам не до этого, – решительно сказал Король, которому, видно, надоела эта птичья канитель.
      – А зачем вы пришли в лес, молодой человек? Могу ли я узнать?
      – Мы готовимся к военной игре, – независимо ответил молодой человек.
      Незнакомец даже приостановился:
      – Но в таком случае вы должны знать лес, как свои пять пальцев!
      – А птицы-то мне на что?
      – Вы его куда хотите заведите, он отовсюду придёт, хоть с завязанными глазами, – вступился Разумов.
      – А вы согласны? – живо спросил незнакомец, наклоняясь к Королю.
      – Чего это? – переспросил Король, несколько ошеломлённый обращением на «вы».
      – Да вот, если вы согласны, я отведу вас… на некоторое расстояние отсюда… Нет, глаза завязывать не будем. И попробуйте найти дорогу назад. Вы разрешите? – обратился он ко мне.
      – Если Королёв хочет. Можно ли было отказаться?
      – Ладно! – сказал Король.
      – Заметьте время, – продолжал незнакомец. – Если он поведёт меня обратно по прямой, мы вернёмся через четверть часа. Пойдёмте! Идём, Чок.
      По каким-то неуловимым признакам, по особенной свободе и лёгкости движении, по уверенному взгляду видно было, что в лесу он как дома и ему здесь знакомо всё – каждое дерево, каждый куст и каждая тропинка. Пёс неторопливо побежал следом. Мы уселись на траву и принялись ждать.
      – Семён Афанасьевич, а это кто? Он кто будет? Лесник? Нет, не похоже – стихи читает…
      Ребята были взбудоражены: всё-таки приключение. И правда, кто такой? Чем занимается? Почему так рано в лесу? Вот интересно – ничего не зная о человеке, догадаться, кто он на земле.
      Разумов и Петька кружили вдвоём, шаря в траве, и потом приносили в ладонях землянику, ещё чуть розовую с одного бока, но с другого уже совсем румяную, спелую.
      – Ешьте, Семён Афанасьевич!
      – Ешьте сами. Я не хуже вашего умею искать, со мной вам, пожалуй, трудно тягаться… Гм!.. Где же наш Король? Пора бы уж ему…
      – А вдруг его завёл… этот?
      – Ты скажешь, Володька! Король сам кого хочешь заведёт.
      – Так где же они?
      Прошли условленные четверть часа, потом ещё десять минут. Не то чтобы мы волновались, а всё-таки… где же они? Мы примолкли. И вдруг за кустами послышался голос нашего нового знакомца:
      – Мох обычно растёт с северной стороны дерева либо с северо-восточной – вы не замечали? А муравейник непременно с южной стороны расположен. Такие вещи тоже надо знать… А вот и мы! Получайте вашего питомца. Прекрасная интуиция, превосходная зрительная память, но читать по лесной книге не умеет.
      Король был весь в поту, его спутник – весел и бодр и, казалось, нисколько не устал.
      – Покружили, – произнёс Король, утирая лоб. – Чуть было не запутался. Владимир Михайлович так завёл, что только держись.
      – Вы искали дорогу лучше, чем я думал. Но вы берёте зрительной памятью. А ведь бывает так, что глазу не за что уцепиться… Ну-ка, посидим немного. Вот и Чок устал. Ему, правда, простительно – стар, вон и морда седеет.
      Владимир Михайлович опустился на траву, потянув за собой Короля, широко, по-хозяйски повёл рукой, предлагая и нам всем снова сесть. Чок, из вежливости махнув раза два хвостом, тоже прилёг, вытянул передние лапы. В шерсти пса на умной морде и правда блестели серебряные волоски, и глаза были мудрые, много повидавшие. Да, он устал: пасть приоткрылась, розовый язык так и ходил в такт тяжёлому, шумному дыханию.
      – Лес не загадка, – заговорил Владимир Михайлович неторопливо, – в лесу всегда найдёшь и север и юг – по муравейникам, по птичьим гнёздам. А вот есть на Урале такое озеро – Сарыпуль. Часами идёшь от берега – и все вода по колено, ну чуть повыше или пониже, и насколько хватает глаз, на десятки километров, – всё одно и то же, одно и то же. И пришлось мне однажды прочитать об этом озере любопытную историю. Знаете вы такого писателя – Виталия Бианки? Так вот он рассказывает: шёл один человек по этому озеру – охотился на уток – и, на беду, потерял компас. Посмотрел на небо, а солнца нет, даже и не понять, где оно. То ли туман от воды поднялся, то ли горели леса, а только всё затянуло такой, знаете, мутью, мглой – и солнца не было видно. Ну, думает, пойду за птицами… А почему за птицами, как вы полагаете?
      Ребята молчали и только глядели рассказчику в рот: говори, мол, скорее! Владимир Михайлович усмехнулся:
      – А причина простая. Осень. А осенью птицы летят с севера на юг. Пошёл он. А берега всё нет и нет. Стало не по себе: так и погибнуть недолго. Не помогли птицы, не показали юга, потому что летят они не точно по прямой, делают зигзаги, повороты. И вот тут спасла его другая птица – кукша: она показала ему берег. Помните, как Колумб повёл свой корабль за стаей попугаев?
      Ребята молчали, и Владимир Михайлович, правильно истолковав их молчание, не стал затягивать неловкую паузу:
      – Вы помните, он уж было хотел повернуть обратно в Испанию. Он потерял ориентировку, экипаж бунтовал, и Колумб пришёл в отчаяние, не зная, где находится и куда плыть дальше. И тут-то он увидел попугаев – и тотчас же, не колеблясь, повёл корабль за ними, потому что попугай птица лесная и должен был лететь к суше. Ну вот, то же самое и с кукшей: кукша – птица сухопутная, на озере ей делать нечего. Утки, казарки – другое дело, тех вода кормит. А кукша летит к берегу. Вот охотник и пошёл за ней – и вышел на сушу.
      Владимир Михайлович замолчал и прислушался:
      – А вот синичка голос подала, слышите? Лес звенел птичьими голосами. Наш новый знакомый различал в этом хоре каждый звук, и видно было, что это доставляет ему истинное наслаждение.
      – Если я о чем жалею, так о том, что не знаю птичьего языка. Знаю лес с детства, а разговаривать по-птичьи не умею.
      Я посмотрел на него – он говорил без улыбки, всерьёз.
      – Мне Митя рассказал (мы даже не сразу сообразили, кто это Митя), что вы готовитесь к военной игре. Думаю, я могу быть вам полезен. У меня есть хорошая, подробная карта района – зайдите ко мне, возьмите. Я сюда не заглядывал последний год, а то давно бы познакомился с вами.
      – Вы живёте у станции?
      – По ту сторону железной дороги, совсем недалеко.
      Мальчишки смотрели на него с откровенным любопытством, а Король – почти набожно. Ничто не внушает ребятам уважения более глубокого, симпатии более живой и искренней, чем человек знающий, умеющий, если это знание и умение щедры.
      Владимир Михайлович ещё долго ходил с нами по лесу, как по своим владениям, рассказывал о птицах, деревьях, цветах, о повадках лесного зверья и охотничьих приметах и сам касался цветов рукой так легко и бережно, словно это были живые бабочки. Заодно так же просто и с интересом расспрашивал: с кем играем, скоро ли приедут ленинградцы, знаем ли мы уже, где они разобьют свой лагерь. Ребята отвечали наперебой, с явным удовольствием: приятно, когда тебя так хорошо, так дружелюбно слушают!
      – А штабную палатку я на вашем месте поставил бы вот тут: посмотрите, как славно!
      Мы остановились. Здесь в самом деле было славно. Две старые, раскидистые берёзы наклонились друг к другу, и ветви их сплелись, образуя высокий зелёный шатёр. Кругом разросся густой орешник, среди него там и тут звенели беспокойной листвой тонкие молодые осинки; зеленоватую кору их пятнал ярко-жёлтый кружевной лишайник, вспыхивающий, как золото, в солнечном луче.
      В высокой траве шла какая-то своя, еле слышная жизнь: прополз зелёный жучок, сгибая травинку, что-то – должно быть, ящерица – юркнуло в заросль погуще, и на этом месте в зелени словно маленькая волна плеснула. Большие голубые колокольчики поднимались нам до колен; один вдруг сильно качнулся и загудел неожиданным басовым звоном – из него, пятясь, выбрался неуклюжий, как медведь, мохнатый шмелина и тяжело полетел восвояси, а колокольчик ещё долго раскачивался на высоком стебле…
      Было так красиво и так хорошо, что мальчишки совсем застыли – и опять настала тишина, какая бывает только в сердце леса, вдали от человеческого жилья.
      вполголоса произнёс Владимир Михайлович. Я посмотрел на ребят. Словно отсвет прекрасных стихов прошёл по всем лицам. Кто-то глубоко вздохнул. Король загляделся куда-то в чащу, и в его янтарных глазах я не увидел ни озорства, ни лукавства.
     
      35. УНИВЕРСИТЕТ НА ДОМУ
     
      На другое же утро мы – Король и я – отправились к Владимиру Михайловичу. Не было ещё и девяти, когда мы подошли к деревянному домику под железной кровлей. Дом был обнесён решёткой; в одном месте она полукольцом выступала вперёд, вплотную охватывая два дерева. Два огромных вяза росли здесь, тесно прижавшись стволами, сплетя и спутав ветви, словно обнявшись, и листва их смешалась. Палисадник зарос высокой травой, кустами сирени и акации. На круглой клумбе перед небольшой застеклённой террасой не было никаких садовых цветов – в той же высокой траве пёстро и ярко цвели маки, ромашки, васильки. Окна в доме были распахнуты настежь. Из одного выглянула немолодая женщина в тёмном платье.
      – Сейчас, – сказала она без удивления и пошла открыть нам дверь. – Владимира Михайловича? Войдите. Он велел подождать, сейчас будет.
      Она ввела нас в большую комнату с довольно высоким для деревенского дома потолком. Все стены от пола до потолка были уставлены книжными полками.
      – Ух ты, сколько книг! – вырвалось у Короля.
      – Да-а, брат…
      Я никогда раньше не пробовал представить себе человека, определить, кто он и чем занимается, ещё не зная его, только по его комнате, вещам, книгам. Кто же наш новый знакомый? На стене висят теннисная ракетка и хоккейные клюшки… Спортсмен, может быть? На столе – полевой бинокль… Военный? Вот шахматная доска, вот на полке десятка два книг по теории шахматной игры.
      Заглядываем в стёкла книжных шкафов. Книги, книги по математике, по искусству – о театре, о живописи, о музыке. И без счёта книг по географии: записки и жизнеописания великих землепроходцев, исследователей «белых пятен», летописи славных открытий, описания путешествий… Нет, здесь, несомненно, живёт географ, путешественник. На единственной не заставленной книгами стене – между окон – множество фотографий. Вот снимок: тёмная щетина хвои, колючие лапчатые ветви тянутся к нам, можно даже различить мохнатые кедры, высокие пихты и мрачные ели. Непроходимая таёжная глушь, только металлическая полоска реки прорезает её. А рядом ещё и ещё снимки: резкие контрасты света и тени, какие я видел только в Ялте, когда мы ездили туда с коммуной; неспокойное море, волна разбивается о прибрежные скалы и высоко взлетает пена. Вот большой парк – лавры, олеандры, огромные чаши белых цветов раскрываются в тёмной листве магнолий. А вот горные вершины, крутые откосы, вот срывается в пропасть бешеный поток, увлекая с собою груды камней… И на многих снимках мы с Королём видим одну и ту же фигуру путника, то же лицо: на одних фотографиях оно ещё совсем молодое, на других – постарше; вот уж заметно светлее тронутые сединой волосы над высоким лбом, отчётливее морщины. Но смотрят на нас всё те же пристальные, пытливые глаза.
      – Это всё он? Владимир Михайлович? – почему-то шёпотом спрашивает Король.
      И вдруг я замечаю на письменном столе невысокую стопку ученических тетрадей. «Тетрадь по математике Дианиной Татьяны», – читаю я. Учитель? Неужели учитель? И, словно в ответ, я вижу большой кожаный портфель, уже изрядно потёртый, и на металлической пластинке надпись: «Дорогому Владимиру Михайловичу Заозерскому от учеников 7-й группы „А“.
      Наверно, человек, нежданно-негаданно наткнувшийся на сказочный клад, чувствует себя именно так. Меня даже в жар бросило. Учитель! Вот удача!
      – Митька, да ведь он учитель! – сказал я.
      И по тому, каким взглядом ответил мне Король, было ясно, что и он понимает значение этого открытия.
      В эту минуту отворилась дверь – я шагнул к ней:
      – Владимир Михайлович! С осени школа… конечно, у вас старшие, а у нас только ещё пятые… но только вы непременно… Непременно!..
      Я говорил бестолково, но я знал: помру, а не уйду отсюда, не добившись его согласия! Наш дом без него? Этого уже нельзя себе представить! Ведь это ясней ясного: нам не хватало именно Владимира Михайловича, именно такого человека нам и надо!
      – Погодите, погодите, что это вы… – Он был ошеломлён моим натиском. – Я ведь уже, в сущности, не работаю в школе. Хотел только одну свою группу довести – им последний год остался. Глаза совсем отказывают…
      – Владимир Михайлович, вот вы увидите ребят… и тогда вы сами скажете!
      – Пойдёмте сейчас к нам! – пришёл на выручку Король. – Давайте карту, какую обещали, и пойдём – отсюда недалеко!
      Он, видно, понял, что мы одержимые, и – лёгкий на подъём человек, – ни слова больше не говоря, взял свёрнутую в трубку карту и двинулся к двери: ведите, мол!
      – Анна Сергеевна, – сказал он в сенях женщине, которая нас впустила, – я ухожу. Вернусь… гм… к обеду постараюсь!
      Анна Сергеевна посмотрела на нас весьма неодобрительно.
      – Уж вы, пожалуйста, не опаздывайте, Владимир Михайлович!
      – Да, да, постараюсь! – ответил он и вдруг заговорщически подмигнул нам с Королём.
      Лежавший у крыльца Чок неспешно поднялся, вопросительно поглядел на нас. Владимир Михайлович кивнул. Пёс встряхнулся и зашагал, по своему обыкновению, рядом.
      И всю дорогу до Берёзовой поляны Король, не умолкая ни на минуту, рассказывал Владимиру Михайловичу обо всём без разбору – о ребятах, баскетболе, пинг-понге, о быке Тимофее и даже о Ленькиных курах и цыплятах.
      Я не знал тогда, сколько лет Владимиру Михайловичу. Он был ровесником и мне, и Королю, и Петьке, и даже Леночке с Костиком. Он был и взрослый, и юноша, и ребёнок – он был человеком, который способен понять каждого, увлечься и загореться заодно с каждым. И очень скоро мы уже не помнили и не представляли себе своего дома без него.
      Он знал необъятно много и делился своим богатством охотно и радостно, на каждом шагу.
      Он был неутомимый ходок и со студенческих лет исколесил с дорожным мешком за плечами многие сотни километров. Ему был знаком каждый перевал, каждая тропа на Кавказе, он побывал на Тянь-Шане, на Алтае, плавал по Вятке и Юрезани, по Уфе и Белой – на лодках, на плотах. Он бродил по таёжной сибирской глухомани и по тундре. Однажды в Сибири, в тайге, он переходил по хрупкому мостику, перекинутому через реку Ману, и мост проломился под ним. Он упал в поток, где брёвна строевого леса вертело, как щепочки. Казалось, это верная гибель…
      – Но, как видите, выбрался…
      Он удивительно рассказывал. Для него время не таяло и не выцветало. Он помнил не только умом, но и сердцем, не только событие, но и ощущение, не только города, здания, но многих и многих людей, которые встречались на его пути. Говоря ребятам о стране, о крае, где он побывал, он непременно рассказывал историю этой земли, путь её народа из глубины веков в сегодняшний день. Давно умершие люди вставали в его рассказах как живые – казалось, он сам когда-то беседовал с ними запросто, за чашкой чая. Он гордился ими или спорил с ними, укорял, высмеивал.
      – Алексей Саввич, – спросил он как-то, – какая из женщин греческой мифологии вам больше всего по душе?.. Гера? Ах, да будет вам! Этакий вздорный, мстительный характер! Никогда не поверю, чтоб она могла вам понравиться…
      Присутствовавший при этом Жуков ни на миг не усомнился, что речь идёт о живом человеке.
      – Семён Афанасьевич, а кто такая эта… Гера, которую Владимир Михайлович ругал? – спросил он меня немного погодя и был несказанно удивлён моим смехом и тем, что Гера оказалась не какая-нибудь мало симпатичная соседка или нелюбимая тётушка Владимира Михайловича, а богиня, которой поклонялись греки две тысячи лет назад.
      Коренной питерец, Владимир Михайлович знал родной город, как собственный дом. Тут ему был знаком поистине каждый камень, каждая улица, её облик и нрав, каждое здание и его история.
      – Повезу ребят в Ленинград, походим! Вы ведь не будете возражать? – говорил он, и по этим словам, по тону их ясно было: ему просто невмоготу владеть чем-то самому, в одиночку, ему необходимо давать и делиться.
      Ещё бы я возражал!
      Есть люди, которые очень много знают, Кажется, нет такой области знания, в которой они не чувствовали бы себя как рыба в воде. Им известно, сколько километров в реке Миссисипи и сколько – от Земли до планеты Нептун и почему у собак холодные носы. Играя в викторину, такие люди набирают очков больше всех. Но я никогда не мог понять, к чему это, зачем. Такие знания не светят и не греют, они почему-то радуют их обладателя, даже составляют его гордость, но только надоедают его слушателям. А вот с Владимиром Михайловичем было совсем иначе. Когда он видел, что кому-нибудь неизвестно что-нибудь известное ему самому, он, должно быть, мысленно потирал руки и думал: «Вот сейчас я тебе всё объясню! Сейчас ты сам увидишь, как это интересно!»
      Я убеждён, что, слушая Владимира Михайловича, и ребята начинали понимать: знать не только полезно, живое знание – это счастье. Ты видишь то, что не всякий заметит, и ещё другому можешь показать. Твоё зрение утроилось, утроился слух, ты – как сказочное существо, у которого много глаз, ушей, рук, ты богатырь: всё тебе ведомо, и ты всё можешь!
      Гуляя с ребятами, Владимир Михайлович всегда читал им какие-нибудь стихи. Однажды он прочёл «Люблю грозу в начале мая». Я вспомнил – по программе для третьей группы полагалось «проходить» это стихотворение без последних четырёх строк. Но Владимир Михайлович, разумеется, и не подумал обрывать Тютчева:
      Мои ребята пока что не знали ни Гебы, ни Зевса, ни его орла, но они слушали, как слушают мелодию, как слушают музыку. Глядя на них, я впервые понял, что от настоящих стихов может кружиться голова, даже если и не всякое слово ты в этих стихах понимаешь.
      Владимир Михайлович жил в наших местах уже давно – лет десять. Он переехал сюда из Ленинграда, когда тяжело заболела жена (здесь он её потом и схоронил), и стал преподавать в местной школе. Он сам с помощью соседа – мужа Анны Сергеевны, которая и теперь вела у него хозяйство, – построил свой дом, сам посадил вокруг берёзы и клёны, сирень и акацию. Он показал мне старые фотографии. На одной – только что построенный дом; я узнал террасу и окно его комнаты. А вокруг – голо, ни куста, ни листа, только на краю пустой площадки перед домом – два знакомых обнявшихся вяза. А на другом снимке, сделанном ровно через год, я увидел тот же самый угол дома, окно и террасу, и вокруг – буйную зелень!
      – Когда в прошлом году я ездил в Крым лечиться, – рассказывал Владимир Михайлович, – я думал, цветы мои посохнут, пропадут. Ан нет! Окрестные ребятишки приходили, поливали. Я приехал и нашёл всё не хуже, чем оставил.
      И снова, как вначале, когда в детский дом пришли мои друзья и помощники Алексей Саввич и Екатерина Ивановна, я по утрам просыпался с ощущением: что такое хорошее у нас? А, Владимир Михайлович! Я знал, что он для нас – счастливейшая находка. Где-то я читал однажды и выписал на память: «Душе моей, ещё не как следует окрепшей для жизненного дела, нужна близость прекрасных людей, чтобы самой от них похорошеть». Я видел и знал: около наших ребят есть люди, которые помогают им хорошеть душевно.
      А ко всему Владимир Михайлович был и географ и математик. С картой нашего района он познакомил всех ребят, больших и малых. Потом обучил старших измерять расстояния по плану и по карте. Они узнали про масштаб числовой и линейный. Научились переводить один масштаб в другой. Ни один день у нас не проходил даром. Ребята и не догадывались, что каждый день был подготовкой не только к сражению с ленинградскими пионерами, но и к первому сентября, когда все они сядут за парту.
      «Владимир Михайлович рассказывает!» – говорил кто-нибудь в свободный час, и все сбегались туда, где был Владимир Михайлович.
      А рассказывал он так, словно все эти вчерашние беспризорники и «трудные дети» – ровня ему, его сверстники и товарищи. Король ходил за ним по пятам, совсем как Чок, тоже ставший всеобщим любимцем у нас (только к Чоку, пожалуй, относились более почтительно, менее простодушно-доверчиво, чем к его хозяину: он был строгий и фамильярностей не терпел ни от кого, кроме разве Костика). И нередко, встречая взгляд Короля в такие минуты, когда Владимир Михайлович рассказывал что-нибудь в кругу ребят, я читал в этих вспыхивающих золотыми искрами весёлых глазах: «Ай да мы! Такое для нашего дома раздобыли!»
      Мы больше не возвращались к разговору о том, что с осени Владимир Михайлович будет преподавать у нас. Но он, должно быть, и сам понимал уже, что иначе невозможно. Он приходил к нам часто, обычно часам к пяти, и уходил под вечер, всегда в сопровождении троих-четверых ребят. Они провожали его по очереди: это было большим удовольствием, которое, по справедливости, должно было доставаться на долю каждого.
      – Смотрите, – говорил Владимир Михайлович, поднимая голову к звёздному небу, – вот созвездие Лебедя… Нет, вы не там ищете – вот, правее… видите? Запомните: разведчику, путешественнику нужно знать небо наизусть. Ладно, погодите – завтра покажу вам всем, если только небо будет чистое…
      «Наш университет на дому», – называл его Алексей Саввич.
     
