На главную Тексты книг БК Аудиокниги БК Полит-инфо Советские учебники За страницами учебника Фото-Питер Настрои Сытина Радиоспектакли Детская библиотека





Библиотека советских детских книг
Зверев И. «Второе апреля». Иллюстрации - В. А. Сидур. - 1968 г.

Илья Зверев (Изольд Юдович Замдберг)
«Второе апреля»
Иллюстрации - В. А. Сидур. - 1968 г.


DjVu

 

 

Сделал и прислал Кайдалов Анатолий.
_____________________

 


СОДЕРЖАНИЕ

Рассказы

Всем лететь в космос 5
Второе апреля 22
На атомной 41
Чудный продавец клубники 57
Очкарик 60
Мужской мастер Лёля 86
Дима 90
Письма трудящихся 105
Задачка 124
Космос для Петрухина 137
Трамвайный закон 146
Дни народовластия 158
Художник Тютькин — сын Орлова 174
Этот бедняга Ряша 188

Повести

Она и он 201
Романтика для взрослых 285

Публицистика

Почему «нельзя»? 367
Что значит «служащий»? 373
Да не простится! 379
Операция на сердце 387
Мой штат 395
Уксус из вина 401
Литература как предмет 407
Уважать! 416
Компромат 428
Обеспечено мыслью и дело 433

Писатель Илья Зверев умер, когда ему не исполнилось и сорока лет...
      Произведения его исследуют широкие пласты жизни нашего общества пятидесятых и первой половины шестидесятых годов.
      В повестях «Она и он», «Романтика для взрослых», в многочисленных рассказах, в публицистических очерках писатель рассказывает о людях разных судеб и профессий. Его герои — крестьяне, шахтёры, школьники. Но о чём бы ни шёл разговор, он всегда одинаково важен и интересен читателю: это разговор о мужестве и доброте.
      Прекрасное качество пера Ильи Зверева — отсутствие какой бы то ни было назидательности, скучного поучительства. Писатель пишет интересно, увлекательно и весело.
      Собранные воедино произведения, публиковавшиеся прежде в разных книгах, позволяют читателю с особенной полнотой ощутить своеобразие творчества Ильи Зверева.
     
     

      РАССКАЗЫ
     
      ВСЕМ ЛЕТЕТЬ В КОСМОС
     
      Его лицо казалось собранным из крупных блоков, не очень тщательно пригнанных друг к другу (так бывает при скоростном строительстве: округлый девичий лоб из одного комплекта, мясистые щёки бурбона — из другого, толстый нос добряка — из третьего). Когда Фролова спрашивали: «Как дела?» — он отвечал: «Нормально». Так оно в общем-то и было.
      И вдруг случилось нечто выдающееся. В пятьдесят седьмом году, в октябре месяце, четвёртого числа. Во время ночного дежурства на радиостанции он поймал сигнал спутника Земли. Знаменитое и прославленное «бип-бип-бип».
      Он пришёл в волнение и телеграфировал в Академию наук, а также, по субординации, в штаб военного округа. Но во всём городке, затерянном среди Курильских сопок, только сын Славка в полной мере оценил эту великую удачу.
      — Ты, папа, вписал своё имя в историю, — сказал он. — Как тот матрос Колумба, который крикнул: «Земля!»
      Уже это само по себе было немалой наградой. Потому что только неделю назад тот же Славка спросил его кисло:
      — Пап, почему ты такой старый, а всё только старший лейтенант? А дядя Юра Мартыщенко молодой и уже капитан?
      Фролов тогда не уклонился, ответил:
      — Ты, Вячеслав, подойди с другой стороны. Может, мне по всему было бы положено быть сержантом сверхсрочной службы, самое большее старшиной, а я вот офицер, старший лейтенант. (Это «по всему» означало: по талантам, по образованию, по чему угодно. Он на переоценивал себя, нет...)
      И вот такое событие! Через три недели бандероль из Москвы.
      «Многоуважаемый Савелий Павлович! Президиум Академии наук СССР благодарит Вас за сообщение. Рады поздравить Вас: Вы были в числе первых радистов, принявших сигнал первого советского искусственного спутника Земли. Желаем дальнейших успехов. С уважением главный учёный секретарь АН СССР академик А.В.Топчиев».
      И ещё в бандероли был значок. Маленький, чёрный шестиугольник с земным шаром посредине и прочерченной серебром орбитой спутника. МГГ — было вычеканено в нижнем правом уголке — Международный Геофизический Год.
      Савелий устроил небольшой домашний праздник. Взбудораженные девчонки Майя и Эльза ходили по квартире с самодельным плакатом, на котором было написано: «Ура!» — и кричали: «Все — в космос!» И ему было приятно. И он, против обыкновения, не разъяснил дочкам, что лозунг их глупый и, конечно, не всем лететь в космос, а только отдельным, специально для этой цели отобранным товарищам.
      События нарастали. Старший лейтенант Бейлинсон, сотрудничавший в газетах, написал о Фролове заметку. Она была напечатана в военной газете под заголовком: «Академия благодарит офицера».
      Это был звёздный час Савелия Фролова.
      — Ей-богу, он малость тронулся от радости, — добродушно жаловался Юра Мартыщенко.
      Тот самый капитан Мартыщенко, молодой победитель и удачник, чью дружбу с Фроловым никто не мог объяснить (некоторые, правда, видели тут те же причины, какие заставляют красавиц выбирать себе в подруги самых безнадёжных дурнушек).
      — Очнись, дядя Савелий, — говорил Юра. — Такие письма академия тысячами рассылает. Из вежливости. Они, академики, люди образованные, они считают неудобным не ответить, если кто к ним обратился. Видишь, тут даже не подпись, а печатка такая приложена. И потом значок... Даже самая обыкновенная медаль «За боевые заслуги», которая у всех есть, и та, кажется, имеет на закрутке номер. А тут, видишь, голая пупочка, без всякого номера. Так что успокойся и приходи забивать козла, а то с Валькой я проигрываю.
      Но Савелий ему не поверил. Неделю ходил задумчивый. Потом вынул из чемодана старый женин ридикюль, в котором хранились разные документы и большая пачка законсервированных облигаций. Отобрал самую ветхую, потёртую на сгибах справку: «Дана сия Фролову Саве в том, что он окончил 8-й класс «Б» Воропановской С. Ш. и при отличном поведении проявил следующие успехи...»
      Почему это называлось успехами, понять было трудно: почти во всех графах, кроме «черчения», у него стояло «пос», «посредственно» (была тогда такая отметка, по-нынешнему тройка).
      На другой день он подал заявление и документы в вечернюю школу.
      Что-то в нём изменилось. Он с прежней неукоснительной аккуратностью справлял службу на радиостанции. По-прежнему робел перед начальством и ещё больше перед подчинёнными. Но смятение в его душе не проходило, оно даже почему-то усиливалось.
      — Ты что, Сава? — спрашивала Марксина.
      — Ничего, — отвечал он. — Всё нормально.
      Однажды на вечеринке у Савельева начальника майора Щукина загорелся спор.
      — Бывает человек-творец, а бывает человек-исполнитель, — сказал старший лейтенант Бейлинсон, сотрудничавший в газетах. — Человек-исполнитель без мечты, без поступков.
      — Человек-исполнитель никогда бы не вылез из обезьяньего состояния, — сказал мрачный майор Щукин. — И мы бы сегодня качались на пальмах.
      — А я иначе делю человечество, — засмеялся Юра Мартыщенко. — Есть люди отличные, хорошие и плохие. Отличные — это те, кто относится ко мне отлично, хорошие — кто хорошо, и плохие — кто плохо. Вот Савелий, например, отличный человек.
      Фролова этот разговор глубоко задел. Хотя говорили вовсе не о нём, а вообще, с философской точки зрения. Раньше, надо сказать, он к таким разговорам относился спокойно. Вот в прошлом году полковник Онипко сказал про него: «Фрол — надёжный, где поставишь, там и стоять будет». И Савелий тогда без всякой горечи подумал: «Да, я надёжный, я буду стоять, где поставят. Но от этого Советскому Союзу что? Вред или польза? Польза! Так о чём говорить?» А сейчас вот расстроился... Он проводил жену до дому (они жили через три барака от Щукина), а сам пошёл бродить по городку. Он шёл, спотыкаясь о камни, которые набросал здесь вулкан (все эти сопки со срезанными верхушками были когда-то вулканами, дышали жаром, плевались лавой и камнями). Он шёл, прислушиваясь к дальнему грому океана, и разговаривал сам с собою.
      «Без мечты, без поступков». Конечно, это вполне можно сказать про него. И деликатный Юра, как настоящий друг, почувствовал и отвёл разговор в сторону, чтоб он не догадался.
      Мечты... Какие у него были в жизни мечты? В тридцатом году, когда был голод, он мечтал сделаться пекарем. Чтоб в любую минуту под рукой был ржаной, духовитый, с царапающей корочкой...
      До войны он мечтал ещё разоблачить шпиона. Вот он идёт ночью по улице — скорей всего по проспекту Красной конницы, последний квартал перед вокзалом — и вдруг слышит тихие звуки зуммера. Это шпион, занавесив окна, передаёт одной иностранной разведке сведения о дислокации наших войск. И тут Савелий действует дерзко, хладнокровно, но рискуя жизнью, и — «Ваша игра проиграна, полковник Ганс Швабке».
      Какие ещё были мечты? Ну, в войну, понятно... Он страстно желал сделать для всех что-нибудь такое, настоящее, после чего можно было бы сказать, как в газете: «Каждый советский человек на моём месте поступил бы точно так же».
      Лучшие люди сражались с фашистами. Можно сказать, все люди!
      А его шесть месяцев вообще не брали: телеграф бронировал своих. Потом вырвался и сразу угодил на спецкурсы. Там дело было поставлено круто, очень гоняли на строевой, и он как-то разом усомнился в своих силах и притих.
      Когда пришло время выпуска, Савелия оставили при курсах. Как радиоспециалиста.
      — Кантуешься... — беззлобно сказал ему дружок Витя (его потом убили).
      Фролов надраил сапоги и по всей форме явился к начальнику курсов. Но вместо рапорта заплакал.
      — Я вас понимаю, — сказал начальник, тоже, видно, не очень военный человек. — Но напрасно вы недооцениваете задачу подготовки резервов для фронта.
      Только в сорок четвёртом он попал на фронт. И то неизвестно, можно ли это назвать фронтом. Он, вообще-то говоря, считает, что нельзя. Опять подгадила квалификация: он был слишком хорошим радистом, чтобы попасть в часть. И вот взяли в штаб фронта. Всего пять раз был под артобстрелом да ещё сколько-то бомбёжек. А настоящая война — котлы, броски, бои с тяжёлыми потерями — всё это доходило до него только через наушники (которые случалось не снимать по шестнадцати часов в сутки).
      В сорок пятом году получил звёздочку на погоны и медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне». Кажется, на её закрутке тоже не было номера.
      В сорок шестом году, когда он ухаживал за Марксиной, он мечтал чем-нибудь удивить её. Вот, скажем, подойти к турнику и вдруг покрутить «солнце», не хуже чемпиона округа сержанта Савинского. Или вдруг остановить на улице американского матроса и заговорить с ним на прекрасном английском языке. «А я не знала, что вы так свободно владеете иностранными языками!» — воскликнула бы Марксина. А он бы сказал: «Пустяки». Или, на худой конец, прийти бы на танцплощадку и вдруг легко закружить её «в вихре пенного вальса», чтоб остальные перестали танцевать и смотрели на них: что за чудная пара!
      Но он был немного мешковат для гимнаста, не знал никаких языков, а «в вихре пенного вальса» кружился только раз в жизни, но, возможно, это был вовсе не вальс, а фокстрот — он не помнит, был сильно пьян. Впоследствии и эти мечты отпали, так как Марксина и без того вышла за него замуж.
      Долго бродил Савелий в эту редкую здесь безветренную и бестуманную ночь. Но ничего возвышенного так и не смог вспомнить и расстроенный пришёл домой. Марксина ещё не спала, ждала его. «Нет, — подумал он, — что-то всё-таки во мне есть, раз такая женщина, как Марксина...» Но не позволил себе додумать... чего уж там, ничего в нём нет.
      Жена майора Щукина Лёля, окончившая искусствоведческий факультет, называла брак Фролова с Марксиной красивым словом: «мезальянс». Савелий смотрел в словаре: »...мезальянс значит неравный брак». Лёля имела в виду не возраст (у них разница всего пять лет и три месяца). Савелий прекрасно понимал, что она имела в виду, и вполне был с нею согласен. Конечно же это удивительное чудо, что Марксина согласилась за него выйти замуж...
      Многие находили Марксину интересной, но он знал, что на самом деле она красавица. Большая, полная, смуглокожая, с горячими цыганскими глазами, она ходила по земле как самая главная. И всё это чувствовали, даже сам полковник Онипко. И все уважали её.
      Притом Марксина очень культурная женщина. Она читала больше всех в городке. Она, например, свободно дочитала до конца роман «Большой Мольн» из французской жизни, который Савелий «на характер» пытался одолеть и не смог. Невозможно поверить, что Марксина окончила только десять классов. Правда, у неё была очень культурная семья. Дядя со стороны матери — заслуженный артист республики Пивоваров.
      И сама она могла бы многое сделать в области искусства. Да вот пошла замуж за Савелия и живёт на Курилах. Ах, надо было вам послушать, как она художественно читала на окружном смотре стихотворение Маяковского «Блэк энд Уайт». Особенно это место: «А если любите кофе с сахаром, то сахар извольте делать сами!» Она бросала эти пламенные и гневные слова в лицо белым колонизаторам. И весь зал аплодировал.
      На смотре ей присудили первую премию: радиоприёмник «Родина». Это такой батарейный приёмник для сельской местности. Очень плохой. Фролов, как радист, при других обстоятельствах презирал бы подобную бандуру. Но это ж премия. И «Родина» стояла на главном месте — в спальне, под картиной «Охотники на привале».
      Марксина всегда ставила на приёмник свой медицинский чемоданчик. Она ведь работала. В медпункте. Сестрой. Другие офицерские жёны сидели дома. Даже Лёля со своим искусствоведением (один раз, правда, она читала лекцию на тему «В человеке всё должно быть прекрасно»). А Марксина работала. Она вообще-то по специальности химик-лаборант. Но тут переучилась на медсестру, чтоб не сидеть дома, не терять своего лица.
      И при всех своих громадных достоинствах она его почему-то любит, считает главой семьи и всегда с ним советуется: «Мы вот так-то и так-то сделаем. Правильно, Сава?» И он говорит: «Правильно».
      А тут потерял Савелий равновесие духа. Марксина к нему и так и эдак, никак не может добиться, в чём дело? А внешне жизнь текла по-прежнему: напряжённая и по-своему красивая служба, клуб, где показывали кино и плясали заезжие ансамбли, прогулки с ребятами, когда вдруг случалась хорошая погода. Только одна новость: половину офицеров перевели в другие места, более лёгкие.
      Юре Мартыщенко, как всегда, повезло, и он попал для дальнейшего прохождения службы на юг. Оттуда вдруг прибыл по почте без всякого конверта твёрдый, шершавый зелёный лист с закрученным хвостиком.
      — Магнолия, — сказала Марксина. — Какая прелесть! Прямо на этом листе был написан адрес, тут же была наклеена марка и оттиснуты штемпеля.
      — Юг, — сказала Марксина и зажмурилась.
      Потом пришло настоящее письмо С.П. Фролову (лично). В нём сообщалось, что живётся подходяще и во всём порядочек полный. Город хороший, и, кроме того, много отдыхающих интересных женщин из Москвы и Ленинграда. В него, Юру, с ходу влюбилась одна отдыхающая из санатория Совета Министров. Она научный работник, кандидат исторических наук. И у неё возникло к нему очень сильное чувство. Вчера, например, она сказала: «Юра, ты бог!» А дальше в письме были стихи:
      Савелию стало грустно. И не потому, что Юра так замечательно устроился на юге. В конце концов, и он мог бы попроситься. Его бы перевели, как положено, — он уже давно служит здесь. Но, откровенно говоря, он сам не очень рвётся. Привык, и потом — здесь больше платят, дают надбавку на климат, а при большой семье это существенно. И ещё, здесь никто не может сказать, что Савелий «кантуется».
      Совсем другое его расстроило. Вот эти слова отдыхающей — кандидата исторических наук. Никогда в жизни никто не говорил Савелию таких слов. И наверно, уже не скажет. Определённо не скажет. Какой он бог? Да и зачем ему, собственно, быть богом? Совершенно незачем. Это глупости, а вот поди ж ты, грустно.
      Но потом наступило время, когда Савелий о подобных тонкостях и думать забыл. Прошёл слух о демобилизации. Полковник, приезжавший из округа, намекнул майору Щукину, — мол, ожидается такое мероприятие, в порядке борьбы за мир. Всем было ясно, что кому-кому, а Фролову, дожившему до седин в старших лейтенантах, погон не сносить. И майорша Лёля сочувственно обнимала Марксину: «Родная вы моя, как же вы теперь будете?» — Ничего — отвечала Марксина. — На Волге будем жить, на моей родине. Живут же люди в гражданке. Большинство населения живёт в гражданке — и ничего.
      Могло показаться, что её это совершенно не волнует. Как раз в самые тревожные дни она надумала послать письмо министру здравоохранения. У неё были важные медицинские мысли.
      Ночью в постели Марксина говорила мужу, печально глядевшему в потолок:
      — Это дикое варварство! Понимаешь, Сава, они выпускают стрептомицин по миллиону в бутылочке. А мы колем чаще всего двести пятьдесят тысяч или там пятьсот тысяч. И приходится остаток выбрасывать. Представляешь, Сава?
      — Представляю, — отвечал он и возвращался к своим невесёлым мыслям: как ему всё-таки не везёт, вот он горит даже на борьбе за мир. Он любил армию с её непростым умным порядком, с её высокой задачей. Он любил своих товарищей, может быть, больше, чем они его. Он любил свою радиостанцию. Он только себя не очень любил. Но без армии он будет совсем никто.
      — Я прямо так и пишу, — горячилась Марксина. — Это преступление. Неужели же вам не ясно? Даже мне ясно. Ведь им, этим из медицинской промышленности, план хочется перевыполнить. А план идёт в миллиардах кубиков, а не в количестве бутылочек. Вот они и гонят в больших дозах. Ради своих мелких интересов такую подлость делают.
      — Правильно, — рассеянно соглашался он. А может, ещё пронесёт, сколько уже демобилизаций было — и обходилось.
      Не пронесло. Хотя он даже гадал по газете: кто больше возбуждает дел о разводе, мужчины или женщины? Если мужчины — пронесёт, если женщины — демобилизуют. Вышло, что мужчины (задумка была беспроигрышная). И всё-таки его демобилизовали.
      До Хабаровска ехали пароходом. Оттуда восемь суток поездом, через всю страну. Ребята с утра до вечера торчали у окон. Тайга, тайга, чернота байкальских туннелей, вдруг зарево вполнеба: завод, ещё завод и ещё. Большущий новосибирский вокзал, которым почему-то полагается восторгаться. Когда проезжали Урал, весь вагон не спал до трёх часов ночи в ожидании славной станции Кунгур. На этой станции продают гипсовых псов, с глазами как блюдца, гипсового Васю Тёркина, играющего на гармонике, и туфельки из горного льна, которые при желании можно повесить на стенку.
      Потом, за Волгой, пошли сады. Пятилетняя девочка из соседнего купе, родившаяся где-то на приисках за Магаданом, кричала, глядя на белоснежные яблоньки:
      — Мам-ма, мам-ма! Смотри, какая красивая тундра!
      И Фроловы вдруг почувствовали, что нет худа без добра.
      В Москве забросили чемоданы в гостиницу »3а сельхозвыставкой» (именно так её все называли, хотя у неё было какое-то своё имя).
      И кинулись в город. Город был красивый, огромный, разнообразный, и Марксина восторгалась им, как тот мальчик, который сказал, что «Море было большое».
      Сели в красивый автобус с дымчатым плексигласом вместо крыши и поехали на экскурсию.
      «Это Максим Горький — великий пролетарский писатель, за ним Белорусский вокзал». У молодой женщины-экскурсовода был простуженный голос. «Это Юрий Долгорукий-основатель Москвы: обратите внимание на могучего коня, символизирующего мощь...», «Это Николай Васильевич Гоголь. Скульптору хорошо удалось передать оптимистический характер творчества писателя» и т. д.
      Обед в ресторане «Украина». Официанты во фраках, как фокусники из Сахалинской облфилармонии. Какой-то эскалоп, заказанный за красивое имя. Кусок мяса, который принесли в мисочке с серебряной крышкой. Официант перевалил его на специально подогретую тарелочку, предварительно приложив её донышком к щеке. Не остыла ли. Высоченный зал с рисуночками и цацками на потолке.
      Всё это было так непохоже на райцентровскую «Столовую по типу ресторан», где подавальщицы ходили в валенках, а у входа висел в золотой рамке «Указ об ответственности за мелкое хулиганство».
      Савелий и тут, в роскошном ресторане, думал свою тяжёлую думу о будущем, а Марксина от души веселилась и держалась так, будто каждый день, по четыре раза, ела в высотном доме.
      — Это какая-то дивная сказка, — говорила Марксина о Кремле, об улице Горького, о Третьяковской галерее, о бассейне с подсвеченной водой, о кафе-мороженом «Космос», обо всём.
      Они выполнили также всю программу, которую знающие свет провинциалы предписывают каждому впервые едущему в Москву.
      Конечно же побывали, в стереокино (потом опасливо признались друг другу, что ничего такого особенного не заметили, только голова болела и билеты стоили дорого)...
      Они хотели ещё сходить в новый чудный Дворец съездов. Но оказалось, что по будням там считается как Большой театр. И билеты достать невозможно — всё начисто продано на три месяца вперёд...
      Сава попытался пройти просто так, под честное слово, только помещение посмотреть. Но старушки «швейцарки» и под честное слово не пустили. А одна из них — маленькая, носатая, — даже рассердилась:
      — Вы представляете, что будет, если всех пускать? Это ж цельный СССР попрётся, сто миллиенов.
      — Ну и прекрасно! — запальчиво крикнула Марксина из-за Савиной спины. — Миллионам людей будет радость! Как вы считаете?
      — А уборщицам нашим? Которым потом убирать... Им тоже радость?
      ... В Большой театр они так и не попали. Но, конечно, они сходили во МХАТ. Оч-ч-чень понравилось! И, конечно, посетили ГУМ. Это действительно чудесный магазин: в него можно войти голым и голодным, а выйти сытым и одетым или даже не выйти, а выехать на новеньком мотоцикле. Правда, для всего этого требовались деньги.
      Деньги летели со свистом. Сто раз в день Марксина шептала у прилавков: «Ой какая прелесть!» И Савелий, по возможности бодро, говорил: «Купи. Нет, обязательно купи. Действительно, очень оригинальная вещь».
      И вот остался один пятисотрублёвый аккредитив. Последний. На всё про всё.
      — Что будем делать?... — почти весело спросила Марксина.
      Савелий устал думать об этом, все московские радости были для него отравлены этими мыслями. Быть может, судьба его вытолкала из армии, из мира необходимости и приказа, специально чтобы дать ему последний шанс совершить что-нибудь особенное, принять какое-то решение, которое можно будет назвать мечтой и поступком. Ведь ему уже сорок два — если не сейчас, то никогда.
      И вместе с этими возвышенными мыслями, перекрывая и подавляя их, текли другие, унылые — о жилплощади, о заработках, о детях, на которых одёжка-обувка горит, о должности, которая тоже вряд ли его дожидается. Словом, он сказал:
      — Надо ехать в Саратов. Всё сходится одно к одному.
      Надо ехать в Саратов к Марксининой маме. Всё-таки там есть жилплощадь, там большой телеграф, областной. :
      Марксинина мама, Анфиса Семёновна, терпеть не могла зятя. Она считала его мужланом и погубителем Марочкиной жизни. Но в общем это не имело значения: главное, Марксине с детьми будет лучше.
      Приняв решение, Савелий покоя не обрёл. Напротив, всё, к чему он прикасался в этот день, вызывало боль. Увидел в переулке чёрно-золотую вывеску «Арктикуголь» (трест с таким названием находился не за Полярным кругом, а в трёх кварталах от Арбата), и обожгло: «А можно ж было в Арктику».
      Увидел в «Огоньке» фотографию красивой, улицы: новенькие трёхэтажные дома, а между ними сквер. Текст: «Энская атомная электростанция. Цветущий город вырос у крепости мирного атома». И опять обожгло: «Вот куда надо».
      Но он сел в метро, поехал на Центральный телеграф и заказал Саратов. Срочный разговор, три минуты. И под крики репродуктора: «Вильнюс, седьмая кабина», «Кто заказывал Кинешму, подойдите ко второму окошку» — Савелий думал о своём.
      Рядом с ним сидел худой моложавый старик в кожаной курточке на молниях. Он почему-то пристально разглядывал шестиугольный значок, блестевший на лацкане Савельева пиджака. Потом сообщнически улыбнулся и спросил с ударением на «первое «о»: — Астроном?
      — Нет, радист, — ответил Савелий.
      — Антарктика?
      — Нет, Курилы.
      — А-га, — сказал старик. И тут его вызвали («Чурбай-Нура, вторая кабина»). Он поднялся и дружески помахал Савелию рукой. Как коллеге, как члену некоего великолепного сообщества, где легко узнают своих.
      Савелий почему-то приободрился. Когда дали Саратов, он прокричал тёще, что всё благополучно. Марочка здорова, дети здоровы. И повесил трубку, так и не сказав, что собирается в Саратов. Хотя звонил только для этого!
      — Едем на атомную, — сказал он Марксине.
      Потому что он хочет разом — Ладно, Сава. Поезжай на Курский вокзал — сказала Марксина, когда он всё выложил. Только бери жёсткие.
      В Саратов ездили с Павелецкого. С Курского — это туда, в цветущий город, на атомную...
      ... Савелий сразу узнал то место, которое было сфотографировано в «Огоньке». И не потому, что у него выдающаяся память. Просто эти красивые дома и были цветущим городом. А дальше стояли длинные одноэтажные бараки. За ними вагончики — красные телячьи вагоны, снятые с колёс (к ним были только приделаны лесенки, и из окон торчали дымоходные трубы).
      — Наплевать, — сказала Марксина. Ребята же не грудные.
      Им дали полвагона. Сказали: через семь или восемь месяцев дадут комнату, может быть, даже две. Как демобилизованному воину Советской Армии.
      Вагон был очень хороший. Освещение электрическое, стены выложены планками (как на генеральской даче, где Савелий чинил однажды приёмник «Фестиваль»). Даже кухонька маленькая выгорожена. Нет, честное слово, ничего.
      Как ни странно, радиостанции на атомной не было. Савелий даже обрадовался этому обстоятельству: новая жизнь, так уж совсем новая. Спросили, не пойдёт ли в бетонщики, на высоту? Это решающая профессия. На высоту? На высоту! Он пойдёт в бетонщики. Тогда, пожалуйста, на медкомиссию.
      Профессия была явно решающая. Все врачи, какие только есть на свете — и глазник, и зубной, и хирург, и даже доктор по нервным болезням, осматривали Савелия, выслушивали, выстукивали, крутили на кресле до умопомрачения, а потом показывали палец и спрашивали: «Сколько?» «Будто в космонавты берут» — с приятным удивлением думал Савелий, а в сердце посасывало, как в сорок первом году: вот сейчас его забракуют по какой-нибудь статье — и всё, и негоден. Однако обошлось...
      Когда он, стесняясь своего брюшка, поспешно одевался в амбулаторном предбаннике, к нему подсел какой-то парень в кителе.
      — Тоже матушка-пехота? — сказал он, простодушно улыбаясь. — Артиллерия хоть арифметику знает, авиация — разные моторы. Те устроятся дай боже. А нашему брату — в бетонщики и так далее.
      Савелию не хотелось огорчать симпатичного парня, но он не умел врать. Он сказал:
      — Да нет, я радист.
      — Тогда зачем? — спросил парень и с надеждой посмотрел на этого седого дядю (а вдруг откроются какие-нибудь скрытые преимущества).
      — Да так...
      — Из патриотизма, — догадался парень.
      — Да нет. Просто так получилось.
      Это как раз был первый в жизни Савелия случай, когда не «так получилось», а так он сам захотел, сам выбрал, сам решил. Но очень сложно было объяснять, да и вряд ли Савелий мог бы это сделать.
      Всё было в нём самом. И наверное, это началось с той ночи, когда космос ворвался в его жизнь.
      Потом проходили техминимум и слушали лекции по технике безопасности. Большая комната была сплошь оклеена одинаковыми плакатами: «Не стой под стрелой!» Преподавал тихий прораб с лицом святого. Три дня он рассказывал, как надо соблюдать правила безопасности на высоте. А на четвёртый сказал почти гордо: «Но гарантии быть не может. Такое наше дело. Кто застенчивый — лучше откачнись». И Савелий подумал: «Понятно».
      Тут была другая беда: вдруг оказалось, что для Марксины нет работы. В амбулатории врачи, даже сёстры, с московскими дипломами. Куда ей с какой-то справкой краткосрочных курсов.
      Это была действительно беда: он имел право что угодно делать с собой, даже, до известной степени, с детьми, но с Марксиной... Однако думать об отъезде он никак не мог.
      И она, правда, не собиралась. Она даже купила в раймаге корыто, ведро и четыре кастрюли.
      Однажды Марксина пропала на целый день. Пришла довольная. «Устроилась, — сказала она. — В колхозе »XVII партсъезд». Там чудная докторша, Роза Самойловна, взяла безо всяких. И близко, только четыре километра, всё лесом. Такой чудный лес!» Савелий посмотрел на её резиновые боты, по щиколотку измазанные жирной грязью, но ничего не сказал.
      — На высоту с большим желанием идёшь? — спросил Савелия бригадир Коляда, огромный, краснорожий дядька.
      — С большим желанием иду, — отвечал Савелий, понимая, что это ритуал, что-то вроде воинской присяги.
      — Хорошо, — сказал бригадир. — И главное не бойся страху. Страх в нашем деле имеет место. Даже оторви да брось ребята иногда тушуются. Но, с другой стороны, и лихачить вам не надо. — Он вдруг перешёл на «вы». — Дети у вас есть?
      — Трое.
      Бригадир не спросил, как тот парень в амбулатории: «Тогда зачем?» Напротив, он кивнул понимающе и одобрительно и сказал:
      — Ну, ну.
      Приди к нему академик или маршал Советского Союза и скажи: «Решил переквалифицироваться в бетонщики», — Коляда бы не удивился, он бы и им сказал:
      «Ну, ну».
      Вечером, когда ужинали, Марксина вдруг отложила ложку и спросила:
      — Очень опасно?.
      Это она спросила первый раз в жизни. Савелию было приятно. Мужчина должен подвергаться опасности, женщина должна тревожиться.
      — Нисколько не опасно, — сказал он. — Там пояса выдают.
      И вот смена. Сначала надо было просто добраться до места.
      Метров пятнадцать вверх по зыбкой лестничке, потом по клеткам арматуры — лезешь, и под ногами пропасть. До верхней отметки он добрался весь мокрый.
      Ему подали на верёвке ломик. Ключ был в кармане. Он знал свой манёвр: надо отвинтить гайки крепления, а потом ломиком отодрать опалубку. Ему уже показывали, как это делается, теперь сказали: давай сам.
      Ногой стоишь на кончике болта, торчащем на тридцать сантиметров. Рукой держишься за верхний болт. Пошевелиться страшно.
      А тут надо не просто держаться, надо работать. Ты, конечно, привязан, но всё равно страшно. Надо повернуть ключ и нажать. Ещё сильнее, ещё. И тут теряешь равновесие, сердце на миг останавливается и взрывается. И долго потом стоишь без движения, вжавшись в стену, слушаешь звон сердца.
      И снова всё сначала. Только немного иначе. Это было с Савелием. Час, другой, третий. И вдруг стало легче, и он увидел небо, и последняя гайка сама пошла, и прилетела какая-то птица. У ног Савелия лежала атомная станция. Он вдруг вспомнил об этом.
      Внизу ударили в рельс. Перерыв.
      Его все предупреждали, что спускаться страшнее, чем подниматься. Нога робко искала опоры, руки до боли сжимали ребристые прутья арматуры.
      Но Савелий был слишком взбудоражен, чтобы замечать это. Он слышал, как трубили трубы. Вот сейчас уже скоро (он безбоязненно взглянул вниз, хотя все говорили, что этого делать не стоит). Сейчас его встретит на земле бригада. И он рассмеётся как ни в чём не бывало. И огромный Коляда хлопнет его огромной ручищей по плечу: «Молодец!» И все будут хлопать его по плечу. И никто из них не усомнится в том, что Савелий всю жизнь был таким — отважным, решительным и весёлым...
      Под лестницей сидели и закусывали какие-то девушки. Трое грузчиков лениво тащили трубу к реакторному корпусу. Коляды не было. Бригады не было. Все уже ушли.
      «Ну конечно, — подумал Савелий. — А чего им, в самом деле, дожидаться. Они же всё это делают каждый день. И похлеще делают. Конечно».
      Но почему-то возбуждение не проходило. И трубы все трубили. И ему вдруг показалось, что всё ещё будет и кто-нибудь ещё скажет ему: «Сава, ты бог!» Конечно, не в том смысле, в каком говорила Юре Мартыщенко та женщина — кандидат исторических наук.
     