      36. ГАНС И ЭРВИН
     
      За ребятами из Германии мы просили поехать Софью Михайловну, которая недурно говорила по-немецки.
      – С удовольствием. Только пускай со мной поедет Андрей.
      – Зачем? Не надо бы, Софья Михайловна, – с сомнением в голосе говорит Жуков.
      – Незачем! – бурчит и Подсолнушкин. – Свяжешься с ним, а потом расхлёбывай…
      – Если за ребятами приеду не только я, взрослый человек, но и хоть один их сверстник, будет гораздо лучше. Они будут свободнее себя чувствовать, свободнее разговаривать. Вот представь себе, что это за тобой приезжают, – как бы ты…
      – Да что вы, не знаете, что ли, Репина? – почти с отчаянием вмешался молчавший до сих пор Суржик. – Верно Пашка говорит: он выкинет чего-нибудь, потом позору не оберёмся.
      А Король молчал. Он всегда молчал, когда речь заходила о Репине, словно зная, что его мнение может быть пристрастным, или не желая, чтобы его заподозрили в этом.
      – Как ты скажешь, Король? – спросил Саня.
      – Меня про него не спрашивайте…
      – Я снова прошу, – суховато повторила Софья Михайловна, – послать со мной Репина. Он владеет немецким и поможет мне.
      – Петька! – сказал Жуков.
      Он никогда не отдавал Петьке пространных распоряжений, и не было случая, чтоб Петька не понял его или ошибся. Он тотчас убежал, а ещё через минуту появился вместе с Андреем. Андрею как будто было всё равно, зачем его звали, чего от него хотят. «Ладно, ничего особенно хорошего я от вас не жду, но выслушать могу», – говорило его чуть насторожённое лицо.
      – Завтра Софья Михайловна поедет за немецкими ребятами. Она просит, чтоб тебя послали с ней.
      Молчание. Репин всё так же равнодушно смотрит в стену где-то между Жуковым и Суржиком. Саня хмурится, откашливается и, выждав ещё полминуты, добавляет:
      – Поедешь с Софьей Михайловной девятичасовым. Скажешь дежурному, чтоб тебя накормили раньше всех.
      – Могу я узнать, в чём будет заключаться моя роль?
      Санькино терпение наконец лопается.
      – Твоя роль, – говорит он со злостью, – будет заключаться в том, чтобы быть человеком.
      – Надо ребят встретить по-хорошему, по-хорошему с ними поговорить, – миролюбиво вставляет Алексей Саввич. – Надо объяснить, что мы их ждём.
      – Скажи, что им у нас будет не скучно! – заявляет Петька. Этот в последнее время стал совсем храбрый и вмешивается во все дела и разговоры. Только здесь, в совете детского дома, он ещё немного робеет и, выговорившись, поскорей прячется за чью-нибудь спину. – Скажи, у нас ребят много. И лес. И речка. И пинг-понг!
      Софья Михайловна серьёзно выслушивает Петьку и поворачивается к Репину:
      – Я думаю, Андрей, мы с тобой на месте сообразим, что надо говорить. Увидим, что за ребята, поймём, что их интересует. Думаю, справимся.
      – Хорошо, Софья Михайловна, – спокойно отвечает Андрей. – Выйдем в восемь пятнадцать?
      …Они выходят из дому в восемь пятнадцать. В руках у Андрея небольшой свёрток – Антонина Григорьевна завернула ему несколько бутербродов:
      – Проголодаетесь до обратного-то поезда. И гостям дашь червячка заморить.
      В девять поезд уносит их в Ленинград. К трём мы высылаем дозорных на дорогу и на станцию – они встретят гостей и известят нас.
      В половине четвёртого во двор врывается запыхавшийся от бега Володин, за ним рысцой трусят Лёня Петров и Вася Лобов:
      – Приехали! Идут!
      Отчаянно заливается звонок, со всех сторон сбегаются ребята, ещё мгновение – и все пять отрядов построились на линейке вокруг нашей белой, увитой алыми лентами мачты.
      У будки показываются Софья Михайловна, Репин и ещё два мальчика.
      – Смир-но! – командует Саня.
      Ряды застывают неподвижно. Наши гости идут неловко, не свободно, как всегда бывает, когда чувствуешь, что на тебя устремлено много глаз. Они даже останавливаются на секунду, переглядываются и снова нерешительно идут.
      – Здрав-ствуй-те! – дружно отчеканивают восемьдесят мальчишеских глоток. – Милости про-сим!
      Старший из гостей приостанавливается и поднимает сжатый кулак.
      – Рот фронт! – выкрикивает он чуть хриплым от волнения голосом.
      И без подготовки, без уговора наши отвечают, как один человек:
      – Рот фронт!
      Саня проводит ладонью по лбу, сглатывает в последний раз и начинает свою первую приветственную речь:
      – Милости просим к нам, дорогие товарищи! Будьте как дома! Мы вам все рады и надеемся, что вам у нас будет хорошо… Скажите им, Софья Михайловна.
      Софья Михайловна переводит гостям эту краткую речь, которая готовилась долго и на бумаге была раза в четыре длиннее. Мальчики кивают, улыбаются, потом тот, что постарше, протягивает Сане руку и говорит по-русски, чуть шепелявя:
      – Спа-сибо!
      Саня пожимает гостям руки и, поворачиваясь к нам, взрослым, говорит:
      – Будьте знакомы! Андрей, скажи им про Семёна Афанасьевича. И про Екатерину Ивановну и про Алексея Саввича.
      Но, видно, какое-то слово незнакомо Андрею, он медлит, и на помощь ему приходит Софья Михайловна. Она представляет нас ребятам. Пожимаю руки сразу обоим. Старшему на вид лет тринадцать. У него живое, умное лицо. Через левую щёку от глаза до подбородка – шрам.
      – Ганс Бюхнер, – говорит он, глядя мне в глаза.
      Другому не больше одиннадцати. У него прозрачно-бледное узкое личико и светлые глаза; на лоб косо свешивается рыжеватая прядка, вздёрнутый нос щедро усыпан веснушками. Он чем-то похож на Петьку – но на Петьку изголодавшегося, заморённого, похудевшего ровно вдвое.
      – Эрвин! – кратко представляется он.
      Очень хочется сказать им обоим что-то хорошее, сердечное, но – проклятая немота! – я не знаю ни слова по-немецки.
      – Семён Афанасьевич, можно командовать «вольно»? – шепчет над ухом Саня.
      Я киваю.
      – Вольно! – кричит он во всё горло.
      Строй мгновенно рассыпается. Гостей окружают, жмут им руки, похлопывают по плечу, по спине, о чём-то оживлённо спрашивают, никак не умея освоиться с мыслью, что кто-то может не понять, если с ним говоришь так просто и понятно – по-русски!
      Ганса и Эрвина ведут мыться, потом – в столовую. Сначала за ними по пятам следуют чуть ли не все ребята, но прежде чем я успеваю подумать об этом, толпа редеет («Жуков вразумил», – мимоходом говорит мне Софья Михайловна).
      Мы условились не тревожить гостей расспросами и разговорами: пусть осмотрятся, привыкнут. Кровати им пришлось поставить в отряде Колышкина, рядом с Андреем, которого они уже знали и который с запинкой, с длинными паузами и долгим «мм-м…», но всё же, по словам Софьи Михайловны, довольно толково изъяснялся с ними.
      Погода стояла отличная, редкая для ленинградского лета – жаркие, ясные дни. Подготовка к спортивной игре шла полным ходом. Ганс и Эрвин сразу же стали принимать в ней самое живое участие.
      Маленький Эрвин поражал всех необыкновенной гибкостью, изворотливостью и ловкостью в физических упражнениях. Было одно упражнение, предложенное Владимиром Михайловичем: ребята стоят в две шеренги на расстоянии вытянутых рук. Глаза у всех завязаны (позже стали играть «на честность» – глаза просто зажмуривали). Водящий должен пройти между рядами так, чтобы товарищи не могли по слуху заметить его и задержать, коснувшись вытянутой рукой. Прокрасться незамеченным было почти невозможно: хрустнет песок, камешек выскользнет из-под ноги – каждый неловкий шаг и даже просто дыхание выдадут. Из наших разведчиков только один Король в девяти случаях из десяти проходил сквозь незрячий, но чуткий строй благополучно. А Эрвин не попался ни разу. Он не шёл – скользил, как угорь. При этом он, казалось, и не думал об осторожности – шёл быстро, лишь изредка пригибаясь, а чаще в полный рост, но с быстротой и лёгкостью почти неправдоподобной.
      Когда Эрвин появлялся в нашем гимнастическом городке, его неизменно окружали восторженные зрители: он выделывал замысловатые фигуры на кольцах, на брусьях, отлично прыгал и в длину и в высоту, а бегал, пожалуй, быстрее всех наших ребят.
      Одно было странно: он ни за что не хотел купаться.
      Купанье было одним из любимейших наших удовольствий. В речку ребята кидались с азартом, с увлечением – и, как во всем теперь, не забывали о предстоящей игре. Разбивались, к примеру, на две партии: какая быстрее переправится на другой берег, а там проворнее построится? Или: какая партия быстрее перекинет мяч на берег противника? Что тут творилось!
      В таких играх участвовали только наши лучшие пловцы: ведь в горячке «боя» неизбежно кто-нибудь получал по затылку, кто-нибудь, пытаясь завладеть мячом, хватал под водой противника за ногу. Правда, за такие недозволенные приёмы виновника выдворяли на берег, но всё же тех, кто не мог держаться на воде, как на земле, мы предпочитали оставлять на суше, от греха подальше.
      Эрвин обычно сидел на берегу, с интересом следя за нами, иногда спускал ноги в воду, но ни разу не окунулся.
      – Чего ты! Пойдём окунёмся – жарко же! – приставал Петька.
      Эрвин краснел, кивал, покашливал – и повторял, старательно, по-вологодски выговаривая «о»:
      – По-том… по-том…
      – Ты что? Бо-ишь-ся? – Петьке казалось: если он скажет по складам, Эрвин лучше его поймёт.
      В один из первых же дней Ганс тревожно присмотрелся к их беседе и стал торопливо говорить что-то Репину. Андрей кивком головы подозвал Петьку:
      – Ганс говорит: не расспрашивайте его, не надо расспрашивать. Понял? И другим скажи. – И он издали пытливо смотрит на Эрвина.
      Мальчуган встаёт, ковыряет босой ногой песок и, помявшись ещё немного, как-то боком, нехотя идёт к дому. Ребята смотрят ему вслед. И тогда Ганс начинает что-то хмуро объяснять Андрею. Тот напряжённо слушает, видимо стараясь ничего не упустить. Потом он переводит нам:
      – Эрвин из деревни Одергейм. Там есть спортивная площадка. Эрвин и другие ребята упражнялись на брусьях. Фашисты проходили мимо и заорали: «Хайль Гитлер!» «Хайль» – это по-немецки «Да здравствует». А ребята ответили: «Рот фронт! Долой Гитлера!» Тогда фашисты бросились на площадку, разнесли все спортивные снаряды, ребят избили, а нескольких бросили в реку. Эрвин попал на глубокое место, его еле вытащили, потом откачивали; болел он долго. И потом стал бояться воды. А до того очень хорошо плавал…
      – Ух, гады! Нашли с кем драться – с маленькими! – слышится в толпе обступивших Андрея и Ганса ребят.
      – Я вот один раз тонул, так после тоже долго не купался, – задумчиво произносит Володин.
      – А я тонул – не испугался, а потом ночью проснулся, и страшно стало. Ой-ё-ёй, думаю, где бы ты сейчас был! – говорит Подсолнушкин.
      – Что ж, у вас на этих сволочей управы нет, что ли? – требовательно спрашивает обычно неразговорчивый Коробочкин. – Спроси его, Андрей.
      Репин спрашивает, старательно подбирая слова. Ганс слушает, слегка наклонив голову набок. Лицо его побледнело, он отвечает негромко, сжав зубы. Андрей переводит:
      – Рабочие борются. Но у фашистов большая сила.
      – Да что, разве у вас люди слепые, не видят, где белое, где чёрное? – не унимается Коробочкин.
      – Слушай, чего ты к нему пристал? – вдруг вспыхивает Андрей, злыми глазами глядя на допросчика.
      Тот не отвечает, отходит на шаг и сердито натягивает трусы. Но Ганс, пытливо переводивший глаза с одного на другого, берёт Репина за локоть и спрашивает с тревогой:
      – Was sagt er da? (Что он говорит? (нём.))
      Андрей нехотя переводит ему вопрос Коробочкина. Ганс отвечает что-то, умолкает, потом говорит ещё, проводя рукой по шраму, рассекающему его лицо от виска до подбородка,
      – Он говорит: многие ещё не понимают, – переводит Андрей. – Говорит: раз он продавал пионерскую газету – называется «Барабан». Взрослый фашист подошёл к нему, ударил кулаком в лицо, сбил с ног. А потом стал колотить головой о железную решётку. Тут подбежал рабочий, как стукнет фашиста! Они схватились, покатились по мостовой. Откуда ни возьмись – полицейский. Фашисту слова не сказал, а рабочего – в полицию. Вот тут и смотри, понимают люди или не понимают. Рабочий вступился, а сила – на стороне фашистов.
      – Слушай, – говорит Гансу Коробочкин и снова скидывает трусы, – поплывём на тот берег, а? Кто скорее. Поплывём?
      На этот раз Ганс обходится без переводчика – почти умоляющая физиономия Коробочкина, движения его крепких смуглых рук достаточно выразительны. Ганс быстро, несколько раз кряду кивает и, не раздумывая, бросается в воду. Следом за ним – Коробочкин.
      Мы молча смотрим. Коробочкин – лучший наш пловец, с ним никто из ребят не может тягаться. Ганс плавает неплохо, очень неплохо, но где ему равняться с Коробочкиным!
      Однако они плывут голова в голову и достигают того берега одновременно. Ганс очень доволен. Он размахивает руками, качает головой, смеётся: переводчик остался на этом берегу, а Гансу не терпится что-то объяснить своему сопернику.
      Мы по-прежнему молчим и смотрим на них.
      – Молодец Коробок, сообразил! – одобрительно произносит Подсолнушкин.
     
      37. НЕТ ДРУЖКА
     
      Я знал: вор в один день честен не станет. Чтобы стать честным не ради другого человека, которого любишь, не по чувству долга, а для себя, по собственной душевной потребности, нужны годы. Я помнил себя. Я никогда ничего не брал в колонии, потому что любил Антона Семёновича и огорчить его для меня было всё равно, что ударить самого себя. Но опустошить чужую бахчу или «занять» молока в чужом погребе я мог без малейших угрызений совести. Я был честен для него, потому что ему это было важно, а не для себя. И помню, однажды ночью, при свечке, заслоняя её огонь, чтоб не мешать соседям, я читал «Мои университеты». Читал почти до рассвета и чувствовал, как что-то переворачивается в груди. Потом выскочил на улицу, поглядел на окошко Антона Семёновича и сказал, как клятву: никогда, никогда ни у кого ничего не возьму! И правда: никогда с тех пор не брал, и уже не ради Антона Семёновича, а потому, что невозможно мне было взять, – я это ощутил как мерзость и грязь.
      И вот приглядываюсь к Панину. Что должно с ним случиться, чтобы он проснулся, чтобы для него стало не безразлично презрение товарищей или доброе слово старшего? Как ни труден был Репин, но даже он меня беспокоил меньше. Репин безразличным не был. И Репин никогда ничего не копил. Он щедро делился всем, что имел, – правда, делился не всегда бескорыстно, однако он не был стяжателем. Панинские масштабы с репинскими не сравнить. Но Панин копит, и с этим трудно, очень трудно будет справиться. А справиться надо.
      Панин был всё время у меня на глазах и всё время как будто занят, но душа у него была свободна, ничто его не занимало, кроме его скверной маленькой страстишки.
      Вот мы организовали у себя общество «Друг детей». Петька спросил:
      – А что мы будем делать?
      – Будем помогать стране добиваться, чтобы не было ни одного беспризорного и чтобы все детские дома были хорошие, – объяснил Алексей Саввич.
      Ребята это поняли своеобразно, но, в сущности, правильно: то один, то другой приводил из города знакомого мальчишку («на базаре встретил», «из приёмника сбежал»). Иногда мы оставляли такого у себя, чаще добивались, чтоб его определили в другой детский дом («Семён Афанасьевич, а вы наверно знаете, что тот дом хороший?»).
      Я сказал Панину:
      – Может, есть у тебя дружок в городе? Приводи.
      – Нет дружка, – скучно ответил он.
      Готовились мы к спортивной игре, и я старался давать ему поручения посложнее, позанятнее, но он ни разу ни одному не обрадовался, всё делал без малейшего интереса.
      Первое движение в этой стоячей, застывшей душе я заметил, когда к нам пришёл Владимир Михайлович. Он сразу обратил внимание на скуластого угрюмого, никогда не улыбающегося парнишку. Несколько раз Владимир Михайлович предлагал Панину проводить его до дому, однажды послал к себе за какой-то книгой. И наконец услышал я такой разговор:
      – У меня к вам просьба, Витя. Не можете ли вы сделать такую лёгкую фанерную подставочку, чтоб человек мог писать лёжа?
      Вот я сейчас вам покажу… – И он несколькими штрихами набросал примерный чертёж «подставочки».
      Панин смотрел не столько на чертёж, сколько в лицо Владимиру Михайловичу, напряжённо шевеля бровями, словно соображал что-то.
      – У нас другие лучше умеют… Я, может, не так сделаю, – сказал он наконец.
      – А вы попробуйте, попытайтесь. Я раз видел, как вы выпиливали рамку, у вас это очень хорошо получалось. А здесь, в сущности, то же самое. Вот, взгляните…
      Панин с сомнением поглядывает на Владимира Михайловича. «Уж так ты и смотрел, как я выпиливаю!» – написано на его лице.
      – Нет уж, вы обещали попробовать, – убедительно повторил Владимир Михайлович.
      Я видел – его мысль зацепилась за мальчишку и уже не отпускает его. Он подробно расспрашивал меня о Панине и, выслушав то немногое, что я мог рассказать, произнёс почти про себя:
      – Надо им заняться. Надо очень заняться, нельзя упускать. И нельзя думать, будто его совсем ничто не трогает. У меня, знаете, когда-то был ученик. Угрюмый, необщительный. Учился средне. А группа была яркая, способная. Я как-то его совсем упустил. И вот в конце года, перед каникулами, он подходит и говорит: «Большое спасибо, Владимир Михайлович!» – «За что?» – «За то, что называли меня по имени. Меня все зовут по фамилии, а вы – по имени!» Да. У меня до сих пор уши горят, когда вспоминаю об этом. Стыдно, знаете…
      – Извините меня, Владимир Михайлович, но, боюсь, нашему Панину такая тонкость чувств несвойственна, – сказал я. История показалась мне несколько сентиментальной и, уж во всяком случае, к Панину отношения не имеющей.
      По-видимому, моё мнение о Панине разделял и Стеклов.
      – Повадился Панин к Владимиру Михайловичу, – сказал он озабоченно. – Владимир Михайлович человек такой… всем верит… А только как бы Панин там чего не свистнул…
      – Не люблю, – сердито сказала Екатерина Ивановна, прежде чем я успел ответить, – не люблю, когда привыкают думать о человеке худо! Человек – не вещь. Он растёт, меняется. Панин видит, как к нему относится Владимир Михайлович, и ничего у него не возьмёт.
      Сергей из вежливости не возразил, только помычал себе под нос, но я стал замечать, что, когда Панин шёл провожать Владимира Михайловича, с ними непременно увязывался кто-нибудь из отряда Стеклова – Лобов, Лёня Петров или ещё кто из малышей. Разумеется, ничего не подозревавший Владимир Михайлович не возражал против этого, а Стеклову, видно, так было спокойнее.
      Как-то, вернувшись от Владимира Михайловича, Панин сказал мне:
      – Семён Афанасьевич, вы Анну Сергеевну знаете, которая у Владимира Михайловича за хозяйством глядит? У неё дочка пять лет с постели не встаёт. – И, помолчав, добавил: – Я подставку сделаю.
      – Он тебя с ней познакомил?
      – Да. Говорит: вот, Наташа, это Витя Панин. А она говорит: садись, Витя…
      И вдруг, как будто без всякой связи с предыдущим, он сказал:
      – Семён Афанасьевич, я уйду.
      Я не сразу понял:
      – Куда уйдёшь? Почему?
      – Из детдома уйду. Всё равно я воровать не отвыкну. И вас подведу.
      Если бы он произнёс пространную речь о вреде воровства, я и то не обрадовался бы больше. Стало быть, он раздумывал, спорил с собой! Но я сказал только:
      – Что ж с тобой делать! Подводи.
      А дня через два в мастерской Панин сказал:
      – Слушай, Жуков… помоги мне эту… как её… подставку…
      Видно, он всё-таки немного разбирался в людях, если обратился именно к Жукову. И, конечно, Саня добродушно согласился:
      – Ладно, давай. Покажи, как тебе Владимир Михайлович объяснял. Цел рисунок-то?
      Они возились несколько дней, советовались с Алексеем Саввичем, соображали, как будет лучше, удобнее, и наконец лёгкий складной пюпитр был готов. Я не сразу понял, почему Панин то и дело выбегает на дорогу, потом сообразил: ждёт Владимира Михайловича. А Владимир Михайлович в тот день так и не пришёл, и уже в сумерки Панин попросил разрешения отнести подставку. Я разрешил.
      Вернувшись, он подошёл ко мне и сказал, против обыкновения не пряча глаза и не таким тусклым голосом, как всегда:
      – Отнёс. Она мне сказала: «Спасибо тебе. Спасибо, – говорит. – Мне теперь ловчее писать».
      Я побаивался, что, придя на другой день, Владимир Михайлович станет преувеличенно хвалить Панина. У ребят это вызовет не сочувствие, а подозрение, не для них ли произносятся такие похвалы. Но Владимир Михайлович только сдержанно сказал Панину:
      – Наташа велела ещё раз тебя поблагодарить. Очень удобно и хорошо ты сделал.
      Это было сказано почти мимоходом. Но кое-кто из ребят был при этом, и я мог не сомневаться: знать будут все.
      На том пока и кончилось. У нас с Паниным долго не было никаких разговоров, и как будто ничего не изменилось. И, однако, перемена была – едва ощутимо, чуть приметно сдвинулось что-то в отношении к нему ребят. Появилась искра интереса или, вернее, любопытства: если к тебе по-хорошему относится Владимир Михайлович, так, может, ты и в самом деле чего-нибудь стоишь?
     
      38. «ХОЧЕШЬ ВЫТЬ МОЛОДЦОМ?»
     
      – Ну вот, – сказал однажды Владимир Михайлович, придя к нам, – у меня есть предложение. Разошлите, Митя, ребят – кто принесёт самую важную новость?
      Он не сказал, какая может быть новость. Но всем было ясно: он что-то знает.
      – А чего, Владимир Михайлович? Чего? – приставал Петька.
      – Ты разведчик? Вот и разведай, – невозмутимо сказал Владимир Михайлович, который во всём нашем доме только Петьке и ещё двум-трём малышам из отряда Стеклова говорил «ты».
      За время между обедом и ужином разведчики исколесили весь район предполагаемых «военных действий». Подсолнушкин сообщил, что по расписанию введён дополнительный дневной поезд, а самый ранний, напротив, отменён. Павлуша Стеклов узнал, что лесник, видно, уехал – сторожка на запоре. А по реке всё ходит чей-то парусник, рассказал Володин. Все приходили и сообщали что-то новое, всякий раз мы смотрели на Владимира Михайловича – и всякий раз понимали: не то. Да и сами видели: ничего нет в этих сообщениях такого, что могло быть для нас важно.
      Но когда уже зазвонили к ужину, в дом влетели Коробочкин и Петька. У обоих, кажется, глаза готовы были выскочить из орбит:
      – Приехали! Из Ленинграда приехали!
      Да, вот это была новость!
      – Откуда вы знали, Владимир Михайлович?
      – Не буду сочинять: узнал случайно. Шёл за газетой на станцию, а навстречу мне попались ребята, человек десять…
      – Так это же не они! Их сто!
      – Я думаю – передовая группа. Для подготовки.
      – Да что гадать? – сказал Алексей Саввич. – Давайте сходим к ним.
      – Давайте, – поддержал я. – Отправимся завтра с утра. Я думаю, им и помочь надо в чём-нибудь. Королёв, собери человек десять.
      Король отобрал ребят, и я слышал, как он наставлял их:
      – Придём – здравствуйте. Если что надо, поможем. Но глаза не пяльте и не выспрашивайте, а то они подумают – выведываем.
      По утреннему холодку мы пошли к школе, в которой должны были расположиться приехавшие. По дороге Петька и Коробочкин уж не знаю в который раз, перебивая друг друга, рассказывали, как они додумались разведывать именно в этом направлении. Петька был полон своим успехом. Вот это и есть настоящая разведка: принесли самую важную новость! Не то что другие. Вы только подумайте, что разведал Подсолнух! Какое нам дело до этого поезда? А Павлушка? Лесник уехал – ох, и новость! Коробочкин был гораздо сдержаннее, но и он понимал, что они с Петькой показали себя. Не шутка – всех опередили…
      Коробочкин старался быть скромным и усиленно супил брови. Борис Коробочкин вообще человек серьёзный, а чёрная родинка под левым глазом придаёт его лицу ещё более хмурое выражение. Но сейчас это облупившееся от загара лицо то и дело начинает расплываться в невольной улыбке…
      – Пришли! Все сразу пойдём?
      На участке возле маленькой, одноэтажной школы бегали ребята – кто с тряпкой, кто с ведром. Я сразу вспомнил наши первые дни, первые хозяйственные хлопоты, всеобщую приборку, точно на корабле.
      – Здравствуйте! Заходите, заходите! – закричала Женя – та самая светловолосая девочка, которая так ловко играла в баскетбол.
      И все остальные сбежались на её голос.
      Как и думал Владимир Михайлович, ленинградцы выслали ударную группу, которая должна была все подготовить к приезду остальных. В группе было десять ребят – и таких ребят, которые, видно, не теряли времени даром и проводили лето не в библиотеке, не в классной комнате. Все они, как на подбор, были крепкие, загорелые – даже худенькая Женя успела загореть до шоколадного оттенка – и работы не боялись. Они скребли, мыли школьный домик, в котором должны были разместиться, пилили, кололи дрова. С ними не было взрослого, они сами себе готовили еду. Надо сказать, и мы им помогли.
      На первых порах пионеры и мои ребята приглядывались друг к другу, но это длилось недолго.
      – Вам не надо ли чего? – спросил Король, как и репетировал накануне с ребятами. – Может, чем помочь?
      – У вас лишнего ведра не найдётся? – помявшись, спросил старший мальчик, руководитель группы (до сих пор помню его фамилию – Голышев). – Так нескладно вышло: грязные вёдра мы взяли – мыть полы, а чистого для воды не захватили. Вот одно добыли, надо бы ещё одно, пока наши не приедут…
      Король вопросительно посмотрел на меня.
      – Надо дать, – сказал я.
      – А ну, Володин, сгоняй! – велел Король.
      «Сгонять» было не так просто – нас разделяло около трёх километров. Пока Володин «гонял», мои ребята бродили, присматривались, но ни о чём не расспрашивали, помня наказ Короля: «Подумают – выведываем!» Я не вмешивался, считая, что они сами должны разобраться.
      Володин обернулся с рекордной быстротой. Он принёс не только ведро, а ещё, по собственной инициативе, кудлатую новенькую швабру.
      – Вот… я думал, может, удобнее… полы… – сказал он отдуваясь.
      – Ой, вот спасибо! Какой молодец, что догадался! – Женя почти выхватила у него из рук швабру. – А то с тряпкой ползать даже надоело.
      – Он у нас вообще… соображает, – сдержанно сказал Король, но я видел, что он очень доволен.
      Похвала Короля чего-нибудь да стоила, и обрадовать ленинградских девочек было лестно, а потому Коробочкин тоже проявил инициативу:
      – А то ещё можно душ наладить. Как у нас. Бочка такая и ведро. С дырками. Душ. Если, конечно, хотите.
      До сих пор мне не часто приходилось слышать от Коробочкина такие длинные речи. Успех был необычайный:
      – Вот это да! Это бы очень хорошо! Наши приедут, а тут душ – пожалуйста, освежайтесь! Вот будут рады!
      С этого и пошло. Мастерили душ, наводили порядок во дворе, с готовностью брались за всё, чем можно было помочь пионерам. И те принимали помощь просто и дружески.
      – Чего делать? – спрашивал кто-нибудь из наших, едва придя.
      – Айда картошку чистить! – приглашал дежурный по кухне.
      – Сами почистят, на то и дежурные! А вы идите лучше сюда, палатка заваливается!
      В первый же день Саня Жуков сказал мне:
      – Семён Афанасьевич, не всех можно туда пускать. Как бы чего не вышло. Панин, например…
      – Значит, пускай назначает совет дома. Будет вроде сводного отряда, как у нас в коммуне: по двое, по трое, от разных отрядов, каждый день новые. А кого именно назначать, сами сообразите.
      И получилось любопытно. К пионерам шли работать – это знали все. Не играть, не развлекаться (на волейбол вечером пионеры приходили к нам). Но если кто в чём проштрафился, его не посылали. Никто не говорил: вот, дескать, ты провинился и потому не пойдёшь. И тот, кого не послали по первой просьбе, не спорил: совесть была нечиста. А идти почему-то хотелось всем, хотя, повторяю, каждый знал, что прийти и сидеть сложа руки не придётся. Нельзя заявиться к людям, которые поднялись на заре и работают, и просто так, со стороны, глядеть на них. Тут уж либо помогай, либо уходи. Наши приходили – и помогали.
      В день, когда должны были приехать из Ленинграда остальные пионеры, мы строем пошли встречать их на станцию.
      Поезд подкатил; из последнего вагона, как горох, посыпались ребята в синих трусах, белых рубашках и красных галстуках. Они тотчас построились по четыре в ряд; получилась красивая, яркая колонна. Впереди стояли знаменосец и два ассистента – мальчик и девочка из младших.
      – Здрав-ствуй-те! – отчеканили мои.
      – Здрав-ствуй-те! – ответили ленинградцы.
      – Вперёд… марш! – громко скомандовал Гриша Лучинкин.
      И пионерская колонна двинулась.
      – Вперёд… марш! – откликнулся я.
      И мои тоже двинулись.
      День был пасмурный, по всему горизонту дымились тучи, и ветер – сильный, резкий – безжалостно заволакивал серыми клочьями последние голубые просветы над головой. И всё-таки никто не ждал, что дождь хлынет так внезапно. А случилось именно так. Последний порыв ветра, мгновение тишины – и дождь, словно только и ждал этой минуты, с шумом, с грохотом, сплошными, непроглядными потоками обрушился на нас.
      Наш строй дрогнул, последние ряды смешались.
      – Ой, Семён Афанасьевич! – пискнул кто-то из младших.
      Глебов отскочил в сторону и стал под навес придорожного ларька.
      – Вы что? – в бешенстве крикнул Король. – Семён Афанасьевич, да что они, глядите!
      Он схватил Глебова за шиворот и втащил в ряды.
      Я не успел подать новую команду, не успел предпринять ничего, чтобы восстановить порядок, – впереди пионеры хором заговорили – не запели, а именно заговорили. Мы невольно прислушались. Дождь шумел, хлестал, и в его шуме слова были сначала неразличимы. Но постепенно до нас дошло:
      И снова и снова, всё громче, всё задорнее. Ещё минута – и нас подхватило быстрым, бодрым ритмом этой присказки. Как хорошо оказалось идти в лад ей! Это была не музыка, не барабанная дробь, но шаг отбивался так чётко, так легко, что и мы стали чеканить, сначала негромко, а потом в полный голос, в такт идущим впереди:
      Это было хорошо! В этих чётких строчках и впрямь был звон подков, был призыв, он веселил шаг, и хотя рубашки прилипли к плечам, никто уже не думал о дожде.
      Лучинкин оборачивал к нам улыбающееся, блестящее от воды лицо с прилипшими прядями на лбу и махал рукой, словно дирижировал. И мы всё громче, веселее, напористо, назло дождю твердили своё:
     
      39. НАШЕ ЗАВТРА – РАДОСТЬ!
     
      Завтрашний день – что он сулит? Что будет завтра? С каким чувством неуверенности засыпает человек, который не знает этого! Как тревожно спит тот, кто не ждёт от завтрашнего дня ничего хорошего!
      Наши ребята получили счастливую уверенность не только в завтрашнем дне – это ещё не всё! Мало знать, что ты будешь сыт, обут, одет. С этого мы начинали, поначалу и это было немало, но теперь эта маленькая радость больше не могла нас удовлетворить. Нет, теперь ребята были уверены в том, что завтрашний день принесёт радость более полную, чем простое спокойствие и сытость.
      Когда-то, очень давно, в самом начале моей работы в коммуне, Антон Семёнович сказал мне:
      «Человек не может жить на свете, если у него нет впереди ничего радостного. Завтрашняя радость – это и есть то, для чего мы живём. И вот запомни: в нашей, в педагогической, работе это почти самое важное. Сначала нужно вызвать её к жизни, эту самую радость, и чтоб ребята видели, ощущали: вот она! А потом – это трудно, но как важно! – надо претворять эту простую радость во всё более сложную, человечески значительную. Сначала этой радостью для ребят будет, может быть, какой-нибудь пряник или, скажем, поход в цирк. А потом радостно станет исполнить свой долг. Хорошо поработать. А может быть, даже жизнь отдать ради большого, общего, ради великого дела. Понимаешь? Я бы даже так сказал: воспитать человека – значит воспитать у него перспективные пути, по которым располагается его завтрашняя радость. Понимаешь? Вот предложи ребятам устроить каток. Они с жаром примутся за работу, увлечённые перспективой развлечения. Простая перспектива, не очень ценная. Но работа пойдёт, пойдёт, и на пути будут возникать разные задачи. Где греться? Где и как поставить скамейки? А нельзя ли получше устроить освещение? Смотри, как усложняется перспектива даже в самом начале, на первых порах. И ты в нашей жизни уже не раз видел: когда коллектив сживается в семью, уже ближайшая перспектива – всем сообща, коллективно работать – захватывает и радует».
      Я вспоминал этот разговор, примерял сказанное Антоном Семёновичем к нашей жизни и видел: да, такая близкая перспектива, такое общее стремление к завтрашнему дню, наполненному коллективным действием и коллективным успехом, есть у нас. Несомненно есть! Ребята встают поутру с одним чувством: предстоит общее дело, общий труд – хорошо! Поработаем!
      Подружились мы и с колхозом имени Ленина. Неверно, что добрая слава на печи лежит и только худая по дороге бежит. Раза два мы спасали колхозное сено от дождя – прибежали незваные и всей гурьбой быстро скопнили, а через день раскидали снова и ещё пришли поворошить под горячим солнцем. Немного, но и этого было довольно, чтобы о нас сказали: «Хорошие ребята, весело работают!» И наша добрая слава не стала залёживаться на печи, а соскользнула с неё и побежала по широкой дороге вперёд и вперёд.
      Вместе с деревенскими пионерами мы пропололи колхозную капусту и свёклу, а они потом пришли на помощь к нам, на наш огород. И уж никогда не бывало так, чтоб привезли фильм, а нас забыли позвать.
      Поддержал нашу славу ещё и такой случай. В ожидании сеанса мы сидели в большом, просторном зале (при совхозе и МТС был хороший клуб) и, переговариваясь между собой, разумеется, прислушивались к тому, что говорилось вокруг. Один парнишка, лет семнадцати, сказал, что напишет в газету про совхозную повариху: у неё есть сынки и пасынки – одним щей переливает, другим недоливает, одним каши на донышке, другим – горкой.
      – А какая у вас газета? – деловито осведомился Подсолнушкин.
      – Ну как же, при политотделе выходит. Там название такое есть: «За ушко да на солнышко» – вот про нашу Авдотью Сергеевну туда и написать.
      – А как фамилия вашей Авдотьи Сергеевны? – спросил вдруг Репин.
      – А тебе зачем? – ответил парень вопросом на вопрос.
      – Просто так, ни зачем.
      – Ну, Бойко. Дальше что?
      – Постой, постой! А есть у вас в совхозе Семён? А Василий? А Ефим?.. Нет Ефима? Мне Ефим нужен. А Пантелей? А Филипп?.. Тоже нет? Ну, а Иван-то есть?
      Мы недоумевали, а парень, затеявший разговор о поварихе, и вовсе стал поглядывать на Андрея с опаской. А тот, скосив глаза куда-то в угол, озабоченно пошевелил губами, помолчал… И совсем неожиданно предложил парню:
      – Вы лучше не заметку, а карикатуру, и под карикатурой стихи. Вот хоть так:
      Ребята – и мои и совхозные – так и ахнули, словно на их глазах совершилось величайшее чудо. А когда это четверостишие действительно появилось под злым и очень смешным рисунком в разделе «За ушко да на солнышко», наша популярность неслыханно возросла.
      – Вон тот, тот самый! Это он сочинил! – говорили и молодые совхозные рабочие и даже взрослые люди, когда мы появлялись в клубе.
      Это была первая толика доброй славы, которую прибавил нашему дому Андрей Репин.
     
      40. ИГРА
     
      Вот так мы жили, и каждый день обещал нам что-нибудь хорошее.
      А с приездом ленинградцев перед нами встала ещё одна близкая радость – она называлась «спортивная игра».
      Но прежде чем вернуться к ней, скажу ещё об одном.
      – Семён Афанасьевич, – обратился ко мне Сергей Стеклов, – как хотите, а без горна нельзя. Нельзя и нельзя! Как по тревоге встать? Как сбор трубить? От звонка толку мало!
      – Давай поговорим на совете и решим, как быть.
      – Семён Афанасьевич, лучше на совете не говорить. Что ж Королю опять глаза колоть…
      – Ты что, Сергей? Ты в своём уме?
      – Семён Афанасьевич, так ведь он давно уже сказал при всех: «Отстаньте, я взял горн, а Володьку не троньте, он ни при чём».
      – Когда это он сказал?
      Стеклов ещё больше понизил голос:
      – Так ведь, Семён Афанасьевич, Володька всё мается… за всеми ходит, канючит. Король раз услыхал и говорит: «Это я. Так все и знайте. И ты, чёрт вредный, Репин, тоже знай, плевать я на тебя хочу: это я взял горн, а Володька ни при чём».
      – А Володя что же?
      – Да он не при Володьке. И ещё погрозился: если кто Разумову скажет, я тому голову оторву. Ну, никто и не стал связываться. Володька и не знает, что Король на себя наговорил. Да нет, Семён Афанасьевич, вы не думайте, никто не верит, – прибавил Сергей. – Ясно, это уж он со зла на Репина. «Если, говорит, ты Володьке хоть заикнёшься, я тебе…»
      Признаться, Сергей меня огорошил. Разумеется, я не верил и не мог верить тому, что сказал Король. Сказал он, конечно, «со зла», это верно. Однако невесело убеждаться, что ещё многое в доме делается и говорится помимо тебя, что есть вещи, о которых тебе не рассказывают, которые до тебя либо вовсе не доходят, либо раскрываются вот так, случайно. И надо же было Королю сморозить такую глупость!
      А горн – Сергей правильно рассудил – добывать было нужно. Мы сделали это без шума: Алексей Саввич привёз горн. Совершенно ошалевший от радости Петька взял несколько уроков у ленинградского горниста, и в одно прекрасное утро Берёзовая поляна была разбужена звонким, требовательным сигналом. Все вскочили, как по тревоге, и, не дожидаясь обхода, выбежали на линейку.
      Тут же, не откладывая дела в долгий ящик, весь красный, вспотевший от возложенной на него высокой миссии, Петька проиграл четыре сигнала. Первый – на подъём, бодрый и весёлый: «Ночь прошла, вставать пора! Прибирайся, умывайся, будь готов к труду!» Второй, настойчивый, призывный, – на работу: «За лопату, за топор! Во дворе гудит мотор! День ученья и труда на-чал-ся!» Третий звал нараспев, меланхолически: «Спа-а-ать, спа-а-ать по пала-а-ат-кам!»
      Тревогу горн не пел, а выкрикивал: «Скорей! Вставай! Не спи! Не зевай!»
      С этого дня ребята стали ложиться в ожидании тревоги.
      По первому же тревожному зову, который раздался на рассвете, они выскочили мгновенно. Горн ещё не успел закончить свой призыв, а ребята стояли передо мной на линейке одетые – в трусах, рубашках, тапках.
      – Молодцы! – сказал я от души и… оказалось, поторопился.
      Следующей ночью я прошёлся по спальням и тут-то понял, откуда такая молниеносная быстрота, такая образцовая готовность: все – и умница Жуков, и рассудительный Сергей Стеклов, и неповоротливый Колышкин, и Ганс, и Эрвин, не говоря уже о наших малышах, – спали одетыми. И пришлось мне на утренней линейке сказать совсем другое:
      – Сбор по тревоге прошёл у нас очень плохо. Обман, а не сбор. А зимой как будем спать? В шубах и валенках? В шапках-ушанках? Всем командирам объявляю строгий выговор. Прошу проследить, чтоб спали как следует и на тревогу собирались без обмана.
      Петька стал лицом чрезвычайной важности. Перед сном каждый дёргал его за рукав:
      – Ну, по-честному: завтра будет тревога?
      – Вот провалиться мне! – восклицал Петька, не отвечая, однако, ни да ни нет.
      Вечером я не мог уединиться с ним ни на секунду – десятки глаз зорко следили за нами. Пришлось уговориться, что распоряжение насчёт тревоги будет давать ему Екатерина Ивановна, которую ребята считали человеком в этих делах не заинтересованным.
      Мы дали тревогу, когда её перестали ждать, – и то, что я увидел на линейке, могло рассмешить кого угодно: ребята стояли в строю встрёпанные, у кого одна нога в тапке, другая босая, кто в одних трусах без рубашки, кто с рубашкой подмышкой. Картина была пёстрая и неутешительная.
      – Очень плохо! Разойтись по спальням! Привести себя в порядок!
      В следующий раз – дня через два – быстрее всех и в полном параде выбежали стекловцы, которых Сергей без устали тренировал. Последним построился отряд Колышкина. Совет детского дома объявил благодарность четвёртому отряду и выговор второму.
      Так понемногу мы добились того, что по сигналу тревоги ребята быстро приводили себя в надлежащий вид и строились на линейке в полном порядке, подтянутые, все как на подбор.
      Во всех отрядах в подготовку к игре вкладывалось столько страсти, что Екатерина Ивановна только вздыхала:
      – Если б с осени вот так же – да за ученье…
      В эти дни мы почти не виделись с ленинградцами – разве только разведчики встретятся лицом к лицу в лесу, смерят друг друга подозрительным, изучающим взглядом и отведут глаза.
      Дня за три до начала «военных действий» наши командиры и командиры противной стороны снова собрались в клубе. Ну, сейчас мы выглядели совсем не так, как месяц назад! Ни потупленных взглядов, ни подавленных вздохов, ни завистливого удивления. Мы сидим как равные и тщательно, придирчиво обсуждаем правила игры.
      Конечно, тотчас разгорелся спор, у кого будут красные повязки, у кого белые. Пришлось тащить жребий. Нам посчастливилось! Нам достались красные повязки с белыми номерами, ленинградцам – белые с красными номерами.
      Потом стали уславливаться насчёт очков. За удачную маскировку – два очка. За каждое правильное, ценное донесение – до пяти очков.
      – А зашифрованное по азбуке Морзе – на одно очко выше, – уточнил Лучинкин.
      Вот это был тяжкий удар. Азбуки Морзе мы почти не учили – тут нам поперёк дороги решительно стала Екатерина Ивановна: она заявила, что не позволит загружать головы ребят, пока ещё и таблицу умножения нетвёрдо знающих, азбукой Морзе. Мы тогда поспорили, да и уступили, а теперь вот должны сколько терять!
      Начало «военных действий» назначили на десятое августа. Но никто, кроме командиров, об этом не должен был знать. Накануне пятёрка во главе с Королём установила в лесу штабную палатку. Место выбрали с умом – небольшая полянка, со всех сторон окружённая осиной и сосной. Была тут и единственная, словно заблудившаяся, берёза. Высокая, тонкая и, видно, подкошенная ветром, она стояла, круто наклонясь, прочерчивая белую отчётливую дугу на серо-зелёном фоне осинника. Неподалёку от неё и поставили палатку. Шагах в десяти левее была глубокая, почти круглая впадина с водой на дне, а справа, чуть поодаль, протекал довольно широкий холодный ручей. Но для нас это были не яма, не ручей – это были препятствия, которые в случае чего помешают противнику: только с этой точки зрения мы могли теперь смотреть на всё, что нас окружало.
      Что до меня, то я сильно волновался. Не исход игры меня тревожил, не количество очков, которые получат мои ребята за знание карты, за умение переносить раненых и ориентироваться на местности. Что говорить – и это важно, но не это было главным для меня. Ведь наш коллектив держал экзамен – пусть небольшой, но когда коллектив растёт, крепнет, для него всё испытание: и беда, и радость, и столкновение с другим коллективом. И вот сейчас наш коллектив, в сущности, впервые должен будет в игре и борьбе встретиться с другим. Как будут держать себя ребята? Не сорвутся ли? Я ждал. И, не скрою, тревожился.
      И вот великий день настал. Было ещё темно, когда горн протрубил тревожно, звонко, прерывисто. Мы с Петькой стояли на линейке. Он трубил, и я слышал, как постукивали его зубы от утреннего холода, а главное, от волнения. Дом сразу ожил, встрепенулся. Ребята с деревянными ружьями в руках через три ступеньки сбегали с лестницы и строились по взводам. Разведка давно уже ушла, а караул и секретарь штаба пошли к палатке ещё с вечера и ночь провели там.
      – Объявляю детский дом номер шестьдесят на военном положении! – сказал я, окинув взглядом затихший строй на линейке.
      В полном молчании каждый командир повёл свой взвод на заранее условленные позиции. Ребята шли цепочкой, змейкой. Перестраивались быстро, неслышно, сдерживая дыхание. Жуков расставил караул вокруг дома; этих ребят решено было сменять через каждые полтора часа, чтобы и они приняли участие в игре.
      – Кто идёт? Кто идёт? – тихонько окликали меня раз пять, пока я добрался до штаба.
      – Орёл, – тихо произносил я пароль.
      – Сокол, – отзывались шёпотом часовые, и меня пропускали.
      Палатка была вся в зелёных ветвях, почти неразличимая среди осин в тусклом предутреннем свете. У входа стояли Глебов и Эрвин.
      – Орёл! – сказал Эрвин.
      – Сокол! – ответил я.
      Эрвину придётся сегодня выучить много русских слов – пароль будет меняться каждые два часа.
      В палатке за столом – Репин. Он секретарь штаба, как самый грамотный.
      – Только без фокусов, – сказал я ему накануне, с лёгким нажимом в голосе.
      И он ответил по форме, без обиды и без улыбки:
      – Есть без фокусов.
      Может быть, он один помнит, что это игра. Во всяком случае, он не позволяет себе забыть об этом. Вот и сейчас в глубине его голубых глаз, где-то в самых уголках губ прячется привычная усмешка. Я отвечаю серьёзным, даже хмурым взглядом.
      Но нам некогда разглядывать друг друга – в палатку влетает Коробочкин с первым донесением: «Ранен Суржик». На его взвод неприятель наскочил с тыла, не дав опомниться кинул несколько гранат и тут же скрылся. Можно бы, конечно, не считать Суржика раненым, но граната попала в голову, так что, если говорить по чести…
      – Если говорить по чести, Суржик не ранен, а убит…
      Потом стали приходить сведения всё более и более тревожные. Всё, что удавалось узнать нашей разведке, через полчаса теряло цену – противник непрестанно перестраивал свои части, менял местонахождение орудий. Все наши сведения оказывались зыбкими и неверными.
      Правда, у нас в запасе была одна хитрость, которую мы решили попридержать до полудня. Придумал её, конечно, Король.
      Ленинградцам известно, что девочек у нас нет. Почему бы не обрядить двоих-троих девчонками? Пусть походят по лесу, поищут грибов – их никто ни в чём не заподозрит: не всех же наших ленинградцы знают в лицо!
      Лучше всего бы одеть девчонкой Петьку, но его-то пионеры знают, как своего. Подошёл бы по внешности Лёня-куровод, но как понадеяться на его сноровку? Слишком он тихий и пугливый, недаром и похож на зайчонка… И тогда Король предложил Васю Лобова, тоже маленького и незаметного, и Павлушку Стеклова. Сперва они заартачились: «Да-а, девчонками! А потом смеяться будут, проходу не дадут!» Но Король сказал самым своим внушительным тоном:
      – Пускай кто попробует! Я ему посмеюсь!..
      Галя, которая слышала наш разговор из соседней комнаты, тоже откликнулась:
      – Что ж тут такого? Это же военная хитрость!
      Сказано – сделано. Галя и Софья Михайловна, сузив и укоротив чуть не вдвое, приладили малышам свои юбки и кофты, Антонина Григорьевна дала по платку: один – с чёрными горошинами по белому полю, другой – синий в цветочках. Раздобыли по лукошку. Несколько раз прорепетировали, как ходить, как держаться. Мальчишки всё прыскали, и это было самой большой опасностью: засмеются – и крышка! Но оба клялись, что в боевой обстановке никакого смеху не будет.
      А пока, после небольшого затишья, последовавшего за «трагической гибелью» Суржика, атмосфера стала накаляться. Каждая минута приносила с собой что-нибудь новое. Глебов с высокой сосны увидел цепочку пионеров, пробиравшихся вдоль реки по направлению к нашему штабу. Им навстречу было послано отделение из взвода Подсолнушкина. Вслед за этим в штаб ввалились Король, Ганс и паренёк из взвода Колышкина – Любимов, белобрысый и веснушчатый, как кукушкино яйцо. Они отбили у неприятеля обоз с продовольствием – тачку, в которой трое ленинградцев везли своим еду.
      Положение было затруднительное. Что же делать? Оставить ребят без еды? Но ничего не поделаешь – воевать так воевать! Пускай изворачиваются…
      Потом в палатку влетели Ганс и Подсолнушкин, почти волоча за собой Таню Воробьёву – она упиралась и идти не желала. Оказалось, встретив Ганса и Подсолнушкина, она подняла отчаянный крик, призывая на помощь. Дело в том, что по условиям игры при неравной встрече – скажем, два на один – противник убит и повязка снимается. Ребята и пытались снять у Тани с рукава повязку, но… повязка оказалась пришитой! Мы и сами завязывали повязки намертво, умопомрачительными узлами, чтоб труднее было снять, но пришивать… нет, до такого бесстыдства у нас никто не додумался!
      После полудня явились Вася и Павлуша. Они шли чинно, взявшись за руки, в платках, надвинутых на самые брови и завязанных под подбородком, в широких юбках и с лукошками. Шли не торопясь, не позволяя себе ускорить шаг. И только перейдя черту, за которой им уже ничто не угрожало, они побежали, смешно подбирая юбки и размахивая лукошками.
      Через минуту наши разведчики были уже в палатке и, захлёбываясь и перебивая друг друга, рассказывали, как в расположении противника им говорили: проходите, мол, проходите, девочки, здесь военная территория.
      «А мы по грибы», – сказал Вася. «Завтра придёте за грибами, сегодня нельзя. Уходите, а то ещё зашибут вас».
      Но ребята ещё долго толклись там и, только заслышав голос Гриши Лучинкина, поспешили убраться восвояси, потому что он-то знал в лицо очень многих.
      – Обошли всё кругом, всё высмотрели, всё знаем! – деловито, без всякой похвальбы доложил Стеклов-младший.
      Мы развернули перед ними карту, и они толково показали, с какой стороны штабной палатки ленинградцев залегли два пулемётчика, на какой тропинке стоит дозор – всё до мелочей.
      – Здесь не продерётесь, – солидно, в точности подражая старшему брату, говорил Павлушка: – здесь ельник такой густой, все исколетесь. А вон по этой тропочке, да если сзади их зайти, вон тут, вон тут, поглядите, Семён Афанасьевич…
      На лице у Тани было написано безмерное возмущение, но она молчала. На мой взгляд, при её характере это было почти противоестественно.
      Итак, всё ясно: ленинградцы очень хорошо обезопасили себя с южной стороны и гораздо слабее с северной. Кроме того, весь путь от северной стороны их палатки до нас Павлуша и Вася знали назубок – где пулемёт, где скопление войск, где потише, на какой тропинке дерево с наблюдателем на макушке.
      И мы решили двинуться на неприятеля с севера. Оставив усиленный караул у своего штаба, мы все силы бросили на захват штаба неприятеля. Двинулись, разделившись на три группы. Первой руководил Король, второй – Жуков, третьей, замыкавшей, – я. Шли на небольшом расстоянии друг от друга, где обходя опасные места, где окружая неприятеля, если он был не очень силён. Приблизившись к цели, стали пробираться ползком. Всё до мелочей в донесении Лобова и Стеклова-младшего было правильно, мы на каждом шагу убеждались в этом; они ничего не забыли: мы находили неприятельские посты именно там, где они указывали, и пробирались незамеченными там, где, по их словам, была лазейка.
      Завидев за кустами палатку неприятельского штаба, Король поднял своих, и они с отчаянным, должно быть на весь лес слышным «ура» бросились в атаку. И тут произошло нечто непредвиденное. Ребята бежали цепью, поднявшись в полный рост, и вдруг упали – мгновенно, с разбегу, не поодиночке, а все сразу, точно скошенные одной пулемётной очередью. Издали это было совсем непонятно, даже как-то жутковато. Что такое стряслось? Жуков поспешил на помощь – и с теми из его отряда, кто вырвался вперёд, случилось то же самое.
      А тем временем со всех сторон сбегались неприятельские бойцы. Тут я поднажал со своими, и мы врезались в самую гущу боя. Летели гранаты, затрещал пулемёт – и тотчас захлебнулся, потому что, как выяснилось потом, Жуков с двумя своими успел зайти с тыла и снять пулемётчика. Но тут же застрекотал второй…
      Мы с Гришей старались следить за тем, чтобы не произошло членовредительства: ребята были в такой горячке и так искренне забыли обо всём на свете, что хотя «гранаты» были тряпочные, начинённые сеном, а «пулемёты» – деревянные трещотки, опасность стала нешуточной. Особенно я боялся за ленинградских девочек, которые ринулись в бой с не меньшей отвагой, чем мальчики.
      Нас оттеснили, но потери, понесённые неприятелем, были велики – то один, то другой ленинградец оказывался без номера, санитары не успевали подбирать раненых. Если бы не неожиданное и загадочное препятствие, подкосившее наши первые ряды, мы, несомненно, выиграли бы бой.
      Так что же это было?
      Стеклов и Лобов разведали действительно все, кроме одного очень важного обстоятельства: с севера ленинградцы протянули меж кустов и деревьев замаскированную бечёвку, да не как-нибудь, а в несколько рядов. Наши с разбегу споткнулись, запутались и упали. Нехитрая выдумка, а оказалась решающей, потому что расстроила наши ряды и вывела из строя много народу – ненадолго, но ленинградцы как раз успели опомниться и стянули свои силы.
      Мы подошли к штабу ленинградцев в ту минуту, когда они выступали. Во всеоружии, собрав все людские резервы, они намеревались двинуться к нашему штабу. Может, приди мы чуть позже, мы застали бы неприятеля врасплох – с малым количеством людей – и оказались бы в выигрыше, но сейчас – сейчас была ничья! Правда, если бы считать строго по очкам, победителями пришлось бы признать ленинградцев. Очков у них оказалось больше, донесения написаны азбукой Морзе, карты нарисованы лучше, а выдумке с бечёвкой нам оставалось только позавидовать! Но разве можно было отрицать, что мы вторглись в самое сердце вражеского лагеря? Мы были у самой цели, а они не только не подошли к нашему штабу, но даже их разведка не знала, как он выглядит!
      – Игра кончилась вничью, с честью для обеих сторон, – сказал Гриша Лучинкин, когда недавние противники, красные, взлохмаченные, тяжело дыша, выстроились на просторной лесной поляне.
      …Мы шли домой в одном общем строю, наши ребята и ленинградцы вперемешку, растрёпанные, разгорячённые, руки и ноги исполосованы кустами и сучьями, у кого разорвана рубашка, а у кого и синяк под глазом. Но головы у всех высоко подняты, глаза блестят, и выражение всех лиц вернее всего можно передать тремя словами: «Вот это да!»
      В первом ряду ленинградцы несли своё знамя, а на два шага впереди шли горнисты – круглощёкий пионер Сеня и наш Петька. Задрав головы, выставив вперёд блестевшие на солнце горны, они трубили что-то, что не походило ни на один знакомый нам сигнал. Он не звал вставать, обедать или спать, он не возвещал тревогу. Он означал победу и радость, он обещал хороший, весёлый костёр на нашей поляне и хорошую, весёлую и верную дружбу впереди.
     