      ВТОРОЕ АПРЕЛЯ
     
      Корнею Ивановичу Чуковскому
      Было ещё только без пятнадцати восемь или даже без двадцати, и вдруг зазвонил телефон. Маме и папе так рано никогда не звонили, а Машке иногда звонили. Поэтому она в одном чулке выбежала в коридор и схватила трубку.
      — Можно, пожалуйста, Гаврикову Машу? — попросил вежливый, почти мужской голос. Машка могла бы побожиться, что не знала никого с таким вежливым голосом.
      — Я слушаю.
      — Машка, — сказало в трубке и вздохнуло с облегчением (конечно, Коле нелегко было выговорить ту длинную вежливую фразу). — Англичанка велела, чтоб ты принесла магник. Произношение записывать. К тебе сейчас Ряша зайдёт.
      Её все звали Машкой, хотя русачка Людмила запрещала, говорила, что это вульгарно и грубо. Но это не было грубо. Так же как не было ласково, что другую Машу звали Машенькой. Просто та была действительно Машенька, такая кисочка «мур-мур», а это действительно Машка, свой парень.
      Она ещё в четвёртом классе лучше всех дралась портфелями и берет лихо сдвигала на одно ухо (так что Фонарёв даже спрашивал физичку, на основе каких физических законов он держится и не падает?). И если Машка ставила чайник, то всегда на полный газ, так что через минуту и у чайника крышка была набекрень. Ребята правильно понадеялись, что она достанет магник.
      — Мам, нужен магнитофон, — сказала она твёрдо. — Для английского.
      Мама всплеснула руками и позвала папу. Папа вышел из ванной с пышной мыльной бородой, доходящей до глаз:
      — Ну что там ещё у вас?
      Папа был кандидат философских наук и на всё, естественно, смотрел философски.
      — С одной стороны, мама совершенно права, магнитофон не твоя игрушка, которую ты можешь таскать туда-сюда, — сказал он Машке. — Но, с другой стороны, — это он сказал уже маме, — магнитофон безусловно необходим для совершенствования в иностранном языке.
      Он всегда умел так сказать, что возразить было уже почти невозможно. Если б он сказал просто: «для урока», то мама вряд ли бы отдала. Но для совершенствования!
      Мама очень дорожила магнитофоном. Когда приходили какие-нибудь неинтересные гости, например папины философы с кафедры, с которыми неизвестно было про что разговаривать, то включали плёнку. Для этого у них были специальные плёнки с такими штучками, которых по радио, сколько их ни лови, не услышишь. Например, такая:
      — В этом есть какая-то безудержная степная удаль, — замечал в этом месте папа. И никто ему не возражал.
      Словом, несмотря на всё это, магник Машке дали. И тут как раз пришёл Ряша, то есть Вовка Ряшинцев.
      — Ну, что там нести? — грубо, как Челкаш из произведения Максима Горького, спросил он. — Это, что ль?
      Вовка старался быть таким же грубым солёным парнем, как Коля. Он тоже говорил «во даёте!» и сплёвывал, не размыкая губ. Но всё это плохо ему удавалось, потому что он был хилый очкарик, кроме того, сильно испорченный интеллигентным воспитанием, которое навязали ему родители — знаменитые в городе зубные врачи...
      Когда они вошли в класс, держась вдвоём за кожаную ручку тяжёлого музыкального ящика (конечно, Машка не дала этому несчастному Ряше тащить его одному), по всем партам прокатился стон. Коля от счастья вскочил на учительский стол и завопил:
      — Обдурили дураков на двенадцать кулаков!
      Обычно каждого дурака обманывали только на четыре кулака, но, поскольку тут обманули сразу двоих (а может быть, просто для рифмы), Коля пел: «на двенадцать кулаков». И это было в три раза обиднее.
      — Эта, с позволения сказать, острота самого низкого пошиба, — дрожащим интеллигентным голосом сказал Ряша, но потом овладел собой и рявкнул как следует: — Вот кээк вмажу тебе в сопелку, гад...
      Машка ничего не сказала. Она поставила магник в дальний угол и стала как ни в чём не бывало смотреть в окно.
      А класс вопил, и плясал, и бесновался:
      — Первое апреля, никому не веряй!
      — Первое апреля, никому не веряй!
      Все замолчали только в ту минуту, когда на пороге появилась следующая жертва.
      — Ой, рукав в краске измазала! — крикнул ей Пешка Семёнов. Жертва тоже ойкнула и стала выворачивать себе руку, чтобы сверху увидеть собственное плечо.
      — Первое апреля, никому не веряй! — заорал класс.
      За окном тоже было первое апреля. У школьных ворот под красным полотнищем «Добро пожаловать!» (которое с этой стороны читалось наоборот »!ьтаволажоп орбоД») стоял заслон. Несколько самых предприимчивых мальчишек надеялись здесь перехватить кого-нибудь, кого ещё никто не успел «купить», и показать им, дуракам, первое апреля.
      Иногда это им удавалось: Машка видела, как они вдруг подпрыгивали от радости и плясали вокруг какого-нибудь несчастного, ошалело глядевшего по сторонам.
      Кроме истории с магником было ещё несколько крупных достижений. Сумасшедшему юннату Лёве Махерваксу показали какую-то птичку, вырезанную из польского журнала, и сказали, что это загадка зоологии — павианий соловей, который водится только в южной части Галапагосских островов и поёт мужским голосом.
      — Вообще Галапагосские острова — удивительный район, — сказал Лёва. — Только там водятся исполинские черепахи.
      Он был доверчив и в самом деле много знал, что несколько снижало ценность этой «покупки». Поэтому чемпионкой была признана Машка, которая, оправившись от потрясения, «купила» первого ученика и всезнайку Сашку Каменского, длинного тощего бровастого мальчика, со всеми разговаривавшего снисходительным тоном, даже с директором школы, даже с генерал-полковником танковых войск, приходившим в отряд накануне Дня танкиста.
      — А ну, Сашка, откуда эти строчки: «Кнопка жизни упала кляксой»? — спросила Машка. — Хоть поэта угадай!
      Он пошевелил губами, большими и мягкими, как у лошади, которую Машка видела этим летом в деревне, и сказал:
      — Конечно, это Маяковский. Ранний. Возможно, это из «Флейты позвоночника». Да, да, конечно, оттуда...
      И дальше он стал объяснять, что именно хотел сказать поэт этими строчками. К сожалению, он не сумел довести свои объяснения до конца, так как Машка прыснула и испортила всё дело, за что её справедливо осудил весь класс.
      Уже к первой перемене какие бы то ни было «покупки» стали невозможны. Все, вплоть до первоклашек, ходили бдительные. Все ждали подвоха и никому не верили. Что бы ни говорилось, все слушали со скептическим выражением: ладно, ладно, трепись, со мной номер не пройдёт:
      Прибыли для обманщиков кончились и начались убытки. Поскольку некоторые забывали про первое апреля и говорили то, что в самом деле знают и думают. Так погорел Коля, которому сказали, что внизу его дожидается какой-то взрослый парень. Он расхохотался прямо в глупую физиономию вестника: его, Колю, ловить на такой пустяк! А между тем парень к Коле действительно приходил. Это был знаменитый марочник Лёня из двадцать девятой школы, о визите которого начинающий филателист и мечтать не смел. Но это выяснилось много позже.
      Но совсем ужасно сгорел Юра Фонарёв. Он получил записку от одной девочки, имя которой я не смею здесь называть. Она написала, что хочет с ним дружить и приглашает его завтра в кино на «Дикую собаку Динго». Эта картина идёт только в одном кинотеатре, чёрт те где, в каких-то Нижних Котлах. Но она хотела бы для первого раза сходить именно на эту картину. И Юра понял почему. Потому что у этой картины есть ещё одно название: «Повесть о первой любви».
      Он выкатился из класса колесом и ещё немножко прошёлся на руках по коридору, где гоняли бессмысленные четвероклашки, один из которых чуть не наступил ему на руку.
      — УЦБИПП! — кричали четвероклашки. — УЦБИПП!
      Юра схватил за шкирку своего обидчика и грозно спросил, что означает его нахальное поведение и этот странный клич. Малец попался робкий. Он с тоскливой почтительностью объяснил, что толкнул Юру нечаянно, а УЦБИПП означает неизвестно что. Но такое слово есть! Он сбегал к четвёртому классу и, поунижавшись перед дежурным, проник к своей парте. Через минуту он ткнул Юре последнюю страницу своего четвероклашьего учебника. Там действительно было напечатано: «Типография No 5 УЦБиПП».
      — Ну что, есть такое слово? — спросил он уже нахально.
      — Есть, — сказал Юра. — Оно сокращённое. Может быть, Управление центральных булочных и пищевой промышленности.
      — Ха-ха, — сказал малец. — Первое апреля!
      И Юру обожгла мысль, что её записка тоже как все сегодня... Это было бы ужасно! Во-первых, понятно почему, а во-вторых, потому что его «купили». Но нет, не может быть, она же сама ему отдала, и у неё при этом были глаза... нет, глаза не были, она их опустила, были только ресницы. Но у неё были щёки, которые сильно горели. Но, может, она просто волновалась, что «покупка» не удастся...
      В отчаянии он побежал советоваться к своему закадычному другу Лёве Махерваксу.
      — Будем рассуждать логически, — сказал Лёва, пытаясь запустить пятерню в свою жёсткую всклокоченную шевелюру, неприступную, как джунгли. — Почему она не вручила тебе своё послание, скажем, двадцать восьмого марта или, наоборот, послезавтра? Совпадение? Хорошо! Но почему именно кинотеатр в Нижних Котлах, у чёрта на куличках? Опять совпадение? Хорошо! У меня есть «Кинонеделя». Правда, со следующего понедельника, но... (после пятиминутной паузы). Вот видишь, идёт «Любовь и слёзы». Предположим, что в понедельник программа могла измениться. Но посмотри, какое там насмешливое название. Видишь: »...и слёзы». Совпадение?
      Тут Юра заметил в конце коридора ту, чьё имя я не смею назвать, и, не дождавшись Левиного «хорошо!», кинулся к ней и с горьким смехом швырнул ту самую записку:
      — Не выйдет, не поймаешь! Первое апреля.
      Но она не засмеялась, её губы вдруг скривились, а в глазах — вот сейчас, как раз, когда не надо, глаза были на месте — задрожали слёзы. Либо же она великая артистка (что вряд ли, так как она под Новый год провалилась в школьном спектакле, где играла старика Хоттабыча), либо он осёл. Да, он осёл! Проклятый, глупый осёл-самоубийца. Надо будет спросить у этого проклятого умника Лёвы, бывают ли ослы-самоубийцы. То есть раз Юра существует, значит, бывают!
      Обратно из школы Машке пришлось тащить магник одной. Ряша, когда она к нему подошла, отвернулся и сплюнул, не разжимая губ, но попал на собственный рукав и от этого совсем обозлился.
      — Я шо тебе, лакей, барахло таскать? Или нанялся? Машка толкнула его плечом, так что он слегка треснулся об стенку, гордо подхватила магник и потащила его в коридор.
      Нос у Машки был курносый, следовательно от природы задранный кверху. К тому же она ещё немного задирала голову и ходила особенной спортивной походкой, обличавшей гордую и независимую душу. Всё дело портили косички. Довольно нормальные каштановые косички, примечательные только тем, что они были последние во всех шестых классах.
      Все остальные девочки уже остриглись и ходили с мальчишескими колючими затылками. Машка мечтала последовать за ними, но была связана честным словом. Ещё когда движение «Долой косы» только овладевало девичьими умами в шестых классах «А», «Б» и «В», мама взяла с неё слово, что она оставит косы. Только вчера она последний раз бунтовала дома, добиваясь отмены клятвы.
      — Но почему ты хочешь остричь косички? — страдальчески спросила мама. — Ну почему?
      — У нас все девочки до одной их срезали. Потому что так оригинальнее.
      — А что, по-твоему, означает это слово — «оригинальнее»?
      — Как у всех, как модно, — уверенно сказала Машка.
      — Боюсь, что наоборот, — засмеялся папа и даже принёс Машке зелёный том словаря «К — С». — Убедитесь.
      Посрамив таким образом дочь, он сказал уже по существу:
      — Русская народная мудрость гласит: «Не дав слова, крепись, а дав слово — держись!»
      В следующий раз, конечно, Машка будет умнее, она будет крепиться и не даст никакого слова. Но теперь, дав слово, приходится держаться...
      У школьных ворот она остановилась перевести дух: всё-таки тяжёлый магник, если одной нести. И тут кто-то тронул Машку за косы. Нет, не дёрнул, именно тронул. Но всё равно, учитывая плохое Машкино настроение, его можно было уже условно считать покойником.
      Она резко развернулась... И увидела перед собой Юру Фонарёва, печального и торжественного.
      — Слу-шай, Маш-ка! — сказал он таким голосом, каким обычно читают стихи Некрасова: «От ликующих, праздноболтающих, обагряющих руки в крови». — Объясни мне смысл всего этого идиотства, этой зверской жестокости...
      Он подхватил магник и, решительно отстранив Машкину руку, понёс один. Она сказала, что первое апреля — это прекрасный и весёлый день и, хотя её купили хуже, чем его (она ведь про записку не знала), всё равно никакого тут зверства нет и очень хорошо, что есть такой день, когда можно всех обманывать и посмеяться как следует...
      — Да, конечно, ты хуже купилась! — сказал он с горькой насмешкой. Ну совершенно как мамина знакомая безутешная вдова, у которой на поминках украли шубу из какого-то скунса. — Никто никогда не покупался хуже меня...
      Машка не стала расспрашивать: захочет — сам расскажет. Но Юра уже отвлёкся и со страстью стал доказывать, что раз есть день, когда все всех могут обманывать, то должен же быть, по справедливости, день, когда никто никого не может обманывать! Должен быть или не должен?
      Машка сказала, что должен! И надо сговориться, чтоб какой-нибудь день, например завтра — 2 апреля, объявить вот таким. Чтоб все дали клятву и никто не смел соврать ни одним словом...
      — Ни голосом, ни взором, — торжественно добавил Фонарёв (и мне понятно, почему он это добавил).
      Весь вечер, вместо того чтоб готовить уроки, Юра сочинял клятву. Вообще он умел здорово сочинять, и в нём даже «чувствовались задатки литературной одарённости», как написали из журнала «Огонёк», куда мама тайком посылала Юрины стихи. Он с грустью вспомнил свой первые стихи, написанные, кажется, во втором классе:
      Теперь ему, многое познавшему и пережившему, уже не достичь той свежести восприятия. И вообще, стихи были пройденным этапом, грехом молодости, а теперь он писал прозу — роман о любви и верности на Дальнем Севере. Но, к сожалению, слишком медленно писал (мешали взыскательность художника и большая учебная нагрузка — шестой же класс!).
      К половине одиннадцатого клятва была почти готова. Следовало бы ещё немного отшлифовать стиль, но отец погнал Юру спать. Отец был по специальности диспетчер и выше всего на свете ценил дисциплину.
      ... К первой переменке идея полностью овладела массами. Даже Коля, который не хотел клясться, так как и без того хватает разных запрещений и правил... Даже Саша Каменский, который не желал унижаться до клятвы, не им самим придуманной... Даже Ряша, который никогда не делал ничего такого, чего не делал Коля... Даже все они в конце концов торжественно заявили, что «признают Второе апреля и клянутся перед своей совестью и совестью своего класса (имелся в виду 6-й «Б») под недремлющим народным контролем говорить в этот, великий день одну чистую правду и не соврать, и не обмануть, и не сбрехать, и не натрепаться, и не солгать ни словом, ни голосом, ни взором...».
      На втором уроке физичка Ариадна Николаевна — молоденькая, розовенькая, чистенькая — спросила, все ли решили домашнюю задачку.
      — Я не решил, — сказал Фонарёв и героически добавил: — Я даже и не решал вовсе.
      — О-о! — сказала Ариадна, — Нашёл чем хвастаться! Или тебе хочется получить «кол»?
      И то, что она сказала не «единицу», как положено учительнице, а вот так, по-свойски, по-школьному — «кол», было всем очень приятно. Всё-таки она молодец, Адочка, железная училка!
      — А ты, Махервакс, решил?
      — Я списал! — мрачно пробасил Лёва.
      — Вот как? — Адочка стала теребить воротник блузки и покраснела так, что её даже стало жалко. — У кого же ты списал?
      Молчание.
      — Я тебя спрашиваю, у кого? — грозно, но вместе с тем очень жалобно закричала Адочка.
      — У меня, — сказал Сашка Каменский и гордо взметнул брови.
      — А кто у тебя ещё списал?
      — Я, — поднялся один...
      — И я, — поднялся другой...
      — А я уже у него списал, — это третий...
      — И я, — тянул кто-то руку с задней парты.
      — И я!
      — Все! — простонал Коля. — Она нас возьмёт голыми руками.
      Но Адочка не стала брать их голыми руками. Она вдруг почему-то зажмурилась, потом засмеялась, и лицо у неё стало, как у девчонки, щекастое, с ямочками.
      — Ой, ребя-ята, — сказала она. — Наверно, вы решили с сегодняшнего дня начать новую жизнь. Правда? Я тоже несколько раз так начинала...
      Адочка вздохнула и почему-то не сказала, чем всё это кончилось. Но главное, она не стала никого мучить и спрашивать, а сразу начала рассказывать новый урок про закон Архимеда. Этот закон был ребятам раньше немножко знаком по школьной песенке: «Если тело впёрто в воду — не потонет оно сроду». Но тут вдруг выяснилось, что эта песенка неправильная. Потому что если удельный вес тела больше, то оно потонет как миленькое.
      — А к следующему разу чтоб, пожалуйста, и этот урок и прошлый! — сказала Ариадна Николаевна и даже постучала пальчиком по столу.
      — Рр-р, — зарычал класс, возмущённый самим предположением, что после такого её благородства кто-нибудь посмеет подвести Адочку. Да никогда в жизни! Скорее небо упадёт на землю, скорее параллельные линии сойдутся в одной точке, скорее «Спартак» проиграет презренному «Динамо»...
      На большой перемене Юра Фонарёв сделал замечание своему лучшему другу Лёве Махерваксу: почему тот не ответил на вопрос Ариадны и почти нарушил клятву.
      — Я лучше сто ваших клятв нарушу, чем буду доносчиком, — мрачно заявил Лёва. — Никакая клятва не должна делать человека рабом.
      И лучшие умы шестого «Б» заспорили, справедливо ли такое толкование, не даёт ли оно лазейки?
      Всё-таки разный народ подобрался в их классе. Одни были уже как бы взрослые и думали о смысле жизни. А другие были как мальчишки, как бандерлоги из «Маугли», как пятиклашки какие-нибудь: гоняли по коридорам, орали, валяли дурака и не думали о смысле жизни.
      По партам бродила тетрадочка с надписью: «Девичьи тайны», в которой наиболее отсталые девчонки, пользуясь Вторым апреля, устроили какую-то дурацкую анкету.
      «Кто тебе нравится? Как тебе нравится Баталов? В каком кино он тебе больше нравится? Бывает ли у тебя плохое настроение?» И ответы были один глупее другого. Какая-то возвышенная душа (наверно, Машенька) написала даже, что ей нравятся «такие сильные, мужественные, благородные и красивые люди, как великолепная семёрка» (эх ты: «люди, как семёрка»!), что она «обожает Баталова во всех ролях и особенно в жизни» и что у неё к тому же «иногда бывает на душе грустно, но светло, и сердце чуть тревожит неясная девичья тоска по чему-то большому-большому, что властно охватит...» (это она определённо содрала откуда-нибудь из книжки).
      Председатель совета отряда Кира Пушкина сказала, что это не пионерское дело — вот такая анкета. Полагается спрашивать совсем про другое: про космонавтов, про заветную мечту уехать в тайгу и про любимого литературного героя Саню Григорьева, которого считаешь своим идеалом.
      И Машка, которая никогда и ни в чём не соглашалась с Кирой и даже считала, что славная фамилия досталась ей по какой-то грубой ошибке, тут вдруг сказала, что она права. Не стоило для такой паршивой ерунды учреждать день Второе апреля!
      Учредители этого великого дня не могли и подозревать вчера, какие он породит проблемы и сложности, сколько вызовет потрясений, крушений и даже катастроф.
      Обиженная за свою анкету, Машенька пустилась гулять по коридору, словно беспощадная фелюга алжирских пиратов по Средиземному морю. Она останавливала каждого встречного мальчишку, дожидалась, пока подойдут ещё какие-нибудь свидетели, и, нацелив в него жерла своих убийственных глазищ, спрашивала, предположим, так:
      — А ну, скажи, как ты относишься к Машке Гавриковой?
      — Я считаю её хорошим товарищем и передовой пионеркой, — отвечал несчастный Ряша, которого, будьте уверены, не зря Коля гонял за магником именно к Машке.
      — Ты влюблён в неё? — выпаливала Машенька.
      — На шо она мне сдалась! — лениво ответил Ряша и покраснел, как вымпел.
      Но свидетели, которым, видно, понравилась эта игра, требовательно смотрели на него и неодобрительно вздыхали.
      — Я к ней ничего, конечно, хорошо отношусь. По сравнению с другими девчонками...
      Убедившись, что из Ряши больше ничего, путного не выкачаешь, Машенька двинулась искать следующую жертву, потом третью. Третьей оказался Юра.
      — Ты влюблён в ...? — и она громким весёлым голосом назвала ту, чьё имя я не решался вам сообщить. — Влюблён?
      Вокруг теснилась радостная толпа, а у самой стенки стояла она. Не очень близко, но всё-таки так, что каждое слово можно было расслышать.
      — Влюблён или не влюблён? Получал записку или нет?
      Если он, учредитель, сейчас скажет: «нет!» — конец Второму апреля. Если он, Юра, скажет «да!» — конец любви. Какая же любовь после такого публичного поругания!
      Юра стоял, высоко подняв голову, и молчал, как герой-пионер под пыткой в стихотворении С. Михалкова.
      Расшвыряв толпу, к Машеньке пробился Саша Каменский Он грозно сдвинул свои знаменитые брови и сказал:
      — А ну, Машенька, спроси меня быстро: что я думаю о тебе?
      — Ну, что ты думаешь обо мне, Саша? — спросила она кокетливо, склонив головку набок. Этакая кисанька!
      — Я думаю, что ты подлая! — сказал Саша. И вы все, господа хорошие, тоже...
      Неизвестно почему он назвал ребят этими странными словами, встречающимися в пьесах из купеческой жизни, на которые ребят силком водили в Малый театр. Но произвели они действие необычайное. Толпа мгновенно рассосалась, даже, пожалуй, разбежалась. А Машенька похлопала ресницами, половила воздух ртом, а потом сказала:
      — Неостроумно. И сам ты тощий как шкелет!
      А Юра, после всех этих ужасных переживаний, прямо подошёл к ней и спросил, на какой сеанс им идти.
      — На четыре пятнадцать, — сказала она. — А тебя родители отпустят?
      — Я скажу, что у нас гайдаровский сбор...
      Она посмотрела на него внимательно и улыбнулась...
      — Ах, да... Второе же апреля...
      Ну ничего. Он всё равно пойдёт с ней в кино! И, вспомнив отца, диспетчера по специальности, больше всего ценящего дисциплину, Юра добавил: «Чего бы это ни стоило».
      А в углу уже целая толпа спорила: правильно или неправильно молчал Юра. И Лёва, кроя всех остальных своим замечательным басом, повторял:
      — Тут была затронута честь женщины! Он не имел права говорить. Что вы, маленькие, книжек не читали...
      Никто из спорщиков не был маленьким, и все они читали книжки. Поэтому возражения отпали. Но вообще оказалось, что нужны всё-таки какие-то правила говорения правды. Потому что на практике оно как-то чересчур непросто получается, в каждом случае по-другому...
      Провалы и катастрофы умножались. Кто-то вдруг узнал о страшном, хотя и давнем (4-й класс, 2-я четверть) вероломстве закадычного друга, не выдержавшего перекрёстного допроса под клятвой. Потом выяснилось, что стенгазету «За отличную учёбу», получившую первую премию на конкурсе Дворца пионеров, рисовал не тот Гукасян, не Грешка, а его папа, художник театра оперетты. Наконец, была разгадана тайна возглавляемого Колей звена «Умелые руки». Это было самое дружное и дисциплинированное звено, вся работа которого держалась в секрете. Ребята из других звеньев, из «Любителей искусства» и «Юных историков», по некоторым намёкам предполагали, что там строятся действующая модель баллистической ракеты и какой-то «керосиновый локатор».
      Оказалось же, когда Колю прижали клятвой, что эти самые «Умелые руки» на своих занятиях просто читали шпионские романы из «Библиотеки военных приключений». Эти романы добывал Ряша, потому что его отец пломбировал зубы какому-то редактору из Воениздата.
      Кира Пушкина, председатель совета отряда, с молчаливым ужасом глядела, как рушатся репутации и линяют доблести. Движимая желанием спасать, что можно, она предложила:
      — Если уж так вышло, то пусть хоть это будет мероприятием, наше Второе апреля. У нас почти не осталось пионерских дел. Пусть оно будет мероприятием по почину колхозницы Заглады, которая призвала иметь совесть.
      Ошалевший от своего личного счастья, Юра Фонарёв громко заржал, а потом сказал, намекая на Киркин чин:
      — Каждый народ имеет такое правительство, какого он заслуживает!
      Всё-таки не зря он принадлежал к звену «Юных историков»! А Машка, состоявшая в «Любителях искусства», ничего говорить не стала, а просто подошла и стурнула Кирку с парты: чтоб не трепалась зря в великий день...
      Главная катастрофа произошла на пятом уроке, на литературе. В связи с приближающимся общешкольным горьковским вечером Людмила Прохоровна обещала поговорить о некоторых произведениях великого пролетарского писателя, относящихся даже к программе восьмого класса.
      Каждому лестно, конечно, целый час побыть как бы восьмиклассником. Тем более что всем до чёрта надоели эти дурацкие сочинения на тему «Делу время — потехе час» или изложения по картинке «Три богатыря».
      — А.М. Горький, 1868-1936, — торжественно сказала Людмила и осмотрела сквозь свои толстые очки всех ребят, словно бы ожидая чего-то. Ребята знали, чего ей надо, и сделали вдохновенные лица, как на фотографии «Встреча московских писателей с коллективом завода «Каучук»».
      — «Песня о Буревестнике», — продолжала она ещё торжественнее и, немного полистав книгу, нашла нужную страницу:
      Дочитав до конца, она сказала:
      — Достаньте тетрадочки и запишите: 1) чайки — интеллигенция, которая не знает, к кому ей примкнуть; 2) гагары — существа, боящиеся переворота, мещане; 3) волны — народные массы; 4) гром и молния — реакция, которая пытается заглушить голос народа; 5) пингвины — буржуазия; 6) Горький — буревестник революции. Записали? Положите ручки. Калижнюк, ответь нам: кто такие чайки?
      Коля лениво выбрался из-за парты, подумал, покряхтел:
      — Ну, они, эти, ну, которые культурные...
      — Ты хочешь сказать, интеллигенция? Правильно, садись.
      Тут ей на глаза попалась Машка, которую прямо корчило от этого разбора.
      — Гаврикова! — крикнула Людмила. — Ты что вертишься? Может быть, тебе неинтересно?
      Это был риторический вопрос (они это уже проходили, например у Некрасова: «О Волга, колыбель моя, Любил ли кто тебя, как я?»). Риторические вопросы задаются просто так, на них нет необходимости отвечать. Но класс требовательно смотрел на Машку.
      — Неинтересно! — сказала она именно таким голосом, каким в своё время Галилео Галилей утверждал, что земля вертится.
      — Может, тебе вообще в школу ходить неинтересно?
      — Вообще интересно.
      — Значит, только на мои уроки?
      — Да.
      Машка только молилась, чтоб Людмила не была дурой и не спрашивала об этом остальных. Потому что тогда — страшно подумать, что начнётся. Но Людмила была...
      — Может быть, вам всем неинтересно?
      — Всем! — заорал класс. — Всем!
      Людмила долго стучала портфелем по столу, но класс орал: «Всем! Неинтересно! Всем! Неинтересно!» Прибежала Марья Ивановна, завуч.
      — Что тут у вас происходит? — спросила она строго. Машка, считавшая себя виноватой, сказала:
      — Людмила Прохоровна спросила нас, интересно ли на её уроках. А я ответила...
      — Мы ответили, — заорал класс — Мы все...
      — Идите все сейчас же по домам. И снисхождения не ждите! За такое хулиганство придётся отвечать. — Она говорила строго, но как-то неуверенно, многим показалось, что она не очень сочувствует Людмиле, а кричит просто так, по должности. — Это позор всему классу, всему шестому «Б»! Докатились!
      В скверике, напротив школы, провели летучее совещание.
      — На что она сдалась, такая правда, от которой всем хуже? — сказал Коля.
      Это был риторический вопрос. Но ему ответили. Юра Фонарёв ответил. Он горел в цейтноте (до кино ещё надо было забежать домой, забросить портфель, выпросить денег), но уйти он не мог.
      — От правды не хуже, а труднее. Но в конце концов лучше...
      — В конце концов? А завтра, когда наших родителей призовут под ружьё? Завтра как будет, лучше или хуже?
      — А тебя батька лупит? — уныло спросил Колю Сашка Каменский, которого, по всей видимости, лупили.
      — Не лупит, но нудить начнёт. «Я в твои годы жмых ел, я в твои годы заплаты носил, землю пахал на коровах». Лучше бы дал корову, и я б пахал, чем эти разговоры...
      — Ничего, завтра уже будет не Второе апреля, как-нибудь выкрутимся, — сказал Ряша, имевший большую власть над своими родителями. — Обойдётся. Признаем ошибки...
      — Так что, значит, завтра опять врать? — ужаснулась Машка. — Выходит, все наши мучения пропадут зря!
      — Тогда давайте хоть напишем в «Пионерскую правду», — попросила Кира Пушкина. — Начнём соревнование. За присвоение звания «Отряд совестливых».
      — Заткнись, — сказал Коля. — Надо её, и правда, переизбрать к чёрту. А брехать завтра обидно, — выходит, в самом деле все мучения зря!
      ... Вечером Машка читала про закон Архимеда. Отец лежал рядом на диване в подтяжках и тоже читал.
      — Что в «Вечёрке»? — спросила его мама.
      — Ничего... Гражданка Безденежных А.Л. разводится с Безденежных М.С... — Её можно понять, — сказала мама со значением.
      — Вечно эти твои намёки, — вздохнул папа. В коридоре зазвонил телефон.
      — Это Ковалевский, — сказал папа с мстительным торжеством. — А ты, конечно, забыла про него поговорить...
      — Маша, меня нет дома! — закричала мама. Машке много раз случалось выполнять такие поручения, но ведь сегодня было Второе апреля.
      — Слушаю. Дома. Мамочка, тебя к телефону...
      — Скажи, что я только что ушла, к Поповым, минуту назад.
      — Я не буду врать!
      — Как ты разговариваешь с матерью?!
      Мама сделала лицо «для гостей» и взяла трубку.
      — Михал Петрович, миленький, я вот только сейчас собиралась вам позвонить. Ничего пока не получается...
      Мама вернулась в комнату, тяжело дыша, и, сверкая глазами, как артистка Мордюкова, закричала:
      — Так, по-твоему, я лжица? Да?
      Странное какое-то слово подвернулось ей. Наверно, такого слова и нет вовсе. Но, конечно, бедная мамочка...
      — Нет, я не считаю тебя лжицей. Но просто мы решили в школе больше не врать. И я ничего не могла сделать.
      — А я, по-твоему, хотела соврать?!
      На это Машка просто не знала, что ответить, поскольку мама всё-таки была дома и всё-таки просила сказать, что её дома нет... Она беспомощно посмотрела на папу.
      Папа, как всегда, оказался на высоте. Он всё-таки был кандидат философских наук и что угодно мог объяснить.
      — Ты не поняла. Мама просто не хотела расстраивать человека. Бывает такая вещь, ложь во спасение.
      — Во спасение кого? Себя? — спросила Машка и ужаснулась, что всё у неё сегодня как-то грубо получается, хотя она совершенно этого не хочет.
      Мама заплакала, а папа сказал, что Машка ещё слишком мала, чтобы судить о таких вещах, а тем более подвергать допросу с пристрастием взрослых. И вообще, ей пора спать, потому что самые благородные идеи не освобождают человека от необходимости трудиться, ходить на работу. А для Маши её работа — школа, а в школу надо вставать в полвосьмого...
      Когда Машка ушла в свою комнату, папа и мама стали ругаться громким шёпотом. Он сказал, что Маша уже взрослая девочка и нельзя при ней устраивать подобных сцен.
      — А без меня можно? — закричала Машка из другой комнаты. — Я же всё слышу. Эх, вы...
      — Подслушивать низко, — сказала мама и закрыла дверь. Но Машка не подслушивала, просто было слышно.
      Она уже пожалела обо всём, что произошло вечером. В самом деле, чего она напала на бедных предков. Они же не знают, что сегодня Второе апреля. То есть это они, конечно, знают, но просто взрослые не участвовали в договоре и не давали клятвы...
      (Автор выражает глубокую признательность восьмикласснице Наташе Кузнецовой, а также шестиклассникам Марику Каплану и Марине Кожиной, давшим автору ценные материалы и указания, способствовавшие появлению этого правдивого рассказа.)
     