      41. «Я ВИДЕЛ ТЕЛЬМАНА»
     
      Делу время, потехе час. Август близится к концу.
      Наша столярная мастерская получила уже некоторую известность: мы изготовили комплект парт и классных досок для новой школы колхоза имени Ленина и получили ещё несколько заказов, в том числе и из Ленинграда. Про нашу мебель говорят, что она изящная, а Соколов, председатель колхоза, сказал коротко:
      – Добротно! Заказами не обойду.
      Мы ходили в деревню смотреть, как выглядят наши парты и доски в новой школе.
      – Моей работы, – сказал Подсолнушкин, поглаживая чёрную глянцевитую крышку парты.
      – И моей, – ревниво поправил Коробочкин.
      Почём они знают? Все парты – как близнецы. Но уж, верно, не зря говорят, верно оставили заметку.
      Петя красил доски, и они кажутся ему лучше всего остального.
      – Семён Афанасьевич, – шепчет он, – доски-то видали? Хороши?
      – Хороши, хороши доски, – подтверждает Иван Алексеевич Соколов, который обходит школу вместе с нами. – А послушай, Семён Афанасьевич, у тебя гостят ребята из Германии. Вот бы им прийти к нам, порассказать. Знаешь, как народ интересуется…
      Очень не хочется отказывать ему, но и бередить душу Гансу и Эрвину тоже не хочется – слишком много тяжёлого пережили они. О таком рассказывать и взрослому горько.
      – Да, правда твоя, – соглашается Соколов. – А всё-таки, знаешь… Не в клубе же – там верно, народу много набьётся, – а вот здесь, хоть в этом классе. И мебель вашу обновим. Нет, серьёзно тебе говорю, ты подумай, не отмахивайся. Учителя, ну и колхозники наши – немного, вот сколько в классе поместится. Сам понимаешь: газеты газетами, а живое слово ничем не заменишь. Это люди лучше всего поймут. Ну как?
      Дома мы не донимали Ганса и Эрвина вопросами, особенно после случая у реки: нам хотелось, чтобы они отдохнули и повеселели у нас. Но не передать Гансу просьбу Ивана Алексеевича я не мог. И он, видно, сразу понял, что его зовут не из пустого любопытства. Он ответил сдержанно, как взрослый:
      – Когда я уезжал, мне говорили: расскажи там товарищам о нашей жизни. Я пойду. Я обещал, что буду рассказывать.
      Мы пошли в колхоз вечером. Эрвина оставили дома. Софья Михайловна должна была переводить. С нами напросился и Репин.
      Когда мы пришли, класс был уже полон. Посередине, в первом ряду, перед самым учительским столиком, сидел дед, какой есть, наверно, в каждой деревне, будь то на Украине, в Подмосковье или на Смоленщине. На киносеансах он тоже всегда усаживался в первом ряду, хоть ему и объясняли, что для пользы зрения ему лучше бы сесть подальше. Дед был из тех, кто верит только собственным глазам и собственному разумению, а на чужое слово не полагается. Если мне или кому другому из учителей случалось делать в колхозе какой-нибудь доклад, проводить беседу, дед тоже неизменно сидел в первом ряду и неизменно задавал множество вопросов, по которым я вполне мог заключить, что читает он газеты так же аккуратно, как мы, и разбирается в них не хуже.
      Сейчас я взглянул на старика с опаской. Совсем не хотелось, чтоб к Гансу отнеслись как к завзятому докладчику и засыпали его вопросами.
      В задних рядах теснилась молодёжь – почти всё народ знакомый нам и по вечерам в клубе, по киносеансам, и по работе в поле.
      Пожилые женщины устроились за партами уютно и надолго, некоторые принесли с собой вязанье.
      – Так вот, товарищи колхозники, – начал Иван Алексеевич, – к нам пришёл молодой товарищ. Он приехал из Германии, у наших соседей гостит. Попросим его рассказать, как там, в Германии, люди живут.
      Собравшиеся сдержанно захлопали в ладоши, разглядывая Ганса, который деловито и как будто спокойно подошёл к учительскому столику. Софья Михайловна стала рядом.
      Минута прошла в молчании. Я уже хотел предложить, чтоб Гансу для начала помогли вопросами. Но он стоял прямой, серьёзный, опершись руками о край стола, и, заглянув сбоку в его лицо, в глаза, устремлённые куда-то в конец класса, а может быть, и за его стены, я понял – ни о чём спрашивать не надо.
      И потом в полной тишине раздался негромкий голос Ганса и вслед за ним – голос Софьи Михайловны:
      – Я видел Тельмана.
      Мальчик сказал это медленно, доверчиво оглядел сидящих за партами и повторил:
      – Я видел Тельмана, – и потом уже быстро продолжал: – Это было давно, но я хорошо помню. Было Первое мая. Мы с мамой шли на демонстрацию. Она вела меня за руку, а потом вдруг наклонилась и сказала: «Смотри, это Тельман! Смотри, запомни, какой он!» Тельман стоял на таком возвышении, вроде трибуны, улыбался и махал нам рукой, а я смотрел на него и старался запомнить. У него очень доброе лицо. Сейчас он в тюрьме. Сейчас очень много хороших людей в Германии арестованы и сидят в тюрьме.
      Вот у моего товарища Эрвина отец умер в тюрьме. Мой отец взял его в нашу семью. Но моего отца тоже скоро арестовали – он был коммунист. Потом мы получили от него письмо. Оно было написано шифром. Никто, кроме мамы и самых близких товарищей, не мог бы прочитать его.
      (Когда Софья Михайловна переводит эти слова, Репин, сидящий рядом со мной, на секунду взглядывает на меня. Мы встречаемся глазами, и он тотчас отводит свои.)
      – Это письмо было сначала у мамы, потом его хранил мой старший брат, а теперь оно у меня, потому что я остался один из всей семьи – я и Эрвин.
      Шорох пронёсся по классу. Мне показалось: все, кто здесь есть, невольно шевельнулись, подались вперёд, словно хотели быть поближе к светловолосому мальчику у стола.
      Ганс протянул Софье Михайловне страницу из ученической тетради:
      – Вот письмо, здесь оно расшифровано.
      – «Дорогая жена, дорогие мои сыновья! – прочитала Софья Михайловна. – Когда вы получите это письмо, меня уже не будет в живых. Но сейчас я плачу только о том, что никогда больше не увижу вас. Смерть же меня не печалит. Нет капли крови, которая пролилась бы, не оставив следа. Я и все те, кто сейчас здесь со мной, – мы знаем, что жили не напрасно, что посеянное нами с таким трудом, ценой жизни, не пропадёт и даст свои всходы. Пускай не скоро, но даст непременно. Я верю в это свято, и вера эта даёт мне мужество умереть.
      Дорогая Марта, сын моего товарища – мой сын. Прошу тебя, прими Эрвина в своё сердце рядом с Гансом и Куртом. Верю, что мои сыновья навсегда будут преданы делу, которому мы с тобой посвятили свою жизнь.
      Целую тебя, дорогой, самый близкий мой друг. Обнимаю тебя и детей».
      Софья Михайловна замолчала и опустила руку с письмом. В классе было очень тихо.
      – Вы видите, – снова заговорил Ганс, и голос его дрогнул, – тут не сказано ничего особенного. Но мама объяснила нам, что отец не хотел, чтоб его прощальное письмо попало в чьи-нибудь грязные руки. И он сделал так, чтоб письмо могли прочитать только самые близкие.
      – А где же его мать сейчас-то? – тихо спросила женщина, сидевшая по левую руку от меня. Вязанье давно уже лежало неподвижно у неё на коленях.
      – Тоже в тюрьме, – не оборачиваясь, шёпотом ответил Андрей.
      – А брат старший?
      – И брат.
      Женщина опустила глаза, медленно покачала головой.
      – О чём перед смертью думал, – сказал старик в первом ряду. – О чужом мальчонке…
      Ганс вопросительно поглядел на него, потом на Софью Михайловну. Она перевела.
      – Нет, какой же чужой? – сказал Ганс, поворачиваясь к старику, и даже прижал обе руки к груди. – Он сын товарища, сын друга, понимаете?
      Старик выслушал перевод, кивнул и сказал мягко:
      – Понимаю, понимаю, сынок!
      Одна из учительниц спросила Ганса о школе. Он стал рассказывать так же просто, как говорил до сих пор.
      – В Германии сейчас всюду страшно, – сказал он под конец. – Там всё время боишься. Дома страшно, на улице страшно и в школе тоже страшно. Как будто всё время кто-то подстерегает из-за угла. Страшно… – Он глубоко вздохнул и опять обвёл взглядом всех сидящих перед ним. – Но когда-нибудь это кончится. Есть люди, которые всё равно не боятся. Они борются. Не может так быть всегда, ведь правда?
      И когда Софья Михайловна перевела эти слова, в классе согласно, ободряюще зашумели, от души стараясь утвердить мальчика в этой единственно справедливой мысли: не может вечно длиться такая тяжкая, такая нелюдская жизнь.
      А потом (может быть, не только потому, что по-хозяйски, по-человечески хотелось об этом узнать, но и из желания отвлечь Ганса, заговорить с ним о более простом, житейском) его стали расспрашивать, много ли безработных в Германии, как там с едой, почём мясо, хлеб, картофель. Ганс отвечал всё так же безыскусственно и с готовностью. Сын безработного, он знал всё это не понаслышке; до приезда в Советский Союз и он и Эрвин много лет не чувствовали себя сытыми, они забыли вкус мяса, и, несмотря на все наши старания откормить их и подправить, несмотря на недавний загар, сразу видно было, какой Ганс худой и истощённый.
      Окна были широко раскрыты, и в комнату глядела тёмная, звёздная августовская ночь. Ганс всё так же стоял, опершись рукой о стол, и добросовестно, подробно отвечал на вопросы. А Иван Алексеевич всё чаще озабоченно посматривал на него.
      Наконец Ивану Алексеевичу удалось выбрать минуту тишины, и он поднялся.
      – Устал мальчишка, – сказал он про себя и обратился к Гансу: – Спасибо тебе, молодой товарищ!
      Софья Михайловна не стала переводить – рука Ганса потонула в широких, крепких ладонях председателя.
      – Большое тебе от всех нас спасибо! – повторил Иван Алексеевич.
      Ганс улыбнулся, и по этой улыбке видно было, что он хорошо понял и без перевода.
      Потом его обступили – кто гладил по плечу, кто жал руку. Он не успевал оборачиваться и отвечать улыбкой на слова, обращённые к нему.
      – Не жалей, не жалей, что привёл! – шепнул мне Соколов.
      – Не жалею, – ответил я.
      Мы возвращались в темноте. Звёзды горели над нами большие, яркие, и то одна, то другая срывалась вниз. Ганс шёл рядом со мной, я обнял его за плечи. Так мы и дошли молча до нашего дома.
     
      42. «А ЧТО ЖЕ ЛЕГКО НА СВЕТЕ?»
     
      Алексей Саввич, Саня и я проходим по классам. На верхнем этаже у нас школа. Четыре комнаты: вторая группа, третья, четвёртая и пятая.
      Комнаты чисто побелены. Крышки парт сверкают, как антрацит. Славно выглядят удобные учительские столики.
      Всё это работа самих ребят – и побелка и ремонт парт и столов, а многие из них сделаны наново. На стене – доска, чёрная, строгая. И высокие чистые комнаты тоже выглядят строго.
      – Скамейки ещё мажутся, – понизив голос из почтения к этой строгости, говорит Жуков.
      – Подсохнут. Время есть.
      – Боюсь я… – продолжает Саня со вздохом, глядя куда-то в сторону.
      – Чего боишься? Как бы ребята не приклеились? Так ведь я же говорю – подсохнут: ещё неделя впереди.
      Саня не отвечает, и Алексей Саввич хлопает себя ладонью по лбу:
      – Ах, я… Ну, чего бояться? Думаешь, не осилишь?
      – Так ведь отвыкли все, Алексей Саввич, – всё ещё негромко и не поднимая глаз, говорит Александр. – Давно за партой не сидели. Забылось. Трудно будет.
      – Трудно, конечно. А что же легко на свете? Всё трудно.
      – До сих пор было легко, – совершенно искренне заявляет Саня.
      – Как, Семён Афанасьевич, верно он говорит? – спрашивает Алексей Саввич.
      И мы оба смеёмся.
      – Ну да, я понимаю… А только дальше труднее будет! – убеждённо произносит Жуков.
      В глубине души я и сам так думаю. Я и сам с тревогой жду начала учебного, года. Одно дело приохотить ребят к игре, к дружной и слаженной работе в мастерской или на огороде, другое – научить вниманию, сосредоточенности, усидчивости. А разве для работы в мастерской не нужны были сосредоточенность и усидчивость? Разве спортивная игра не потребовала внимания и упорства? – возражаю я сам себе. Да, конечно, всё это было не зря, не пропало даром. А всё-таки, всё-таки…
     
      Король и Сергей Стеклов сидели над учебниками неотрывно. Все в доме с интересом и сочувствием наблюдали это единоборство с наукой. Всем хотелось, чтобы Король и Стеклов выдержали испытание и попали в пятую группу. Все знали, что знаменитый конверт Короля то худеет, то снова разбухает от бумажных квадратиков – стало быть, снова Король наделал ошибок в диктанте. И нередко то один, то другой предлагал:
      – Хочешь, подиктую?
      Подсолнушкин с согласия всего отряда освобождал Короля от дежурства на кухне. «Иди, иди, без тебя начистим», – говорил он, отнимая у Дмитрия картофелину и ножик.
      Со Стекловым было труднее – его в отряде сменить было некому. Но там многое брала на себя Екатерина Ивановна, вокруг которой всегда охотно вертелись младшие.
      Озорные рыжие глаза Короля ввалились, под ними легли синяки, щёки втянулись. Его так и жгло изнутри самолюбивым волнением, неуёмной тревогой. Сергей – по крайней мере, внешне – был совершенно спокоен.
      На 28 августа мы назначили Сергею и Мите испытание по арифметике. Задачу решили оба толково и быстро. Примеры Стеклов решил безошибочно, Король ошибся в вычислениях, поэтому ответ получился громоздкий и нелепый. После обеда мы проверяли их устно, и Король решил тот же пример на доске.
      – Вроде бы тот же, что утром, – сказал он с сомнением в голосе, – а ответ почему-то другой!
      – Потому что сейчас вы решали не торопясь, – сказал Владимир Михайлович. – А теперь сообразите: сколько надо заплатить работнице за мытьё окон, если высота окна два метра, ширина – метр, окон у нас всего сорок, а за мытьё каждого квадратного метра берут пять копеек?
      – Я знаю, как решать, Владимир Михайлович, сейчас вам решу, но только окна мы лучше сами вымоем, – ответил Дмитрий.
      И я с облегчением подумал: ещё жив в нём юмор, значит не совсем ещё он заучился.
      На другое утро – диктант. Стеклов и Король сидели за первой партой, а Екатерина Ивановна, стоя у доски, читала негромко, но отчётливо:
      – «Приближалась осень. Птицы улетели на юг…»
      Я сидел у окна и смотрел на ребят, на их склонённые головы. Король прикусил губу, щёки его покрылись непривычным румянцем. Сергей чуть побледнел, но был спокоен, как всегда.
      Екатерина Ивановна кончила. Ребята сидели, перечитывая и исправляя написанное. Я подошёл сбоку к Королю и, глядя из-за его плеча, увидел, как он зачеркнул «е» в слове «осень» и отчётливо переправил: «осинь».
      – Послушай, Дмитрий… – невольно начал я, но тут же зажал себе рот ладонью, встретив удивлённый, предостерегающий взгляд Екатерины Ивановны.
      Пришлось выйти из класса – от греха подальше.
      Потом Екатерина Ивановна проверила диктовки. У Короля оказалось восемь ошибок, у Сергея – шесть. И странное дело: у обоих многие слова, сначала написанные правильно, были испорчены поправками, подчас самыми нелепыми: «осинь» не была исключением. Видно, ещё очень непрочны были знания и не хватало ребятам веры в себя. Конечно, они писали куда лучше, чем два месяца назад, но всё ещё безграмотно. Мы сидели втроём – Екатерина Ивановна, Софья Михайловна и я – и подавленно молчали.
      – Что же делать? – не выдержала Екатерина Ивановна.
      – Не знаю, – в раздумье ответила Софья Михайловна. – Если по инструкции – всё ясно: оставить в четвёртой группе, да и то придётся с ними очень много работать.
      – Может быть, по инструкции оно и так.
      Но посудите сами, разве правильно это будет? – сказал я.
      – Знаете что, – сказала Софья Михайловна, – по инструкции, конечно… Но родной язык в пятой группе веду я, и я беру это на себя. Давайте переведём… Как вы думаете?
     
      43. НАКАНУНЕ
     
      – Ну что ж, теперь вам нельзя на нас жаловаться, – говорит мне в гороно Алексей Александрович. – Я своё обещание держу. Мы вам людей не пожалели – смотрите, какой коллектив подбирается. Софья Михайловна вполне справится с обязанностями завуча. Для начальной школы преподаватели есть, словесник есть, математик… ну, математику вашему позавидует любая ленинградская школа. Стало быть, кто вам ещё нужен? Только физик и историк. Ну, кажется, сейчас сразу двух зайцев убьём. Лидия Семёновна, – обратился он к секретарю, – там ожидает приёма товарищ Гулько. Пригласите его, пожалуйста!
      В комнату вошёл молодой человек, черноглазый, черноволосый, смуглый, – не украинец ли, не земляк ли? У него было хорошее лицо, из тех, что сразу располагают к себе – открытое, живое и отзывчивое, если можно так сказать о лице: оно мгновенно отвечало на каждое впечатление извне, мгновенно отражало каждое душевное движение.
      Итак, это был Гулько Николай Иванович, учитель физики, а жена его оказалась учительницей истории – точно по заказу для нас! Оба преподавали в ленинградской школе, но хотели перебраться за город, так как жили с ребёнком у родителей жены, может быть и не в обиде, но в большой тесноте.
      Мы вместе вышли из гороно. Николай Иванович на ходу заметно волочил левую ногу. Перехватив мой взгляд и не дожидаясь вопроса, пояснил: он инженер, на Днепрострое сломал ногу, она неправильно срослась, пришлось ломать заново, но вот опять что-то не так: болит, будь она неладна, а если много двигаться, так вдвое мучает. Нерв задет или что другое, врачи пока объяснить не могут. А на стройке разве посидишь? Вот и попробовал себя в школе.
      «Не годится, – думаю я. – Если ты пошёл в школу поневоле, этого нам не надо». Смотрю на него сбоку – нет, не похоже, чтоб такой взялся за дело против сердца. Значит, школа ему по нраву, раз пошёл учительствовать, а тогда из него и воспитатель получится. Ладно, поглядим.
      Николай Иванович обещал приехать к нам в конце недели, а пока я попросил Антонину Григорьевну присмотреть две комнаты получше, у хороших хозяев и поближе к нашему дому.
      Софья Михайловна составляла расписание, а я до поздней ночи сидел над учебными программами. Я хотел представить себе отчётливо, чем и как будет заниматься каждая группа, потому что до этой поры мне никогда не доводилось руководить школой.
      Одно я знал: мне повезло. Мне не придётся, как в своё время Антону Семёновичу, доказывать, что дважды два – четыре, не придётся отбиваться от Дальтон-плана, комплексной системы, метода проектов, лабораторно-бригадного метода.
      В двадцатых годах выступать против педологии или комплексной системы значило ставить себя «вне педагогической науки» – так сильны, так живучи были старые и новые предрассудки. В нашем деле борьба была особенно острой и напряжённой – ведь тут надо было создавать внутренний мир человека, его характер. И Антону Семёновичу приходилось очень трудно.
      В 1933 году, когда я начал свою самостоятельную работу, всё уже было по-другому. Школу уже не лихорадило от ежечасной смены учебных планов, программ и расписаний. Правда, до последнего времени не было в школе постоянных учебников, и руководящие круги Наркомпроса считали это признаком своих «революционных достижений». Но не так давно появилось постановление ЦК ВКП(б), в котором было ясно сказано, чёрным по белому: «Признать линию Наркомпроса… по созданию учебников неправильной». Никаких рассыпных учебников! Создать учебники постоянные, общепринятые и удовлетворяющие требованиям науки. И ввести их в дело с начала учебного года – 1 сентября 1933 года.
      – Словно специально для нас! – говорила Софья Михайловна.
      Она понимала во всём этом куда больше меня, и без неё я, конечно, многое упустил бы. Она по-товарищески, умно и ненавязчиво помогала мне разбираться в сложных и новых для меня в ту пору вопросах.
      – Я думаю, школьные программы ещё будут всерьёз пересматриваться, – говорила она. – И доработать в них многое надо. Посудите сами, Семён Афанасьевич, вот я – словесник. Что же я по программе должна рассказать ребятам о Пушкине? Слушайте: «Пушкин как идеолог передового, капитализирующегося дворянства 20-х и 30-х годов, переживавшего политические колебания под давлением николаевской реакции». А где-то в примечаниях – «художественная значимость произведений Пушкина»! Как будто «художественные достоинства» лежат в каком-то особом ящичке, отдельно от всего облика поэта, от его творчества! Но где же тот единственный, живой Пушкин, которого мы любим, – великий поэт, великий народный певец? И ведь так получается с каждым писателем! А история? Если её преподавать в точности так, как требует программа, ребята не будут знать ни важнейших событий и фактов, ни хронологии. Они только и затвердят, что «Екатерина – это продукт» и «Пётр – это продукт», а охарактеризовать толком ни Петра, ни Екатерину не смогут. Понимаете, тут есть большая опасность: станешь точно следовать программе – и начнёшь вместо живой, интересной исторической науки излагать ребятам отвлечённую схему. Нет, Семён Афанасьевич, помяните моё слово – дойдут до этого руки, и всё изменится. Только мы не имеем права сидеть и ждать, мы должны, что возможно, исправлять и дополнять сами.
      Признаюсь, сам я до этого не скоро бы додумался. Я был очень далёк от того, чтобы критиковать наркомпросовские программы. Я просто хотел усвоить их, хотел знать, в какой группе что проходят. Софья Михайловна заставила меня посмотреть на дело серьёзней, и я только потом оценил по-настоящему, как это важно. Был у неё этот дар – видеть вещи и в глубину и со всех сторон.
      Незадолго до начала занятий совет детского дома решил, что каждая группа должна принять-свою классную комнату под полную ответственность, содержать все в целости и чистоте.
      Во второй группе старостой выбрали Васю Лобова, в третьей – Петю Кизимова: обоим впервые поручали такое ответственное дело («Пора за ум взяться», – сказал Жуков); старостой четвёртой группы был Любимов, пятой… Репин. На этом настоял Алексей Саввич.
      – Не поладит он с ребятами… – начал было Жуков.
      – Вот так мы до скончания века и будем говорить «не поладит, не выйдет»? Я не согласен! – возразил Алексей Саввич.
      Он провёл в каждой группе собрание.
      – Сдаём вам новые парты, стол, стул, доску, окрашенные стены и натёртые полы без единой щербинки, – говорил он. – Смотрите, чтоб к концу года всё было так же.
      – А у нас щербинка! Вон, глядите, у двери! – закричал Петька.
      – Хвалю! Хозяйственно! – серьёзно сказал Алексей Саввич. – Осмотрите всё до тонкости, и точно всё запишем, чтоб в конце года зря не цепляться.
      Каждый староста придирчиво осмотрел в своём классе каждый угол и каждую половицу. Недочётов почти не было, разве что какая-нибудь щербинка в двери, едва заметная неровность на доске, но и это бралось на заметку. И Алексей Саввич повторял:
      – Смотрите, чтоб весной всё было в точности так же!
      В последних числах августа мы простились с Гансом и Эрвином. За ними приехал пожилой человек, на котором мешковато сидел полувоенный, защитного цвета костюм – юнгштурм. Лицо у него было умное, строгое, но усталое. Разговаривая, он часто прикрывал глаза, словно на минуту уходя куда-то и отдыхая от всего, что шумело вокруг. Это был Ленцер, один из воспитателей интернационального детского дома в Ленинграде, – там теперь должны были жить наши друзья.
      И Ганс и Эрвин хотели остаться у нас, и это казалось мне разумным. Но Ленцер объяснил, что там мальчикам легче будет учиться: здесь незнание языка окажется слишком большим препятствием. Мы проводили их до станции. Ганс долго жал руку Репину и повторял, мешая русские слова с немецкими:
      – Пиши! Не забудь!
      – Как же забыть? Я приеду! – волнуясь, ответил Андрей.
      – Вы к нам приезжайте! – наперебой говорили ребята.
      Мы долго смотрели вслед уходящему поезду. А Петя Кизимов, всегда мысливший конкретно, сказал:
      – Теперь мы знаем, для чего собирать интернациональные пятачки…
      Накануне 1 сентября мы снова обошли все классы, заглянули в комнатку, отведённую для учительской. Только завтра это все вместе взятое станет школой. Только завтра оживут эти стены, по-настоящему заглянет сюда дневной свет.
      Сейчас ему не на что смотреть, нечему радоваться, а вот завтра…
      – Завтра начинается учебный год, – сказал я после ужина. – Завтра откроется новая страница в нашей жизни. Мы многое узнаем в эту зиму, многому научимся. Всё зависит от вас. Мы неплохо работали, неплохо отдыхали летом. Зимой работы будет вдвое. Так давайте возьмёмся за неё дружно! Возьмёмся?
      – Возьмёмся! – вразброд ответили ребята.
      И в этом нестройном и даже не очень громком ответе (а всегда ведь рады крикнуть во весь голос!) не было ни увлечения, ни уверенности, – услышал я в нём нечто другое: «Как-то ещё оно получится?..»
     