      НА АТОМНОЙ
      ЧЕТЫРЕ ПРЕДИСЛОВИЯ
     
      В пригородном автобусе одна девушка сказала другой:
      — И ещё Федя с Атомной. Да знаешь ты его...
      Меня вдруг поразила будничность этого сочетания: «Федя с Атомной». Так двадцать лет назад говорили: «Ну, Вася с Тракторного». Так через двадцать лет, может быть, будут говорить: «Ну, Миша с Луны».
      Здесь уже привыкли и называют её просто «Атомная». Ленятся титуловать полным именем: «Энская атомная электростанция». А ведь чудо из чудес: какая-то урановая кроха будет двигать машинищами!
      Но я не стану здесь описывать атомные сложности. Я просто не сумею. Как говорили Ильф и Петров: «Не хочется вместо дела подсовывать читателю один лишь художественный орнамент».
      Я хочу рассказать о тех, с кем познакомился на Атомной, на самой вершине века. Хотя бы о нескольких. И не самых выдающихся...
      Рядом с великим научным чудом ждёшь другого чуда, человеческого. И понимаешь, конечно, что люди здесь, как всюду, что набор на Атомную шёл не по конкурсу. А всё-таки ждёшь!
      Я однажды зашёл по ошибке в невзрачный дом на краю городка. Оказалось, вместо третьего общежития я угодил в нарсуд. Там слушалось дело. В общем-то пустяковое. Мордатый молодец делил имущество с брошенной женой. Она сидела тут же, робкая, кажется беременная. Плакали старухи.
      — Буфета не дам. Женского велосипеда не дам, — спокойно говорил он. — Она, что ли, в дом приносила, гражданин судья? Да она четверть зарплаты мамаше своей прекрасной посылала. Вот квитанции.
      Где-то я его видел на Атомной, этого молодца. Кажется, в реакторном корпусе...
      Конечно, ничего особенного, и в реакторном люди-человеки. А как-то дико. Даже не в том смысле, что исключительно или, как у нас любят говорить, «нетипично». Просто несовместимо, кричаще несовместимо: Атомная — и он!
      Тут я вспомнил моего давнего приятеля Лёву. Бодрый юноша с печальными глазами, Лёва был фоторепортёром нашей газеты «Социалистический Донбасс». И, мотаясь по заданиям редакции, он всегда таскал в кармане полосатый галстук с навечно завязанным толстым узлом.
      Лёва надевал этот галстук «для стирания граней» на тех, кого фотографировал. И рабочие, не имевшие привычки носить галстуки, покорно подставляли шею. Думали: так надо. Если посмотреть комплект газеты за пять лет — с сорок пятого па пятидесятый, то там почти все знатные труженики полей и штреков, мартенов и моря запечатлены в Левином полосатом галстуке.
      — Так надо, — печально говорил Лёва. — Это зримая черта.
      ... И, отправляясь в дорогу, я всё боюсь, что он и у меня в кармане, этот Лёвин галстук. Полосатый галстук с навечно завязанным узлам.
      И ещё одно. Мой друг-лётчик сообщил мне такую историю.
      Недавно в Ленинграде был устроен для командиров авиации семинар по медицине. Целый цикл лекций — одна в терапевтической клинике, другая — в хирургической, третья — в психиатрической. Профессор-психиатр демонстрировал своих больных. И тут вышел один, серенький. А профессор объяснил:
      — Мания величия. Задавайте ему вопросы.
      Лётчики спросили, как его фамилия. Ожидали услышать: «Наполеон», «Пушкин», «Гагарин». А он ответил: «Я — товарищ Панькин». Спросили о роде занятий. Ответил: «Заведующий Гатчинским трестом столовых». Спросили о семейных делах, о погоде, о тресте. Он отвечал что-то до скукоты обыкновенное. И лётчики, уставшие изобретать вопросы, отпустили его, так ничего и не поняв.
      — Что же у него такое? — спросили они профессора.
      — Мания величия. Типичнейшая. Он на самом деле буфетчик, а возомнил себя заведующим.
      — Значит, это у него предел мечтаний! — ужаснулся кто-то из лётчиков. И другие лётчики от души пожалели беднягу, у которого такая мечта.
     