      44. ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ
     
      Мы встали по горну, позавтракали, а ровно в восемь раздался звонок. Да, не горн, а звонок, как в любой ленинградской школе, и в любой московской, и где-нибудь на далёком Севере, и на жарком Юге – по всей нашей большой земле. Есть что-то прекрасное и торжественное в том, что повсюду в один и тот же день и час ребята садятся за парту. Это особенное ощущение – чувство первого сентября – я узнал поздно, в семнадцать лет, но с тех пор всегда встречаю этот день как праздник, как начало нового пути.
      Нет, не усидеть мне сегодня в кабинете! Мне нужно быть в классе и слушать вместе с ребятами.
      – Можно к вам? – приоткрыв дверь, спрашиваю я Николая Ивановича.
      Он кивает в ответ. Вхожу. Сажусь за парту в дальнем углу, у стены, – за мной уже никого нет. Кое-кого из ребят я вижу сбоку, большинство сидит ко мне спиной, но я и по спинам вижу, кто как настроен. И они, верно, ощущают на себе мой взгляд, хотя и смотрят в лицо Николаю Ивановичу.
      А Николай Иванович чувствует себя, как рыба в воде. Он начинает с переклички. Называет фамилию и какую-то долю секунды смотрит в глаза мальчишке пытливым, изучающим взглядом.
      – Володин!
      Володин сегодня спокоен. Вся его квадратная крепкая фигура, лобастое лицо, руки, прочно положенные на крышку парты, словно говорят: «Ну что ж, если и не сразу пойму? Поднажму, посижу – и пойдёт дело!»
      – Жуков!
      Саня вскакивает, чуть не опрокидывая парту. Я вижу его в профиль: он немного наклонил голову и смотрит исподлобья, чёрные брови сдвинуты, и даже нос картошкой, кажется, потерял добродушное выражение. Саня упёрся в крышку парты стиснутыми кулаками. Я ещё никогда не видел его таким испуганным.
      – Коробочкин!.. Королёв!.. Разумов!.. Репин!.. Стеклов!.. – вызывает Николай Иванович одного за другим.
      Коробочкин, как всегда, серьёзен и словно обдумывает не торопясь что-то своё. Король весь как сжатая пружина; под смуглой кожей вздрагивают желваки, и скулы обозначились резче: волнуется. Неспокоен и Разумов – у этого густо порозовели щеки, и под взглядом Николая Ивановича он, словно робея, опускает глаза. Репин – тот, конечно, невозмутим. На лице его ясно написано: что ж, посмотрим, чем это кончится…
      – Ну, вот мы и познакомились, – говорит Николай Иванович. – А сейчас я хочу рассказать вам о том, что очень скоро в Ленинград придёт больше двух миллионов новых работников. А несколько месяцев спустя – ещё столько же. Они будут работать на фабриках, на заводах, они пустят новые станки, осветят новые дома, благодаря им трамваи побегут быстрее, чем прежде. Но знаете, что самое замечательное? Этой новой рабочей армии ие понадобятся дома, чтобы жить, и трамваи, чтобы ездить на работу. Работники эти будут аккуратно являться в цех, но никто их не увидит. Они будут работать круглые сутки, а зарплату станут получать – две копейки.
      Николай Иванович проходит по классу и вглядывается в ребят смеющимися и тоже мальчишескими глазами. Ребята немного озадачены, но зато нет ни одного, который бы не прислушался, не ждал – а что дальше?
      – Ну, вы, конечно, поняли: эта рабочая сила – ток. И пошлёт её Свирьская электростанция. Свирь течёт из Онежского озера в Ладожское. Где тут у вас карта? Вот, видите – вот она, Свирь. От неё до Ленинграда, двести сорок километров, но она мигом домчит своих работников и насытит фабрики и заводы электрическим током.
      Лицо Николая Ивановича становится озабоченным. Я ещё тогда, в гороно, заметил, какое оно подвижное – тотчас отвечает на каждую новую мысль, на каждый взгляд.
      – Река Свирь издавна была большой торговой дорогой. Но опасной. Корабли, лодки, пароходы боятся порогов. И выходило несуразно. Представьте себе, перед вами большая, широкая дорога, а вы должны пробираться узкой тропинкой. Лежит перед пароходом широкая, многоводная река, а он должен двигаться осторожно, ощупью, не то оступится, на порог наткнётся. И ходили корабли по широкой реке медленно, с оглядкой, дожидаясь, пока пройдёт встречный – дорогу освободит. Так было десятки и сотни лет. А мы решили всё изменить!
      Он сказал это так, словно и мы, сидящие перед ним в классе, тоже причастны к этому решению.
      – Свирь – река полноводная и порожистая. Только пруди её плотиной, строй станцию. Но сказать – просто, сделать – трудно. Дно у Свири глинистое. Как на глине строить плотину? Глина расползётся, не выдержит тяжести, плотина уйдёт на дно. Как перехитрить глину? Решили сложить на дне реки бетонную плиту и уже на неё ставить плотину.
      – А вода сдвинет плиту? – не то спрашивает, не то утверждает Володин.
      Николай Иванович смотрит на него одобрительно и с интересом.
      – Верно. Если ставить плашмя – сдвинет. Потому и решили: чтоб вода не сдвинула плиты, отрастить плите зубья – они намертво вцепятся в дно. А уж тогда на бетонной плите прочно станет плотина.
      Николай Иванович ходит по классу и, рассказывая, доверительно обращается то к одному, то к другому.
      – Понимаешь? – спрашивает он Разумова.
      И тот кивает в ответ.
      – Понимаешь, как получается? – обращается он к Жукову.
      И Саня отвечает негромко:
      – Понятно!
      Звонок застаёт нас врасплох. Мы не ждали его, не думали о нём. А это что-нибудь да значит, когда на уроке не томишься, не ждёшь конца, даже и не помнишь, что будет конец.
      Вот она, задача: чтоб ученье стало для ребят радостью, чтоб шли они в школу не по обязанности, а с охотой, с нетерпеливым желанием узнавать день ото дня всё больше.
     
      45. ПЕДОЛОГИ
     
      Вскоре после начала занятий к нам приехала Татьяна Васильевна Ракова, педолог. Бывала она у нас и прежде, и я только потому мирился с её присутствием, что она не проводила никаких обследований. Она ходила, смотрела, записывала, а с ребятами почти не разговаривала. Но на этот раз её сопровождал ещё один педолог. Они приехали без меня и собирались произвести обследование ребят. Об этом наспех сообщила вышедшая мне навстречу Софья Михайловна, как только я вернулся.
      – Зачем вы их пустили? – с досадой спросил я.
      – Семён Афанасьевич, это лица официальные, как же не пустить? Где у нас такое право?
      – У нас только одно право и одна обязанность – думать о ребятах! – Я впервые сердился на неё и не мог, да и не хотел этого скрывать.
      Продолжать разговор мы не могли – к нам шли по двору Татьяна Васильевна и высокий, сухощавый человек, очень тщательно и аккуратно одетый, в пенсне из узких прямоугольных стеклышек.
      – Познакомьтесь, пожалуйста, – представила Ракова. – Это Пётр Андреевич Грачевский. Он пишет большую работу, посвящённую исследованию эмоциональной сферы несовершеннолетних, отклоняющихся от нормы в своём поведении. Сегодня мы побываем на уроках, а завтра начнём обследование.
      – Местом обследования, – сказал Грачевский бесцветным, шелестящим, как бумага, голосом, – должна служить комната, по возможности имеющая характер семейной обстановки, настраивающая тем самым на интимный лад.
      – Мы предоставим вам учительскую, – сказала Софья Михайловна. – Дети знают эту комнату и привыкли к ней.
      Она уже хорошо изучила меня и, как всегда, осторожно и незаметно пришла мне на помощь. Все переговоры с педологами она взяла на себя. Разговаривала сдержанно, суховато – я бы так не мог. Это бумажное шелестение, длинные, гладкие фразы, до смысла которых надо было продираться сквозь дебри мудрёных, неживых слов, сперва доводили меня до отупения, а потом я начинал ощущать, как в груди глухо накипает нечто другое, уже совсем непозволительное.
      На первой же перемене в учительскую заглянул Сергей Стеклов и поманил меня. Я вышел в коридор.
      – Семён Афанасьевич, – сказал Сергей, отводя меня к окну, – если опять Павлушку признают каким-нибудь не таким и скажут отослать…
      Я привык видеть его всегда спокойным. Он был одним из надёжнейших моих помощников, а сейчас голос его срывался. Он тревожно заглядывал мне в глаза.
      – Не выдумывай, Сергей. Каким бы Павлушку ни признали, никому я его не отдам.
      – А вдруг, Семён Афанасьевич…
      – Говорю тебе, никуда вы не поедете.
      – Семён Афанасьевич, уж один раз… – Он не договорил, ещё раз пытливо посмотрел мне в глаза. – Ну ладно, – сказал он со вздохом. – Боюсь я…
      Среди ребят не было ни одного, который не проходил бы по нескольку раз педологического обследования. «Ушлют», «переведут», «скажут – дефективный» – то и дело слышал я в течение дня. А вечером ко мне пришёл Жуков:
      – Семён Афанасьевич, нельзя ли меня освободить? Не могу я…
      И этот, как Стеклов, удивил меня. Если есть натуры открытые, если есть люди лёгкие, простые и доброжелательные, то таким был Жуков. К нему каждый поворачивался своей доброй стороной, его у нас любили все. Его уважал Король, с ним считался Репин, перед ним преклонялись малыши. Он был неизменно справедлив и немалые свои обязанности нёс легко. Никогда он не кричал, не горячился, только чёрные глаза его становились особенно серьёзными, на некрасивое скуластое и губастое лицо словно тень находила, и мы уже знали: Саня чем-то недоволен или озабочен.
      Вот он сидит передо мной, на себя не похожий: зубы стиснуты, брови свело к переносице, и говорит он, не поднимая глаз. В нём даже появилось какое-то сходство с Колышкиным и Коробочкиным – самыми хмурыми людьми в нашем доме.
      – Освободить от чего? От обследования?
      – Да. Семён Афанасьевич, я вам никогда про это не говорил… Не почему-нибудь, просто не люблю вспоминать…
      Глухо, медленно он стал рассказывать, как жил два года назад в подмосковном детдоме.
      – Мучили нас там этими обследованиями с утра до ночи. Мы входить боялись в этот кабинет. С полу до потолка диаграммы какие-то, круги, стрелки, ничего не понять. Девочки почти все плакали. Да и нам тошно. Правда, как будто мы лягушки, а не люди! Сперва всякие задачки, загадки – ну, я с этим справлялся. Картинки показывали уродские: «Какая тебе нравится?» – «Никакая не нравится». – «А почему?» А чего там может нравиться – всякое безобразие нарисовано, и рожи у всех безобразные. А один раз педолог мне говорит: «Я прочитаю тебе рассказ, а ты мне скажи, правильно или нет поступил тот, о ком говорится». И прочитал про парня, который украл у матери кошелёк с деньгами. Я говорю: «Неправильно поступил». Тогда он говорит: «Почему?» – «Ну, потому, что украл». – «Ну, и что же, почему неправильно сделал, что украл?» – «Да он же, – говорю, – взял чужое, да ещё у матери». – «А почему неправильно брать чужое?» Сто раз я ему говорю: нехорошо, нечестно, а он всё своё: почему? Ну, и вот… уж сам не знаю как… – Жуков глотнул, взялся рукой за ворот и с отчаянием договорил: – Схватил я чернильницу да как запущу ему в голову! Тут все к нему кинулись, а про меня забыли. Я – из комнаты и на улицу. Сбежал… Семён Афанасьевич! – Жуков тряхнул головой и посмотрел на меня расширенными глазами: – Семён Афанасьевич, освободите меня! Не могу я!
      Назавтра с утра я отослал его в Ленинград, объяснив Софье Михайловне, в чём дело. Она согласилась и велела ему возвращаться последним поездом, хотя обычно у нас не было причин, по которым мы разрешали бы отлучаться с уроков.
      А в доме началось обследование.
      Ракова и Грачевский отобрали десять ребят разных возрастов и по очереди беседовали с ними у меня в кабинете, который они сочли более подходящим для этой цели, чем учительская.
      Грачевский сидел в стороне и вёл протокол – считалось, что испытуемый не видит его, не обращает на него внимания. Татьяна Васильевна устроилась на диване, а напротив неё сидел первый из испытуемых – Петя Кизимов.
      – Вот я покажу тебе картинки, посмотри их, – слышу я из своей комнаты (акустика у нас отличная, тем более что Гали с малышами нет дома и в моей комнате тихо), – и скажи мне, какая картинка тебе больше всего запомнилась. Какую картинку ты хотел бы взять себе?
      Тишина. Я представляю себе, как Петька сосредоточенно рассматривает картинки. Потом он говорит убеждённо:
      – Никакую не хочу.
      Тут же даю себе слово посмотреть эти картинки, из которых Петька не выбрал себе ни одной.
      – Никакую? – удивлённо переспрашивает Ракова. – Подумай хорошенько! Вот, взгляни: тут дети сидят за столом и пьют чай. А тут что?
      – Тут в карты играют, – пренебрежительно отвечает Петька.
      Понятно, такая картинка его не соблазняет. Что вспоминать времена, когда грязный заморыш сидел на грязной койке в одном башмаке, мечтая отыграть второй! Давным-давно это ушло и забыто и никогда не повторится.
      – А здесь что? – спрашивает Ракова.
      – Здесь окошко разбили. Что ж хорошего?
      – Так, значит, ты никакую не хочешь?
      – Нет, – решительно отвечает Петька.
      – Ну хорошо. Теперь послушай, я прочитаю тебе начало рассказа, а ты закончишь его. Слушай внимательно: «Как только в руках Володи появятся спички, так и подожжёт что-нибудь: то стог соломы, то сено. Около дома Ивана лежит куча сухих сучьев. „А чем зажечь?“ – думает Володя. Забрёл к Ивану, а там на столе зажигалка лежит. Увидел её Володя и…» Ну, как ты думаешь, что он сделал?
      – Ясно: поджёг.
      Я чуть не охнул вслух. Мне тоже ясно: ответ Петьки непоправимо компрометирует его, и, наверно, ему уже приписали какой-нибудь «поджигательский комплекс», хотя я и сам ответил бы так же. Решаюсь на неэтический поступок: тихо, незаметно приоткрываю дверь. К счастью, она открывается в мою сторону и, к счастью, не скрипит.
      – Разве поджигать хорошо? – спрашивает Ракова, наклоняясь к Петьке.
      – Плохо.
      – Почему же ты думаешь, что Володя поджёг?
      – О! – удивляется Петька. – Так не про меня же рассказ? А про этого… Володю. Сказано: «как увидит спички, так и подожжёт». А тут зажигалку нашёл. Ясное дело, поджёг.
      – Но ты считаешь, что поджигать плохо?
      – Ясно, плохо.
      – А почему?
      Петька пожимает плечами и молчит. И правда, что тут скажешь?
      – Ну, послушай ещё один рассказ: «Павел часто ходил в кинематограф. Однажды шла особенно интересная картина, но как раз у мальчика денег не было. Толкался Павел у кассы и заметил, как одна женщина уронила на пол сумку. Павел поднял её, подумал и…» Как ты думаешь, что он сделал?
      – А кто его знает.
      Лицо у Петьки скучающее. Видно, ему уже изрядно надоели эти пустопорожние разговоры.
      – Ну, а ты как поступил бы? – допытывается Ракова.
      – Я бы сказал: «Гражданка, чего вы смотрите? Вот она, ваша сумка!»
      Я вздыхаю с облегчением. Кажется, несколько смягчилась и Ракова.
      – Скажи, Петя, любишь ты кого-нибудь из родных? – спрашивает она.
      – А у меня их нет.
      – Где же они?
      – Померли.
      – Все умерли? А отчего?
      О, чёрт! Петька ёрзает на стуле. Вздыхает. Рукавом утирает лоб:
      – Я маленький был. Не знаю.
      – Ну, а как ты думаешь, Петя, надо слушаться отца, матери?
      – Ясно, надо.
      – А почему?
      Снова молчание. Петька шумно вздыхает.
      – Скажи, Петя, кого ты называешь своим товарищем?
      – Павлушу Стеклова. И Леньку.
      – Нет, не то. Какие качества ты ценишь в товарище?
      – Качества? – с недоумением переспрашивает Петька.
      Я тихо прикрываю дверь.
      Учитель, воспитатель думает над каждым из ребят дни напролёт, ищет ключ к каждому, ищет иной раз долго, мучительно. Настоящий воспитатель долгие месяцы, иной раз годы смотрит, наблюдает, думает, сомневается. А тут приходят люди в полной уверенности, что вот так, с ходу, залезая ребятам в душу, всё раскроют и выяснят. Мы берегли наших мальчишек, боялись неосторожным словом разворошить в их сердце больное воспоминание, а тут человек, воображающий себя знатоком детской психологии и детской души, бесцеремонно выспрашивает: «Родители умерли? А отчего они умерли?»
      Что они знают о детях? Что в них понимают?
      Среди дня снова заглядываю к себе. На этот раз без всяких угрызений совести и морального посасывания под ложечкой бесшумно занимаю наблюдательный пост – должен я всё-таки знать, что там вытворяют с ребятами! Сейчас обследованию подвергается Репин.
      – Воровать нельзя, – неторопливо, вразумительно объясняет он. – Не следует брать то, что принадлежит другому. Это чужая собственность.
      Он сидит перед Раковой – миловидный, аккуратно причёсанный, спокойно глядя на неё большими голубыми глазами. Правильный профиль, на щеке ямочка. Она, наверно, заметила ямочку. Но где ей разглядеть в глубине этих глаз хорошо знакомую мне усмешку, умело скрытую издёвку, которую я прекрасно различаю сейчас в мягком, размеренном тоне его вежливых ответов.
      – Если бы ты нашёл кошелёк с деньгами, что бы ты сделал?
      – Постарался бы найти хозяина и отдал бы ему деньги. А если бы не нашёл, отнёс бы в милицию.
      Знала бы она, что перед ней вчерашний вор, и не просто мелкий воришка, укравший с голодухи булку, а вор квалифицированный, смелый, любитель, лишь недавно и с трудом отставший от этой привычки! Да и отставший ли? Она и не поверила бы: такой хороший, вежливый мальчик, так разумно отвечает на вопросы…
      – Вот тебе, Андрюша, карандаш и бумага, напиши на этом листке сочинение на тему: «Чем ночь темней, тем ярче звёзды».
      – А можно стихами? – спрашивает Андрей.
      – Ты можешь стихами? – почти подобострастно произносит Ракова.
      – Могу. Погодите минуточку.
      – Да, да, я жду!
      Я тоже жду. Минут через пять Андрей с чувством декламирует:
     
      46. ЧТО ОНИ ЗНАЮТ О ДЕТЯХ?
     