      ТЕЧЕНИЕ ВРЕМЕНИ
     
      Были когда-то такие стишки:
      Может быть, я их несколько перевираю — неважно. Но клянусь честью, я действительно не могу понять, что во мне интересного и что я должен рассказывать. А вещей, которые мне самому непонятны, я взял за правило не делать. Вот так. Если вам угодно — задавайте вопросы.
      И Смирнов даже поклонился со старомодной грацией, так не вязавшейся с его синей спецовкой, испачканной смазочными маслами всех марок.
      — Извольте, — повторил он тоном графа из пролеткультовской пьесы. — Я вас слушаю.
      Но всё это было стариковское кокетство. Ему страшно Хотелось говорить. Когда потом я пытался вставить хоть словечко, он умоляюще хватал меня за руку и кричал:
      — Минуточку!
      Удивительно красивый старик. Тут тянет писать банальности: «сереброголовый орёл, сивый рыцарь, глаза, молодо сверкающие под кустистыми бровями» и т. д. Ему семьдесят лет. Природа, раздумья и труды имели достаточно времени, чтобы обточить замечательное лицо — чёткое и живое.
      Николай Алексеевич Смирнов усадил меня на лавку под вопиющим плакатом: «Тов. Баландин! Со слезами просим убрать отвалы!!!» Сел рядом, но тотчас же вскочил и воскликнул:
      — Вы спрашиваете: почему я на восьмом десятке не пенсионер? Почему я хожу тут среди атомов и прочего, а не содействую домоуправлению, не выращиваю гладиолусы и не пишу ехидных писем поэтам? — Мол, не является ли, товарищ поэт, ваше стихотворение «Усталая лошадь» клеветой на нашу славную конницу?
      Он говорил всё это с жестокостью мальчика, не верящего, что сам когда-нибудь будет стариком. С жестокостью здоровяка, считающего, что все болезни — придурь.
      — Вы спрашиваете, почему я здесь? (Я ни о чём не спрашивал.) Очень хорошо, я вам отвечу!
      Нет, Смирнов не собирается рассказывать свою биографию: длинно и не к чему! Всю жизнь по стройкам. Теперь уже на географическую карту смотрит, как на семейную фотокарточку, — всё знакомо, всё своё: и Владивосток — свой, и Пенза — своя, и какой-нибудь Алексин — тоже свой. Поработал, понаставил котлов — сам сбивается со счёта. Но для монтажника такая биография — ничего выдающегося. «В границах нормы», как выражаются эскулапы (он, увы, теперь знает, как выражаются эскулапы!).
      Свой рассказ он начнёт с 1955 года. Он тогда работал в Монголии, в Улан-Баторе. Монтировал котёл на промкомбинате. Небольшой, но важный. И ещё кое-чему учил местных ребят. Так что его там уважали.
      Монголы прекрасные, добрые люди. И у него там жизнь была прекрасная. После работы — на «виллис». Степь как стол ровная. Гонишь без дороги со скоростью 120 километров. Ш-ш-ш — только шуршит. Потом озёра. Ружьишко подхватил — и бац, бац, бац! Там турпаны — птицы такие. Водоплавающие. Неземной красоты. А ты их бац, бац! Честью клянусь.
      Но в конце концов скрутило там Николая Алексеевича. Климат тяжёлый. Он похудел на десять кило.
      С сердцем какая-то гадость началась: застучит-застучит, потом вдруг остановится. Смирнов вздохнул и сказал почти весело:
      — Мы матросы, мы вспоминаем о боге, когда летим вниз головой с бом-брам-реи. Никогда ведь раньше не болел. Я испугался и сразу собрался домой, в Москву. Оформил всё, что нужно, купил чемодан (в Монголии очень хорошие изделия из кожи). Купил и сам подумал: не трепыхайся, Коля, кажется, прошло твоё время эксплуатировать чемоданы.
      Уже билет в кармане, отъезд через два дня. И тут меня приглашает сам посол.
      Разговор с послом был такой: надо выручать советскую школу в Улан-Баторе. Там прогорел котёл. Местные специалисты чинить не берутся, а скоро холода. Вся надежда на такого гроссмейстера, как уважаемый Николай Алексеевич.
      — Да, — ответил Николай Алексеевич, — я уважаемый и всё такое прочее, но я по личным обстоятельствам остаться не могу.
      — Очень жаль, — сказал посол. — Всего доброго. Счастливого вам пути, Николай Алексеевич.
      — Но надо посмотреть котёл, — сказал Смирнов.
      Словом, он остался, потому что котёл «Лешапель» был старый и дрянной. И теперешние мастера могли только смеяться над таким динозавром. А он, Смирнов, мог не только смеяться, он в начале века сплошь с такой рухлядью возился. Например, монтировал электростанцию Стахеева. Был такой фабрикант Стахеев, богатый человек. Так он не доверял городу или просто дурил и завёл себе домашнюю электростанцию.
      — Перебрал котёл по косточке. Сам был и за прораба, и за монтажника, и за грузчика. Вы же сами знаете, как у нас водится: видят, что человек везёт, так на него ещё наваливают. Но не обращайте внимания, это я от дурного характера говорю. У них в самом деле с людьми было туго.
      Работаю себе, худею. На детишек посматриваю без особой сентиментальности: надо ж вам было мёрзнуть! Будь на вашем месте взрослые, я бы, ей богу, плюнул на этот котёл «Лешапель» и давно бы уехал.
      И тут вдруг письмо из Москвы. От моей Натальи Николаевны. У нас там в Москве квартиру обворовали. Начисто. Письмо отчаяннейшее. Потому что у нас действительно было много хороших вещей. Я ведь иногда большие деньги зарабатывал, а живём с Наташей вдвоём.
      Только не смейтесь. Для меня, сами понимаете, не бог весть какая трагедия. Ружья, правда, жалко (бельгийское было ружьё, пятизарядное, фирмы «Браунинг»). Но для Наташи действительно трагедия, крушение эмирата. Её тоже можно понять. Ведь она у меня не работала, и детей не было, так что для неё эти вещи имели исключительное значение. Она их с большим вкусом подбирала, очень любила, она прямо расплавилась, когда всё разом пропало.
      Мне хорошо, я стою на деле: чтоб меня расплавить, нужна по меньшей мере атомная война. А Наташа что...
      Очень мне было её жалко. Представлю себе, как она, бедная, плачет в пустой комнате, и уже ни о чём не могу думать. А тут лежит котёл в полуразобранном состоянии, и скоро морозы. Конфликт между любовью и долгом, как у вас говорится. И я уже работал как сумасшедший, очень спешил. И надорвался: получил ко всем своим делам ещё паховую грыжу. Последние дни там я уже не работал, только давал указания. Есть ведь люди, которые всю жизнь так. Но я вот попробовал и не позавидовал им. Нет, клянусь честью!
      В Москву прибыл на аэроплане. И прямо в институт Склифосовского, под нож. Полежал сколько полагалось и вышел с художественно составленной бумагой, в которой описывались разные медицинские ужасы.
      Словом, всё ясно. Какой-то небесный бухгалтер с просиженными крыльями уже поставил птичку против фамилии «Смирнов». В книге «Исходящие». Весьма грустно, сами понимаете, молодой человек.
      В тресте проявили чуткость. Дали новую работу, лёгкую. На постройке большой ТЭЦ. И стал я заниматься снабжением. Так сказать, попробовал силы на несвойственной мне работе. Но победы не одержал.
      Он засмеялся, показав все тридцать два стальных зуба.
      — Вы пасьянсами не развлекаетесь? Есть такой пасьянс «Честный интендант». Очень трудный. Редко выходит. Но это так, просто к слову.
      Я на ТЭЦ вот как назывался: помощник начальника по материально-техническому снабжению. Работа была сложная и нервная. Номенклатура большая — и металл, и лес, и смазочные материалы, и ты, господи, знаешь, что ещё.
      Например, турбинистам срочно понадобилась какая-то аверина мазь. Узнал, что это такое. Это мазь против вшей, она в войну употреблялась. Один старик был, Мироненко, моих лет, — очень знающий турбинист. Так он эту аверину мазь вместе с олифой, спиртом, суриком и свиным салом употреблял для мастики. Это был его личный способ приготовления мастики.
      Хорошие турбинисты фабричной не пользуются — они сами её готовят. А мастика — это очень важная вещь. Ею смазывают соприкасающиеся части поверхностей разъёма. Ну, чтоб вам было понятно, верхней и нижней части цилиндров турбины.
      Так вот, аверина мазь. А её нету. Вши-то давно вывелись.
      — Это фантазия, бзик, — сказал турбинистам начальник участка. — Обойдёмся.
      Но я такие бзики уважаю, я сам их имел, когда был прорабом. Я достал-таки аверину мазь. Через органы здравоохранения. Я бы всё доставал, даже самое редкое, даже самое невообразимое. С любовью и охотой! Но ловчить, как положено у снабженцев (напишите «у некоторых», а то редакция не пропустит), ловчить я ни за что не хотел. И из-за этого в значительной мере страдало наше техническое обеспечение.
      Начальник участка — прекрасный человек — очень мне сочувствовал, но говорил: «Будьте, Николай Алексеевич, более гибким, в каждой игре есть свои правила». Правила были противные. Все инстанции, к которым ты обращаешься, заранее предполагают, что ты жулик или ловчила. И делают на это научно установленную поправку. Мне, скажем, нужна тонна электродов. Вещь дефицитная. Я и пишу: «Прошу отпустить электродов одну тонну». Начальство пишет резолюцию: «Отпустить четыреста килограммов». Вот если бы я попросил две с половиной тонны — дали, бы тонну. У них там поправочный коэффициент. Можно сказать — официальный. Я кричу: что же вы, люди, делаете? Это же сумасшествие какое-то! Цепная реакция вранья. Смеются: учиться, папаша, никогда не поздно.
      Я не наивная барышня и знаю, что на свете бывает. Но я как-то далёк был от таких вещей. Я подобную подлость не мог принять. Однако что тут делать? Когда мы сидели без металла и наши монтажники от меня отворачивались, потому что у них горели сроки и заработок горел, я купил в магазине на свои деньги литр водки. И поехал к завбазой. Он мне давно намекал: мол, в вашем распоряжении спирт для технических нужд. А это и есть техническая нужда. Я спустился к нему в холодный подвал, и меня прямо зазнобило. Я достал из-за пазухи бутылки, завёрнутые в газету «Советская Россия» (там ещё заголовок был «К новым подвигам, молодые патриоты!»), поставил бутылки на стол.
      — Ага, — смеётся тот. — Очень приятно, значит, у вас и «Столичная» есть для технических нужд... Сейчас сообразим стаканчики.
      — Пейте сами, — говорю, — раз вы такая сволочь. А нам без металла зарез!
      А завбазой обиделся.
      — Вот какой у вас подход, товарищ Смирнов. По-хорошему я бы вам всё сделал. А так, забирайте вашу водку — ничего не будет.
      Я забрал — пусть хорошие люди выпьют — и ушёл с этой поганой базы. Поздно мне учиться такому.
      Звоню ему по делу через неделю. «Он занят, — отвечают. — На партбюро». И я себе вдруг представил, как он там встаёт и читает людям мораль: выполнение, семилетка, вперёд. Очень живо себе представил. И меня прямо перевернуло. Доказать про него ничего не мог, но набить ему морду мне очень хотелось.
      Как это получается? Рядом же с ним работают монтажники. Правильные люди. Друзья, товарищи и братья.
      Работа пыльная и не денежная. На высоте. Если оттуда полетишь, то — «прощай, друг, вечная тебе память!». Жизнь цыганская — нынче здесь, завтра там. И всё по доброй воле, всё с открытым сердцем. А рядом существует вот такая мразь. Ведь существует.
      Стал я пробивать всё, что надо, в более высоких сферах. Там начальники были почему-то очень похожи друг на друга. Видно, какой-то главный начальник снабжения подбирал их по своему образу и подобию. Они были полные, но квадратные, со спокойными такими, властными лицами. Они носили длинные пальто с серыми каракулевыми воротниками и каракулевые ушанки с кожаным верхом. Они мне говорили:
      — Не обобщайте. Давайте конкретно, что вам надо.
      Потом большие начальники говорили: «Хорошо, я подскажу товарищам», а небольшие: «Хорошо, я дам команду». В общем, что мне требовалось — я как-то вырывал.
      Но в принципе ничего не менялось. Только мне становилось хуже. Каждую ночь меня будило сердце. Проснусь, пососу валидола и уже до самого утра заснуть не могу. Лежу в темноте и сочиняю речи. Блестящие, надо вам сказать, речи, тонкие, остроумные, разящие наповал. Но, к сожалению, когда приходило время их произносить, получалось гораздо хуже, просто плохо получалось. В кабинетах я терялся перед толстозадым спокойствием и просто кричал разные лозунги. А лучшие свои сарказмы вспоминал потом, уже на обратном пути. Склероз!
      Словом, я не победил. И ушёл на пенсию. Монтажники прекрасно меня проводили. Подарили палехскую шкатулку «Иван-дурак и царь-девица». И ещё серебряный кубок из магазина «Спорттовары», прямо как какому-нибудь многоборцу. И говорили прекрасные тёплые речи, которые-простите мою самонадеянность — показались мне в общем искренними. Кажется, в самом деле они мне отвечали взаимностью...
      ... Часа полтора мы со Смирновым просидели в красном уголке. Потом нас спугнули ребята, притащившие ещё два плаката: «Тов. Баландин! Комсомольский штаб предупреждает...» и «Тов. Баландин! Наше терпение лопнуло!» На другой день мы долго гуляли у речки, разговаривали — вернее, Смирнов рассказывал. Потом я побывал у него в гостях на временной поселковой квартире {пустая комната, на полу гора книг, хороший приёмник «ВЭФ» и походная кровать, к стене пришпилена открытка. — Ренуар «Актриса Самари»), Потом мы встречались ещё раз двадцать — то на площадке, то в конторе «Энергомонтажа», то в столовой. И он каждый раз что-нибудь вспоминал.
      Старые монтажники тоже рассказали мне много интересного — как он в 42-м году за два месяца смонтировал котёл на Урале, и как он в 29-м году переспорил всемирную фирму «Бабкок-Вилкокс», и сколько героев и лауреатов он выучил. Но, честно говоря, все эти героические факты ничего не могли прибавить к тому, что я уже понял о Смирнове. Пусть опять говорит он.
      — Ах, пенсия, пенсия. Какие дубы она валила. Война не могла, самая адовая работа не могла, а пенсия — рраз, и всё!
      Это легко понять. Что значит мастеру — если он в самом деле мастер — оставить работу? Это то же самое, что аэроплану остановиться в воздухе. Рухнет аэроплан.
      (Вы только это не от себя пишите, ссылайтесь на меня. Не сердите пенсионеров.) Так вот, очутился я на пенсии. Что делать? Я решил не отдаваться на самотёк. И пошёл к опытному пенсионеру Мише Фадееву. Это мой старый товарищ. Мы с ним вместе лет тридцать работали, и ордена Ленина по одному Указу получили, и в ополчение в сорок первом году в одном взводе ушли.
      И я пошёл к Мише, чтобы почерпнуть у него передовой опыт в новом для меня деле. Но ничего путного я не узнал. Миша только вздыхал и расспрашивал, что там за щенок работает на его месте. И немножко расстроился, когда я сказал, что щенок ничего, справляется.
      А потом Миша долго читал мне стихи собственного сочинения. Поэму «За серп и за молот сражаясь». Там что-то такое рифмуется «отчизна-мать» и «побеждать». Совсем неважные стишки. И это мне было особенно грустно, потому что всегда всё, что делал Миша, было наивысшего класса.
      Что же было дальше? Пришлось жить по собственной программе. Оказалось — жить можно. Я записался в две библиотеки и ещё накупил тысячи на полторы художественной литературы. Мы не из тех пенсионеров, которые ничего, кроме своей сберкнижки, не читают. Купил новый аккордеон (старый тогда украли) и каждый два часа играл по слуху «Турецкий марш» Моцарта. На охоту ездил, пока был сезон. Наташа была очень довольна. А в августе пятьдесят седьмого года Московский всемирный фестиваль молодёжи.
      Я в фестивальные дни, как мальчишка, бегал по улицам. Общался. С французами познакомился, с итальянскими ребятами из города Чивиттавекиа. С чилийцами в одном автобусе проехался, научился петь «Катюшу» по-испански. «Пор ла рибера иба Катилина». Пять часов в давке выстоял, чтобы попасть в Зелёный театр на вечер Африки. И так далее.
      Меня с детства тревожило, что ли, что мир такой огромный и разный. Я ещё весной восьмого года сбежал с велосипедного завода «Дукс». Чтобы путешествовать. Завербовался через агентство «Гербе» (было такое в Риге) на строительство Панамского канала. Потом брат Андрей — он на Николаевской железной дороге работал — принёс мне газетку «Эхо Австралии». Кто-то в вагоне забыл. Её эту газетку издавали на русском языке эмигранты в городе Бризбейне.
      Австралия, кенгуру, бумеранги. Я туда — бух — письмо: «Хочу к вам». Ответ пришёл довольно скоро. Нежно-голубой такой, прозрачный конверт, с водяными знаками. На марке кенгуру. «Г-ну Смирнову Н.А. В собственные руки».
      Письмо было короткое: условия жизни здесь очень хорошие, даже не имея специальности, можно зарабатывать столько-то фунтов, но «без самой крайней (три раза подчёркнуто) нужды родину не покидайте. Заклинаю вас, молодой человек. Пётр Уткин, секретарь редакции.»
      Я не испугался. Махнул для начала на Дальний Восток, оттуда ближе. Шестнадцать суток тащился четвёртым классом до Владивостока. Потом плавал на «Киеве», был такой пароход добровольного флота. В Нагасаки нарочно отстал. Жил там в бордингхаузе. А дальше Шанхай, Сингапур, мало ли что ещё было. Но я отвлёкся. Склероз!
      Прошёл фестиваль — опять книжки, охота, «Турецкий марш» и приятные покупки. (Наташа со своим тонким вкусом умела находить в магазинах красивые вещи.) А жизни нет. Что-то главное вынуто. Как сказано у Полонского (только по другому поводу):
      Соберёмся с другими пенсионерами на бульваре, знаете, напротив Камерного театра, и беседуем. Что там сказал премьер Икада редактору газеты «Пуркуа па». А сам думаешь: вот раньше я не знал, кто в Японии премьер, и не догадывался, что есть газета «Пуркуа па». А всё-таки я оказывал какое-то влияние на международное положение. А сейчас никакого.
      С каждым днём становится хуже. И я уже, знаете, с грустью отметил, что магазин похоронных принадлежностей на Новослободской торгует с одиннадцати до девятнадцати часов. Без выходных и без перерыва на обед.
      И характер у меня стал портиться. Прочитал в журнале «Техника — молодёжи» описание самодельной лодки. И сразу настрочил склочное письмо редактору: «Уважаемый тов. редактор, Вам следовало бы более вдумчиво подбирать авторов, ибо дилетантский проект лодки, опубликованный в вашем уважаемом журнале, компрометирует...» — и так далее. Сейчас самому смешно.
      Но по-настоящему глубину бездны я измерил, когда пришёл к соседу. В карты играть. Собрался свой брат пенсионер. Распечатали колоду. И вот сосед вынимает из ящика синьку и раскладывает её на столе. А я всю жизнь чертежи в синьках получал. И что-то во мне задрожало, как у водовозного коняги при виде бочки. Но это был вовсе не чертёж. Это соседу в тресте по знакомству напечатали бланк для преферанса. На синьке. Я вам его опишу. Всё как положено: горка, ставка, время, пулька. А во всех четырёх углах набор изречений: «Злейшие враги преферанса — жена, скатерть и шум», «Не выигрывай каждый раз — потеряешь партнёров», «Приглашён в тёмную — береги длинную масть» и «Валет фигура, но дамой бьётся».
      И меня вдруг охватил ужас. Больший, чем от похоронного бюро. Неужели, Коля, это чертёж твоей дальнейшей жизни? «Валет фигура, но дамой бьётся». Бр-р-р!
      Но вот однажды вечером, часов в одиннадцать, звонок. Телеграмма. У меня сердце оборвалось. Что-то, думаю, с братом. Других вестей быть не могло. Но читаю: «Просим зайти трест».
      Всю ночь я уговаривал себя, что ерунда, какое-нибудь чествование ветеранов или просто кампания по выявлению чуткости. К девяти прибежал в трест. Секретарша новая, спрашивает: «По какому вопросу?» Не знаю.
      Оказалось, меня на работу сватают. Надо принять склад оборудования на атомной электростанции. Номенклатура там несколько тысяч названий — сам чёрт ногу сломит. Нужен старый монтажный волк. Вот так. Некому, говорят, кроме вас. Это, конечно, самая беспардонная лесть, но я на неё поддался. Даже с радостью. «Да, да, да, — кричу, — согласен!»
      Но вижу, главный инженер как-то мнётся. Уж не знаю, говорит, как к этому подступиться, к материальной стороне вопроса. У вас пенсия какая? Девяносто пять рублей? Вздохнул. Вот, говорит, а оклад там сто десять, да ещё вычеты. Так что, выходит, вам фактически придётся работать за пять или шесть рублей в месяц. За одну бутылку коньяка «КВ». Но учтите, говорит, вы ведь первым будете в таком деле. Христофором Колумбом! Атомная же станция!
      Я согласился. Вы только правильно поймите: это не из какого-нибудь там бескорыстия или высоких чувств. Просто я очень хотел.
      После разговора с моей Натальей Николаевной (не стоит вдаваться в подробности) я уехал на место. Действительно, работа любительская! Оборудование на десятки миллионов, тысячи и тысячи прекрасных вещей, от приборчика весом в двести граммов до корпуса реактора весом в двести тонн. Штат у меня десять человек: восемь такелажников — просто львы ребята — и две дульцинеи — уборщица и техник.
      Техник — Черняшкина Лида. Честью клянусь, это великая девушка. С кругозором, с великолепной памятью. И я с грустью вижу, что в тресте просто перестраховались, что она лучше меня ориентируется. Я, конечно, до сих пор себя обманываю, утешаю: мол, ничего, превзойду с течением времени. Но в мои годы невесело думать о течении времени...
      Его насмешливое лицо стало вдруг печальным и беззащитным.
      — Лучше не будем об этом... Ну вот, хожу я по площадке, по реакторному залу, по складу — разглядываю разные марсианские орудия. И думаю: что будет, то будет, а всё-таки хорошо, что я сподобился под занавес жизни такую работу получить.
      Ведь какая ситуация! Вы прочувствуйте! Человек из прошлого века, появившийся на свет, когда ещё аэропланов не было, и кино не было, и чугунка была чудом техники, — и вот работает по атомному делу.
      И тут испортили, сволочи, песню. Прибегает ко мне Черняшкина. Эта великая девушка. И говорит: «Я докопалась, я разобралась, на барабанах цифры фальшивые». А у нас были такие большущие барабаны с алюминиевым проводом АС. Люди помнят, что их прибыло семь, а стоят только шесть. И чтоб не замечена была пропажа, указатели веса на барабанах переправлены (провод только по весу учитывается).
      Значит, полтонны драгоценного провода утекло. Но я даже не потому так расстроился. Я три недели раскапывал бумаги, потом поехал в прокуратуру и сказал:
      «Найдите этого негодяя, который на атомной, на передовой позиции такую подлость сделал!» И следователь, отличный и дельный молодой человек, сразу всё понял.
      «Дело ясное, — говорит. — Кто-то из ваших коллег загнал этот дефицитный провод колхозным деятелям. Они, знаете, фондов не получают и вынуждены ловчить».
      Я три раза к следователю ездил. Нажимал. Считал: не имею морального права снова не победить, как тогда на ТЭЦ. Через месяц пришёл ко мне некий Семёнов. Пьянее вина. И печальный.
      «Вот, — говорит, — не поймали, не доказали, что продано. Просто буду платить за недостачу, как материально ответственное лицо. Но я за другим пришёл. Я хочу понять, почему люди такие волки? Вот вы, старый человек, вам бороться за существование уже нет необходимости. Почему же вы меня закопать хотели? Почему вам спать не даёт, что другой человек старается жить получше? Тем более, что у меня дети».
      Я человека не закопаю. На меня в тридцать седьмом году уполномоченный НКВД кулаком стучал: покажи, что Фёдоров и Ривкин вредители. Никогда не забуду: он орал и матерился, а лицо у него было совершенно безразличое. Я потом не раз встречал такое: человек кричит — всё равно, матерщину или лозунги, — а лицо у него безразличное. Но я тогда уполномоченному ответил: ничего плохого о них не знаю. «Понятно, — кричит, — почему вы не хотите помочь разоблачению врагов народа. Поговорим по-другому». Ну, думаю, всё. Но знаете, больше меня почему-то не таскали. Может, не хотели возиться, может опасались испортить цельную картину следствия. А то бы, конечно, всё.
      Но я опять отвлёкся. Так вот, я говорю этому жулику Семёнову: «Нет, я не хочу тебя закопать. Но ты мне враг. И себе враг. Ещё больший». А у меня к нему не злоба, а жалость какая-то. Вот прожил человек полжизни, почти уже сорок лет, — и ничего не понял. Что значит жить получше. Что значит счастье и несчастье? Не попался — счастье, попался — несчастье. И ничего душе, ничего людям. Он же не человек, хоть у него и дети есть.
      Я, откровенно говоря, больно переживаю, что у нас с Наташей нет детей. И много думаю об этом. Но иногда мне кажется: вот было в моей жизни что-то такое, что приравнивается к рождению ребёнка. Такое у меня ощущение...
      ... Всё это понемногу, в разное время, рассказал мне Смирнов. Простите, что я свёл всё воедино.
      Последняя наша встреча была совсем короткой. Он сказал:
      — Вот я сейчас читаю Франса...
      Но тут прибежала мордастенькая рыжая дивчина в застиранной кофте и сатиновых шароварах. Она взяла Николая Алексеевича за руку и увела. А мне крикнула:
      — Извините! Мы, правда, очень спешим.
      Наверно, это была великая девушка Черняшкина.
     
      ЧУДНЫЙ ПРОДАВЕЦ КЛУБНИКИ
     
      Мы ждали загородного автобуса. Он ходил редко, раз в сорок минут. Но другого способа добраться в Дальние Дворики не было. В этих самых Дальних Двориках работало много народу — там была фабрика пищевых концентратов, автобаза, общежитие ГРЭС и счётно-вычислительный центр какого-то института.
      Против обыкновения, ожидающие не толпились под безобразным бетонным навесом. Все перекочевали на другую сторону шоссе и выстроились в очередь к зелёному ларьку «Овощи — фрукты».
      Там торговали клубникой. Продавал её тщедушный парень лет двадцати. Поместительный белый халат висел на нём, как на вешалке. Лицо было сделано как-то не по правилам — оно резко сужалось книзу и заканчивалось совершенно квадратным подбородком. И вёл он себя странно...
      Толстуха в плюшевом жакете, видно привыкшая обращаться с сильными мира сего, искательно заглядывала ему в глаза.
      — Будьте так любезны, пожалуйста, дайте мне получше. Это для мальчика.
      — Понимаю вас...
      Продавец достал откуда-то из недр ларька новую плетёнку, осторожно вывернул в лоток её содержимое, долго выбирал по ягодке и даже зачем-то разглядывал каждую на свет.
      — Нечего выбирать! — заволновалась очередь. — Клади подряд! Если все будут выбирать...
      — У человека мальчик, — важно сказал продавец.
      Собственно, почти у всех были мальчики. Ну, или девочки. Но очередь почему-то вдруг успокоилась.
      — Пожалуйста, — сказал продавец дядьке с пилой, завёрнутой в тряпку. — Выбирайте и вы.
      — Да ничего, — застеснялся дядька. — На ваш личный вкус.
      Следующего продавец спросил:
      — Вам далеко везти? Тут, понимаете, вот какая штука. На правом лотке ягода покрепче, на левом послаще...
      И совершенно разнежившийся покупатель раскрыл свой профессорский портфель и сказал:
      — Эх, рискнём на левую...
      — Риск — благородное дело, — тонко улыбнулся продавец.
      Очередь с готовностью рассмеялась.
      Подошла какая-то взмокшая старуха с двумя мешками, перекинутыми через плечо. Вид у неё был злобный и несчастный.
      — Сто пятьдесят граммов, — распорядилась она. — И положи мне вот ту клубничку. Вон ту, большую, красную.
      Продавец продолжал накладывать ягоды из другого угла.
      — Я же просила. Вон ту! — склочно сказала старуха.
      — Понимаю вас, — врастяжку сказал продавец. — Я просто хочу её положить сверху. Чтоб она не смялась.
      Когда пробил час битвы, пришёл автобус, — никакой битвы не произошло. Мы входили в машину, как благонравные ученики в воскресную школу, и кто-то кому-то настойчиво уступал место.
      — Ах, какой молодец! — сказал один старик, когда автобус тронулся. — Я только жалею, что мы не написали ему благодарность.
      — И лучше бы в газету, — воскликнул человек с профессорским портфелем. — Знаете, есть такой раздел: «О людях хороших».
      Его мрачный сосед, читавший английскую книгу по астрономии, согласился, что это имело бы определённое воспитательное значение.
      — А вы заметили? Вы заметили? — в восторге повторяла толстуха. — У него на другой чашке весов, на той, где гири, лежал пустой пакет! Чтоб нашего ни грамма не пропало! Представляете? Пакет лежал!
      А дядька с пилой сказал, что это не так просто. Не может быть, чтоб это был простой продавец. Возможно даже, это был корреспондент, переодетый продавцом. Сейчас у корреспондентов пошла такая мода — то за шофёра такси садиться, то за приёмщицу ателье. Чтоб, значит, лучше познать всю глубину жизни.
      Но никому не хотелось расставаться со светлым образом, и на дядьку зашикали. Нет! Нет! Конечно, это продавец!
      А может, он новатор, зачинатель какого-нибудь движения? Или, может быть, он новенький и ещё не понимает... Нет, просто вот такой попался! Удивительный!
      И мы продолжали славить того парня с клубникой.
      — Парень — правильно — хороший, — вдруг сказал молодой розовый майор, стоявший у дверей. — Но как, в сущности, ужасен наш разговор!
      Все обернулись.
      — И почему, спрашивается, мы так на него смотрим? Прямо чудо! — Майор свирепел от непонятной нам обиды. — Телевизорам не удивляемся! Кибернетике не удивляемся! А тут: не может быть! К чему мы, чёрт подери, привыкли!
      Автобус тряхнуло.
      — Как вы думаете, пойдёт дождь? — спросил человек с портфелем.
     
      ОЧКАРИК
     
      — Вам тридцать?
      — Не, двадцать семь... — Илик постучал ногтем по стальным зубам. — Может, из-за этого выгляжу старше.
      — В тюрьме приобрели?
      — Не, на воле. — И добавил, невесело усмехнувшись: — Мне зубы выбили, а потом, правда, я другим выбивал...
      Мы сидели в самой середине котлована у береговой насосной. Вокруг громоздились живописные, словно нарочно устроенные декоратором, песчаные отвалы. Мостом повис над нами козловой кран. А совсем рядом — в пяти шагах — работал компрессор. Компрессор пыхтел, свистел, дрожал от злого напряжения, и казалось: ещё минута — и тяжёлая махина сорвётся с места и помчится, не разбирая дороги, сокрушая стены, расшвыривая брёвна и прутья арматуры.
      Из окна недостроенного корпуса высунулся кто-то в спецовке, помахал рукой и крикнул: «Эгей, Микола!»
      Илик поднялся с бревна и, подойдя к компрессору, что-то подвернул. За стеной застучали очереди пневматических молотков.
      — Там дырки бьют, — объяснил Илик.
      И меня снова поразил этот грубый грузчицкий голос, так не соответствующий внешности моего собеседника. Такой внешностью (тонкое, одухотворённое лицо, сосредоточенно сведённые брови, роговые очки) в кинематографе обычно наделяют аспирантов, молодых положительных героев, разоблачающих к концу фильма старых, консервативных академиков.
      — По дурости бьют дырки. Понимаете, забетонировали то место, где надо устанавливать кольца. То ли колец не было, то ли не догадались, что нужно. И вот сейчас отбивают, что сами забетонировали. Если смотреть на такие вещи с государственной точки...
      Вдруг лицо его окаменело. Илик бросил на меня взгляд, полный презрения, и положил огромную, не по росту лапу на мой блокнот.
      — Записываете? Хотите описать, какие патриотические мысли у бывшего уголовного?
      Я пробормотал что-то невнятное: дескать, я не в этом смысле, я совсем в другом смысле...
      — И чего вы меня расспрашиваете? Потому что сейчас мода на пе-ре-ко-вав-шихся? И в конце напишете: «Так он вернулся полноправным членом в дружную трудовую семью». Правильно? Про меня уже писали...
      Илик махнул рукой и ушёл к компрессору. Поднял боковой щиток, обнажив нехитрое нутро машины, посмотрел, вздохнул и вернулся ко мне.
      — Сейчас такое настроение, прямо хоть медали давай ворам, которые «завязали» и порвали с преступным миром. А какая их заслуга? Вся заслуга тех людей, которые чуть не силком тащили воров к правильной жизни. Те их ещё за руки кусают, вырываются, порезать грозят, а они всё равно тащат. И вытаскивают-таки. Вот этих людей, я считаю, заслуга...
      В голодный послевоенный год Миколина мама решила уехать с Халиловского рудника в Карелию. Кто-то сказал, что в Карелии лучше. Собрались, посидели перед дорогой на чемоданах — бабка велела — и поехали.
      На какой-то большой станции поезд стоял очень долго. Мать спала, а Миколе надоело сидеть на краешке полки. Он накинул свою аккуратненькую курточку с настоящими офицерскими пуговицами и побежал смотреть, что там за станция.
      За попорченным бомбой станционным зданием гомонил «хитрый» базарчик. Там торговали картофельными оладьями, от которых шёл вкусный дух, и меняли яйца и маленькие хлебцы на вещи. Даже Миколу спросили, нет ли у него вещей. Он посмеялся и побежал назад.
      А поезд уже ушёл.
      — И куда же вы ехали? — спрашивали сердобольные тётки, сидевшие на узлах в ожидании своих поездов.
      — В Карелию, в Петрозаводск.
      — Не по дороге, — вздыхали тётки. — Надо тебя в милицию сдать.
      Милиции Микола боялся, милицией его всегда пугала мама. «Вот сейчас придёт милиционер», — говорила она, делая страшные глаза. Надо ж было иногда припугнуть мальчишку: отца нет, а её и бабку он не слишком-то слушался.
      Микола убежал от сердобольных тёток. До Петрозаводска ехал зайцем; кормил его один добрый человек, дядя Вася. И переночевал он в городе у дяди Васи. Утром тот отвёл его в милицию, а то мать, наверное, ищет, с ума сходит.
      Но мать до Петрозаводска не доехала, — видно, кинулась обратно искать его на станциях.
      Миколу привели в детприёмник. Там он быстро подружился с маленьким гордым оборванцем, которого другие ребята звали Бациллой.
      — Будешь моим корешем, — сказал Бацилла. — Вместе вечером смоемся, а то в колонию отправят.
      — Ладно, — ответил Микола, — и поедем искать маму...
      Аккуратненькую курточку с настоящими офицерскими пуговицами проели за один день. На кой она? Лето же! Потом они долго вспоминали этот блаженный день. Попрошайничать гордый Бацилла запрещал.
      — Нельзя унижаться, — говорил он. — Это не по-пионерски.
      А воровать, считал он, ничего, можно. В одном рассказе, который читала учительница ещё в четвёртом классе, было так и сказано: «Если от многого отнять немножко, то это не кража, а только делёжка».
      — Ты ей пой что-нибудь про папу-маму, а я буду шнырить, — распоряжался Бацилла на подступах к очередному базарному рундуку, за которым восседала суровая торговка.
      — А знаешь, какую у нас зимой пьеску ставили? — вспоминал вдруг вечером Микола. — «В логове фашистского зверя». Знаешь, как разведчик Константин Орлов пробирается в их главный штаб.
      И он рассказывал про неустрашимого капитана Орлова.
      — Жалко, что война кончилась, а то и мы вполне могли бы...
      А по ночам Микола плакал и думал о маме. Как хорошо было с мамой и как теперь плохо!
      Ночевали где придётся, ели что удастся стащить, ездили, пока проводник не сгонит, на площадках товарных вагонов, на открытых всем ветрам платформах. Известная беспризорницкая жизнь.
      Но всё-таки Миколу не покидала надежда, что вот он вдруг на какой-нибудь станции встретит маму. Может, увидит её в окне проходящего поезда. И вскочит в него на ходу (он теперь это умеет). И Бацилла очень рассчитывал на такой случай — Он, конечно, будет принят Миколиной мамой как свой, ведь без него Микола определённо пропал бы...
      В поезде, шедшем в Вологду, с ребятами случилась беда. То есть сперва всё шло хорошо. Добрая старушка проводница, выслушав выдуманную историю, которая была ничуть не жалостней их настоящей, впустила ребят в вагон. Они пристроились в крайнем купе, занятом какими-то ражими мужиками и необъятными бабами: в ослепительно богатых плюшевых жакетах.
      — Киты, — объяснил опытный Бацилла, указав глазами на узлы, мешки, бидончики, торчавшие из-под лавок.
      Весь вечер спекулянты толковали, где какой урожай, и жрали. Самая толстая тётка жрала большой ложкой мёд из глиняного горшка, а весёлый жирноглазый мужик обнимал её и приговаривал:
      — Мотя, бедная сирота, не пролезет в ворота.
      Потом он подмигнул ребятам:
      — Небось жевать хотите?
      — Хотим.
      Но жирноглазый ничего им не дал.
      — Закон жизни гласит, — сказал он наставительно, — ты окажи мне услугу, и тогда я тебе что-нибудь дам.
      — Какую услугу, дядя?
      — Ну уж не знаю, какие с вас услуги!
      Спекулянты добродушно рассмеялись.
      Глубокой ночью Бацилла разбудил Миколу: «Смотри!» И полез, под соседнюю полку, туда, где стоял горшок с мёдом.
      Вдруг грохот, верещащий бабий вскрик. Кто-то ссыпался с полки на Бациллу, кто-то другой, огромный, ударил Миколу по голове, по зубам, снова по голове. Микола выплюнул зубы.
      — Ворюга! Гад! Истолку!
      Здоровенные руки подхватили его, выбросили в тамбур.
      — Ой, не надо!
      Грохнула дверь. Обожгло струёй холодного воздуха. И всё...
      Очнулся он на железнодорожной насыпи. Ощупал себя и завыл в отчаянии:
      — Бацилла!
      Побежал, откуда силы взялись, в одну сторону, повернул назад — нет Бациллы! Наконец наткнулся на него, — Я идти не могу, — сказал Бацилла. — Нога...
      И Микола потащил его на себе. Он стонал и ругался, страшно ругался, все чёрные слова, которые он слышал на базарах и станциях, летели в ночное небо.
      Наверно, пять километров пришлось так пройти, пока не выросла перед ними будка путевого обходчика.
      — Может, впустят.
      — Пошли дальше. Никого нам не надо. Все гады!
      Ненависть к людям, у которых есть хлеб, свет, дом, разрывала их сердца. Все враги!
      Одному было тринадцать, другому — четырнадцать... Потом началась настоящая воровская биография. Работали по мелочам: в станционной сутолоке утащат мешок, или, по-уличному, «сидорок», корзинку — «скрипуху» или «лопатник» — бумажник (это у кассы, где самая давка).
      Так прошёл ещё год, и наконец они попались. Милиция для исправления послала их в ремесленное. Там ребят кормили баландой, учили нарезать болты и строем, с песней «Ремесло, ремесло, золотое ремесло» водили в баню.
      Хладнокровно осмотревшись, они в удобное время обобрали кладовую, где хранили колючие чёрные шинели и пудовые ботинки.
      Ребят судили. Дали им по два года (впрочем, условно). И снова путешествия на крышах вагонов, в тамбурах, «в собачниках» под вагонами. Потом они прибились к шайке, где действовали серьёзные воры, люди опытные и, так сказать, идейные. Микола с их помощью обзавёлся философией. То, что с детства казалось ему священным: как красноармейцы воевали с фашистами, как мама ждала отца, — предстало перед ним, так сказать, в новом свете. И Лупатик — главный в шайке — пел в дни загула:
      Время шло... Микола поздоровел, приоделся и уже спокойно смотрел на хлеб, продававшийся в магазинах без карточек. Несколько раз его ловили и били смертным боем, но в последний момент, когда сквозь толпу уже продирался милиционер, он всё-таки уходил.
      Даже старшие в шайке относились к нему с опасливым уважением. Только с Бациллой он разговаривал по-прежнему, по-мальчишески.
      Потом в городе Казатине пропал Бацилла. Полными слёз глазами смотрел из-за угла Микола, как великан-завмаг, намертво стиснув ручищей локоть дружка, увёл его в милицейскую дежурку.
      Две недели Микола жил в Казатине, ждал. Не дождался. Он стал ещё злее и недоверчивее. По улицам ходил осторожно, словно во вражеском стане, даже в «нерабочие» часы старался не стучать сапогами. Его безотчётно раздражало, что обыкновенные люди ходят по улицам не так, топают себе без оглядки.
      Щербатый Микола был уже вполне квалифицированным вором, когда его поймали в Виннице, судили и отправили в колонию для малолетних преступников.
      Два раза он пытался бежать. Потом раздумал. Ему даже понравилось здесь. Мальчишки признали его главным и слушались беспрекословно. Скажет: «Отдай обед!» — и какой-нибудь разбойничьего вида малый покорно встаёт из-за стола не солоно хлебавши. Поведёт грозно бровью — и понятливые кореши спешат зажать в уголке ослушника. А потом на вопрос воспитателя: «Кто тебя так отделал?» — тот только промычит: «Упал, ушибся».
      Ему нравилось повелевать. Микола даже присвоил себе титул «Счастливый», точь-в-точь как древнеримский диктатор Луций Корнелий Сулла, о котором он, разумеется, и понятия не имел. Так его и звали: «Колька Щаслывый».
      Потом в колонии появился новый воспитатель, Костюк Андрей Васильевич. Ничего необычного в его внешности не было — худощавый, лобастый, похожий на подростка. Но, увидев его, все ребята пришли в возбуждение. И даже Микола, всегда высокомерный с начальством, по-щенячьи побежал за ним.
      На застиранной гимнастёрке нового воспитателя тускло золотилась звёздочка. Герой Советского Союза.
      Костюк не стал с ходу воспитывать малолетних преступников. Просто спросил, какая тут работа, рассказал случай из военной жизни, а потом заявил:
      — Учтите, ребята, судьба зависит от человека. В известной степени даже на войне зависит. А уж в обыкновенной жизни — это точно!
      Микола Илик не счёл нужным рассказывать мне, как его забрал в руки новый воспитатель. Во всех книгах о воспитателях, которые Миколе привелось прочитать, история покорения хулиганского заводилы описывалась почему-то точно так, как было с ним на самом деле. И он опасался, что я с его слов напишу ещё одну такую историю, и все сочтут её выдуманной, и это снизит светлый образ настоящего, живого Андрея Васильевича, который по сей день работает в той же колонии (если надо, можно дать адрес).
      Тут вся сила в подробностях, которые Миколе трудно, просто невозможно передать. Как Костюк останавливал его вдруг во дворе: «Ну что, Коль, чего это ты вдруг такой скучный? Ну?» И не отпускал от себя весь вечер, будто не было для него собеседника интереснее Кольки. Как, затащив Миколу в ненавистную столярку, сбрасывал китель и говорил: «Построгаем для своего удовольствия...» Как, перехватив властный жест Щаслывого, адресованный кому-нибудь из покорных корешей, вдруг по-детски обижался: «Я думал, ты товарищ, а ты...» Как говорил после очередного «художества» колонистов: «Вы почувствуйте, что сказано в главной песне, с которой умирали лучшие люди. Там сказано: «А паразиты никогда!»
      Всё это довольно странно звучало в суровом заведении, каким была в сорок девятом году колония для малолетних преступников.
      И Микола влюбился... Микола стал жить для Костюка. Ради того, чтобы Андрей Васильевич между делом подмигнул ему: давай, мол, хлопче, жми, — он исправно точил деревяшки в мастерской все четыре часа, как положено. И потом снисходительно отсиживал ещё четыре часа на уроках — решал задачи или выводил в тетради что-нибудь вроде «встрепенулись, запорхали тучи резвых мотыльков». И хлопцы ходили у него по струнке.
      — Совсем другой человек! — восхищалось начальство и, наверно, ставило галочку в списке достижений колонии. А Костюк как-то не восхищался. Может, он в конце концов догадался, какими способами наводит Микола порядок в своей группе. Однажды он прямо пришёл в ярость.
      — Нам твоей бандитской дисциплины не надо! — кричал он. — Нам нужна сознательная дисциплина...
      — Та я ж только для вас, Андрей Васильевич. Мне на кой она, та дисциплина?
      — Что ты для меня стараешься? Ты для этих вот хлопцев старайся, для всех людей старайся.
      — А что они мне сделали, все люди?
      — Как же ты не понимаешь? Как же ты не понимаешь? — сокрушался Костюк. И объяснял про войну, про возрождение Донбасса из руин и пепла, про стахановку полей Пашу Ангелину и новатора Николая Российского.
      Микола терпеливо слушал, говорил: «Я понимаю», — а сам думал: «Хороший вы человек, Андрей Васильевич, дивный человек... И больше ничего... Какая тут может быть стахановка полей»..» — Эх, не довёл я тебя до настоящего ума! — сказал Костюк, прощаясь со Щаслывым.
      Микола уезжал на стройку, на Мироновскую ГРЭС, вместе с девятью колонистами, которым тоже «вышел возраст».
      — Вы не сомневайтесь, Андрей Васильевич, — страстно заверял он. — Я вас не подведу...
      Но подвёл Микола...
      Правда, тут были кое-какие обстоятельства... Поскольку эти ребята у себя в колонии занимались столярным ремеслом и имели разряды, чуткое начальство на стройке послало их в ДОК — деревообделочный комбинат. Но чуткость имеет свои пределы, и в ДОКе их поставили копать ямы. Ребята немножко поскучнели, но всё-таки честно выкопали ямы, осмолили снизу столбы для ограды и начали их устанавливать. Но тут новичкам велели идти в другое место и опять копать ямы (работа тяжёлая и копеечная). А оградой занялась уже настоящая бригада. Так им было сказано: настоящая! Микола по старой памяти считался среди своих главным, он пошёл говорить с начальством. Честное слово, он хотел по-хорошему. Но по-хорошему не вышло. Начальство повысило голос, и Микола, конечно, повысил. Начальство обиделось, ввернуло что-то насчёт «шпаны, которая тоже лезет указывать...».
      — Понятно, — сказал Микола и ушёл. В тот вечер в комнате колонистов было плохое настроение. И всю неделю было плохое настроение. А потом вдруг стало хорошее. Появились деньги. И не те жалкие трёшки и пятёрки, которые выбрасывал ребятам из окошечка кассир... В палатке, где торговали водкой, в «Голубом Дунае», продувная бестия продавец теперь отличал этих ребят и каждого называл по имени. В их комнате вечерами стало шумно. Там шла игра.
      Сперва зазвали какого-то простодушного телка из столярки. Проиграли ему тридцатку, «дали хвостик», как говорят, квалифицированные люди. Потом понемножку отыгрались и в конце концов, конечно, обчистили его совершенно. Он ушёл оглушённый и с натужной улыбочкой пообещал прийти в получку отбить своё. Потом появились солидные дядьки, отцы семейств: горячились, проигрывали, уходили.
      Комендантша что-то такое пискнула насчёт «запрещённых азартных игр и спиртных напитков». Ей посоветовали заткнуться и показали безопасную бритву. Бритва не показалась ей безопасной, и она замолчала.
      Миколины хлопцы совсем обнаглели. «Мы блатняги — мы отчаянные». Бывало, какой-нибудь обиженный неосторожно кидался на них, крича какие-нибудь гордые слова: дескать, я вас так и сяк! Но тут непременно вмешивались добрые люди и уводили его, нашёптывая: «Не связывайся с этими, то ж бандюги. Им человека порезать, как тебе чхнуть».
      Народных дружин тогда не существовало. Жаловаться в милицию не было охотников. Наконец на собрании кто-то встал и сказал: «Пора гнать этих...» Собрание постановило: гнать.
      И Миколины хлопцы решили уйти «с музыкой». Изрезали поддельный ковёр, висевший на стене, поставили койки на попа, переломали тумбочки и вышвырнули их в окно. Только убожество казённого инвентаря не позволило им развернуться как следует.
      Дверь заложили палкой: сунься, кому жизнь надоела, — и улеглись спать в разгромленной комнате.
      Утром никто на работу не пошёл. Днём пришла старуха рассыльная, всеведущая как все рассыльные. После долгого допроса через дверь её впустили.
      — Добаловались, байбаки, дуроломы чёртовы! — сострадательно кричала она и топала тоненькими ножками в стоптанных башмаках. — Теперь знаете, что вам будет? Тебя, Илик, сам Козлов зовёт.
      Безмолвное совещание длилось несколько секунд. Идти? Не идти? Удирать? Дело было серьёзное. Тогда ещё действовал Указ от 26 июня: за прогул под суд. А тут ещё хулиганство. За это тоже.
      — Пойду, — сказал Илик.
      «Сам Козлов» был заместителем начальника строительства. Он, между прочим, отвечал за быт. Постарайтесь представить себе, что значит отвечать за быт в новорождённом посёлке, где всего не хватает.
      О неумолимой жестокости этого Козлова на стройке ходили легенды, питаемые всеми, кому он отказал в ордере на комнату, не дал строевого леса или тонну угля сверх положенного.
      Микола расстегнул ворот, бросил в зубы папироску и пошёл. Загорелый, крепкий дядька с седеющими висками грозно поднялся из-за стола, когда Микола открыл обитую клеёнкой «ответственную» дверь.
      — Дальше что? — спросил он, не здороваясь. — А дальше что?
      — Ясно что, — сказал Илик. — Тюряга.
      — Вот-вот, — поддакнул Козлов. — Я только не пойму, чего ты сам себе желаешь? И хлопцы твои? Я понять хочу.
      Так прямо он и разбежался исповедоваться первому начальничку! Микола сам знает, как ему жить, только бы дали...
      — А как всё-таки?
      Ну ладно, он не знает как. Он знает, что здесь ему погано. В колонии он почти перековался. Но, выходит, зря.
      — Чего тебе перековываться? — засмеялся Козлов. — Живи, как люди.
      Живи? И Миколу захлестнула злоба. Ох, он даст на прощание, будет помнить Козлов! И про зарплату — так её так; и про соседский разговор насчёт бандюг — правильно, мы и есть бандюги; и про ямки, которые заставляют рыть для чужого дяди. Эх, мать-перемать, начальнички!
      Он орал так, что в комнату заглянула дежурная из приёмной. Микола понял, что вот сейчас его вытолкают из кабинета за неслыханное нахальство. И позовут милицию.
      — Закройте дверь с той стороны, — неприятным голосом, каким положено говорить зампобыту, сказал Козлов дежурной.
      А на Миколу он поглядел как-то странно и сказал:
      — Это чёрт те что с этими ямками! И вообще... Тут святой взвоет. Не то что такие щенки, как вы. Иди к своим, спроси, чего они хотят. Подумай сам, чего ты хочешь...
      — Паспорт, вот что я хочу. Паспорт на руки.
      На совещании в Миколиной комнате полного единодушия не было достигнуто. Большинство, вспомнив несчастную свою бродячую жизнь, склонялось к тому, чтобы остаться и попросить у начальства хорошую вы годную работу и ещё разные мелкие льготы (например, зеркало в комнату и приёмник, который можно будет загнать). Микола требовал, уговаривал, угрожал. Ребята поддались.
      На другой день пришёл Микола к Козлову и сказал:
      — Всем паспорта!
      — Уйти хотят? Куда уйти? В воры? И ты не мог их убедить?
      А чего ради Микола должен их убеждать остаться? Он сам первый собирается рвануть отсюда. С паспортом или в крайности без паспорта.
      Козлов сказал в приёмной, что уходит на весь день и по важному делу. И действительно, он просидел в общежитии до вечера.
      Сперва ребята огрызались довольно дружно. Потом некоторые раскисли и стали поддакивать Козлову.
      — Я вас прошу... — говорил он. — Я вас очень прошу...
      В конце концов ребята со свойственной этой братии любовью к картинному жесту заявили, что они решительно рвут с тёмным прошлым и встают на светлую дорогу труда. Микола промолчал.
      — Давайте конкретно, — попросил Козлов. — Куда кто хочет?
      Кто захотел на автобазу, кто на ДОК, к станку. И Миколе стало грустно уходить одному. И он, презирая себя за слабость, сказал:
      — К машинке какой-нибудь...
      Тот дал ему записку к товарищу Малышеву, передовику производства. Теперь Козлов уже не просил, а распоряжался.
      — А что порезали и поломали, за то заплатите из получки, — сказал начальник, совершенно обнаглев под конец. — Должен быть порядок...
      Передовик производства Малышев был довольно угрюмый дядька. Он носился со своим потасканным, побитым, задрипанным экскаватором «Ковровец» как с писанной торбой. Вечно что-то в нём смазывал, чинил, протирал. Даже в столовую на обед избегал ходить. Поест всухомятку за десять минут, а остальное время копается в машине. И хотя Микола утверждал, что имеет интерес ко всякому механическому железу, такая беззаветная приверженность к машине его удивляла. Малышев ворчливо объяснял ученику, что и как, расспрашивал, присматривался. Наконец с трепетом скупца, впускающего чужака в кладовую, он пустил Миколу за пульт.
      Ковш зачерпнул немножко грунта, самую малость, во второй раз чуть побольше, потом вроде ничего получалось.
      — Будешь, — сказал Малышев.
      И дни помчались, как поезда Миколиного детства. Привыкший всегда быть первым и главным, Микола вроде как вступил в соревнование с этим Малышевым. Нет, это было не то соревнование, когда пишут на тетрадном листке «соцобязательство» о двадцати пунктах и говорят, пожимая сопернику руку: «Потягаемся, дорогой Иван Иваныч». Это было соревнование тайное, злобное и поглощающее все силы.
      Но куда было Миколе до Малышева! У того поворот быстрый (тяжёлая махина поворачивается мгновенно, как человек, которого окликнули). Тот зачерпывал полный ковш сразу. И потом ковш разверзался точно над кузовом (можно вопреки правилам встать у колеса — ни камешком не заденет). А у Миколы...
      Малышев, спокойно следивший за трепыханием ученика, всё чаще говорил: «Будешь».
      В то же время происходили разные события. Один парень из Миколиной компании что-то спёр в соседнем бараке. И Микола осудил его. Не за воровство, ясное дело, — за нарушение слова. Козлов-то ведь своё пока держал. Краденое деликатненько подбросили владельцу. Потом другой парень с ДОКа, примерявшийся за два месяца к трём профессиям, собрал своё барахлишко и удрал. И Козлов накричал на Миколу. И Миколе — что совсем странно — было не унизительно, что вот начальник кричит на него, как на своего. Он, конечно, огрызался, но лениво и без настоящей злости...
      Потом всё пошло прахом. Во время перерыва в столовой Микола сцепился из-за очереди с каким-то здоровенным малым. Тот, видимо, принял Миколу за слабачка, которому можно наступить на мозоль.
      Ну, обычный в таких случаях разговор: «Давай-ка выйдем отсель на минутку». — «Давай!» — «Я тебя трамтарарам изукрашу». — «А ну...»
      Они дрались молча, исступлённо. Тот был сильнее, Микола злее и опытнее. Кто-то кинулся разнимать — ему тоже досталось. Подоспела милиция. А тот уже в кровище по брови...
      — Будем оформлять дело.
      «Всё, — думал Микола, — не судьба мне».
      Мелькнула мысль: пойти к Козлову, попросить, поклясться, что в последний раз. Он даже засмеялся такому сопливому желанию. Но в конце концов пошёл и просил. Его жизнь поломается, если его теперь посадят. Может, пошла Миколина жизнь по колее, если бы не этот несчастный случай...
      Козлов холодно выслушал Миколу. Разговаривать не стал.
      — Это — дело соответствующих органов, — сказал он. — Вот таким путём...
      Микола страшно обозлился на себя: ну что, гад, добился? Покланялся, попросился и получил по носу.
      Пришёл в общежитие, сказал своим, что уезжает. Сразу после получки рванёт... И ребята не стали его отговаривать. Разве что загрустили. Зажурились, как говорят на Украине.
      На другой день, собравшись с духом, пошёл Микола в котлован. Руки в карманах, физиономия независимая. Малышев даже не посмотрел в его сторону. Молчат... Работают... Потом тот не выдержал.
      — Очень, — говорит, — мне нужен тут, на «Ковровце», бандюга.
      Он это, как теперь Микола понимает, совсем не зло сказал, из педагогических соображений. Но тогда Микола ничего понимать не хотел, он был как порох и только искал случая...
      — Кто бандюга? Я бандюга? — Схватил увесистый гаечный ключ и пошёл на Малышева. — Беги, шкура, изувечу!
      А Малышев понапружился, схватил его своими железными ручищами.
      — Брось, дурак, ключ!
      И окрутил, поломал, а потом сказал, переводя дыхание:
      — Теперь давай отсюда к чёртовой матери!
      И Микола ушёл. Первое время он ещё кипел, бессмысленно ругался, сжимая: кулаки. Потом поостыл и огорчился: ну, с тем парнем в столовой всё правильно, а чего на Малышева полез? Хороший же человек...
      Ладно, все они хорошие...
      А вечером прибежал в общежитие один парень и орёт:
      — Все! Встретил Тольку-милиционера. Всё, — говорит. — закрылось Миколино дело. Заступились, — говорит, — за него влиятельные люди.
      Кто заступился? Козлов? Малышев? Может, оба? Заступились, видите ли...
      Ладно... Спасибочки. Но поздно. Миколе уж никак нельзя оставаться на Мироновке после всего, что было. У него есть совесть, как это ни странно.
      До полуночи он шатался по степи. Смотрел на причудливые сплетения огней Мироновки. И почему-то трудно было дышать, и во рту был противный вкус, как после пьянки.
      Ладно, он уедет на великую стройку коммунизма — на Куйбышевскую ГЭС или на Главный Туркменский канал, а там видно будет.
      Он пошёл к Козлову за документами. Тот поморщился и сказал:
      — Уезжать тебе нельзя. Будешь последняя сволочь, если уедешь.
      Всё-таки к Малышеву Микола не вернулся. Стал работать с Василием Дубиной. Тот сам его нашёл.
      — Будешь со мной, — говорит, — если не имеешь возражений.
      Оказался чудный дядька. Главное, держался по-товарищески.
      — Заходи, — говорит, — пожалуйста, ко мне домой обедать, покушай домашнего.
      Никогда никто Миколу так в гости не приглашал. Честно говоря, его вообще никак не приглашали. И он был очень тронут. Купил Мане — Василевой жене — одеколон «Эллада», сидел за обедом церемонный. И даже с маленьким Витькой, сыном своего шефа, разговаривал как с замминистром (с которым, правда, никогда не разговаривал).
      Постепенно ему открылось, что эта самая Мироновка населена людьми. Он вдруг признавал их — то одного, то другого, то сразу целую компанию.
      — Могу объяснить — сказал Илик. — Могу объяснить это дело... Меня все Очкариком зовут, я с детства близорукий. Но очки я долго носить не хотел. Очкариков у нас не уважали. Только в двадцать лет пришлось надеть минус четыре.
      Я до этого всегда слышал: «звёзды мерцают», «таинственный свет звёзд» и всё такое, — а смотрел на небо и видел одни пятнышки бледные. И думал, что это люди для красоты брешут про мерцание. От скуки жизни. И вот надел я очки — взрослый уже был хлопец — и увидел небо, как оно есть, увидел звёзды. А мог всю жизнь не знать. Вот так я могу объяснить своё состояние. Только, может, это получится чересчур глупо, вроде как в сочинении.
      Он очень боялся, чтоб у нас что-нибудь не получилось, как в сочинении. Уж не знаю, какие сочинения его прогневали. Может, та газетная заметка, где было сказано: «Так он вернулся полноправным членом в дружную трудовую семью».
      Что же было потом? Работал, жил. Однажды его встретил Козлов, с которым они виделись теперь редко, как положено большому начальнику и рядовому товарищу.
      — Слушай, — спросил Козлов, — ты почему мать не разыскиваешь? Зайди вечером. Посоображаем.
      Микола уже давно потерял надежду. Ещё из колонии посылал запрос в Карелию, ответили: «Не значится». Ну и всею Может, умерла, может, уехала с горя за моря, за горы. Такая судьба.
      — Давай будем, как Шерлок Холмс, — сказал Козлов. — Значит, ещё раз Карелию запросим — раз. Этот городок, где вы были в эвакуации, тоже запросим. Где родичи, например?
      Миколе однажды попала в руки тетрадка с фабричной маркой: «Понинка бумкомбинат», Может, это та самая Понинка, где они жили до войны. Запросим? Есть ещё специальное бюро розысков, о нём в «Огоньке» писали. Запросим?
      Через две недели — открытка. Пишет старый знакомый семьи: «Местонахождение Вашей мамы сообщить не могу, но родственники после войны жили в Киеве. Их адрес...» Написал в Киев. Через четыре дня телеграмма: «Сыночек». Потом письмо: «Пишу тебе и из-за слёз пера не вижу...»
      Микола ходил перевёрнутый. Козлов разыскал его, предложил денег. Микола отказался. Он уже взял аванс и послал матери на дорогу. Козлов тогда сказал:
      — И комнату постараемся... Чтоб была к её приезду комната. Пиши, чтоб ехала с вещами. Нельзя ей ждать.
      Он сказал:
      — Постараемся.
      И действительно, какой он ни начальник, а сделать ничего не мог. В Мироновке с жильём было плохо до крайности. Жили по три семьи в комнате. На Козлова навалились со всех сторон: «передовики ждут очереди», «матери-одиночки мучаются», «фотокружок занимается в бане»... «А этому за что давать?»
      — Авансом, — сказал Козлов.
      Миколе дали тёмную, довольно обшарпанную комнату, только что из неё выехали жильцы. Пришли девочки с жилучастка, белили, красили и все сердечно жалели нового жильца:
      — И с тех пор ты её не бачив? Ой, горе ж!
      Вся стройка уже знала эту историю.
      — Что было потом — как расскажешь? Приехала мама. Он её помнил большой, а она оказалась маленькой, ему по плечо. Два дня и две ночи разговаривали.
      И она называла Миколу забытым именем «Кольчик».
      Мама непременно хотела что-нибудь сделать для Козлова — хоть полы ему помыть, хоть постирать. Но он был человек семейный, и ничего такого не требовалось.
      — Ото ж золото, — говорила мать. — Ото ж партиец. От такой твой батько был.
      И Миколу удивило это прикочевавшее откуда-то из двадцатых или тридцатых годов слово «партиец». Тут, собственно, кончается его особенная биография.
      Дальше всё пошло как у всех: жил, работал и так далее...
      Для читателя — я ж собираюсь про это писать! — оно, безусловно, неинтересно. Слишком нормально.
      Итак, работал. И всё чего-то ждал, что вот настанет его час, что его куда-нибудь позовут и скажут что-нибудь особенное, что «родина прикажет», как говаривал незабвенный Костюк. Может, авария, где надо будет с риском для жизни кого-то спасать. Может, война.
      А тут пятьдесят четвёртый год. Призыв на целину. «Молодые патриоты, вас ждут новые земли!» — и так далее...
      Микола первый прорвался на трибуну, хотя у председателя был в руках заранее утверждённый список ораторов. Он кричал, что все должны ехать, как на фронт. Но нельзя сказать, что все поехали... Даже из тех, кого пригласили в райком, не всё. Но двенадцати мироновским, и Миколе в том числе, выдали комсомольские путёвки. Не те красивые красные книжечки с тиснёным флажком на обложке, что были потом, когда хлынул поток... А просто секретарь райкома ЛКСМУ по своему разумению отстукал на машинке:
      «Предъявитель сего... добровольно изъявил желание... на передний край борьбы за изобилие».
      Я потом, когда был у Миколы в гостях, видел эту бумажку, потёртую на сгибах, захватанную маслеными пальцами. Я видел также значок «За освоение целинных земель» — колосья и трактор на зелёном поле. Золото потемнело, эмаль облупилась. Значок выглядел как историческая реликвия, каковой он, вообще-то говоря, и был. Удостоверение No 131: «Значком награждаются комсомольцы... особо отличившиеся на работах по освоению целинных и залежных земель».
      Меня поразил номер. Сто тридцать первый. Из доброй сотни тысяч...
      Миколе страшно не хотелось рассказывать про всем известное. Ну, приехали в Акмолинскую область, на 78-й разъезд (теперь это уже станция Сургаи). Естественно, вместо вокзала вагон, снятый с колёс. На стенке вагона вывеска «Зал ожиданий», и кто-то мелом написал: «несбыточных». Микола стёр: идиот!
      На дворе стоял апрель. Холод, ветер, грязь невозможная. Казалось бы, донецкого жителя грязюкой не удивить. Но тут и шагу не ступишь... Посадили всех с барахлом на сани, и трактор их потащил. Километров пятьдесят тащил до совхоза Маяковского. Совхоз — одно название: пять палаток да два вагончика. Какой-то дядька в рваном ватнике, небритый, с дикими от бессонницы глазами спросил так, словно заранее знал ответ:
      — Механизаторов среди вас, конечно, нету?!
      Микола сказал:
      — Есть!
      Дядька обрадовался. И Микола запомнил эту радость, на миг осветившую заросшее рябое лицо. Это, в общем-то, приятно — заехать чёрт те куда и оказаться для кого-то подарком...
      Ну, ему здорово досталось. Работал на тракторах «ДТ-57» и «С-80», на автомобиле тоже работал, на компрессоре тоже. Миколе сперва нравилась целинная жизнь, нравилось, что его будили среди ночи и говорили: «Давай, Илик», — что его посылали чаще других за сто километров (точнее, за восемьдесят три) возить с разъезда уголь, дрова и стройматериалы. Потом, конечно, привык, и разонравилось, и часто с этой муторной жизни матюкаться хотелось. Но на Мироновке он не так остро чувствовал, что живёт и действует, — это точно.
      — А в общем, всё лирика, — спохватился Илик, — это никому не интересно. Вот разве что такой целинный эпизод...
      Перебросили меня в другой совхоз. Совсем тогда был новый совхоз! Народу мало, машин мало, куда ни кинь — всё в будущем, в настоящем — почти что ничего. И был там заместитель директора, такой широколицый, мы его Блином звали. Бесподобно хороший был дядька, бывший вояка (одни говорили — капитан, другие — полковник). Так вот, однажды он вызвал меня и сказал: «Положение, Илик, аховое: ехать в Есиль нельзя, а надо ехать. Я уже с одним тут говорил — он отказался. Ты здесь человек новый, я тебе приказывать боюсь, но как сам чувствуешь...»
      И со всем уважением объяснил обстановку: из-за погоды давно подвозу не было, с продуктами зарез и, кроме того, всему совхозу зарплата не плачена. Так сошлось.
      Ехать надо было далеко, аж в районный центр. Ехать было невозможно, потому что такая скаженная пурга: по улице пройдёшь без приключений — и то благодари бога. Я уже был опытный и понимал, что почём. Но я сказал: «Ладно».
      Мы устроились вчетвером в кабине моего «С-80» и поехали. Были со мной финансист Коля-маленький и Рыжеус из рабкоопа, такой солидный дядя, что даже удивительно такого встретить в степи, а не в кабинете с тремя телефонами и графином. И заместитель директора, этот Блин, тоже поехал, хотя, как я понимаю, он по должности совершенно не был обязан и свободно мог остаться у себя в бараке.
      Коля-финансист сел на ведро и сказал:
      — Чувствуй, Илик, на какое дело идём. Вся Европа смотрит на нас!
      Прямо адмирал Ушаков. Я дорогу знал неважно. Но, думаю, по холмикам, по разным неприметным приметам (можно так сказать?) сориентируюсь.
      Но вижу: нет, чёрт знает что творится, снег так и сечёт, залепливает переднее стекло. Открыл его — ничего не поделаешь. Тут в лицо стало сильно бить, пуляло, как дробью. В конце концов, сбился с дороги. Что делать? Развернул трактор на сто восемьдесят градусов и двинул по собственному следу. Проехал немного — нет следа: замело. Придётся дальше «на обум Лазаря» (есть такое выражение, сам не знаю, откуда оно пошло).
      Едем, едем... Темнеть стало. Там, знаете, как-то сразу темнеет, будто кто выключатель повернёт. Остановились, советуемся, хоть в таком положении от нас мало что зависит. Можно сказать, ничего не зависит. Но всё-таки...
      «Ой, чует моё сердце, загуляем здесь и дело завалим. — сказал Блин. — Не дай бог дело завалить».
      Коля-финансист промолчал, только вздохнул на всю степь. А рабкооп сильно отчаялся. Он обозвал заместителя директора и стал ругать его матом, хотя раньше бы не посмел на «ты» к нему обратиться.
      «Ты, такой-сякой, втравил нас. Теперь моли бога, чтоб башку под мышкой не принести».
      Я этому Рыжеусу из рабкоопа сказал: «Замолчи, сука! — У меня бывают пережитки прошлого в выражениях. — Замолчи, а то я тебя турну с «С-80».
      Он, странное дело, замолчал. Положение наше дрянь. Вполне возможная вещь, что мы едем не в Есиль, а в противоположную сторону, где километров за двести никакого жилья. Но у меня страху особенного не было. Я даже скажу, что у меня был трудовой подъём и сильный азарт. Это не от какой-нибудь там храбрости, а от желания доказать... Ну, словом, сделать за что взялся. И потом я понимал, что при этом заместителе директора Блине, который мне особенно сильно нравился, я хоть погибать буду — не пикну, потому что сильно хотелось, чтобы он меня уважал.
      Около полуночи мы поцеловались со счастьем: увидели огни. Оказался совхоз «Двуречный». Коля-финансист сразу стал весёлый, залопотал что-то: дескать, вот она, наша жизнь целинная, можно сказать, героические будни. А Рыжеус по форме извинился.
      «Я, — говорит, — проявил излишнюю горячность и, как культурный человек, прошу прощения. И не обижайтесь. Вот товарищ Илик назвал меня «сукой», а я ничего». И он смеялся каким-то чересчур весёлым смехом.
      Все мы, конечно, обрадовались. Гора с плеч. По-честному говоря, я в ту минуту и не вспомнил, зачем мы ехали, что результат всех наших мучений равнялся нулю. Нас пустили в барак, дали горячего чая, свежего хлеба, а сало у нас было своё. Выпили по три чашки, и стало сильно ко сну клонить. Самое время коечку сообразить в жарком помещении.
      И тут заместитель директора встаёт во весь свой хороший рост и говорит:
      «Спасибо этому дому, а мы поехали дальше. Потому что у нас там все на мели сидят».
      «Что вам, жизнь надоела?» — спрашивают хозяева.
      «У вас тут совхоз как совхоз: и склады и запасы. А мы новорождённые, мы с колёс живём. Или, вернее сказать, с гусениц. Все там голодные сейчас. Вот и едем».
      Я сказал: «Гроб». Коля-финансист сказал: «Смешно». Рыжеус сказал: «Не имеете права. Это произвол над советскими людьми, тем более что я подчиняюсь не вам, а райпотребсоюзу».
      «Товарищ Илик, — обращается ко мне заместитель директора, — будь человеком».
      Но я же не отказывался, я просто сказал, что гроб.
      Страшное дело, как неохота было шубу надевать. Какое-то внутреннее сопротивление: понимаю, что надо, хочу идти, а шевельнуть рукой тяжело, и ногой ступить невозможно.
      «Ну, вы, гвардейцы тыла, подписывайте документы и давайте сюда», — велел Блин.
      Рыжеус что-то вякнул про материальную ответственность, но Коля как стукнет кулаком по столу:
      «Подписывай! Подписывай сию минуту! Люди вот на что идут, а мы — тьфу... Я бы, — говорит, — был счастливый, если бы так мог, как они».
      Ну, я услышал эти слова и сильно ободрился. И даже, знаете, обрадовался: как хорошо, думаю, что я могу. Действительно счастье!
      Поехали вдвоём. Впереди белая стена. Ну, совершенно ни черта не видать. Остановишься, потопаешь, под валенком вроде твёрдо — значит, всё правильно. Ищешь ещё бровку, оставленную у дороги снегоочистителем. Потом что-то стал трактор вязнуть, садиться по самую кабину. Опять едем по предчувствию, как говорится. Так полночи мы ехали неизвестно куда. Вдруг трактор как ухнет, словно в яму. Я сразу муфту выбил — и на тормоза. Трактор ещё немножко прополз и встал над самой ледяной кромкой.
      Река Ишим. Теперь уже ясно, как ехать. Дело за малым: выбраться надо. По льду не прорвёшься. У нас одного такого, который прорывался, уже похоронили. Надо выползти на берег своими силами. Дожидаться помощи было нельзя. То есть, вообще-то говоря, можно: еда была, шубы тёплые, ватные штаны, валенки. Но не имеем права: совхоз же от нас зависит. В общем, я первый раз в жизни почувствовал свою власть и от неё был как пьяный До сих пор мне помогали, помогали, а я никому. А тут пришёл мой случай!
      Разобьюсь, думаю, в лепёшку, а сделаю. То есть, думаю, если разобьюсь, то именно не сделаю. Надо мне не разбиться.
      Заместитель директора влез в кабину.
      «Давай, — говорит, — вместе, так мне спокойнее».
      Но я ему велел сойти.
      «Не включу, пока не сойдёте».
      Даю заднюю скорость. Нет! Гусеницы буксуют, и мой «С-30» медленно и страшно сползает вниз. Ещё одна такая проба, и вполне можно загреметь.
      Но делать нечего. Опять дал третью заднюю скорость. Трактор немного подался вверх и опять сполз. И вот так раз двадцать повторяли манёвр. У меня уже в висках молоточки бьют, снял по глупости шапку, голова совершенно мокрая, как из бани. Посидел, подышал. Ещё раз рванул и чувствую: выкарабкался.
      Вылез из кабины, вижу, пурга почти совсем стихла. Руки у меня дрожат. Только с третьей спички закурил и тому дал огонька.
      «Порядок?» — спрашивает.
      «Порядок», — отвечаю.
      А тот говорит:
      «Вот. Парень ты вроде подходящий».
      Больше мы не плутали. В середине дня доехали до Есиля. Настроение прекрасное. Вполне понятно. Прицеп наш уже две недели стоял во дворе базы — грузи и поезжай. Но тут выясняется, что в рыжеусовых бумагах что-то недооформлено, и продуктов нам не дают.
      «Тут, — говорят, — замешаны большие суммы, нельзя, не по форме. Если б по форме, мы б с дорогой душой, мы ж тоже целинники, понимаем и чувствуем».
      До конца рабочего дня всего полтора часа оставалось. Ну, туда-сюда, к властям, чуть глотки им не порвали, но взяли-таки продукты. И сразу в обратный путь, и всё сначала. Но, конечно, уже легче было. И дорогу мы не теряли, и пурги не было. Привезли к утру всё, что положено, и завалились спать, как подстреленные. Вот он весь, целинный эпизод.
      Во время той поездки Микола застудил голову. Очень болела голова, прямо раскалывалась. Фельдшер дал пирамидон — не помогло. Микола стал хуже видеть: все предметы, даже ближние, утратили чёткость. Врач в Есиле сказал: «Немедленно переменить климат» — и написал бумажку.
      Всё-таки он кое-что на целине успел сделать: два совхоза строил, возил людям дрова, стройматериалы и продукты. Выходит, не зря тут жил. Всё-таки не так обидно.
      Вернулся в Мироновку. Стал работать на экскаваторе. Потом не смог. Ослеп, видел только светлые пятна, когда глядел на лампочку или на окно. Мать совсем растерялась от горя, весь день сидит плачет. И он, честно говоря, всё проклял: и целину, и буран, и себя, и Козлова, что нашёл мать для таких мучений.
      Но некоторым людям в Мироновке было не всё равно и даже важно, как там Илик. Девчата, которых он едва помнил по старому, доцелинному времени, приходили к нему по очереди читать вслух книжки. И каждая — даже смешно — осведомлялась: «Как закалялась сталь» Островского читал?» Они все считали, что именно это должно помочь. Но, честно говоря, не очень помогало... «Жизнь даётся человеку только один раз» — и т. д.
      Но черно было у Миколы на душе.
      Когда он вечером сидел на лавочке перед домом, непременно кто-нибудь подсаживался, а он всех гнал от себя, утешителей. И вот однажды комсорг ГРЭС, которого он считал пустозвоном, пришёл к нему и сказал:
      — Я наводил справки. В области есть специалист, доктор Робинзон. Надо тебе ехать. Мы тебя сами отвезём.
      Специалист ничего не обещал. Но сказал:
      — Будем надеяться.
      Миколе долгие месяцы делали уколы, ещё что-то он принимал вовнутрь. Зрение стало улучшаться. Прописали ему очки, через полгода — другие, послабее. Теперь вот — эти носит — минус шесть с половиной. Уже ничего.
      Вместе с Козловым и другими мироновскими переехал на новую ГРЭС. Опять настроение было приподнятое: ничего нет, начинай всё на голом месте...
      Ну, работал он, в общем, нормально, больших перевыполнений не показывал, особых талантов не проявлял. Но одно дело ему, безусловно, зачтётся.
      Пришли на ГРЭС детдомовские, большая компания. Ребята — оторви да брось! В первый день мастера матом стегнули, потом из кладовой ватники спёрли...
      Наконец будят Миколу среди ночи, говорят, пьяные хлопцы в женское общежитие лезут. А девчата в одних рубашках. Паника, визг.
      Прибежал в общежитие, там уже комсомольский патруль, не знает, что делать. Славка Долгушин со зверским лицом бегает по коридору и размахивает финкой: «Не подходи!» Знакомая картина.
      Микола, конечно, прыгнул на Славку — очки очками, а прошлая квалификация осталась, — заломил руки, забрал нож. Остальные сбежали.
      — Пойдём, — сказал Славке.
      — В милицию?
      — Нет, ко мне. Я тебе устрою художественную часть.
      До двух часов просидели. Всё беседовали. Наверное, Микола с точки зрения педагогики действовал неправильно. Он попросту сказал этому Славке:
      — Разве ты блатной? Ты сявка! Вот я действительно был блатной и то пришёл к убеждению...
      И объяснил, к какому он пришёл убеждению.
      Славка — своё, Микола — своё! На том и разошлись.
      Славкина компания работала в Металломонтаже. Микола стал зачем-то ходить на их участок. И приручил хлопцев.
      — Наш комсорг знаешь какой блатной парень, он в тюрьме три раза сидел! — почтительно говорили эти дураки.
      Он, конечно, не того хотел, не того добивался. Но, в общем, получилось не так уж плохо. Ребята к нему прилепились и, чтобы не подвести хорошего человека, вели себя вполне прилично. Время от времени выкидывали какую-нибудь штуку. Он бросал дела и бежал расследовать и карать. Но всё как-то обходилось.
      Микола потом ездил к начальнику Металломонтажа, стучал кулаком по столу. Народ детдомовский, всё имущество — штаны да ботинки, надо людям заработать. Надо их немедленно перевести в сильную денежную бригаду. Перевели. (Не немедленно, правда, но перевели: он заставил.) И до сих пор эти ребята держатся Миколы, хотя он не комсорг, не директор, никто — просто компрессорщик, а они все монтажники, центральные фигуры.
      На компрессоре работа довольно спокойная, прямо как курорт для печёночных больных (не знаю, почему именно для печёночных).
      Один был подходящий случай. Прошлой зимой на бетонном заводе два компрессора полетели. То есть сломались. А там воздух — всё, там воздухом цемент подаётся в бункера, воздухом опрокидывается бетономешалка. Зарез! Пригнали на выручку Миколин компрессор. Поработал две смены, и застучали у него шатунные подшипники (Микола сказал: «У меня застучали»).
      Домой идти не пришлось. Всю ночь копался в машине, сделал перетяжку — красиво сделал, чисто, — и к утру был полный порядок. Да, но, в общем, таких случаев, к сожалению, мало. Микола подумывает уже о перемене профессии и места. Если хоть немножко уладится со здоровьем. Хотя, кажется, надежда на это плохая...
     