      – Очень, очень интересные результаты! – говорит вечером Ракова. – Но не слишком утешительные. Почти у всех ваших детей эмоциональная сфера развита гораздо, гораздо ниже нормы. Кроме Репина, конечно.
      – Мотивы большинства поступков очень далеки от нормальных принципиальных суждений, – добавляет Грачевский. – Такие их суждения, как «воровать нельзя – сажают в тюрьму», показывают, что они являются полными утилитаристами. Мои наблюдения над несовершеннолетними, шаблоны поведения которых упорно и длительно отклоняются от требований, предъявляемых им обществом и государством, показывают, что из вкусо-обонятельных гиперэмоций наиболее часто встречается страсть к лакомствам, вину, курению…
      – Простите, а кто же это у нас такой – со вкусо-обонятельной гиперэмоцией? – Екатерина Ивановна недоуменно хмурится, косая складка прорезает её лоб.
      – Кто? Да многие… – Грачевский склонился над протоколом. – Вот, например, Леонид Петров – типичный гиперэмоциональный субъект. На вопрос, любит ли сладости, он ответил: «Да». Из перечня книжных заглавий выбрал «Волшебную кухню». Из предложенных картинок пожелал иметь вот эту – видите, накрытый стол, блюдо с фруктами.
      Я поспешно выхватил платок из кармана и усиленно закашлял, пригнувшись к коленям и пряча лицо.
      – Господи! – всплеснув руками, говорит Екатерина Ивановна. – Лёня Петров! Да он готов последним поделиться! Он курам свою еду скармливал.
      – Курам? – недоуменно переспрашивает Грачевский и пожимает плечами.
      Отдышавшись, просматриваю картинки, которые предлагались ребятам на выбор. Теперь мне уже не до смеха, но ещё сильнее хочется выругаться. Драка. Картёжная игра. Выпивка. Перекошенные, уродливые лица. «Безобразие всякое нарисовано», – вспоминаю я вчерашние Санины слова.
      – Да это просто провокация! – не выдерживаю я. – Показываете ребятам такую мерзость!
      – Признаться, и я не понимаю, зачем это нужно! – с возмущением говорит Алексей Саввич.
      – Но позвольте! – обиженно восклицает Ракова. – Нет, товарищи, учебный и воспитательный процессы у вас совершенно не педологизированы, совершенно!
      – Скажите, – вдруг произносит Грачевский, – правду мне говорили, что вы – воспитанник украинского педагога… как это его фамилия…
      Я не прихожу на помощь, совершенно уверенный, что Грачевский помнит не только фамилию, но и имя и отчество, а пожалуй, и год рождения, и семейное положение, и всё прочее, что касается моего учителя.
      – Ну… у него опубликована в мартовской книжке альманаха повесть под таким странным названием… «Педагогическая поэма» как будто… Так вы – ученик Макаренко?
      – Да, я ученик Макаренко.
      – Тогда всё понятно, – говорит Грачевский, и впервые в его глазах я вижу отчётливо выраженное чувство.
      Чувство это – ненависть. Да, ненависть. До сих пор он всё шелестел своим бесцветным голосом и смотрел на всех своими бесцветными глазами.без чувства, без выражения. А сейчас, по крайней мере, я уверен, что он умеет ненавидеть – правда, не открыто, не прямо, но изо всех своих сил! Минута проходит в молчании.
      – Так вот, – снова начинает Грачев-ский, – мы с Татьяной Васильевной пришли к выводу о целесообразности перевода воспитанника Виктора Панина в дом для умственно отсталых детей.
      Наступает тишина. Панин… Да, конечно, он не бог весть какое сокровище: очень запущен, вор, тёмная душа, немало у нас из-за него было и ещё, наверно, немало будет неприятных минут. А всё-таки, почему его нужно переводить в дом для умственно отсталых?
      Первым нарушает молчание Владимир Михайлович. Никогда я не слышал, чтоб он говорил так сухо, так официально:
      – Я решительно протестую против этого предложения. Не знаю, как вы пришли к такому выводу, но я с ним решительно не согласен.
      – Но позвольте… – начинает Ракова.
      – Не позволю! – вдруг обрывает её наша тихая Екатерина Ивановна. – Не позволю! Панин учится в моей группе. Он учится плохо, но он нагоняет, и я не вижу в нём никаких признаков умственной отсталости.
      – Совершенно с вами согласен. Я решительно против перевода, – вновь повторяет Владимир Михайлович. – Скажу больше: я этого не допущу. – И вдруг, не удержавшись на этой официальной ноте, говорит с сердцем: – Знаете, у Льва Николаевича Толстого сказано: иногда люди думают, что есть положения, когда можно обращаться с человеком без любви, а таких положений нет. С вещами это можно: можно рубить деревья, кирпичи делать, железо ковать без любви. А с людьми нельзя обращаться без любви, нельзя, понимаете? Как с пчёлами – без осторожности. Таково свойство пчёл, понимаете? Верно, конечно, вы себя не можете заставить любить, как можете заставить себя работать. Но это не значит, что можно обращаться с детьми без любви, да ещё если чего-нибудь требуешь от них. Не чувствуешь любви к детям – сиди смирно, занимайся собой, вещами, чем хочешь, но только не детьми… Не детьми, понимаете?.. Этот мальчик…
      У меня намётанный слух. Не дожидаясь, пока Владимир Михайлович закончит фразу, выхожу из комнаты и едва успеваю закрыть дверь, чтоб никто, кроме меня, не увидел за нею тёмную фигуру. Фигура отшатывается и кидается вон из сеней. В два шага нагоняю её уже на крыльце.
      – Постой-ка, – говорю я, хватая беглеца за рукав. – Ты что там делал?
      Панин шумно дышит и отвечает не сразу и невпопад:
      – Меня заберут?
      – Кто это может тебя забрать?
      – Вы меня отдадите? – И вдруг, стуча зубами, трижды произносит на одной ноте, как одержимый: – Я не хочу уходить, не хочу уходить, не хочу уходить…
      Я не стал напоминать ему, что совсем недавно он сам собирался уйти. Правда, уход уходу рознь. Оказаться в доме для умственно отсталых у него, конечно, не было охоты. Но сейчас – не до длинных разговоров. Я повёл Панина в спальню, а он упирался и повторял:
      – Идите туда, идите туда, а то там решат…
      – Уж если ты стоял под дверью, так, верно, слышал, что говорили Екатерина Ивановна и Владимир Михайлович.
      – Я у Екатерины Ивановны третьего дня косынку стащил, шёлковую, она знает, она передумает… Идите туда, идите туда…
      Всё-таки я водворяю его в спальню, бужу Подсолнушкина и строго спрашиваю, почему это члены его отряда бродят по двору после сигнала «спать». Потом возвращаюсь в кабинет. Тут атмосфера накалена до последней степени. Все говорят громко и сердито и, кажется, уже не очень слушают друг друга. Екатерина Ивановна и Владимир Михайлович смотрят на меня с возмущением – как я мог уйти в такую минуту? Не хочу ли я отделаться от Панина?
      – Если можно, чуть тише, – говорю я. – Рядом дети спят. Так вот, если вы, Татьяна Васильевна, и вы, Пётр Андреевич, остаётесь при своём мнении, пускай нас рассудит гороно.
      В гороно этим займётся наш инспектор. Я твёрдо знаю: Зимин сделает так, как мы его попросим. Никуда он мальчишку зря не переведёт. Екатерина Ивановна с полуслова понимает меня и вздыхает с облегчением. Но у меня против неё зуб, и позже, провожая её и Владимира Михайловича домой (я всегда это делаю, когда мы слишком засиживаемся), я говорю:
      – Вот что, Екатерина Ивановна: почему вы мне не сказали, что Панин третьего дня стащил у вас косынку?
      Она даже останавливается.
      – А… а откуда вы знаете? – растерянно спрашивает она.
      Владимир Михайлович тоже удивлён. Он неопределённо покашливает и косится на меня. Слишком темно, ему не разглядеть моего лица, и я, признаться, очень доволен, что озадачил их обоих.
      А с Екатериной Ивановной это не в первый раз: о половине известных ей шалостей и проступков она умалчивает – видно, бережёт ребят от меня!
      …На другое утро встречаю на лестнице Леню Петрова. Он поднимается по лестнице со связкой учебников в руках.
      – Семён Афанасьевич, – говорит он горестно, – а я-то вчера какого дурака свалял! Мне говорят: «В поезде, если крушение, всегда больше ломается последний вагон. Что тут делать?» А я и говорю: «Оставлять его на станции». А потом хватился – ведь оставляй, не оставляй, всё равно какой-нибудь вагон будет последний. Да меня уж и слушать больше не стали. Что ж делать-то теперь?
      Я смотрю на живое лицо мальчугана, на умные раскосые глаза – сейчас в них испуг и недоумение, и, больше чем всегда, они делают Леню похожим на зайчонка. А в кабинете у меня лежат предварительные итоги педологического обследования, и там в процентах и дробных числах определена высота эмоционально-этического развития воспитанника Леонида Петрова. По мнению обследователей, этот гиперэмоциональный субъект находится на низшей рефлекторной стадии – она составляет всего 35 процентов нормы.
      Через несколько дней я был в Ленинграде. Зимин, выслушав меня, негромко ругнулся сквозь зубы и пообещал, что Панина никуда не переведут.
      – И ещё вот что, Алексей Александрович, – сказал я, – можете снять меня с работы, а только больше я их в свой дом не пущу, Антон Семёнович не пускал – и я не буду. Они в один час разрушают то, чего мы добиваемся месяцами. Я буду преступник, если снова допущу это издевательство.
      – Поверьте, Семён Афанасьевич, дойдут до них руки. И недалеко до этого… Ну, а о Панине я вас, даже не расспрашиваю. Я знаю, в детях они ничего не понимают.
      Я ехал домой с неостывшим, непережитым гневом в груди. Я проклинал себя за то, что отступил, за то, что вообще позволил им перешагнуть порог нашего дома.
      В юности они были мне смешны, педологи. Меня смешили их вопросы и «тесты», их белые халаты, вся торжественность, которой они обставляли свои мнимо учёные исследования. «Скажи пожалуйста, священнодействуют!» – думал я. Но когда я сам стал работать с детьми и отвечать за них, я понял, что это не смешно, а страшно и, попросту говоря, опасно. Я знал хороших и способных людей, которым педологи искалечили жизнь, признав их в детстве отсталыми на основании своих нелепых исследований. Это клеймо умственной отсталости, дефективности сопровождало подростка, юношу долгие годы.
      Антон Семёнович всегда честно старался разобраться в педологической теории, но он говорил, что после первых же прочитанных строчек у него «разжижаются мозги» и он не понимает, что это: бред сумасшедшего, сознательное вредительство, дьявольская насмешка над всем нашим обществом или простая биологическая тупость. «Ты подумай, – говорил он не раз, – ведь огромной важности задача: воспитать миллионы будущих людей – рабочих, инженеров, врачей, педагогов. И решать такую задачу с помощью тёмного кликушества? Нет, это преступление!»
      Я всегда знал, что это преступление. Но в колонии мы были под защитой Антона Семёновича. У него хватало мужества во времена самого расцвета и засилья педологов восстать против них и попросту не пускать их к нам. Они боялись встречаться с ним даже в коридорах Наркомпроса, потому что знали: он им злейший враг.
      Зачем же я их пустил? Может, боялся, что меня снимут с работы? Нет, конечно. Может, потому, что Софья Михайловна их впустила и было неловко перед посторонними людьми отменять её решение? Я очень уважал Софью Михайловну, хорошо помнил, что она во многом помогла мне. Но ведь Антона Семёновича никогда не останавливала никакая внешняя неловкость. Он не постеснялся бы отменить какое угодно решение, если бы только считал себя правым. Как бы там ни было, я их впустил – и этого себе не прощу. Пусть они были у нас всего сутки, но тревога Сани, испуг Стеклова, истерика Панина, огорчение Лени, не сообразившего, что в поезде какой-то вагон всегда будет последним, – всё это на моей совести, виноват в этом один я.
      Я шагал к дому с тяжёлым сердцем, сознание вины со вчерашнего вечера всё росло. Но что ж теперь жалеть о сделанном? Важно, чтоб впредь это не повторилось.
      – Софья Михайловна, – сказал я, – если они опять приедут, не пускайте, несмотря ни на какие бумаги. Понимаете?
      – Понимаю, Семён Афанасьевич. Вы совершенно правы, – просто ответила она.
      Панин встретил меня испытующим взглядом, но молча. В нём совсем не заметно было волнения, которое обуяло его в ту ночь. Мне почти не верилось, что это он тогда вне себя, задыхаясь и стуча зубами, твердил: «Не хочу, не хочу уходить!» Похоже было, что передо мною опять прежний Панин, ко всему равнодушный, словно наглухо закрытый плотной скорлупой. Но разве зерно, посаженное в землю, сразу даёт росток? И разве не росток – вот этот короткий разговор:
      – Семён Афанасьевич, вы меня в город одного не пускайте. Я как пойду на базар, как увижу – лежит дармовое, так не могу совладать с собой.
      – Почему же это дармовое? Кем-то сработано, людским потом полито, какое же это дармовое?
      – Нет, вы меня в город одного не пускайте, – повторил он упрямо.
     
      47. РАЗГАДКА
     
      Было около пяти часов вечера, и почтальон принёс почту. Обычно её перехватывали ребята, на ходу просматривали газеты и являлись ко мне с самыми.свежими новостями. Так, однажды они узнали из «Ленинских искр», что идёт конкурс на лучшего повара лагеря и детской площадки, и всё загорелись: вот бы наша Антонина Григорьевна заняла первое место! Но, увы, оказалось, что к поварам детских домов конкурс не относится.
      В другой раз ребята прочитали в газете письмо Горького.
      «Я обращаюсь к вам, – писал Алексей Максимович, – от газеты „Пионерская правда“ и лично от себя. Решено организовать специальное издательство книг для детей. Нужно знать: что вы читаете? Какие книги нравятся вам? Какие книжки вы желали бы прочитать?.. Отвечайте просто, искренно, ничего не выдумывая, не притворяясь умнее, чем вы есть на самом деле. Вы и так достаточно умненькие».
      Петька немедленно написал письмо, в котором просил издать книгу о жизни на Луне. После этого за ним надолго закрепилась кличка «умненький».
      Если кто из ребят не читал газет, ему проходу не давали стихами из тех же «Ленинских искр»:
      А теперь они бежали ко мне с криком:
      – Смотрите, Семён Афанасьевич, смотрите скорей!
      Ко мне протянулось сразу несколько рук с газетами. Я не сразу понял, в чём дело. В СССР приехал Эдуард Эррио? Ну, и что же? А, вот оно: под Харьковом Эррио посетил детскую трудовую коммуну имени Дзержинского. «Он внимательно знакомился с бытом коммунаров, бывших беспризорников, и малолетних преступников, – читал я. – Он был поражён чистотой и порядком в коммуне, обилием цветов и свежего воздуха».
      Десять раз кряду я перечитал эти скупые строчки, словно надеялся вычитать из них больше – хоть одну подробность, хоть одно имя. «Поражён чистотой, обилием цветов и свежего воздуха». Да, это поражало и изумляло всех, кто бывал там, но не всякий умел понять по-настоящему, что произошло в коммуне имени Дзержинского: как дети снова становились детьми, как толпа бездомных подростков обрела счастливый дом…
      Эти несколько строк о коммуне были для меня приветом издалёка, точно я получил письмо от друга. Я никогда не забывал о своём доме, всегда помнил коммуну, но в тот день я уж до самой ночи ни о чём другом думать не мог. И так хотелось мне попасть туда! Ну хоть на час-другой, посмотреть на всех, пожать руку Антону Семёновичу – и назад, домой, в Берёзовую. И ещё долго после отбоя мы с Галей вспоминали разные разности.
      – А помнишь, как пришёл в коммуну Ваня Гальченко?
      – Ну, как же! Дождь, слякоть. Идёт совет командиров, а Бегунок то и дело выскакивает на улицу, поджидает. Они познакомились в городе, и Бегунок обещал ему, что примут.
      – А помнишь, как он объяснял про родителей? Выходило, что и отец у него не родной и мать не родная…
      – А ты помнишь, как Мизяк разбил стекло и…
      И тут-то, словно продолжение нашего разговора, раздалось: бац! дзинь! – звон стекла, чей-то вопль и потом отчётливо:
      – Лови! В коридоре!!
      Я выскочил на крыльцо. Здесь уже толпились разбуженные шумом ребята.
      – Поймали? Где? Кто? – слышалось со всех сторон.
      И почти тотчас от будки закричали:
      – Есть! Ведём!
      Из густой, вязкой осенней тьмы вынырнули Алексей Саввич и старший Стеклов, между ними маячила какая-то неясная фигура.
      – Говорят, старый знакомый, – сказал Алексей Саввич, легонько подталкивая ко мне пойманного.
      Я взял его за плечи, вгляделся, но не сразу понял, где я прежде видел это лицо. И вдруг сразу два голоса крикнули:
      – Да это Юрка!
      – Глядите, Нарышкин!
      И верно, Нарышкин. Это его испуганное насмерть, перекошенное и бледное под слоем грязи лицо, узкие – щёлками – глаза.
      – Насилу поймали! – ещё не отдышавшись как следует, объяснил Стеклов.
      – Если бы он не споткнулся о поваленную берёзу – знаете, за дорогой? – и не поймали бы, – подтвердил Алексей Саввич, утирая разгорячённое лицо. – А второй так и сгинул. Их ведь двое было.
      Вдруг Нарышкин рванулся у меня из рук, но останавливать его не пришлось – он застонал, скрипнул зубами и сел на землю.
      – Я всё-таки не пойму, как это получилось? – спросил я.
      Ребята наперебой стали рассказывать. В полночь Алексей Саввич, дежурный воспитатель, шёл от столовой к дому, а Сергей Стеклов, командир сторожевого отряда, сидел на подоконнике нижнего этажа. Вдруг – крик в спальнях наверху: «Держи! Лови!» – и кто-то стремглав летит с лестницы. Сергей расставил руки, но тот слёту сбил его с ног и выпрыгнул в окно. Тут путь ему преградил Алексей Саввич, но сбоку подскочил ещё кто-то, сильно ударил Алексея Саввича палкой по плечу (наверно, хотел по голове, да промахнулся) и, не останавливаясь, промчался вслед за первым прочь, в парк. Алексей Саввич бросился за ними, Стеклов обогнал его. Они бежали в темноте, не разбирая дороги, почти не надеясь настигнуть непрошенных гостей. «Так как-то, знаете, сгоряча», – пояснил Алексей Саввич. Но тут впереди раздался треск, шум падения, и Сергей почти наткнулся на упавшего. Подоспел Алексей Саввич, и они повели пленного к дому. Он хромал, спотыкался, упирался – ничего не помогло.
      И вот он сидит на земле, скрипя зубами от боли и держась обеими руками за ногу. Видно, здорово расшибся.
      – Вот чёртов сын! Воровать пришёл! Воровать явился! – шумят кругом. – Что на него смотреть! Дать по зубам! Чего надумал – где ворует!
      – Отпустили тебя по-хорошему, – слышу я рассудительную, неторопливую речь Павлушки Стеклова, – а ты чего?!
      – Погодите! – сказал вдруг, наклоняясь к Нарышкину, Алексей Саввич. – Тут что-то липкое – у него нога в крови.
      – Да что с ним нянчиться! – с отвращением крикнул Король. – Ну его к чертям в болото!
      – Как хочешь, Дмитрий, а ногу ему перевязать надо, – спокойно возразил Алексей Саввич.
      Новый вопль возмущения прервал его на полуслове. Никто и слышать не хотел ни о каком снисхождении.
      – Ну-ка, Сергей, помоги, – распорядился я. – Бери его подмышки.
      Как ни осторожно я взял Нарышкина за ноги, боль, видно, была сильна – он всхлипнул, но тотчас испуганно умолк. Наверно, ему хотелось бы сделаться как можно меньше и незаметнее.
      – Не перелом ли?.. – озабоченно подумал вслух Алексей Саввич.
      – Ему бы все кости переломать! – пробурчал кто-то
      – Ладно, полегче, – осадил Сергей.
      И мы понесли незадачливого налётчика в нашу больничку – маленькую комнатку во флигеле, которая всегда пустовала: болеть у нас никто не желал.
      Мы положили Нарышкина на кровать, и здесь, когда его уже не окружали рассерженные ребята, он глубоко вздохнул, как вздыхают дети после долгого плача, и сказал робко:
      – Болит…
      Я осторожно попробовал слегка согнуть ему ногу, но в ответ раздался нечеловеческий вопль.
      – Пожалуй, перелом. Хирурга надо, и как можно скорее. Сейчас уложим его поспокойнее, но чуть свет надо послать за Поповым, – с тревогой сказал Алексей Саввич.
      – Пошлём, – ответил я. – Сергей, а ты пока попроси сюда Галину Константиновну. Что-нибудь сообразим.
      Нарышкин лежал перед нами, глядя то на одного, то на другого, – иссиня-бледный, напуганный, видно, до потери сознания.
      – Ой, Семён Афанасьевич, не уходите! – сказал он умоляюще, когда я направился к двери.
      – Лежи. Ничего с тобой не сделают, понял? И Галина Константиновна остаётся.
      Мы с Сергеем выходим. У крыльца всё ещё толпа – шум, говор, должно быть в доме никто не спит.
      – Стукнули вы его? – с надеждой в голосе спрашивает кто-то у Стеклова.
      – Ты что, ошалел?
      – А чего он орёт?
      – Ногу сломал, вот и орёт.
      – А-а-а! – разочарованно тянет собеседник Сергея.
      Я велел немедленно разойтись по спальням. Но спали в эту ночь плохо. Рано утром Галю около Нарышкина сменила Екатерина Ивановна, а Жуков пошёл за хирургом, который жил неподалёку.
      С хирургом нам пришлось познакомиться давно. Однажды Коршунов подавился рыбьей костью – сладить с ним было нельзя, он кидался, мотал головой, и совершенно выбившаяся из сил Галя с помощью Короля и Стеклова отвела его к Евгению Николаевичу Попову. Как уверяли наши, доктор только заставил Коршунова раскрыть рот и сразу вытащил кость, точно она сама прыгнула ему в руки.
      Но теперь предстояло вызвать его к нам, да ещё в такой ранний час. Вдруг не сможет прийти? А Нарышкину было худо. Всю ночь напролёт он маялся, стонал и не сомкнул глаз ни на минуту.
      Евгений Николаевич пришёл и высоко поднял брови, поняв, что мы мало надеялись на его приход:
      – Где же это вы видели врача, который бы не пришёл туда, где его ждёт больной? Непростительно, что вы не прислали за мной ночью.
      Он был высокий, толстый, совсем седой – даже брови белые, Вася Лобов с полотенцем через плечо, задрав голову (доктор был почти вдвое выше), проводил его к умывальнику. Вымыв руки, Евгений Николаевич подсел к кровати Нарышкина, с минуту молча, внимательно смотрел на него, потом обернулся к нам:
      – Что это он у вас в таком виде?
      Вид был плачевный. Правда, рубашку удалось сменить, но штанину – весьма сомнительной чистоты – Галя просто разрезала, и весь Нарышкин, хотя и умытый, совсем не походил на остальных.
      – Он не наш! – не вытерпел Лобов и тут же исчез, словно ожёгся о строгий взгляд Екатерины Ивановны.
      – Не ваш?
      – Он, действительно… по ошибке… попал сюда по ошибке, – не слишком уверенно объяснила Екатерина Ивановна.
      – По ошибке? Гм… Так. А это вы ему пристроили? – спросил Евгений Николаевич, убирая дощечку, которая была подложена под ноги Нарышкина. – Галина Константиновна – ваш специалист по первой помощи? Умно, правильно сделали… Не кричи, не кричи, пожалуйста. Будь мужчиной. Так, так, так…
      Пальцы его – сильные, умные пальцы хирурга – двигались легко. Ловко, не глядя, ощупывал он ногу и спокойно разговаривал с нами.
      – Ну что ж…
      Мы не успели понять, что произошло: молниеносное, энергичное движение врача, отчаянный вопль Нарышкина – и снова спокойный голос Евгения Николаевича:
      – Вот и вправили. Всё в порядке. Полежишь ещё денёк-другой, а там понемногу и ходить начинай. А царапины пустяковые, вон уже всё подсохло.
      – …Беспризорные, говорите? – спрашивал он меня немного спустя. – И этот, что за мной приходил, – тоже беспризорный? И вон тот? Как-то не вяжется… А с вывихнутой ногой – по ошибке? Что значит «по ошибке», если не секрет?.. А, вот оно что. Ну-ну… Очень, очень любопытно!
     
      Настал час занятий. Екатерина Ивановна должна была идти в свою группу. Нарышкин уцепился за неё:
      – Не останусь один! Изобьют!..
      – Никто не тронет, уверяю тебя, – успокаивала Екатерина Ивановна.
      Но Нарышкин даже зажмурился от страха и только мотал рыжей, вихрастой головой. Нет, нет, он ни за что не останется один!
      – Давайте я опять с ним посижу, – предложила Галя. – Хочешь, Костик, к Нарышкину?
      Костик и Лена давно уже топтались возле больнички, стараясь заглянуть в дверь. Ясно, им хотелось поглядеть, кто это устроил такой переполох, из-за кого шумят ребята, кого лечил огромный седой доктор. На том и порешили. Галя с детьми отправилась к Нарышкину, я – в школу, где изо дня в день сидел на уроках, смотрел, слушал и учился.
      – В прошлый раз мы начали говорить о том, что называется окружностью, не так ли? – Владимир Михайлович стоит у стола, внимательно оглядывая класс. – И вы, Репин, попытались сделать это определение. Повторите его, пожалуйста.
      Репин встаёт и произносит отчётливо:
      – Окружность – это линия, все точки которой равно удалены от одной.
      – Равно удалены от одной… – задумчиво повторяет Владимир Михайлович и чертит на доске дугу. – Взгляните: вот линия, все точки её равно удалены от одной – следовательно, это окружность?
      Репин прикусывает губу, и прежде чем он успевает сказать слово, Король говорит с места не очень уверенно, зато очень громко:
      – Со всех сторон закрытая!
      – Погодите, Митя. Так как же, Андрей?
      – Окружность, – произносит Репин бесстрастным тоном, – это замкнутая линия, все точки которой равно удалены от одной.
      В сторону Короля он не смотрит, но на слове «замкнутая» делает недвусмысленное ударение: вот, мол, на тебе!
      Владимир Михайлович берёт со стола чёрный шар. Мелом он чертит на шаре замкнутую волнистую кривую.
      – Как вы думаете, – обращается он к ребятам, – все точки этой кривой равно удалены от центра шара? Да, равно. Значит, это окружность?
      Все видят, что в определении есть ещё один пробел. По лицам ребят, по сосредоточенным взглядам и нахмуренным лбам я понимаю: тут важно не столько получить определение – важен самый процесс работы. Они думают, ищут, я прямо вижу, как ворочаются мозги в поисках недостающего слова – «плоская». Но это слово остаётся непроизнесенным: дверь класса открывается, на пороге – Костик.
      Ходить на третий, школьный, этаж им с Леной строго-настрого запрещено. Костик знает это и никогда здесь не показывается, впервые он нарушил запрет. Все головы повёрнуты к двери, на секунду мы все застываем в удивлении.
      – Король тут? – громко осведомляется Костик. – Король, послушай!..
      Чья-то рука хватает Костика сзади, из коридора доносится испуганный Галин шёпот:
      – Костик, ты с ума сошёл! Кто тебе позволил?
      – Ой, мама, погоди! – кричит Костик уже на весь коридор. – Король, слушай, это Нарышкин унёс горн! Он сам сказал!
     
      48. В ВЕЧЕРНИЙ ЧАС
     
      – Эх, ты, умнее ничего не придумал? – услышал я ещё из-за двери и, заглянув в больничку, увидел Глебова: он принёс Нарышкину еду.
      Нарышкин угрюмо отвернулся к стене и не ответил.
      – Слыхали, Семён Афанасьевич? – говорит Глебов, столкнувшись со мной в дверях. – Горн-то! А у нас что было, чего только не передумали! И Король на себя наговорил. Вот бесстыжая рожа Нарышкин! Да что с него возьмёшь…
      В лице и голосе Глебова – сознание собственного достоинства и безграничное презрение к Нарышкину.
      – Знаете, Семён Афанасьевич, – продолжает он, насмешливо кивая в сторону кровати, – я к нему вхожу, а он как набычится – ну чистый Тимофей! Думал, дурак, я его бить пришёл. «Я, – говорю, – тебе щи принёс, дурак ты! А сейчас второе принесу». А он всё боится. Понятия в нём никакого!
      Разумов ходит сияющий.
      – Вот видишь! Я говорил же! – твердит он всем и каждому.
      Король не унижается до объяснений. Как будто ровно ничего не произошло, как будто и не было этой истории с горном, камнем лежавшей на всех, и не свалился с него теперь этот камень.
      – Что же ты, Король, – рассудительно говорит Коробочкин. – Вот чудак! И зачем ты на себя наговаривал? Всё равно ведь никто не верил.
      – Отстань. Надоело, – отрывисто отвечает Король, щуря жёлтые глаза. – Известно, зачем: чтоб к Володьке не приставали.
      Понимать его надо так: «Володька слабый. Я сильный. Мне это нипочём. И всё. Не желаю больше об этом думать».
      Нарышкин подавлен больше прежнего. Он не сомневался, что мы давно обо всём знали. Он и не признавался вовсе, просто к слову пришлось.
      – В прошлый раз, – сказал он Гале, – я тоже упал. Когда из столовой выбирался. А только нога цела осталась. Я тогда руку…
      Галя не позволила себе не удивиться, ни произнести: «Ах, вот в чём дело».
      – Это когда ты горн унёс? – напрямик спросила она.
      – Ну да, – ответил Нарышкин в уверенности, что это всем давно известно.
      И вот тут-то Костик, не теряя времени даром, шагает на третий этаж, открывает дверь за дверью («Ой, Екатерина Ивановна, я не к вам! Ой, тётя Соня, вы только скажите, где Король?») и наконец добирается до пятой группы, где уже поднимает настоящий переполох…
      Теперь Нарышкин понимает, что проговорился. И жалеет об этом. И в то же время чувствует: это хорошо, что он сказал. Он не очень разбирается, что к чему, но ведь ясно: ребята смягчились. Ему не то что прощено, а вот стало легче дышать и уже не страшно. Он уже не цепляется лихорадочно за Галю и Екатерину Ивановну, боясь остаться один. Он лежит, чаще всего повернувшись лицом к стене, молчит, думает.
      Вечером, после отбоя, когда весь дом затихает и только ребята из сторожевого отряда ходят по полутёмным коридорам и изредка приглушённо перекликаются между собой во дворе и парке, учителя собираются в моём кабинете.
      Мы собираемся постоянно хоть ненадолго – рассказать друг другу, как прошёл день, подвести итоги: что было трудно, не зацепилась ли чья мысль за что-нибудь важное, о чём мы забывали, чего не замечали прежде.
      – Вот и кончилась эпопея с горном, – говорит Екатерина Ивановна, перебирая тетради.
      – Счастливый конец. И Король молодчина – с честью выдержал испытание, – откликается Софья Михайловна.
      – Королёв молодец, – задумчиво говорит Владимир Михайлович. – Очень мне по душе этот юноша.
      – А как у этого юноши с арифметикой? – спрашивает Екатерина Ивановна.
      – Он умеет думать. Это самое главное.
      – Мне кажется, он думает рывками, – возражает Екатерина Ивановна. – Как бы это сказать… он не умеет додумывать, останавливается на полдороге. Так бывало не раз: начнёт задачу верно, логично, а где-то посередине застопорит – и конец!
      – И так бывает. Но это дело времени. Способности есть – и навык придёт, выработается дисциплина ума. Вообще в пятой группе много способных детей… хотя они и попали в дом для трудных, – не без юмора заканчивает Владимир Михайлович.
      – И считались дефективными, – уже совсем ехидно говорит Алексей Саввич, человек добродушный и серьёзный, которого я всегда считал начисто неспособным к ехидству.
      – Вот именно – дефективные! – усмехается Владимир Михайлович. – Вы знаете, у Репина, например, просто математическая голова. Он превосходно думает и, как ни странно, не растерял за эти годы своих знаний.
      – Репин… да-да… Вот кто беспокоит меня больше всех, – говорит Алексей Саввич, помешивая угли в печке.
      – Больше всех, – соглашается Софья Михайловна. – Он, Колышкин и весь их отряд. Я уже не первый раз говорю об этом. Боюсь, мы непростительно затянули с этим, Семён Афанасьевич. Их надо разъединить. Перевести Репина или всех их распределить по другим отрядам.
      – Простите, я ещё плохо знаю ребят, – вмешивается Николай Иванович, – но к кому переведёшь Репина? Он всюду станет хозяином, мне кажется.
      – Да, конечно, натура властная, – соглашается Владимир Михайлович.
      – О, не скажите! – смеётся Алексей Саввич. – Посмотрел бы я, как бы он властвовал у Подсолнушкина или у Стеклова. Но у Стеклова малы ребята, там ему, пожалуй, не место.
      – Значит, переводить? – спрашиваю я.
      Впервые я задаю этот вопрос вслух, но давно уже он сидит гвоздём у меня в голове.
      – Переводить, Семён Афанасьевич, – отвечает за всех Екатерина Ивановна. – Я давно наблюдаю Колышкина. Он без Репина совсем другой. Он чувствует себя по-другому. Вот давайте я вам прочитаю.
      Она роется в тетрадках. Мы с любопытством ждём. Екатерина Ивановна во вторую смену занимается в школе с третьей группой, где учится Колышкин, – у неё есть возможность наблюдать.
      У Екатерины Ивановны в руках листок. Даже издали видно, сколько на нём клякс.
      – Вот, – говорит она, – Колышкин вчера написал сочинение. Ну, конечно, безграмотное. Беспомощное, конечно. Ни единой запятой. Строго говоря, это ещё никакое не сочинение. Но суть не в этом. Вот послушайте.
      Алексей Саввич оставляет печку. Николай Иванович придвигается поближе со своим стулом. Галя подпёрла щёки ладонями и не мигая смотрит на Екатерину Ивановну. А та читает неторопливо, выразительно, словно красным карандашом расставляя в воздухе ещё неподвластные Колышкину запятые:
      – «Как мы собирали грибы.
      Мы встали рано и пошли. Я тут знаю все грибные места. Белых, ясно, нет, зато подберезовые и подосиновики. Ещё пошёл один наш, кто – не скажу. Он пошёл один, а как я подошёл, он кричит: «Не лезь, тут моё место!» Я ушёл и набрал больше, хоть я места всем показывал, никому не жалел. Мы принесли много. Антонина Григорьевна нажарила на обед. А ему сказала: «Эх, ты, половина поганки».
      Екатерина Ивановна умолкает. Мы смеёмся, но она произносит серьёзно:
      – А всё-таки хорошее сочинение.
      – В мальчике что-то есть. Я тоже давно к нему приглядываюсь, – говорит Алексей Саввич. – Не так это просто, как кажется. Начинаешь с ним говорить – отвечает не прямо, уклончиво. Словно боится сказать лишнее. По-моему, Семён Афанасьевич, дальше предоставлять их самим себе мы не имеем права. Тут надо хорошенько подумать.
      …Провожаю Владимира Михайловича и возвращаюсь, шлёпая по расквашенной дождями дороге. Вот и домик Антонины Григорьевны. Окно Екатерины Ивановны ещё светится. Подхожу поближе. Оно открыто, хоть вечер и холодный, осенний. Екатерина Ивановна сидит за столом, мне хорошо видно её внимательное, наклонённое над тетрадкой лицо, освещённое лампой.
      – Что полуночничаете? – спрашиваю я. – Спать пора!
      – Кто там? А, это вы, Семён Афанасьевич. Ну нет, мне ещё долго не спать. Завтра буду объяснять разницу между «на столько больше» и «во столько больше» – это, знаете, очень трудно всегда.
      – Спокойной вам ночи!
      – Спасибо. И вам также.
      Шагаю дальше. Вот уже и редкие, ночные огни нашего дома.
      Который год преподаёт Екатерина Ивановна? Лет двадцать, кажется. Который раз она объясняет разницу между «на столько» и «во столько»? А вот сидит, готовится, точно к первому в жизни уроку…
     