      МУЖСКОЙ МАСТЕР ЛЁЛЯ
     
      — Вы всегда ко мне ходите. Так прямо и спрашивайте: Лёлю мужского мастера...
      Я обещал. Мне было приятно, что эта милая Лёля так явно мне симпатизирует. Я, наверно, даже как-то напыжился, приосанился, потому что она похлопала меня по щеке: «Сидите смирно!» Молодая, пухленькая, в белом халате, она стояла надо мной, полязгивая ножницами. И на высокой её груди колыхался крохотный голубой пластмассовый космонавтик с розовой мордочкой.
      — Я всегда могу без очереди подстричь, скажу: «Это из нашей гостиницы» — и всё. Мы гостей без очереди обслуживаем.
      Она лукаво приподняла подбритые бровки.
      — Но я лучше люблю москвичей. А то ведь не всегда культурные клиенты попадаются. Много ещё разных. Приезжих откуда-нибудь и других...
      Она вздохнула. Очень смешно сочетались в её милом лице простодушие и хитрость. Пожалуй, простодушия всё-таки было больше.
      — Я вот что хотела спросить... Не знаете, как сейчас с автомобилями?
      — В каком смысле?
      — Ну, насчёт продажи. Правда, что совсем запретили, чтобы из рук в руки?
      — Только через комиссионный магазин. Оценят, сделают скидку на износ и продадут — очень просто.
      — Да я уж слышала, — сказала она убито. — Муж в тот выходной ездил, узнавал. Там, в этой комиссионке, заведующий полковник. То есть отставной. Конечно, он ничего такого не допустит, всё по-честному. Да ему и не надо: пенсия, наверное, три тыщи по-старому. Или четыре! Не знаете, сколько пенсия у полковников?
      Я не знал.
      «Вас обслуживает бригада, борющаяся за звание...» — это написано золотом на красной табличке, обрамлённой знамёнами. Табличка была справа от зеркала, а ниже висел бледно отпечатанный прейскурант.
      — А не знаете, может, в Грузии можно? — спросила Лёля. — Мне один клиент говорил, некоторые гонят машины в Тбилиси. Там, говорят, сколько скажешь — столько дадут за машину. Там у них денег навалом, которые виноград продают, урюк...
      — Так ведь теперь всюду через комиссионные.
      — Ой, неужели ж всюду? Люди же как-то устраиваются.
      Она горестно задумалась. Ножницы нависли над моей шевелюрой, словно бы в раздумье — сколько отхватить...
      Лёлина соседка крикнула: «Очередь!» И сквозь унылый строй ожидающих промчался знакомый мне артист, мастер художественного чтения.
      — Я из гостиницы, — сказал он бестрепетно.
      И хотя очередь покорно молчала, парикмахерша на всякий случай поддакнула:
      — Не волнуйтесь, товарищ из нашей гостиницы. Лёля наконец отстригла какой-то не так вьющийся локон и решилась:
      — Вы произведение Веры Пановой «Четыре времени года» читали?
      Я читал, хотя, помнится, оно называлось немного иначе.
      — Там, значит, так, — продолжала Лёля шёпотом. — Там один торгаш (спекулянт он или кто) боится деньги свои показать, миллионы. И он у мальчонки одного счастливый билет покупает. Лотерейный. За пятьдесят тысяч. Будто, значит, «Москвича» он выиграл, а не мальчонка.
      Она помолчала и горячо задышала мне в ухо:
      — Как думаете, с жизни это взято или из головы? Всё-таки писатели теперь должны больше с жизни списывать. Правда? Может, отдельные торгаши как-то могут купить?
      Я сказал, что это вполне вероятно, хотя и карается по закону.
      — Ах, — вздохнула она. — Ещё надо, чтоб такой открылся. Может, он клиент, в кресле вот в этом сидит — а не угадаешь! Я вам не первому рассказываю — и пока ничего.
      Я с отвращением осмотрел себя: почему это я вызвал такие мысли? Ничего этакого у меня как будто нет — вороватого блеска глаз, или там отталкивающей улыбочки, или каких-нибудь каратов на волосатых пальцах. Чёрт знает что! Надо будет повнимательней присмотреться, что она во мне такого нашла.
      — Да, — продолжала Лёля. — Вот так зажали... Муж позапрошлое воскресенье на Бакунинскую ездил. Так даже очередь на машины распалась. Половина, кто записан — не берут. Может, мода прошла. Может, паразиты эти, тунеядцы опасаться стали. Нигде машину как следует не продашь. А раньше, люди рассказывают, за «Москвича» паршивого сорок тыщ давали, за «Волгу», худо-бедно, шестьдесят тыщ.
      — А у вас какая машина?
      Она удивлённо посмотрела на меня:
      — А, какая там машина! Сроду у нас никакой машины не было. Мы лотерейные билеты покупаем. Столько денег извели. Всё надеемся. Верите, муж третий год обедать не ходит, а я — пирожок схвачу или там что. И всё нету и нету. Так, ерунду выигрываем: коврик машинной работы, набор парфюмерный за три с полтиной.
      — Так что же тебе, дурочке, до этой самой продажи машин?
      — Надо же мечту иметь, — грустно сказала Лёля. — Должна же быть мечта.
      Я почему-то вынул полтинник. И дал ей. Она, по-детски вздохнув, приняла.
      А что я ещё мог? Дать рубль?..
     
      ДИМА
     
      Судя по очеркам, которые печатаются в газетах, большинство населения Советского Союза работает на Братской ГЭС.
      На самом деле большинство населения работает на менее знаменитых предприятиях, а некоторые — даже в артелях и разных мастерских.
      Дима, например, работал в мастерской, весь штат которой состоял из него самого. Зато называлась она длинно:
      «Ремонт электробритв «Харьков», «Нева», «Киев», треста «Бытремонт».
      Самый большой завод в городе, всемирно прославленный турбинный, назывался в семь раз короче. Просто «Энергомаш». Но это к делу не относится. Дима не собирался тягаться с «Энергомашем».
      То есть нельзя сказать, что совсем не собирался. Немножко собирался...
      Окончив курс в учкомбинате, Дима сразу получил назначение сюда. И хотя он в своё время придумал для себя более блистательное рабочее место — атомное или электронное, — ему вдруг понравилось. Всё-таки в этой длинной, перегороженной надвое комнате, выходившей на грохочущую улицу, пахло делом.
      На столе в прекрасном беспорядке лежали инструменты (или, как говорят бывалые люди, «лежал инструмент»). Разные кусачки, кисточки, плоскогубцы, ручные паяльники, пинцеты, ножички, отвёрточки. Новенькие инструменты волновали Диму своим сабельным блеском, старые — своими боевыми рубцами, ожогам и потёртостями.
      Посредине, словно бы стол был хирургическим, беспомощно лежала разъятая на половинки электробритва. И Дима глянул орлиным взором и, заметив в её нутре подпалину, сказал: «Катушка испеклась». Можно было сказать просто «сгорела». Но «испеклась» было шикарнее и профессиональнее.
      У нового (оно же было и первым) рабочего места Димы были даже свои преимущества. Здесь он будет беспрерывно общаться с интереснейшими людьми. Ведь бритвы нужны всем — и академикам, и героям, и мореплавателям, и плотникам. И вот он будет сидеть за деревянным барьером, скользить по бритве чуткими пальцами и слушать содержательные разговоры посетителей, время от времени роняя свои замечания, полные тонкости и понимания. И однажды сюда войдёт стройная девушка с умным взглядом из-под пушистых ресниц...
      Хотя, собственно, для чего стройной девушке входить в мастерскую, где чинят электробритвы. Может быть, зря он пошёл сюда, а не в цех бытовых приборов? Но нет, девушка войдёт сюда, чтобы сдать в починку электробритву брата.
      Она сначала не хотела сюда идти. Она думала, здесь сидит какой-нибудь замшелый небритый дядька, который ковыряет в носу и говорит «елехтричество» или там «туды их в качель».. И вдруг её там встречает юноша с открытым интеллигентным лицом, в синей, щегольски простроченной спецовке. Он с достоинством здоровается, откладывает книгу, которую читал, и берёт в руки бритву. И она, чтобы завязать разговор, спросит: «Что вы читаете?» А он ответит... Ну, предположим: «Персидские письма» Монтескьё. И она, покраснев, скажет: «Я пока ещё не читала». А потом... потом всё пойдёт прекрасно.
      Но в первые дни Дима почему-то стеснялся разговаривать с посетителями. Это делал за него Паша, тощий парень с золотым зубом. Его временно оставили Диминым напарником, чтобы «ввести нового товарища в курс дела».
      А потом Паша уйдёт в какую-то другую мастерскую, потому что здесь, по его словам, «недостаточное поле деятельности».
      — Но и здесь ничего, — сказал он новичку. — Если ты не лопух, будешь иметь восемьдесят, а то и все девяносто. Лично я даже сто снимал.
      Диме не очень понравилось, что он поставил ему пределом девяносто, когда сам зарабатывал сто. Откуда известно, что он будет работать хуже?!
      Но, конечно, и девяносто — это огромные деньги. Вот маме за сорок рублей, приходится убирать контору и ещё носить пакеты на почту, так как курьера уволили в порядке сокращения административного аппарата (кстати, непонятно, почему курьер — административный аппарат?).
      Мама работает всю жизнь и вырастила его и Катьку... А тут человеку ещё нет восемнадцати — и сразу девяносто рублей!
      Может быть, если бы не так нужны были деньги, он подал бы после десятого класса в институт. И может быть, даже не срезался бы. Витька Команов, например, прошёл, а он всегда сдувал сочинения у Димы.
      Но учкомбинат уже через восемь месяцев давал профессию...
      На третий день работы Диме досталась сложная операция — самая сложная из возможных: смена статора и якоря. У него дрожали руки, и он всё время просил: «Паш, ты только не смотри на меня». И когда через полтора часа бритва заговорила, Паша дружески хлопнул его по плечу и сказал: «Орёл, парень, гвоздь!» Всё-таки он чуткий, этот Паша.
      А как он умел обращаться с посетителями! Он уверенно и ловко брал в руки бритву, небрежно совал вилку в штепсель и, послушав урчание мотора, говорил: «Сменить блок прерывателя... так... отремонтировать кулису... смазать. Сейчас посмотрим, на сколько мы разоримся!» И брал, замызганный прейскурант. «Так... Так... Мы разоримся на один рубль тринадцать копеек».
      — Очень важно, — сказал он потом Диме, — чтобы было тринадцать копеек или двадцать семь. Это всегда убедительнее, чем десять или двадцать копеек. Мол, всё подсчитано, как в аптеке, нам вашего не надо. Убедительно!
      — А для чего нам их надо убеждать? — удивился Дима.
      Паша засмеялся.
      Потом стало ясно, для чего.
      — Пожалуйста, посмотри, — испуганно сказал Дима. — Тут какая-то чертовщина. Мне кажется, что якорь в порядке...
      — Конечно, в порядке, — лениво отозвался Паша.
      — Но здесь записано: сменить якорь. Ты же сам записал.
      Паша посмотрел на Диму с сожалением:
      — Лопух! Ты с чего получаешь? С выработки! Так соображай!
      — Но это бесчестно!
      — Господи, — снисходительно сказал тот. — Что они, каждый день бритвы чинят, что ли? Тем более и государству польза. Деньги ж государству идут. Нам только процент.
      Весь день Дима кипел. Вот из-за таких типов падает тень на всех честных тружеников. Надо встать и прямо сказать ему: «Вор!» Нет, иначе... Надо сказать: «Как ты можешь мошенничать, когда ребята едут на целину, строят Братскую ГЭС!» Нет, и так нельзя, тем более что тот может спросить: «А ты почему не на целине?» И придётся объяснять про маму, про сестрёнку и про деньги... Он просто скажет ему: «Паша, в тебе есть много хорошего, зачем ты роняешь свою рабочую честь?» И тот понурится и ответит: «Да, я много думал об этом, так уж сложилось». Может быть, ему тоже очень нужны деньги, и он не понимает, какую подлость делает... Нет, кажется, понимает... — Давай, давай, мальчик, узнавай, откуда дети берутся, — говорил Паша и страшно веселился...
      А когда пришёл какой-то толстяк с подбритыми бровями, Паша подмигнул Диме и объявил:
      — Дело серьёзное. В вашей бритве сломан карданный вал. Это будет стоить... — он для виду заглянул в прейскурант, — три рубля пятьдесят шесть копеек.
      Карданный вал — это, кажется, вообще деталь автомобиля. Дима решительно поднялся из-за стола.
      — Мастер шутит, — сказал он мрачно. — Платите тридцать копеек за профилактику.
      — Может, ещё донесёшь? — добродушно спросил Паша, когда толстяк ушёл.
      — Нет, — петушиным голосом закричал Дима, — я разобью твою нахальную рожу!
      И Паша опять засмеялся:
      — Ну ладно, ладно.
      И в тот же вечер заявил директору, что новый товарищ оказался прекрасным специалистом и вполне может работать один.
      Во вторник Дима пришёл на работу с ощущением полной победы. Зло отступило, он самостоятелен и полон сил.
      Сорвал пломбу, отпер дверь собственным ключом и сказал прямо из учебника истории: «Вставайте, граф Анри Сен-Симон, вас ждут великие дела».
      Дела были не особенно великие: три «Харькова» и четыре «Невы». Но ничего, ему нравится. И мама тоже сказала, что работа хорошая, «с приятностью для людей».
      Конечно! Он теперь почти по-родственному смотрит на всех небритых, как на своих возможных посетителей. Ясно же, «работа с приятностью для людей»! А то в учкомбинате говорили: «обслуживать население», «обслуживание населения». И это самое отвлечённое население представлялось там численно превосходящим вражеским войском, которое нужно встречать всегда во всеоружии и козням которого надо давать отпор.
      А тут приходили люди и все симпатичные. Правда, они не обращали на Диму ни малейшего внимания. Но так было Даже лучше, потому что он очень смущался. Один, правда, спросил с опаской:
      — Новенький, что ли?
      И Дима, просто чтоб человек не тревожился, сказал:
      — Нет, не новенький, работаю уже длительное время.
      Всё шло почти великолепно. (Одна бритва, правда, не починялась.) И шестнадцатого числа, в обеденный перерыв, ему выдали зарплату за полмесяца. Тридцать восемь рублей 76 копеек. В самом деле, это было убедительно. Диме особенно нравились эти 76 копеек.
      Катьке он купил огромный картонный ящик, набитый стекляшками и порошками, — «Юный химик»: она уже два года канючила, чтоб мама ей купила этого самого «химика». Но он стоил пятёрку, и маму это останавливало. А Диму не остановило.
      Маме купил за двадцать два рубля китайскую кофточку «Дружба» и одеколон «Кармен», названный так в честь оперы.
      Себе он не купил ничего. Ему был нужен мотоцикл «Панония». Но эта штука стоила четыреста пятьдесят рублей. Так что ясно...
      Оставалась ещё пятёрка и трёшка. Но на углу улицы Красных текстильщиков на него налетел Витька Команов.
      — А, — сказал он, — студпривет рабочему классу! И что-то дёрнуло Диму сказать, что он вот получил огромную зарплату и томится желанием дербалызнуть по этому случаю.
      — Это можно, — сказал Витька, — а то моя стипешка уже фьюить. — И добавил важно: — Так у нас называется стипендия.
      Дима хотел повести его в «Каму». Но тот сказал, что «Кама» забегаловка, куда уважающий себя человек и ногой не ступит. И если уж идти, то в «Националь». Пожалуйста, ещё лучше. Это здорово, что Дима: может угостить бедного студента в «Национале».
      Очень долго никто не обращал на них внимания. Хотя Витька дважды поздоровался с самым главным официантом.
      — Иван Данилыч, «мэтр», — сказал он. И объяснил: — Ты не понимаешь: чем разрядней ресторан, тем больше полагается ждать!
      Потом им всё же подали триста граммов водки и салат. Дима сразу захмелел, и ему стало весело.
      — Представляешь, Комашка, — кричал он, — приносят мне незнакомую бритву. Смотрю, написано «Днипро». Открываю — и ни бум-бум. Какая-то новая. И ни схемы, ни инструкции.
      — Ну-ну, — сказал Витька и пустил красивый клуб дыма.
      Сперва всё было плохо. Он вместо двух винтов снял все четыре. И катушку закрепил не той стороной — она на одно напряжение не работала. Но потом разобрался, и порядок был железный. Но как он волновался, можно себе представить!
      — Да, — сказал Витька и усмехнулся: — Помнишь, это, кажется, у Ильфа, человек, который переворачивает ноты пианисту, всю жизнь волнуется...
      Ага, значит, Дима переворачивает ноты, а Витька пианист, потому что учится в каком-то инженерно-механическом...
      «У нас все работы равны, — благородно думал Дима. — Не важно, где работаешь, важно, как работаешь» (хотя, честно говоря, в официанты он бы не пошёл. Ишь как гнётся вот тот, прилизанный).
      Принесли второе — золотистую котлетку по-киевски с торчащей, как зенитка, костью и шипящий кусок мяса.
      — Дайте сразу счёт, — сказал Дима. — Мы очень спешим.
      Конечно, он не бросил бифштекс из-за глупых сравнений Витьки. Но ел как-то без удовольствия. Хотя это был его первый бифштекс. Прилизанный официант долго считал, воздевая к потолку глаза, потом написал что-то в маленьком блокноте и с треском оторвал листок:
      — С вас четыре семьдесят восемь.
      Опять убедительно: 78! Дима дал ему пятёрку. Официант потоптался у стола, потом достал кошёлочек, долг то рылся в нём и швырнул на стол три монетки, презрительно сказав:
      — Копейка за вами.
      — Что вы, — покраснел Дима. — Не надо сдачи! Неуловимым движением официант слизнул монетки и исчез.
      — Не обижайся, старик, — сказал Витька. — Ты ж знаешь. Я для красного словца продам мать-отца.
      «Ладно, иди, иди, продавай мать-отца», — подумал Дима.
      Но ему стало легче: конечно, настоящий человек не сказал бы насчёт пианиста.
      Дома тоже всё получилось не так, как он ждал. Дима выложил подарки и произнёс перед мамой и Катькой речь:
      — Теперь, дорогие женщины, мы увидим небо в алмазах.
      Катька убежала к соседям хвастаться своим «Юным химиком», а мама заплакала и сказала:
      — Димчик, я прощу тебя, больше никогда не пей.
      Вечером Дима выпиливал ящичек для «Книги жалоб». Он хотел, чтоб она висела на видном месте, доступная всем. Но, разумеется, он рассчитывал на вторую строчку её заголовка: »...и предложений».
      В вечерней газете сообщалось о предстоящем приезде в город Германа Титова, и эта заметка многое обещала. Вполне, вероятно, что у героя космоса вдруг сломается электробритва и он придёт в мастерскую. Они с Титовым перекинутся несколькими словами и поймут друг друга.
      Дима, одного только боялся: а вдруг в недавнем своём американском путешествии герой купил себе заграничную бритву, например «Филлипс». И тогда Дима не сможет починить, и опозорится. Но нет, он надеялся, что космонавт-2, как патриот, бреется отечественной бритвой. Скажем, «Невой», как известно, не уступающей лучшим зарубежным образцам.
      Он даже придумал для Германа Титова запись в свою «Жалобную книгу»: «Благодарю отличного мастера — Вадима Воронкова, который...», или ещё лучше: «Такие люди, как Вадим Воронков, помогли мне взлететь в космос!» Вот так отлично, на этом варианте, пожалуй, и остановимся.
      Но отечественная бритва Германа Титова действительно не уступала лучшим зарубежным образцам: она не сломалась. В «Книге жалоб» появились записи совсем другого свойства: «Возмущён качеством ремонта, на третий день отказала фреза». Как будто фрезу делал Дима, а не завод! И ещё одно: «Обращаю внимание дирекции на безобразие с переключателем...» Тут уже была его вина.
      В конце недели убитый Дима честно отнёс «Книгу» в контору. Он ждал заслуженной кары. Но директор бегло посмотрел записи и сказал:
      — Народ больно, грамотный стал. — Потом добавил: — Главное, остерегайся пенсионеров.
      Наконец настал и Димин день. После выходного, во вторник, когда, по обыкновению, накопилась уйма, работы, в мастерскую пришёл пожилой дядя в полотняном костюме. Это был талантливый человек. Потому что, не каждому удалось бы так основательно искалечить бритву, как сумел этот. Но Дима обещал всё сделать к субботе.
      — А «в присутствии» нельзя? — взмолился талантливый человек.
      Дело в том, что он приехал из Дальне-Двориковского района всего на один день. И бритва ему очень нужна, так как лезвий для безопасной в продаже нет, а он должен ходить на уроки бритым.
      Собственно, сжёг он эту машинку потому, что он словесник — учитель русского языка и литературы — и с детства боится всякой техники. Можно сказать, что он технический кретин: даже перегоревшие пробки починяет жена.
      — А что, очень серьёзные разрушения? — спросил учитель и искательно посмотрел на мастера, как смотрела когда-то мама на доктора, когда Дима болел азиатским гриппом.
      Словом, Дима починил ему бритву «в присутствии», И даже задержался на двадцать минут в мастерской.
      Учитель всё это время рассказывал ему разные чудные истории. В частности, про то, как искали «Дневник» Пушкина, главную часть которого так и не нашли...
      Перед тем как уйти, учитель сделал запись в «Книгу»: «Считаю своим приятным долгом поблагодарить прекрасного мастера, душевного человека В.Д. Воронкова. Если бы каждый наш работник на своём месте проявлял такое умение и сердечность...»
      Более лестной записи и сам Дима для себя бы не сочинил.
      «Всё-таки мы все старые сентиментальные черти и безнадёжные романтики», — подумал Дима.
      («Мы все», — он сказал вместо «я», потому что ненавидел нескромность.) И тут ему пришло в голову, что электробритва «Харьков» похожа на атомную подводную лодку — белоснежную, с никелированной рубкой. Вот так, дорогие товарищи, вот так! Мы безнадёжные романтики!
      Кто-то там сказал, что признание нужно таланту, как виолончелисту канифоль. И Дима заиграл вовсю. Он, под стенания мамы, утащил из дома картину «Девятый вал» и повесил её в мастерской. Обошёл всех соседей, собирая старые журналы. Набрал кипу «Огоньков», «Крокодилов», «Работниц». А отставной полковник госбезопасности, ныне дачевладелец, Черножук подарил ему комплект журналов «Пчеловодство» за пятьдесят седьмой год.
      Впрочем, посетители, дожидавшиеся ремонта «в присутствии», принимали всё это как должное, как какой-нибудь инвентарь. А один дядька даже спросил:
      — Что за идиот выписал сюда «Пчеловодство»?
      Но всё это ерунда, Дима даже смеялся.
      Как раз в это время он познакомился с Тасей. Это была широкоплечая суровая девушка, ходившая в самую июльскую жарынь в синем шевиотовом костюме.
      — И не жарко? — сочувственно спросил Дима. Но она только гордо посмотрела на него. «Неприступная», — подумал он и почему-то вспомнил Блока: «Всегда без спутников, одна...»
      Ничего таинственного в широкоплечей девушке не было. Но ситуация отчасти напоминала «Незнакомку». Только это происходило не в ресторане, а в столовой самообслуживания, без всяких там «пьяных с глазами кроликов».
      Когда очередь продвинулась к витринам, огороженным мощными стадионными перилами, Дима принёс два подноса — себе и ей. (Подносы почему-то хранились в противоположном конце зала).
      — Благодарю, — сказала она удивлённо. — Редко встретишь воспитанного мужчину.
      Этим она окончательно покорила нашего героя, поскольку никто никогда ещё не называл его мужчиной. Все — «мальчик», «парень», «юноша», «хлопец».
      Когда они познакомились поближе, она велела звать себя Таисией и Отказалась звать Диму Димой: Вадим — другое дело.
      «Она серьёзная девушка», — подумал он. Дружба с ней многое ему даст и поможет избавиться от этого щенячьего легкомыслия.
      Он боялся, что она не скоро разрешит себя поцеловать. Но всё получилось замечательно. Уже на второй вечер он взял её руку, и она не отняла. А когда прощались, он смело поцеловал её, и она ответила.
      — Какие у тебя губы мягкие, — сказала Таисия. Из чего он с горечью заключил, что ей уже случалось целоваться. И потом, хорошо ли, что у мужчины мягкие губы? Может быть, ему полагается иметь твёрдые?
      Но скоро всё пошло так, что Дима уже не задавался подобными мелкими вопросами и даже зауважал себя.
      И на работе тоже возникло ощущение совершеннейшего могущества. Он теперь брал в руки бритву и, послушав минутку, ставил диагноз. Прямо по звуку. Вот «Нева» поёт тише и глуше, чем всегда, — ясно, вилковое замыкание. А этот «Харьков» то взвоет, то замолкнет, — тоже ясно: надо поджать шнур.
      И посетители (слово «клиенты» Диме не нравилось) попадались интересные. Один — техник-приехал из Якутии и рассказывал, как ищут алмазы. Другой — непонятно кто — объяснял, как строят в Ашхабаде, где землетрясения. Есть, оказывается, идея строить круглые дома, они устойчивее.
      Но случилась одна неприятная сцена. Диму прямо знобит, когда он вспоминает. Пришли вместе трое ребят с «Невой», судя по всему энергомашевские. Ну сидят, ждут, разговаривают, как какой-то Ерёмин запорол большой вал и почему под угрозой заказ Кубы. Говорят, что турбина пойдёт в Сьерра-Маэстра. Интересно, на какой завод?
      — В Сьерра-Маэстра нет заводов. Это горный район, — сказал Дима.
      А они посмотрели на него удивлённо, как будто заговорил стол или железный шкаф. И не удостоили ответом. Можно подумать, что это только их Куба, а не его Куба. Он, в конце концов, такой же рабочий! Или они считают, что не такой?
      И с Таисией у него было столкновение на эту тему. Она у себя в цехе комсорг и потому считает необходимым и его воспитывать.
      — Ты стоишь на обочине, когда вся молодёжь в большом походе, — сказала она однажды.
      И Дима, при всём своём благоговении к ней, заподозрил, что Тася где-то вычитала эти красивые слова.
      Но дело не в этом. Почему он стоит на обочине? Он не стоит, он работает и приносит пользу. Он не может утверждать, что это его призвание, но ему нравится.
      — Ты не крути! — строго сказала Таисия. — Не может быть такого призвания — чинить бритвы или там кастрюли. Я читаю материалы и знаю.
      Во-первых, бритвы не кастрюли. Это маленькие электрические машины. Во-вторых, почему не может быть?
      Вечером Дима спросил об этом у соседа — однорукого прокурора Савицкого, у которого пять орденов.
      — Ну, — нажимал Дима. — А может быть у человека призвание печь вкусные булочки?
      — Конечно, — сказал прокурор и вдруг сладко зажмурился. — Какие рогалики пекли у нас в Каменец-Подольске до войны. Таких теперь уже нет...
      — Вот видите.
      И Савицкий торжественно сказал, что лично считает всякое призвание достойным. Он ещё в войну спорил на эту тему с командиром дивизии подполковником Приходько. Так вышло, что всех кашеваров забрали в строй, а на их место поставили каких-то выздоравливающих, которые ни черта не умели. И большое было недовольство.
      — Я считаю, — сказал Савицкий, — лучше пусть триста человек сидят в окопах и думают о победе, чем триста один сидят в окопе и думают о каше с маслом.
      — Но победят всё-таки те триста, — мрачно ответил Дима. — А триста первый будет ни при чём.
      Словом, у Димы основательно испортилось настроение. И разные мелкие неприятности, которые случались и в первые недели, он теперь принимал как катастрофы. Некий старый олух написал каллиграфическим почерком жалобу на три страницы, будто после ремонта «Киев» стал хуже брить и даже «выдирать отдельные волоски». Но Дима же не ремонтировал его бритву! Он только смазал её! Смазал! От этого хуже не бывает, чёрт побери!
      Какой-то парень, когда Дима починил ему бритву, похлопал рукой по барьеру и сказал:
      — Что же ты, малый, тут в хитрой артели отираешься? С такой ряшкой надо камень дробить.
      И Дима страшно расстроился, хотя парень сам вряд ли был герой социалистического труда.
      Потом пришёл один, с немецким портфелем на молниях.
      — Ты почини мне быстренько, — говорит.
      Многие так говорили — и ничего. Но этот, с молниями, был ещё слишком молод, чтобы обращаться к Диме по-отечески на «ты». И уже не настолько молод, чтобы держаться с ним как со сверстником.
      — Ладно, — сказал Дима. — Я починю тебе завтра.
      Тот взвился:
      — Я с вами свиней не пас!
      — И я, — прочувствованно сказал Дима. — И я с вами не пас свиней и не стал бы с вами пасти.
      В результате — запись в книге: «Возмущён грубостью и развязной наглостью вашего работника Воронкова, который дошёл до того, что позволил себе...»
      Этот гад считал себя выше Димы только потому, что тот его обслуживает! И разве он один!
      Дима вдруг вспомнил, как робкая мама сказала инженерше Пановой: «Анна Семенна, сорок лет, как лакеев нет!» (Мама частным образом стирала инженерше бельё, и та всё придиралась.) Да, а Панова называла маму «Полей», хотя была вдвое моложе. А Витька Команов говорил старичку таксисту: «Эй, шеф, давай на вокзал». Как это может быть такое!
      Обиды накапливались. Пришёл губастый дядька.
      Дима посмотрел его бритву и решил:
      — Надо менять катушку.
      — Ты мне баки не заливай, — сказал дядька. — Я сам электрик, катушка хорошая. Жульё!
      Дима откинул барьер:
      — А ну, идите сюда! Вот сюда, к столу!
      Дрожащими руками снял катушку и по очереди приткнул в её полям панели тестера. Стрелки на шкале прибора не шелохнулись: катушка была мертва.
      — Теперь извинитесь!
      — Чего это я стану извиняться?
      — Тогда забирайте вашу бритву. Починять не буду.
      Санька хотел пристрелить губастого из рогатки. Но Дима не дал. Санька был друг. Он когда-то давно забежал в мастерскую попросить «каких-нибудь электрических штучек». И прижился. Дима прятал для него треснувшие пластмассовые корпуса и сгоревшие катушки. А Санька мог часами стоять у Димы за спиной и, почтительно дыша ему в затылок, наблюдать за работой. Было утешительно, что есть человек, который уважает Диму больше всех на свете. Но было и горько, что этому единственному человеку всего двенадцать лет и он ничего ещё не смыслит...
      Как-то вечером, перед самым закрытием, в мастерскую зашёл знаменитый писатель. Дима сразу узнал его. Этот большущий лоб, эти брови, как беличьи хвосты, этот длинный, чуть свёрнутый набок нос. Конечно, это он.
      Вот наконец Димин час. Он всё расскажет писателю, и тот всё поймёт. В его книгах не зря описаны красивые и добрые люди. Например, мальчик, который бежит за двадцать километров, чтобы сообщить путевому обходчику, что у него родился внук. Или та женщина, которая приютила инвалида, обиженного женой.
      Но знаменитый писатель, отдав бритву, присел на краешек стула и погрузился в книгу. Он читал, мурлыкая от удовольствия, притопывая ногой, словно бы в такт одному ему слышной музыке.
      И Дима просто не смел его отвлечь. Наконец решился, кашлянул.
      — Что, уже готово? — спросил писатель.
      — Нет ещё. Я вот хотел о чём поговорить, — сказал Дима и ужаснулся своему косноязычию. — Как всё-таки люди смотрят на нас... на тех, кто работает по обслуживанию. Как на каких-то слуг...
      Писатель с тоской посмотрел на недочитанную книгу и мягко сказал:
      — Конечно, вы неправы. Каждый, кто хорошо делает своё дело, уважаем — будь он парикмахер или атомщик. Не важно, какую работу он делает, важно — как!
      И, рассеянно обласкав Диму синими своими глазами, писатель вновь углубился в книгу и замурлыкал.
      Э, Дима уже тысячу раз слышал эти слова, эти самые...
      Звонко упала отвёртка, писатель вздрогнул, но головы не поднял.
      — Всё готово, — сказал наконец Дима. — Пожалуйста, семьдесят копеек...
      Писатель вручил ему новенький рубль, сказал: «Вот спасибо, дружище» — и направился к выходу.
      — Сдача, — сказал Дима.
      Писатель махнул рукой, — дескать, какие пустяки.
      — Возьмите сдачу! — заорал Дима.
      »... Прошу дать расчёт», — написал Дима в заявлении, потом зачеркнул. «Прошу уволить по собственному желанию»
      ... Когда Дима пришёл в мастерскую за картиной «Девятый вал», там уже хозяйничал Паша. Он был страшно зол. Наверное, в другой мастерской было лучше.
      Дима снял со стены картину, сунул в карман чешские кусачки, которые купил когда-то на свои деньги, уложил спецовку и стал застёгивать чемодан. Но замок почему-то не срабатывал и крышка отскакивала, едва Дима убирал руки.
      — Ты не нервничай, — сказал Паша снисходительно. — Я ещё тогда понял — не жить тебе в нашей шараге. С твоими голубыми глазами.
      И, вздохнув, он принялся за главную реформу — стал толкать шкаф на давнее его место, к самому барьеру.
      Паша был в своём хозяйском праве. Но Дима вдруг бросил несчастный чемоданчик и закричал петушиным голосом:
      — Ты от кого загораживаешься?! А ну, поставь на место!
      Паша только засмеялся:
      — А тебе что? Ты ж уже ушёл!
      И тогда Дима, схватившись обеими руками за угол шкафа, изо всех сил потянул назад, к стене. Дубовая громадина немного подалась, но Паша нажал, и шкаф вместе с отчаянно упирающимся Димой медленно и неотвратимо поехал к барьеру.
      И тут, отчаявшись остановить уползающий шкаф, нарушить этот нахальный праздник врага, Дима вдруг заорал:
      — Никуда я не ухожу! А ну, давай отсюда!
     