      49. ДАЛЬШЕ – ТРУДНЕЕ
     
      Странное дело. Около десяти месяцев прошло с тех пор, как я приехал сюда. В первые месяцы мы, воспитатели, жили в постоянном напряжении умственных и душевных сил. Перед нами был разваленный детский дом и так называемые трудновоспитуемые дети. Изо дня в день мы создавали новый, здоровый и разумный строй жизни – и неправдоподобно быстро дети стали приходить в нормальное состояние. Да, на первых порах меня прямо пугала быстрота и лёгкость, с какой ребята принимали нормальный душевный облик. Я не доверял первым признакам дисциплины, уравновешенности. Недоверчиво присматривался к товарищескому поступку, к «мы» вместо «я». Когда в доме перестали пропадать вещи, я ждал, что вот-вот услышу о новой пропаже, новой драке, новом побеге. Но наконец я снова – в который раз! – убедился, что человек, поставленный в человеческие условия, и ведёт себя естественно, а естественно – это значит: как человек, а не как животное.
      Если уважать человека и требовать с него, если постоянно видеть в человеке человеческое и всем строем жизни, каждым днём и часом растить в нём именно человеческое, это не замедлит принести плоды.
      В колонии имени Горького, в Куряже, позднее в коммуне имени Дзержинского Антону Семёновичу приходилось, конечно, класть немало труда, времени и сил, чтобы покончить с разными, как говорили тогда, «отрыжками прошлого», но это уже были только последние отголоски старых привычек, не находившие почвы и поддержки в слаженной, целеустремлённой жизни коллектива. И ведь это было годы назад, да и материал у Антона Семёновича был куда труднее и неподатливее – парни по шестнадцати, по восемнадцати лет, с солидным уличным, а то и уголовным прошлым.
      А у меня тут дети: старшим мальчикам по четырнадцати лет – это просто сироты, дети, лишённые семьи. Не все и беспризорничали по-настоящему, а если кто провёл на улице год-два, это уже большой стаж. И ни одного Семёна Карабана, каким был я в 1920 году, а ведь со мной и другими первыми горьковцами Антону Семёновичу приходилось, ой, как нелегко! Многие попали в Берёзовую поляну, в наш дом для трудных, по милости педологов, которые с необычайной лёгкостью могли объявить ребёнка или подростка умственно отсталым, недоразвитым, дефективным. Но подавляющее большинство из этих «отсталых» и «дефективных» на поверку оказывались обыкновенными детьми, может быть только более нервными, как Коршунов, например, или более разболтанными, хлебнувшими беспризорщины, как Глебов. И поэтому, конечно, мне было с ними во сто крат легче, чем когда-то Антону Семёновичу с нами.
      А главное, время сейчас было совсем другое: наступал 1934 год. Страна распрямилась во весь рост и шла вперёд смелым, широким шагом, одолевая самые крутые подъёмы. Не
      голодная деревня под ярмом у кулака окружала наш дом – мы были в районе сплошной коллективизации, неподалёку от города, который рос, строился, в нём кипела жизнь, полная труда, созидания и надежды.
      Антон Семёнович был поначалу одинок и затерян где-то в глуши, на Полтавщине. И хотя молодая республика с первых же шагов своих позаботилась о детях, в особенности о детях, лишённых родителей, – разве мог я сравнивать те годы и свой сегодняшний день? Мне не приходилось обивать пороги, не приходилось убеждать кого-то в «необходимости и пользе носового платка», как говорил с горькой иронией Антон Семёнович, мне не ставили палки в колёса, не мешали работать. О чём бы я ни попросил, мне помогали – и помогали с готовностью, щедрой рукой. Что говорить: конечно, мне было во сто крат легче, чем когда-то Антону Семёновичу. И всё-таки с каждым днём я ощущал, что работать становится всё труднее и труднее.
      Да, чем больше работа шла на лад, тем мне было труднее. В самом деле: если кто-то из ребят подрался, украл или ещё что-нибудь натворил – ты должен немедленно принять решение. Но вот идут дни за днями. Уроки сменяются работой в мастерской, работа – игрой, чтением, смехом, песней или прогулкой. Никто не сбежал. Ничего не украдено. Что ж, всё в порядке? Можно сложить руки? Да нет же! Тут только всё и начинается. Но теперь всё много сложней, запутанней.
      «Как ни странно, мне теперь гораздо труднее работать», – писал я Антону Семёновичу, и он памятно ответил мне: нормальных детей, детей, приведённых в нормальное состояние, наиболее трудно воспитывать. У них тоньше натуры, сложнее запросы, глубже культура, разнообразнее отношения. Они требуют от нас не широких размахов воли и не бьющей в глаза эмоции, а сложнейшей тактики. Нельзя создать характер каким-нибудь особым, быстро действующим приёмом или методом. Но ты помни о главном: когда ты видишь перед собой воспитанника – мальчика или девочку, – ты должен проектировать больше, чем кажется для глаза.
      Тут каждое слово было верно, каждое слово тревожило и заставляло заново думать. Понял я и другое. Прежде я боялся потонуть в разнообразии характеров, которые меня окружали. А теперь ловил себя на том, что успокаиваюсь, менее пристально, чем прежде, вглядываюсь в каждого и меньше о каждом в отдельности думаю.
      Колышкин. Да разве я думал о нём по-настоящему? О его характере, о его душевном облике? Он был досадным пятном на фоне нашей жизни: она с каждым днём становилась всё более ясной и здоровой, а этот мальчишка словно по уши увяз в чём-то тёмном, куда не пробиться, и равнодушная привычка к этому состоянию, казалось, вполне устраивала его. Или вот Репин. Репин… Я стал забывать о нём, потому что он меньше, чем прежде, беспокоил меня. А мне ли было не знать, что в нашей работе нет минуты, когда можно забыть, успокоиться!
      Помню, был в коммуне имени Дзержинского такой случай. Приехал к нам новенький. Он с первых же шагов всем пришёлся по душе – и ребятам и воспитателям. Он был весел, приветлив, несомненно умён. Очень хорошо занимался в школе и великолепно работал на заводе, где освоился так быстро и легко, словно век стоял за фрезерным станком. Инженеры не могли им нахвалиться. Педагоги ставили его в пример остальным. Он был вежлив, предупредителен к старшим, ровен и хорош с товарищами.
      «Этот Н. – просто находка! – сказал однажды в кабинете Антона Семёновича один из учителей. – Прекрасный юноша!»
      Антон Семёнович хмуро посмотрел, помолчал и вдруг произнёс слова, которые в ту минуту показались нам непонятными и неожиданными. Он сказал:
      «Н. купил замок и повесил его на свой сундук. Вы не заметили?»
      Мы переглянулись.
      «Очень, очень сомнителен этот ваш прекрасный юноша, – продолжал Антон Семёнович. – Вы вдумайтесь, что это значит: в нашем коллективе, в наших условиях запереть свой сундук на замок. Сколько же подозрительности, недоверия к людям скрывается за этой благополучной внешностью! Вот я часто наблюдаю: мы ждём, чтобы ученик совершил некий поступок, и тогда начинаем его воспитывать. А ученик, не совершающий поступков, нас не занимает. Куда он идёт, какой характер развивается в этом кажущемся, внешнем порядке, мы не знаем и узнавать не умеем. Тихоня, накопитель, разиня, шляпа, приспособленец, зубрила – все они проходят мимо нашей педагогической заботы. Мы просто не замечаем их существования, а главное, они нам не мешают. И, кроме всего прочего, мы всё равно не знаем, что с ними делать. Но ведь на самом-то деле именно эти характеры чаще всего вырастают в людей вредоносных, а вовсе не шалуны и не дезорганизаторы!»
      Я вспоминал эти слова Антона Семёновича и думал: в кого должен вырасти Репин? А Колышкин?
      Да, проектировать – это труднее всего. Мои товарищи правы: нельзя успокаиваться на том, что Репин сейчас не нарушает дисциплины и Колышкин тоже не мозолит глаза. Но с какой стороны приняться?
      Здесь мне невольно помог Нарышкин.
      Нарышкин вышел из больнички в золотой день начала октября. Было ветрено и холодно, но дождь наконец перестал, и прозрачное, безоблачное небо всё так и светилось. Нарышкин походил по двору, чуть приволакивая ногу, посидел на крыльце, сосредоточенно глядя прямо перед собой.
      Есть черты характера, которые можно штамповать, – черты, которые создаются строем жизни, ежедневным упражнением, привычкой. Есть черты, которые можно развить только с помощью тонкой, ювелирной работы, – тут уж ни о какой штамповке речи быть не может, каждый требует новой мысли, нового подхода и нового решения. Нарышкину, я знал, сначала надо придать форму: он неясен, расплывчат; надо понять, о чём он думает и чего хочет.
      В коммуне новичку всегда давали время оглядеться, привыкнуть. Ему никто не мешал ходить, смотреть, в первые дни он не работал и не учился. Потом его определяли в отряд и в отряде давали ему шефа – старшего товарища, который на первых порах помогал новичку во всём. Но с Нарышкиным ждать было нельзя, ему как раз не следовало давать время на оглядку. Он пришёл сюда, мягко выражаясь, не совсем обычным путём, и у него отнюдь не должно создаться впечатление, будто здесь все только и думают, как бы так сделать, чтобы Юрий Нарышкин остался в Берёзовой поляне.
      Во дворе было пусто – кто в мастерских, кто в школе. Я сел рядом с ним на ступеньки крыльца:
      – Ну как, выздоровел?
      – Болит ещё маленько… – тихо ответил он, сбоку поглядывая на меня из-под припухших век.
      – Что теперь с тобой делать? – сказал я раздумывая. – Оставить тебя или в милицию отвести?
      Узкие глаза его сразу раскрылись во всю ширь. Он оторопело посмотрел на меня и не ответил.
      Помолчали.
      – Приходи вечером ко мне в кабинет, – сказал я вставая. – Там решим.
      После занятий ко мне подошёл Жуков:
      – Семён Афанасьевич, меня Нарышкин просил сказать вам: нельзя ли ему остаться у нас?
      – А как ты думаешь?
      – Ну, Семён Афанасьевич, неужели выгоним?!
      – Давай-ка соберём совет.
     
      50. КАК С НИМ БЫТЬ?
     
      У нас в коммуне кабинет Антона Семёновича всегда был центром внимания и притяжения. Сюда, не дожидаясь специального заседания или собрания, мог прийти любой из нас – и маленький и большой, и воспитанник и учитель. Мог поделиться радостью и бедой, посоветоваться, попросить о чём-либо. А вечерние часы, по неписаному правилу, предназначались для тех, кто нуждался в помощи, в добром совете по самому личному, своему, чего никому не расскажешь – никому, кроме Антона Семёновича.
      Если Антон Семёнович куда-нибудь отлучался, вместо него оставался в кабинете кто-нибудь из педагогов, или секретарь совета командиров, или дежурный командир. Все в коммуне знали, что в кабинете есть кто-то, к кому можно обратиться в любом случае – всегда, каждую минуту.
      Я старался, чтоб и у нас было так же. Когда я бывал в отлучке, кабинет не пустовал – там оставались Алексей Саввич, Софья Михайловна или Екатерина Ивановна. И нередко само собой получалось, что мы поручали побыть в кабинете Жукову – председателю совета детского дома – или просто дежурному командиру.
      Привился у нас и другой коммунарский обычай – совету собираться тотчас, как только возникнет самая маленькая необходимость.
      Кабинет мой был не так велик, как кабинет Антона Семёновича в коммуне, – в нём от силы помещалось человек пятнадцать. И не было длинного, неподвижного дивана вдоль стен. Но когда после особого, на этот случай придуманного сигнала прибегали и рассаживались ребята, я всякий раз заново радовался, как привету издалека. Я видел: разумные простые порядки и обычаи, сложившиеся там, за тысячу километров, возникают здесь сами собой, как естественное продолжение всего склада нашей жизни.
      И вот собрался совет.
      Ребята сели, потеснившись, на диван, по двое примостились на стульях. Нарышкин топтался у двери, пока я не сказал ему:
      – Присядь…
      Он сел, неловко подобрав ноги под стул; руки тоже сейчас мешали ему: он сунул их в карманы, вынул, положил на колени, потом опустил вдоль тела, да так и остался.
      – Надо решить, как мы поступим с Нарышкиным, – сказал я. – Помните, как дело было? В первый день я вам сказал: кто хочет уйти, пусть уходит. Нарышкин захотел уйти. Тебя удерживали, Нарышкин?
      Он привстал, но не ответил. Так же как днём, на крыльце, он не поднимал глаз.
      – Я тебя спрашиваю, Нарышкин! Тебя кто-нибудь удерживал?
      – Нет, – выдавил он наконец, по-прежнему уставясь в пол.
      – Что я сказал тебе, когда ты уходил?
      Нарышкин вдруг поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза:
      – Вы сказали: если заболеешь – приходи, вылечим.
      Пришла моя очередь опешить! Сказано-то было совсем иначе: если заболеешь от грязи коростой – желаю, чтоб кто-нибудь тебя вылечил. Но возражать я не стал. Следовало напомнить Нарышкину и ребятам ещё кое о чём:
      – Мы отпустили тебя по чести, так? А ты с чем вернулся? Пришёл раз – украл горн, пришёл второй – опять хотел что-нибудь украсть. Но мы тебя приняли и вылечили. Нога больше не болит, ходишь?
      – Хожу…
      – Так вот, – обратился я уже ко всем ребятам, – думайте, решайте. А по-моему, незачем Нарышкину у нас оставаться.
      – Семён Афанасьевич, дайте я скажу, – говорит Жуков. Он встаёт, внимательно чёрными глазами оглядывает ребят. – А я думаю, давайте оставим его. Он и сам хочет.
      – Мало ли чего он хочет! – отзывается Король.
      – Нет, Саня прав, я не согласна с Семёном Афанасьевичем, – говорит Софья Михайловна. – Я за то, чтоб Нарышкин остался. Он мало был среди нас, но я уверена – много понял за эти дни.
      – А из чего это видно, что он понял? – с искренним недоумением произносит Володин.
      – Может быть, этого пока и не видно, но он, конечно, много передумал, оценил то, что пришёл он сюда со злой мыслью, а ему не мстили, наоборот – помогли. Кто же этого не поймёт? Нарышкин видит, что здесь живут разумной, интересной жизнью, и я уверена, что он хочет остаться.
      По очереди выступают Стеклов, Суржик, Подсолнушкин – все за то, чтоб Нарышкина оставить.
      – Пускай сам скажет, – предлагает Король.
      Вот это-то мне и нужно: чтоб Нарышкин сам попросил, и не через Жукова, а прямо и перед всеми.
      Молчание. Мы ждём. Я знаю, что сейчас происходит в душе у этого рыжего мальчишки. Изумление, страх, недоверие, любопытство, надежда – всё смешалось. Да и осень на этот раз мой союзник: куда сейчас пойдёшь? Тогда всё-таки впереди были весна и лето…
      – Мне… Я бы… Я прошу оставить…
      Произносятся эти простые слова с длинными, мучительными паузами. Можно подумать, что он заика, Нарышкин.
      Голосуем. Все за то, чтоб Нарышкин остался. Я не требую от него никаких обещаний – всё разумеется само собой. И сразу начинается деловой разговор.
      – Давайте подумаем, в какой отряд его определить, – говорит Екатерина Ивановна.
      – Тут главный вопрос: к кому? – Это вступает Суржик.
      – То-то и оно – к кому? – говорит Стеклов. – Ко мне не годится – очень уж велик. К Подсолнушкину если… но с Подсолнушкиным у меня на уме другое: я туда, если б не Король, Репина перевёл бы. Нечего ему у Колышкина делать.
      Король вспыхивает, как ракета, в жёлтых глазах – злые искры. Но он тут же сдерживается и только цедит сквозь зубы:
      – Да что я, без ума, что ли? Переводи давай, мне-то что?
      – В самом деле, – неторопливо говорит Екатерина Ивановна, – это ведь не загадка с волком, козой и капустой, которых непременно надо перевозить так, чтобы волк не оставался с глазу на глаз с козой, а коза – наедине с капустой. Королёв и Репин – люди разумные, не драться же они будут! А ты, Колышкин, как думаешь: следует перевести Репина?
      Колышкин отводит глаза и молчит. Король хмуро посматривает на Сергея – он ещё не переварил оскорбления.
      – «Там Король»! – бормочет он, передразнивая рассудительную стекловскую интонацию. – Ну и что ж, что Король?
      А Стеклова не собьёшь, он возвращается к своей мысли.
      – Давно бы это надо – забрать Репина от Колышкина, – говорит он, взвешивая слова. – Не место ему там. Не знаю, как вы скажете, а я бы его – к Подсолнушкину.
      Подсолнушкин хмурится, ёрзает на стуле.
      – Лучше нам Нарышкина, – говорит он наконец, – он у нас быстро привыкнет. Мы за ним приглядим.
      – Нет! – вдруг решительно заявляет Суржик. – К вам надо Репина. А Нарышкина… Сергей, взял бы ты Нарышкина… Ну и что ж, что маленькие? Ты оберни его помощником, ты ему скажи: вот, дескать, ты постарше, ты и помогай мне.
      Ай да Суржик! И я и все воспитатели – мы просто немеем от такой педагогической находки. Но ребята не удивлены, они не видят в предложении Суржика ничего неожиданного и примечательного.
      – Помощник… – с сомнением произносит Стеклов. – С чем пришёл помощник! Да и сонный он какой-то. Не поймёшь, то ли спит, то ли проснулся.
      – Возьми, возьми! – вдруг энергично поддерживает Володин. – Возьми, Сергей. Не бойся, не сбежит: вон зима на носу. Сперва потерпит, а потом – что ж, он вовсе глупый разве?
      Володин редко говорит на совете, да и то больше не сам что-нибудь предлагает, а «присоединяется к предыдущему оратору». Но есть у него эта способность – рубить сплеча то, о чём другие молчат. Я мельком смотрю на Нарышкина – он обводит всех по очереди ошеломлённым взглядом. Едва ли он толком соображает сейчас, что к чему. Ну, да не беда: поймёт.
      – Дело серьёзное, – сказал я. – Надо как следует подумать – к кому, куда, в какой отряд. Мы поговорим об этом на педагогическом совете. А пока, Суржик, возьми-ка ты Нарышкина на своё попечение.
     
      51. РЕПИН ВЕЛЕЛ
     
      Да, много раз со мной говорили о Колышкине. Не о Репине, а именно о Колышкине. И Екатерина Ивановна, и Алексей Саввич, и Софья Михайловна. Но мне казалось – дело уладится. Весь строй нашей жизни таков, что не сможет отряд Колышкина оставаться какой-то замкнутой группой, где всё идёт по-своему, по-особенному, не похоже на остальной коллектив. И сколько, раз ни подводил нас отряд Колышкина, сколько раз мы ни спотыкались о то же самое место, мне всё казалось: тут не надо спешить, тут всё образуется, это именно тот случай, когда время работает на нас. Я видел – видели это и другие, – что многое изменилось в Репине. Стал он проще, яснее. Проснулся у него неподдельный, живой интерес к нашему дому. Я думал: не может это остаться бесследным, не может не отразиться на его отношениях с товарищами, на его поведении в отряде.
      К этому времени я уже списался с его родителями, которые жили под Москвой, недалеко от Коломны. Отец Андрея писал мне: «Горячо благодарю Вас за добрые вести, но, признаться, боюсь им верить. Столько раз мальчик возвращался домой и столько раз это снова кончалось катастрофой! Я никого не виню, кроме себя. Я знаю, что мы с женой воспитывали его неправильно, но сейчас поздно говорить об этом, поздно сожалеть, и я только с надеждой думаю о Вашем письме. Я приеду, едва Вы найдёте это возможным и нужным».
      Мне казалось, что, может быть, скоро настанет минута, когда Андрей встретится с родителями, не принося им больше ни стыда, ни горя.
      Но когда начались занятия в школе, Андрей снова утвердился в чём-то прежнем. Он знал больше других. Хорошие способности, счастливая память удержали многое из того, чему он учился когда-то. Ему нечего было делать на уроках немецкого языка, тем более что и разговоры с Гансом и Эрвином пошли ему на пользу. Он грамотно писал, помнил кое-что из географии и истории. И вот в голосе у него снова появилась почти угасшая было высокомерно-покровительственная нотка.
      – Владимир Михайлович, – снисходительно сказал он как-то, – а вас ребята совсем не боятся.
      Владимир Михайлович посмотрел на него пристально, без улыбки.
      – Не боятся моего гнева, это верно, – ответил он. – Но они боятся меня огорчить – вы разве не замечали?
      Это очень точно. Владимир Михайлович необычайно мягок. Я никогда не слыхал, чтоб он прикрикнул, рассердился. Но ребята даже не ждут его слов – они понимают его по взгляду, по движению бровей. Ему стоит на секунду умолкнуть – ив классе тотчас восстанавливается полная и глубокая тишина. И, однако, он умеет быть далеко не мягкосердечным.
      Однажды я был при том, как Репин взялся за невозможное – построить треугольник со сторонами 5,7 и 13 сантиметров. Он долго топтался у доски, кусал губы, хмурился и наконец ушёл на место ни с чем. Владимир Михайлович не торопил его, терпеливо ждал, а потом посмотрел ему вслед с улыбкой – я и не знал, что есть у него в запасе такая колкая и насмешливая улыбка. Я уверен: никого другого в группе он не поставил бы в такое положение – ни Короля, ни Разумова, ни Жукова, никого. И уж если Владимир Михайлович подверг Репина такому наказанию – а это, несомненно, было наказанием, – значит, Репин заслужил его: своей самоуверенностью, высокомерием и себялюбием – всем, что было в нём так прочно и так живуче.
      Я думал: что связывает Репина именно с Колышкиным? Эта особая связь, несомненно, существует. Ведь ни один из ребят, прежде беспрекословно повиновавшихся Андрею, теперь не зависит от него. Репин может приказывать только в том случае, если ему поручат что-либо организовать, руководить какой-нибудь работой. А Колышкин? Молча, с хмурым, безучастным лицом повинуется он каждому слову Репина, а если и нет никаких приказаний, стоит понаблюдать за ним – и ясно: что-то мешает ему жить. И это «что-то» – все тот же Репин.
      Мы часто оставались с Колышкиным один на один – он всегда молчал, и мне не хотелось торопить его. Мне казалось: естественно должно родиться доверие, и тогда он сам, по доброй воле, скажет мне, что у него на душе. И я ошибся. Грубо, непростительно ошибся, потому что видел безучастность, равнодушие – и не увидел вовремя боли, горечи, глубоко скрытого недовольства собой.
      Потом я ещё не раз ошибался. Но этот случай, хоть он и не кончился катастрофой, я запомнил навсегда, как укор и как предостережение.
      Вечером, как обычно, я проходил по тускло освещённым спальням. Ребята уже спали. Я приостановился около Петьки, который засыпал мгновенно, едва успев донести голову до подушки. Разметавшись, совсем как Костик, спал белоголовый Павлушка Стеклов. Калачиком свернулся Лёня. Все спали. Не спал во всем нашем доме только один человек: Колышкин лежал, подложив обе руки под голову. Я остановился рядом – он не повернул головы.
      – Михаил, – шёпотом позвал я.
      Он медленно повернулся, и я увидел глаза, полные такого отчаяния, что слеза на секунду застряли у меня в горле.
      – Зайди ко мне завтра вечером, слышишь?
      – Слышу, – одними губами ответил он и снова отвернулся.
      Я пошёл дальше, унося в себе горечь и укоризну этого взгляда – я ощутил их так остро, как если бы Колышкин вслух упрекнул меня самыми беспощадными словами.
      Никого нельзя упускать из виду, ни о ком ни на час нельзя забыть. Я знал это и всё-таки забывал – в горячке, в работе, но разве это оправдание?..
      Колышкин пришёл ко мне в кабинет в ту самую минуту, когда Галя, выглянув Из соседней комнаты, позвала:
      – Иди-ка чай пить. Хоть раз с ребятами за столом посидишь.
      – Пойдём, Михаил, выпьем чаю, – сказал я Колышкину.
      – Так я ведь ужинал. Я здесь подожду.
      Или, может, после прийти? – предложил он, не поднимая глаз.
      – Пойдём, пойдём… – Я легонько подтолкнул его к двери.
      Лена и Костик ещё не спали, оба сидели за столом. Перед Леночкой стояло блюдце, и она шумно тянула из него чай. Костик уже покончил с чаем и теперь дожёвывал булку. Все ясно: лишь бы оттянуть минуту, когда придётся лечь, лишь бы подольше не спать. Потому что вот беда: как только голова коснётся подушки, непременно уснёшь! А вдруг тогда-то и начнётся самое интересное? Вот, например, Колышкин пришёл. Неужели же лечь спать и не дождаться, не дослушать, зачем он пришёл? Про что будет говорить? Почему это он невесёлый и все куда-то в угол смотрит?
      – Это ничего, что ужинал. Чай – с вареньем, а варенье из украинской вишни. Пей, пей, – говорила Галя, наливая Колышкину чаю.
      Он сидел напротив меня, между Костиком и Галей, неловко положив на скатерть крупные, тёмные от загара руки. Он все ещё не поднимал глаз, левая щека у него вздрагивала – дёргался от напряжения какой-то непослушный мускул.
      – Налить ещё? – предлагала Галя. – Ну, как тебе наша вишня? Ты никогда не бывал на Украине?
      Он отвечал смущённо, односложно. Но Гале, видно, очень хотелось «разговорить» его.
      – Как в школе, не трудно тебе?
      – Нет. Екатерина Ивановна очень хорошо объясняет. Поневоле поймёшь.
      – А как ты думаешь, что дальше будет делать Нарышкин?
      Михаил помолчал, подумал:
      – Я вам так скажу: смотря, в какой отряд попадёт. У Стеклова маленькие – ему неинтересно. К Володину – он сам больше Володина, он его слушать не станет. Можно, пожалуй, и у Суржика оставить. А то к Подсолнушкину бы – вот там ребята… Там Жуков. Да только вот Король – не стал бы отводить душу. Всё-таки, сколько он из-за Нарышкина натерпелся…
      – Нет, – сказала Галя решительно, – на Короля это не похоже. Он лежачего бить не станет.
      – А что, если Нарышкина к тебе? У тебя тоже в отряде ребята большие, – сказал я.
      Ответ был самый неожиданный. У Колышкина сильнее задёргалась щека, и он сказал негромко, через силу, то и дело останавливаясь и сглатывая, точно у него горло болело:
      – Семён Афанасьевич… вы только не обижайтесь… я с этим и шёл, только не знал, как сказать… я из детдома уйду. Нельзя мне здесь… оставаться…
      – Это почему?
      – Не могу… не могу сказать… ну нельзя мне…
      Малыши уставились на Колышкина во все глаза. Лена позабыла о чае, Костик застыл с куском во рту, щека оттопырилась. Но Колышкин не замечал уже ни их, ни даже Гали. Он теперь смотрел перед собой, куда-то мне в подбородок, и по лицу его катились слёзы. Мне ещё ни разу не случалось видеть его плачущим. Я поднялся, обошёл стол и положил руку ему на плечо:
      – Послушай, Михаил, я вижу – говоришь ты не попустому. Верно, у тебя есть серьёзная причина. Насильно держать тебя я не стану, но я должен знать, в чём дело. Мешают тебе дети – пойдём ко мне, поговорим.
      Он помотал головой и остался сидеть за столом. Галя стала проворно укладывать ребят. Я пододвинул свой стакан, сел на место Костика и не спеша допивал чай, давая Колышкину время прийти в себя.
      Он начал говорить, не дожидаясь дальнейших вопросов, – сначала с трудом, одолевая себя, выталкивая из горла каждое слово, а потом всё быстрее, словно торопясь свалить с себя тяжесть, которая прежде, может, и не ощущалась, как что-то привычное, а теперь угнетала и давила, и уже не было сил терпеть ни минуты.
      История была такая.
      Год назад он проигрался Репину. Сначала игра шла на деньги – Колышкин спустил всё до копейки. Стали играть в долг. Когда дошло до двухсот рублей, Репин сказал: «Тебе их все равно никогда не отдать. Что будешь делать?» – «Давай ещё сыграем. Отыграюсь». И тут Репин поставил условие: если и на этот раз Колышкин останется в проигрыше, это будет означать, что он проиграл себя. «Это значит, – сказал Репин, – я имею право сделать с тобой, что хочу: велю – не отказывайся, ударю – не отвечай, и вообще ты больше себе не хозяин». Сыграли ещё. Михаил проиграл. «Ну вот, – сказал Репин, – пока не отдашь двести рублей, считается – ты проиграл себя. Что хочу, то с тобой и делаю».
      – Ничего он такого не делал, – глухо, на одной ноте рассказывал Колышкин. – Нет, не бил. Нет. Я и раньше делал, как он велит. Но теперь уж знал: иначе нельзя. Когда вы пришли – помните? – он сказал: «Открой сарай, выпусти быка». Я не хотел, а он: «Ты что, забыл?» Я и выпустил Тимофея. Он вас тогда чуть не убил. А разве я хотел?.. Ещё Репин велел, когда ночью дежурю, в случае чего тревогу не давать…
      – Ах, вот что! – сказал я.
      – Нет, нет, – заторопился Михаил, – когда Нарышкин первый раз приходил, я не дежурил. Тут я не виноватый. Но я знал, что это он, я его потом на базаре видел. А Репин велел молчать. Я и молчал. Ну вот, – продолжал он угасшим голосом, – так он велел одно, другое. Сперва было наплевать, а теперь чего-то не могу я. Денег мне этих взять неоткуда. Вот и решил: уйду. А вы не обижайтесь, Семён Афанасьевич…
      Он замолчал – то ли с отчаянием, то ли с облегчением, что всё уже сказано. Молчали и мы. Слышно было, как сонно посапывает в углу Костик. Хоть и любопытно было малышам, а уснули мгновенно, так и не дослушали, что же это с Колышкиным.
      – Послушай, – сказал я наконец, – у меня к тебе просьба: ты подожди.
      – Семён Афанасьевич, уж лучше сразу, пока я решил!
      – Потерпи, прошу. Ты мне веришь? Совсем немного потерпи. Я тебе сам скажу, когда уходить.
      Мы встретились глазами – Колышкин не отвёл, не опустил своих, и я их не узнал. Я привык к его сонному взгляду, к глазам плоским и тусклым, словно бутылочное стекло, – взгляд их не освещал лица, не открывал никаких глубин, их уж никак нельзя было назвать зеркалом души. Теперь они были промыты насквозь, и в них, как в голосе, я без труда узнал и отчаяние и облегчение.
      – Подожди, Михаил, – повторил я.
      – Ладно, – почти шёпотом сказал он.
     
      52. НАЧИСТОТУ
     
      Утром мне надо было непременно ехать в Ленинград – меня ждали в гороно, отложить эту поездку я не мог. Но и откладывать разговор с Репиным было невозможно. Я и так непростительно и легкомысленно затянул всё это дело, полагаясь на целительную силу времени.
      – У меня к тебе просьба, Андрей: встреть меня с восьмичасовым. Я привезу книги.
      Андрей отвечает мне благодарным взглядом – мы давно не разговаривали один на один.
      – Непременно встречу, Семён Афанасьевич, С восьмичасовым? А в каком вагоне вы будете?..
      В восемь поезд подходит к нашей станции, и, ещё стоя на подножке вагона, я вижу на платформе Репина.
      – Добрый вечер, Семён Афанасьевич! А книги где же?
      Книг очень немного, сразу видно, что ради них я не стал бы просить, чтоб меня встречали. Сумерки, лица Андрея почти не различить, но я чувствую – он смотрит на меня выжидательно, с недоумением, а может быть, и с тревогой.
      – Так вот, – начинаю я без околичностей, – я позвал тебя сюда, чтобы поговорить с тобой с глазу на глаз. Хочу отдать тебе долг. Вот, получай.
      – Какой долг? Что вы, Семён Афанасьевич?
      – Двести рублей. За Михаила Колышкина. Забыл? В карты он больше играть не будет, а денег у него нет. Вот и отдаю за него.
      Репин отшатнулся, остановился:
      – Я не возьму, Семён Афанасьевич! Хоть режьте, не возьму!
      – Нет, возьмёшь. Если мог выиграть в карты человека, деньги и подавно можешь взять.
      – Не возьму я!
      – Возьмёшь. Я не хочу, чтоб ты и дальше издевался над Михаилом.
      – Я не издеваюсь! Я уж и не знаю, когда напоминал ему! Мы никогда об этом и не говорим.
      – «Не говорим»! Ты думаешь, достаточно не говорить? Ты думаешь, можно забыть, если ты обращаешься с человеком, как с вещью?
      – Семён Афанасьевич!..
      – Я не хочу, чтоб это висело у Михаила, как камень на шее. Сегодня я как раз получил свою зарплату. Держи двести – и конец разговору. – Я сунул деньги ему в карман.
      – Я их выброшу, Семён Афанасьевич!
      – А это уж твоё дело. Моё дело было – рассчитаться с тобой.
      До самого дома мы не произносим больше ни слова. Заслышав издали знакомые голоса, я говорю Андрею:
      – Надеюсь, мне не надо просить тебя, чтобы никто, кроме нас с тобой, об этом не знал. И ещё: чтоб ты не донимал Колышкина никакими расспросами и разговорами. Мы с тобой кончили дело, и его оно больше не касается. Так?
      Андрей, не отвечая, наклоняет голову.
      Не знаю, спали ли в ту ночь Андрей и Михаил, а я не спал. Я лежал, как тогда Колышкин, подложив руки под голову, смотрел в темноту и думал. Вспоминались слова Антона Семёновича о том, что наказание не должно причинять нравственного страдания. Наказание, – говорил он, – должно только помочь человеку осознать ошибку. Я думал и не соглашался. Нет, нужно, чтобы Репин именно с болью, страдая, понял всю подлость своего поступка. Только нравственное страдание и может выжечь в нём годами копившуюся грязь.
      – Ты не спишь? – тихонько окликнула Галя.
      Она всегда знала, когда мне не спалось, и безошибочно угадывала, какое из событий дня мешает уснуть.
      – Нет, не сплю.
      – Расскажи, какой у тебя был разговор с Репиным.
      Выслушала. Помолчала. Заговорила медленно, словно ещё раз проверяя каждое своё слово:
      – Ты не сердись, Семён, но, по-моему, ты неправ. Получилось так, что ты поставил себя с ним на одну доску. Как будто ты признаёшь, что и в самом деле это законно – то, что он выиграл человека.
      – Не знаю… Может, ты и права. А только, по-моему, я поступил правильно. И правильно сказал ему. Он поймёт, что я вижу: на другом, на человеческом языке с ним ещё рано говорить, до него не дойдёт. Вот и приходится применяться к его подлому пониманию. Нет, что-что, а презрение до него доходит.
      …На другой день к вечеру Андрей постучался ко мне:
      – Я вас очень прошу, Семён Афанасьевич, я вас очень прошу – возьмите свои деньги.
      Лицо его осунулось, глаза смотрели требовательно и горячо. Обычной иронии, хладнокровия, самоуверенности как не бывало.
      – Нет, не возьму. Я ведь сказал тебе.
      – Семён Афанасьевич! Я давно забыл об этом, я и думать перестал!
      – Зато он помнил. Иди, Андрей. Я буду ложиться, мне рано вставать.
      Утром, едва я поднялся, ко мне постучали: на пороге снова стоял Репин.
      – Семён Афанасьевич! – начал он хрипло.
      И тут я увидел, что надо кончать. Мальчишка физически согнулся под тяжестью, которая навалилась на него, и если не снять её тотчас, она его раздавит.
      – Семён Афанасьевич, возьмите деньги! Если не верите, вот – Михаила спросите…
      Колышкин, видно, всё время стоял за дверью – он приотворил её и вошёл, ступая неуверенно, как по горячей плите.
      – Вот, при Семёне Афанасьевиче говорю, – продолжал Репин, облизывая пересохшие, потемневшие губы и переводя глаза то на меня, то на Колышкина: – всё забудем, и долга никакого нет, и ничего нет… Возьмите деньги, Семён Афанасьевич!
      – Возьмите! – откликнулся Михаил.
      И я понял: отказываться больше нельзя.
     
      53. ЗВОНКИЙ МЯЧИК
     
      Когда ленинградские пионеры привезли нам в подарок пинг-понг, ребята отнеслись к новой игре недоверчиво: «Подумаешь, дело – шарик по столу гонять! Это для девчонок хорошо…»
      Между прочим, я часто замечал: чем меньше люди понимают в спорте, тем решительней судят о нём. Сколько раз я слышал: «Подумаешь, волейбол! Стукнул по мячу – и всё». Или: «Подумаешь, городки! Кинул палку – и всё». И сколько раз я видел: станет такой скептик на площадку, высмеют его за неловкость – и тут-то он поймёт, что в каждой игре есть своя техника и тактика и овладеть ею – большое удовольствие. Глядишь – и скептик становится горячим патриотом волейбола, городков или того же пинг-понга. Так было и у нас.
      Сначала мы вообще не могли попасть на стол, и вся задача была только в том, чтоб попасть. Когда мы этому научились, выяснилось, что существуют самые разнообразные удары: кручёные, резаные, плоские. Потом оказалось, что можно сильно послать мяч или осторожно «укоротить» – положить у самой сетки. Это уже была тактика.
      Чем лучше мы играли, тем интересней делалась игра. И вот началась пинг-понговая горячка – болезнь, в те годы очень распространённая. Микроб пинг-понга – маленький белый мячик – овладел нашим воображением. Трудно определить день и час, когда это случилось, но пинг-понгом заболели все. Пинг-понгу посвящали каждую свободную минуту. Ухитрялись играть даже в классах во время перемены, и я, проходя по коридору, слышал сухое цоканье мяча о ракетку. Софья Михайловна или Николай Иванович, приходя на урок, заставали ребят такими красными и вспотевшими, что впору было посылать их к умывальнику. И тогда не я и не кто-нибудь из старших, а Жуков, сам увлекавшийся пинг-понгом так, как было свойственно его страстной, но сдержанной натуре, на общем собрании произнёс такую речь:
      – Давайте решим, как быть. Все прямо с ума посходили с этим пинг-понгом. (Оживление.) Я не скрываю, я, конечно, тоже. (Смех.) А только как бы у нас головы тоже не стали такими… вроде этих мячиков: лёгкие, и внутри пусто…
      И собрание постановило: играть только после занятий и только когда все уроки сделаны.
      Понемногу кое-кто охладел, кое-кому надоело. Осталось несколько человек одержимых, и среди них – Коршунов, Разумов, Репин и Король. Мы не мешали им. Это было для них отдыхом, развлечением, удовольствием и теперь отнимало не так уж много времени.
      Разумов оглушал себя пинг-понгом, как глушат себя иные пьяницы вином: чтоб забыться. Он был из тех людей, которые не умеют быть счастливыми. Глядя на него, я вспоминал вычитанные у Тургенева слова старика-дворового: коли человек сам бы себя не поедал, никто бы с ним не сладил. Разумов и впрямь сам себя поедал. Ещё недавно он изводился мыслью, что все подозревают его в краже горна. Когда злополучная история с горном наконец разъяснилась, он чувствовал себя счастливым ровно два дня, а на третий снова затосковал, и причина тоски была: где Плетнёв? Он мучился всерьёз, и я совсем не хочу говорить об этом с иронией. Однако ведь и Король мучился тем, что Плетнёв пропал, как в воду канул. Но Король всякий раз, бывая в Ленинграде, наводил справки о приятеле, и Владимир Михайлович, по его просьбе, написал в приёмники Москвы, Казани, Самары и других городов запрос, нет ли там Арсения Плетнёва. Разумов ничего не пытался сделать, он просто тосковал. И пинг-понг был для него отдушиной.
      Очень увлекался игрой Коршунов, и играл он так, что невозможно было смотреть на него без смеха. Пропустив мяч, он прижимал руки к сердцу, хватался за голову и чуть не со слезами в голосе проклинал себя:
      – Ой, дурак! Что я наделал! Ну, теперь пропал!
      Постепенно стало ясно, что лучше всех играют Репин и Король.
      Король был талантлив в игре, именно талантлив. Он стремительно атаковал противника, вырывая у него инициативу, навязывал свою тактику, свой стиль игры. А это уже – залог победы. Притом Король играл разнообразно. Он поражал неожиданными приёмами: противник никогда не получал мяча туда, где ждал его. Король нападал справа, слева, справа, слева, но стоило противнику привыкнуть к этому, вообразить, что он понял тактику Короля, – и он получал короткий резаный мяч у сетки в ту самую минуту, когда ждал сильного, длинного удара. Ребята часто хлопали Королю – что и говорить, играл он здорово. Но иногда он от горячности срывался. А вот Репин не срывался никогда. Он играл не так блестяще, как Король, больше защищался, чем нападал, сильно бил только с верных мячей – точность и выдержка были его главным оружием.
      Однажды, наблюдая за методичной игрой Репина, Король не стерпел:
      – Чем так играть, я бы лучше удавился!
      – А ты выиграй! – холодно ответил Репин.
      – Правда, сыграйте! – вмешался Николай Иванович. – Вы оба – лучшие игроки, а никогда друг с другом не играли. Померились бы силами, ведь интересно!
      В комнате стало тихо. Репин с независимым видом подкидывал и ловил ракетку. Король пожал плечами:
      – А мне что? Можно.
      Да, это было интересно. Они кинулись в игру со злостью, точно в драку. Играли с переменным успехом, но чаще выигрывал Репин: выручало самообладание.
      Ребята стали собираться в клуб, как на спектакль. Теперь уж никто не просил Короля и Репина сразиться. Они сами молча брали ракетки, разыгрывали мяч – и начинали. Судил обычно Разумов, и судил пристрастно – в пользу Короля, но стоило Дмитрию это заметить, как он кидал на приятеля такой испепеляющий взгляд, что тот мигом обретал необходимое судье беспристрастие.
      Когда к нам приезжали наши друзья из Ленинграда, мы непременно выставляли против них Репина или Короля и чаще всего бывали в выигрыше.
      – На днях состязания по пинг-понгу, – сказала как-то Женя. – Междугородная встреча Ленинград – Москва. Приезжайте смотреть, будет интересно. В школе. Знаете, где ТЮЗ? Там большой зал.
      Мне очень хотелось, чтобы наши ребята повидали настоящую, хорошую игру, но я понимал, что всем поехать невозможно. Лучинкин пообещал раздобыть пропуск на троих, и я спросил ребят, кого пошлём.
      – Вас, Короля и Репина! – ответили они не задумываясь.
      Мы поехали втроём. Был снежный морозный день. Я оказался между двух огней, и мне пришлось пустить в ход весь свой такт и дипломатию. Спутники мои друг на друга не глядели, разговаривали только со мной, и ни один не хотел поддерживать тему, начатую другим. И смешно мне было и досадно, но делать нечего, я и сам понимал: между этими двоими стоит многое, через что не так-то легко перешагнуть.
      Описывать состязание я не берусь. Лучше всего мне, как и ребятам, запомнилась встреча Кленова и Руднева.
      Чемпион Ленинграда Клёнов, плотный блондин среднего роста, был прославленным игроком, создателем целой школы. Молодой чемпион Москвы Сергей Руднев в Ленинграде играл впервые. Худое смуглое лицо его выражало и волнение и упрямство.
      Ленинградские болельщики – а их было много, начиная от вихрастых пионеров и кончая седобородыми стариками, – аплодировали каждому удару Кленова. И в самом деле, он играл блестяще. Первая партия закончилась разгромом Руднева.
      – Да! – восторженно выдохнул Король. – Клёнов – это я понимаю!
      – У Руднева хорошая защита, – заметил Репин.
      – А игры нет! – отрезал Король.
      – Во второй партии подача Руднева! – объявил судья.
      Руднев, который, как ни странно, ко второй партии стал спокойнее, подал мяч под правый удар, помня, что Клёнов бьёт слева; со страшной силой и быстротой Клёнов ударил справа – и по мячу! Попал с подачи, да так, что мяча не было видно. Зрители, ошеломлённые, загудели. Король даже подскочил от удовольствия. Руднев сходил за мячом и повторил подачу. Клёнов ударил справа ещё сильнее и снова попал. Вспыхнули аплодисменты. Руднев упрямо подал мяч туда же в третий раз – и Клёнов ударом, от которого затрещал стол, попал опять. Это было как во сне. Поднялась буря восторженных криков и аплодисментов. Король изо всех сил топал ногами и неистово кричал:
      – С подачи! С подачи! Вот это класс!
      Репин тоже аплодировал, поглядывая на Руднева. А тот, бледный, но решительный, с нетерпением пережидал овации.
      – Счёт: ноль – сорок! – сказал судья (тогда считали, как в теннисе).
      Руднев опять подал в то же самое место, Клёнов опять ударил справа, и… мяч над самым столом, не задев его, пошёл в аут.
      – Пятнадцать – сорок! – объявил судья.
      Ещё два раза подал Руднев, ещё два раза ударил мимо Клёнов.
      Счёт стал ровно. И тут все заметили: что-то переменилось. Клёнов потерял уверенность в себе, лучше играть он уже не мог – и он стал играть хуже. Участились мазки, неточности. А Руднев играл всё лучше. Он уверенней защищался, хорошо нападал, бил легко и точно слева и справа. Он играл умно, упорно, и теперь было ясно: вначале он просто растерялся, а теперь нашёл себя. В борьбе выиграл он вторую партию, в борьбе взял и третью – решающую.
      Победителем встречи был Руднев, это стало ясно всем задолго до конца игры. И вот крепкое рукопожатие противников. Слова судьи: «Встречу выиграл Руднев, Москва!» – были покрыты аплодисментами.
      Но самое удивительное происходило возле меня. Всегда подчёркнуто спокойный, выдержанный Репин, вскочив на стул, бешено хлопал и так громко вопил: «Браво, Руднев!», что московский чемпион обернулся в его сторону и с улыбкой помахал ему рукой. А Король сидел увядший и скучно цедил сквозь зубы:
      – Ничего, играть умеет. Здорово вытянул…
      Руднев сел неподалёку от нас. Я не заметил усталости на его спокойном и весёлом лице, по которому мимолётно пробегала улыбка – радость удачи. Как иногда бывает, ощутив устремлённые на него взгляды, он обернулся в нашу сторону и, поняв, с каким чувством смотрят на него ребята, снова помахал нам ракеткой.
      Возвращались, как в чаду. Сойдя с поезда, мы сразу попали в гущу своих. И тотчас оба – и Король и Репин, – захлёбываясь, стали рассказывать:
      – Ну играет! Ну играет! Выиграл – и руку жмёт! А сам так смотрит – эх, ты! Разве у нас это игра? Это так, между прочим!
      Недели три спустя Лучинкин передал нам приглашение участвовать в школьных соревнованиях по пинг-понгу. Нам надо было выставить двоих для парной игры – и вот тут-то мы оказались перед трудной задачей. Наши лучшие игроки – бесспорно Репин и Король, но ведь ни для кого не секрет, что они ненавидят друг друга!
      – Давайте попробуем: мы со Стекловым против вас с Андреем, – сказал Жуков Королю.
      У Короля не было никакой охоты соглашаться, но и возразить было трудно. Он всегда всем своим видом показывал, что он выше личных счётов с Репиным. И теперь ему оставалось только пожать плечами:
      – А мне что?..
      Репин сказал:
      – Я – как Король.
      И Король повторил:
      – А мне не всё равно?
      Они стали рядом против Сани и Сергея. Мы пристально следили за этой партией и уже с первых секунд могли предсказать её исход. Жуков и Стеклов играли гораздо слабее. Но они выиграли: они играли вместе, они были заодно, в то время как их противники играли каждый сам за себя.
      – Так ничего не выйдет, – сказал Жуков, кидая ракетку.
      – Уж неужто вы не можете… – начал Сергей и не договорил.
      – Могут-то они могут… – неопределённо протянул Жуко