      ПИСЬМА ТРУДЯЩИХСЯ
     
      Квадратное, бугристое лицо Ивана Прокофьевича казалось неживым, грубо вытесанным из какого-то бедного, бросового камня, может из песчаника. Только нижняя челюсть его иногда двигалась. Это когда он писал, или говорил, или думал о чём-нибудь — словом, работал...
      — Ну, ознакомились? — спросил он Тому. — Можете приступать? Вот обработайте письма из той папки... Девятый номер.
      И, беззвучно пошевелив челюстью, бросил шутку, тоже вытесанную из какого-то бедного камня:
      — Вот мы уж поглядим, поглядим, какое к нам пришло боевое пополнение... Хе-хе.
      Кира, сидевшая за соседним столом, закрылась газетой и прыснула. И ещё подмигнула Томке: мол, видишь, какой долдон! Вот с кем мне, бедняжке, приходится работать.
      Теперь и Томке придётся. С сегодняшнего дня (и неизвестно до какого) она тоже работает здесь... В «Отделе писем трудящихся», как написано на табличке, косо приколоченной к двери.
      Причин перевода было две: первая — ушла в декрет Рита, здешняя литсотрудница. Вторая — неделю назад напечатали очерк Вал. Гринёва «Любовь! Какая она?» (острый морально-этический материал, как сказал Главный). И поскольку письма повалили валом — за неделю триста сорок шесть штук, — Иван Прокофьевич, говорят, запросил подкрепления...
      Тома подошла к шкафу, где синели корешками толстенные скоросшиватели. На каждом была бумажная нашлёпка с цифрой и каким-нибудь заглавием. Ну, скажем, «ПРАВ ЛИ ВОЛОДЯ ВИШНЯК?» (в прошлом месяце проводилась такая дискуссия), или «МЕСТО АГРОНОМА В ПОЛЕ!», или «ОТВЕТЫ НИНЕ С». Это было нашумевшее письмо: какая-то Нина С. спрашивала читателей, правильно ли она поступает, по-товарищески помогая людям в беде или же, наоборот, никому помогать не надо.
      Между прочим, Тома, хоть она и практикантка, и без году неделя в редакции, выступала на летучке против того, чтоб печатали это письмо. Она кричала, что получится противно и фальшиво («Пожалуйста, выбирайте выражения, Тамара», — сказал Главный), что это пустопорожняя и стыдная болтовня и что авторша либо дура, либо просто пройдоха, которая хочет прославиться, («Всё-таки выбирайте выражения», — попросил Главный.)
      Вполне возможно, что Тому «перебросили на письма» именно в связи с этой её речью, а отнюдь не из-за Ритиных семи месяцев и не из-за Колиной статьи «Любовь! Какая она?»
      Вздохнув, Тома присела на корточки и вытащила с нижней полки тяжеленную папку с красной девяткой на корешке. И ещё там была надпись чернильным карандашом: «Люб. как. она». Потом медленно поднялась, опершись рукой о спинку стула, чтобы не потерять равновесия, и сказала: «Ого!»
      А ещё она сказала:
      — Счастливый Валя: целый пуд писем!
      — Он-то да... — усмехнулась Кира, не поднимая глаз от бумажного полотнища, вкривь и вкось исписанного короткими строчками, наверно стихами, и украшенного какими-то рисуночками (такие послания приходят в редакцию обычно от графоманов — отчаянных и стойких сочинителей всякой ерунды). — Вале-то что? Одна слава...
      Тома не стала отвечать на эту дворницкую речь старшей литсотрудницы. В самом деле, рассуждает, как дядя Степан, вечно ворчащий в подворотне: «Нарочно ходют, чтоб мусорить мне тут. Им-то удовольствие...»
      Папка тяжело плюхнулась на чистенький, яичного цвета Томин стол (теперь это её стол!), и лопнула тесёмка, и ворох бумаг радостно разлетелся во все стороны. Словно письма в папке были под давлением в сколько-то атмосфер...
      — Ты так запутаешься, — сказала Кира, по-прежнему не отрываясь от бумаг. — Очисть правую сторону стола, будешь класть уже обработанное...
      — Спасибо, — сказала Тома и начала обрабатывать письма, как положено. То есть списывать на специальные маленькие бланки необходимые данные: «ФИО (это значит фамилия — имя — отчество) отправителя». «Республика, область, край» (нужное подчеркнуть и дописать, какая именно), «Кратк. содерж.»...
      Чёрт его знает, как его формулировать, это самое «кратк. содерж.».
      По первому же письму выяснилось, что это самое трудное. Тома несколько раз перечитала его (отличное, умное письмо!) и не смогла ничего придумать, кроме как: «Автор приводит примеры разрушения семьи в связи с различием мировоззрений». Так она в конце концов и написала.
      Второе письмо — ни в какие ворота:
      «Дорогая редакция! Мы, девушки из общежития No 11 по Шлакоблочной ул. гор. Светлограда, просим ответить вас на наш вопрос. Нам по восемнадцать лет, мы работаем и учимся в школе рабочей молодёжи. В этом году забрали в ряды Советской Армии наших парней, с которыми мы дружили. Мы обещали их ждать. И вот теперь, когда мы остались одни, нас сильно тревожит один вопрос: «Что значит ждать и как ждать?» Можно ли в эти годы встречаться и дружить с другим парнем? Дорогая редакция! Мы очень просим вас не оставить наше письмо без внимания и дать совет. Девушки: Гусева Е., Гребнёва Н., Морозова Н., Шамраевская Т., Харитон Т., Кожина Е. и др., всего 16 чел.».
      Тома отложила письмо и постаралась представить себе этих «16 чел.». Наверное, авторши — щекастые, розовые, толстогубые и с толстыми ногами. И все в модных боярских шапках из синтетического меха — синего, как синька, или жёлтого, как желток. Ну что им можно написать?
      — Вот телки! — расхохоталась Кира. — Надо же! Напиши: «Благодарим за внимание к нашей газете. С приветом!» И всё...
      Тут вдруг проявил признаки жизни Иван Прокофьевич.
      — А ну, покажи-ка! Что это там у тебя «С приветом — и всё»?
      Он долго читал коротенькое письмо, даже посмотрел его зачем-то на свет... Потом сказал:
      — Ничего тут смешного! Молодые девки... Глупые, здоровые... Конечно, страшно им и томно... — Он пожевал-пожевал и добавил: — И на ребят ещё можно ли надеяться? Гуляли, может, всего месяц, а ждать три года...
      — Но это же подло! — крикнула Тома, твёрдо решившая после той роковой летучки всё равно говорить всю правду. — Ребята служат где-нибудь... ну не знаю, в дальнем гарнизоне. Надеются.
      — Так ведь жизнь, — грустно сказал Иван. Прокофьевич. — Как заглазно рассудишь? — Он ещё пожевал. — Вы ведь в солдатах не служили? Ждать, наверное, тоже не ждали, а? Три года!
      И он вернулся к своему столу. К своей папке с цифрой »1» и коротким словом «БЫТ», намалёванным огромными буквами, — к стопке «редакционных сопроводиловок», требующих принятия немедленных мер: «В Ленгрржилуправление», «В ЦНИИ протезирования», в какой-то «МООП», в «Президиум Верховного Совета» и в «Нарсуд Брухновского р-на».
      — У всех беды, — сказал Иван Прокофьевич. — Только разные... У кого суп не густ, у кого жемчуг мелок...
      Он ещё минуту посидел неподвижно. Наверно, думал про всякие беды, известные ему по должности, может, больше, чем любому другому... И Тома подумала, что, кроме сегодняшней её девятой папки, есть ещё и другие — вон они стоят — огромные, заполнив: все девять полок, от стены до стены: »No 2. СОЦ. ЗАКОННОСТЬ», »No 7. БУРБОН ИЗ РАЙИСПОЛКОМА», »No. 11. ТРЕВОГИ МОЛОДОГО СПЕЦИАЛИСТА» No 4 — опять «СОЦ. ЗАКОННОСТЬ» (видимо, в одну не поместилось), »No 21. ВЫ НЕ НА КУРОРТ ЕХАЛИ!»..
      — Да, сегодня имеем производительность! — сказала Кира, быстро строчившая что-то на бумажке. — Ей-богу, Томка, ты нас разлагаешь. Даже зава!
      Итак, краткое содержание: «Стихи о неразделённой любви»... Так, следующее. «Автор ставит вопрос о недостатках полового воспитания». Ничего себе формулировочка! Ну и чёрт с ней! Кира права: невозможно по пятнадцать минут размышлять над каждой регистрашкой. Да и кто их читает, эти бланки! Кому надо будет — возьмёт письмо...
      Так, следующее:
      «Автор анализирует свою ссору с девушкой». Значит, анализирует? А какое хорошее письмо: «Мы с ней поссорились, как правая рука с левой — и больно, и глупо, и невозможно».
      В дверь просунулась красивая крупная голова Вали Гринёва, увенчанная каштановой шевелюрой.
      — Привет письмам трудящихся! А-а-а, ты уже здесь, опальная дева...
      Это Тома опальная дева.
      Значит, действительно её спихнули сюда на перевоспитание. Валя близок к верхам, ему всё точно известно...
      — Девочки, нет ли чего-нибудь такого?... — Чудная у Вали улыбка — открытая, мальчишеская (это Тома не почему-нибудь, а совершенно объективно). — Вот этакого... Которое просится на полосу... — Он беспомощно развёл руками. — Кризис жанра... Простаиваю, как агрегат...
      — Они посмотрят, Валентин Сергеевич, — серьёзно сказал Прокофьич. — Я ещё утром предупредил...
      — Ну, смотрите! Не прозевайте! — Валя улыбнулся что есть сил, даже нос наморщился и уши зашевелились. — Помните, что я вас любил.
      И дверь бесшумно затворилась.
      — Ну, положим, меня он не любил, — сказала Кира почему-то с гордостью и выжидательно посмотрела на Тому.
      Но та ничего не ответила. И не потому, что её Валя любил, а просто неизвестно почему. Не захотела, и всё.
      Следующее:
      «Разрешите с вами поделиться, дорогая редакция, моей неудачной любовью. Мне 18 лет, имени, фамилии, адреса я не назову. И я полюбила молодого человека, Семёнова Юрия Н., так нежно и горячо, как пишут в романах. Мы с ним дружили больше 4 лет. Из них 3 года, что он служил в армии, и ещё больше года дружила как приехал. Я полюбила его одного, хоть мной многие интересовались, самостоятельные люди. А я же ждала его, и он много раз тоже говорил, что я для него одна.
      А случилось так, что он уехал по работе в другой город. И вдруг проходит очень большой срок а письма нет. И всего он прожил там полмесяца, а мне — вдруг стало известно, что он женился. Я так была ошеломлена таким известием, что у меня все чувства любви омрачнели. Я много читала романов и рисовала свою любовь похожей на некоторых героев романов. Но увы! Моя любовь осталась лишь сценой. Товарищ Вал. Гринёв, — где же настоящая любовь и какая она? Этот вопрос меня сильно интересует. Я думаю, что любви настоящей нет.
      Неужели мой друг мог так быстро влюбиться, в какие-то пять встреч (он таксист, работает сутками и за пятнадцать дней никак больше не мог). Для ребят это, может, так надо, чтобы они нас обманывали. Но как же за это им отомстить? Жаль, что мы не сильны в этом. Я сейчас согласна убить своего друга за измену. Мне ничего не жаль, но хочется знать истинную сущность любви и прошу ответить. Не хочу, чтобы знал такой подлец, что сильно страдаю, а ответ напишите через газету. Клава Ж.»
      Нет, это Вале вряд ли пригодится. А ей, бедняжке, этой Клаве, ну что ей ответить?
      — Ой, дуры мы бабы! — сказала Кира, пробежав письмо. — Все дуры, и умные — дуры и глупые...
      — Кирка, ты совершенно напрасно смотрела на меня, — сказала вдруг Тома и сама страшно удивилась. — Ничего у нас с Валей не было... Просто он принципиально вступился за меня... Ведь действительно же липовая дискуссия.
      Теперь уж Кира ничего не ответила. Вку-усно промолчала... С ба-альшим удовольствием! Нет, вряд ли Тома с ней сработается по-хорошему, как с прежними своими девочками из сельхозотдела...
      Так, следующее:
      «Работать, жить и учиться по-коммунистически — таков девиз передовой молодёжи... Молодёжь — это наша сила. Умные, культурные, любящие своё дело юноши и девушки — залог успешного выполнения намеченных целей, создания материально-технической базы...» Ну-ну, про что это он всё-таки? Ага: просит отменить налог на бездетность. Вот тип! «Я согласен, чего война погубила много людей и, может быть, это потребовало быстрого роста послевоенного населения. Но в данный момент в этом уже нет необходимости, чтоб ещё увеличивать многомиллионный коллектив. Этот коллектив в состоянии и сам справиться с намеченными великими целями. Потому считаю, что можно лишить нас бездетного налога». Лишить, значит? И почерк у него самодовольный, с завитушками, буквы какие-то круглые, обожравшиеся. Вот сволочь!...
      Но, крат. содерж.: «Автор ставит вопрос об отмене холост. налога».
      Ещё одно письмо. Длинное — раз, два, три, четыре... семь страниц! Почерк прыгающий, будто этот... Серков Афанасий Дмитриевич писал на бегу, задыхаясь...
      Ну вот: «Дорогая редакция! Я никогда не писал ничего в газету, если не считать стенгазету, но зато всегда очень любил читать газету «Знамя молодёжи» и друг. газеты».
      Ладно, к делу. Чего он хочет? «Я прошу, не взыщите с меня за неграмотность. До 17 лет я жил в горах, где вместо школы был дом рубленый из 1 комнаты, где занимались сразу 4 класса. 4 парты — за каждой партой отдельный класс. Представьте себе, каково было нам и единственному учителю, который прилаживал все знания и умение, чтоб мы всё-таки его понимали. Окончив 4 классами, по просьбе учителя, был принят в ФЗУ г. Орджоникидзе...»
      Тома отложила письмо и постаралась представить себе эту школу — темновато, прохладно, бревенчатые стены, пахнущие смолой, как в лыжном домике в Теберде. Потом она вспомнила свою школу. Знаменитую 367-ю имени Мичурина, где ставили «Хижину дяди Тома» на английском языке и устраивали встречи с маршалами и академиками, и для лучшей усвояемости (Марь Пална — завуч — обожала это словечко) занятия велись поочерёдно в разных кабинетах — в химическом, географическом, литературном... И с портретов строго глядели соответствующие корифеи — то Лев Толстой со своей длинной бородой, то Тимирязев с бородой покороче, то Лебедев — с изящной, клинышком... И вот тоже школа — четыре парты...
      «В г. Орджоникидзе для меня все без исключения было в диковинку — и здания, и улицы, и электрический свет, и даже милиционеры, которых я очень боялся. Учась в училище, я думал стать хорошим специалистом, жениться, иметь свою семью, и обязательно дружную, ладную, и чтоб всегда была любовь. Так наставлял мой отец. А мать у меня была не родная. С отцом они нажили трёх дочерей, а я почему-то вне материнской ласки. Моя неродная мать держала верх в семье, и поэтому отец был немного грустный и всегда с печалью и вздохами говорил мне, каким должен быть человек и как надо жить».
      «У кого суп не густ, у кого жемчуг мелок!» Тома невольно поглядела на Ивана Прокофьевича. Он почувствовал её взгляд, поднял голову и попросил тихонько:
      — Ты прервись на минутку... Я тут хочу вам документик, один показать... Посмотрите с литературной точки, — он пожевал застенчиво. — А то я неладно как-то всё составил... Со стилем бедую...
      — А у меня вот письмо очень хорошее, — сказала ни к селу ни к городу Тома. — Прекрасное какое-то письмо... Так, пожалуйста, что у вас...
      Оказалось, Иван Прокофьевич сочинил бумагу на имя министра здравоохранения. «Конечно, факты из приводимых нами писем не могут испортить картину вашей цифровой отчётности, но они разрушают душевное спокойствие и веру в хорошее и вредят советскому народу. Нельзя, чтобы инспекторы такого высокого учреждения, как ваше, не понимали таких вещей»...
      — По-моему, хорошо, — сказала Тома. — Только Главный такое резкое не подпишет.
      — Подпишет! — сказал Иван Прокофьевич. — Он у меня полвойны прослужил ПНШ. Я с ним умею...
      Тома вернулась к своему письму (оно уже было её письмо):
      «В училище я познакомился с девушкой Катей. Вот с этого и начнётся история, которая привела к тому, что я пишу вам. Это было в 1959 году, в марте месяце двадцать второго числа. Мы полюбили друг друга, и я не чаял, когда снова увижу её. После окончания училища (она тоже училась в ФЗУ, только в другом) она уехала работать в г. Прохладный, я же остался в Орджоникидзе.
      Переписывались мы регулярно, не заставляли ждать друг от друга ответов. В разлуке я стал ощущать, что влюблён я по-настоящему, и она часто просила меня, чтобы я приехал к ней в гости, и после нескольких обещаний я поехал. Встреча была не так, как в кино бывает, мы не целовались, ещё стеснялись посторонних, но мы не могли сначала связать своей речи и все смотрели друг на друга и улыбались.
      Может быть, кто и обращал внимание на нас в недоумении, но я никого не замечал. Я не могу описать всего того, что происходило в моей душе, но знал, что мы нашли друг друга. Мы договорились, что после армии поженимся. Съездил я ещё три раза, а в последний раз мы немного поссорились. А через полмесяца меня призвали в армию, я написал ей письмо и уехал. Ответа, разумеется, я не ждал. Из армии я написал письмо, оно возвратилось с надписью: «Адресат выбыл». Всё рухнуло! Воспользоваться услугами адресного стола я не имел понятия, а посоветовать мне не могли, потому что никто не знал об этом, и вообще я был нерасторопный и кое в чём совершенно не имел понятия.
      Прошло три года. Возвратясь из армии, я нашёл друзей, с которыми работал и отдыхал, о Кате стал забывать, стали появляться новые знакомые, девушки, и так два года. Я уехал из Орджоникидзе домой к отцу и ещё один год побыл холостым.
      А потом встретил девушку, которая мне понравилась больше, чем остальные, и я женился на ней. Через год у нас появилась дочь Галина. Я дочь очень люблю и с женой тоже в ладу. Как говорится, со стороны виднее, и люди говорят, вот, мол, молодцы, живут дружно и хорошо. Стало быть, о Кате не должна быть и речи. Но вот, или уж этому быть, получили мы насос для нефтеразведки, и в документах я увидел роспись Кати. Я как ошеломлённый держал эту бумажку и некоторое время не знал, что делать, но потом стал расспрашивать снабженца, откуда, где и как получали насос, и не видел ли он, кто ставил эту подпись. Он ответил, что завтехскладом — девушка. Я написал в адресный стол г. Нальчика, откуда пришёл ответ удовлетворительный. Мысли у меня в голове путались, я не знал, как начать письмо, но всё же послал. Я был похож на студента, который с тревогой в сердце ждёт результата — «принят или нет». И ответ пришёл полон счастья и любви ко мне, и слёз за эту роковую ссору...» ...
      Зазвонил телефон. Кира поспешно подняла трубку.
      — Да... Добрый день... — это она уже сказала медленнее. — Я вас слушаю, товарищ...
      Выражение лица деловое, сосредоточенное, какое всегда бывает у женщин, обсуждающих в каком-нибудь строгом учреждении личные дела по служебному телефону.
      — Да, понимаю вас... Ой, Кать, неужели чёрные?! — Тут она покосилась на Прокофьича и махнула рукой на маскировку. — Я тебя умоляю, одолжи у Петра пятёрку...
      Тома перестала читать: не хотелось, чтоб то письмо монтировалось ещё с чем-нибудь, с разговором вот таким...
      — На Калиновский немецкие ботинки привезли, — сказала Кира, положив трубку. — И есть твой номер. У тебя тридцать седьмой?
      — Тридцать пятый, — сказала Тома, с чуть большим нажимом, чем следовало. И осудила себя за бабскую мелочность, словно бы тот «Афанасий из письма» мог её слышать.
      Итак письмо... Они нашли наконец друг друга.
      «Я стал переписываться с Катей и узнал из письма, что случилось после нашей разлуки.
      Мать её жила в г. Нальчике, вскоре умерла, и она уехала домой, адреса я её матери не знал. Катя не знала мой армейский адрес, и поэтому связь между нами не могла наладиться. Вот что написала она мне в письме за 63 год: «Я ждала от тебя весть, но вестей не было. После смерти матери я одна осталась на хозяйстве и очень часто плакала о том, что всё так сложилось. Два года прожила одна, ждала тебя, но потом решила, что это настоящий конец нашей любви и годы мои уходят куда-то, и решила выйти замуж, лишь бы был кто-нибудь. В 1960 году родился сын, с мужем, живу плохо, без никаких чувств. Письма пиши прямо домой, — пусть хоть и узнает, лишь бы отдал мне твоё письмо. Я его всё равно не люблю. Тебя одного люблю больше прежнего. Твои письма будут доставлять мне больше радости и счастья, чем мой муж и все на свете».
      Я написал вкратце про её письмо. Мог бы приложить её письмо к этому, но я их сжигаю, чтобы никто и клочка не мог прочитать. С первого её письма во мне проснулись чувства, которые «спали» все эти 6 лет, я думал, что костёр потух, оказывается, осталась искорка, которая от порыва ветра начала разжигать угли и сейчас уже превратилась та искорка в ощутимый мной костёр, который ещё не разгорелся до полной своей мощи, но, наверно, разгорится. Дело в том, что с каждым днём всё больше и больше я думаю о Кате и также меньше и меньше о своей жене Светлане. Всё суше становится мой разговор с женой, и всё чаще она слышит от меня: «Отстань, я устал на работе». Я понимаю, что она не виновата в том, что я не радую её, когда дома нахожусь, не шучу с ней, и всегда невесел, она верит, что устаю на работе.
      Люди говорят: спаянная семья. Да, спаянная, а вот на мне была ржавчина, которую я сам не мог заметить, а сейчас эта незаметная ржавчина превратилась в видимую, и пайка превращается в негодность, только с дочкой всё как было, я её очень люблю. Если снова запаять, то надо снимать пайку и зачищать вновь, но ведь моя сторона поражена коррозией насквозь почти, пайка держать не будет. Если вещь распаялась, держится на одном только кусочке, где написано «дочь», то будет ли это Добром? Дорогой тов. В. Гринёв! Ответьте мне советом, как же быть, чтоб справедливо, и по-человечески, и без убийства лучших чувств».
      Дочитав письмо, Тома сразу же стала читать его снова: ей показалось, что надо принять всё единым духом и что первое чтение было не такое какое-то: отвлечения эти — документ Ивана Прокофьевича, Кирины покупки — они отняли и рассеяли что-то важное. Снова она слушала — словно этот Афанасий говорил, а не писал — про четыре класса на четырёх партах, про складскую накладную, кричавшую о любви и разлуке, про неродную мать, державшую верх в семье, про страх перед убийством чувств.
      Потом она подняла телефонную трубку, набрала тройку и две девятки и сказала отчаянно, будто сама была той Катей и это у неё решалось всё на свете:
      — Валя! Приходи скорее. Письмо.
      — Буду через минуту, — сказал он очень серьёзно, как если бы речь шла о чём-нибудь чрезвычайном, а не просто о материале, который может пригодиться для очередной статьи, а может и не пригодиться...
      И было у Томы предчувствие чего-то необычайного и огромного — одно из тех необманных предчувствий, которые никак невозможно объяснить и в которые невозможно не поверить.
      Когда мелочи, интонации, словечки становятся вдруг символическими, разрастаются, сразу заполняют собой всё — прошлое, настоящее, будущее и уже что бы ни сказалось, что бы ни случилось — всё это неспроста, всё имеет значение. Вот эта комната, куда она попала именно сегодня, и то, что Валя вдруг зашёл просить письмо, и то, что письмо нашлось — именно то самое, связавшее её и его, точно бы специально адресованное обоим.
      — Так у нас не полагается!
      Это Иван Прокофьевич. Господи, он здесь! И Кира здесь, и шкаф с папками, и тощенькая стопка обработанных писем на столе, и огромная кипа необработанных. И совершенно ничего особенного...
      — Сперва всё-таки позвольте мне ознакомиться, — это он сказал сухо, даже враждебно. — Я решу, как и что... А потом уж звоните...
      Что ему надо? Почему он влез и всё испортил? Тома злобно посмотрела на Ивана Прокофьевича. И снова увидела эту медленно двигающуюся челюсть, к которой было уже привыкла...
      Почему он здесь, в редакции — этот неказистый, неоструганный, неотёсанный человек, похожий на отрицательного управдома из кинокомедии? И кажется, не очень грамотный. Как молитвенно читает он каждую бумагу, как мучительно пишет, как ефрейторски гаркает, когда звонит телефон: «Гаврилов слушает».
      Говорят, его вытащил сюда сам Главный: память прошлых лет, фронтовая дружба... Но он должен был, как минимум, вынести Главного на руках с поля боя, чтоб получить от него такую благодарность — попасть в журналисты. В журналисты!
      Нет, но как он читает, как читает! Пять слов в минуту! Будто письмо шифрованное... Или на иностранном языке... И Валя всё не идёт! Сказал — через минуту... И не идёт. Целую вечность! Две вечности... Уже, наверно, три вечности... не идёт...
      — Действительно, — это Иван Прокофьевич дочитал наконец письмо. — Человеческий документ... Но всё-таки в следующий раз без меня не распоряжайтесь. — И добавил извиняющимся голосом: — Тут у нас бывают очень серьёзные письма... Знаете...
      Наконец пришёл Валя. Он облучил Тому серыми своими большущими глазами и молча принял из рук Ивана Прокофьевича письмо. Но не ушёл с ним к себе, а присел на краешек Томиного стола, повернул листки так, чтоб и ей было видно, — и стал читать. И Тома жарко обрадовалась, что он присел на краешек стола — кто бы ещё это мог? Иван Прокофьевич? Главный? Что Валя захотел сесть вот так с нею рядом, очень близко, и читает медленно, чтоб она поспевала, и тихонько спрашивает, перед тем как перевернуть страницу: «Успеваешь?»
      — Чудо какое письмо, — сказал он, дочитав, и посмотрел на Тому так, словно она это письмо написала и лично ему. — Спасибо, Том! Ты — чудо что такое.
      Он снова посмотрел на неё особенным своим долгим взглядом и сказал:
      — Пошёл писать... Такая штука... Кипит!
      И он выбежал из комнаты с письмом в поднятой руке. А Тома думала, как он вот сейчас несётся по редакционному коридору — красивый, лохматый, вдохновенный, как рывком открывает дверь своего кабинета, как кидается к столу и быстрыми крупными буквами наискось, чтоб не терять ни минуты, пишет какие-то главные слова, горячие строчки, которые сразу про всё, про всю жизнь!
      Этот длинный и узкий, как коридор или кладовка, Валин кабинет! Он особенный, единственный в редакции. На всех других дверях таблички: «Отдел науки» или «Зам. ответ. секретаря», или «Член редколлегии, редактор по отделу комсомсомольской жизни П.В. Суляев», или красная с золотом доска: «Главный редактор В.М. Корнюшкин. Приём с 14 ч. до 16 ч.», а на Валиной двери написано просто: «В. Гринёв» — всё, и достаточно, и больше ничего требуется.
      Но надо работать! Какое там письмо следующее? Так: «Я молодой специалист. Окончив МИСИ, вскоре женился на одной девушке, с которой приходится расходиться...» Так... »...тащит меня или на концерт или на танцы, и хотя, безусловно, духовная жизнь человеку нужна, но ведь это надо делать в свободное время». О-ох! Так... Следующее: «Дорогая редакция! Я хочу описать моё счастье, которое вдруг так неожиданно пришло, почти что на голом месте, в командировке...»
      Часа в четыре затрезвонил телефон, Кира подняла трубку и шепнула, прикрыв ладонью мембрану:
      — Томка... Твой... Неженатый...
      Валя сказал, что вот минуту назад поставил точку, дописал комментарий, что Тома обязана поужинать с ним (вернее, это будет даже поздний обед), потому что вот такое дело... И письмо чудное... И вообще...
      Тома жалобно смотрела на Ивана Прокофьевича и сказала деловитым Кириным голосом, что ей очень нужно по личному, но очень важному делу, на полчасика... ну, может, на сорок минут.
      — Пожалуйста — прожевал Иван Прокофьевич. — Раз по важному...
      На бегу застёгивая пальтишко, Тома понеслась к парикмахерской. К знаменитой седьмой парикмахерской на углу, где работал ещё более знаменитый Паша, причёсывавший артисток и иностранок и бравший «сверх» по трёшке...
      Швейцар, похожий на Ивана Прокофьевича сказал, что Паша ушёл обедать и будет минут через пятнадцать, может двадцать, хотя точно неизвестно, «они нам не докладываются». Тома просидела полчаса в ожидальне, слушая неторопливые, серьёзные, бессмысленные дамские разговоры про то, что носят в Москве, и хороша ли польская помада, и приедет ли на гастроли «лично МХАТ» или только его выездной ансамбль — те, кто в Москве говорят какое-нибудь там «кушать подано». Это были досужие дневные посетительницы, пенсионерки или чьи-то жёны.
      Паша так и не пришёл. А когда Тома вернулась в свою комнату, Иван Прокофьевич сообщил ей, что уже читал материал Гринёва и что это очень хороший, такой искренний, художественно написанный материал.
      — Хотя, — сказал он, подумав, — всегда боязно так вот прямо советовать человеку: «Давай поступай так, перекраивай жизнь, и свою, и её, и дочкину...» Но, надо признаться, убедительно написано, от сердца. Тем более статья не редакционная, а подписная...
      А ещё Иван Прокофьевич сказал, что Гринёв просил её позвонить сразу же, как вернётся.
      Тома набрала тройку и две девятки. Не успела ещё ничего сказать, только вздохнула, а он уже узнал, догадался, почувствовал.
      — Спускайся, я буду ждать внизу.
      — Идите, если нужно, — сказал Иван Прокофьевич, не поднимая глаз. — Завтра задержитесь, отработаете...
      — Ни пуха ни пера! — сказала Кира, а Тома ответила: «Спасибо», хотя полагалось крикнуть «К чёрту!».
      Значит, все понимают. Всем видно! Всем, всем видно.
      В кафе они устроились в углу, у окна, и Валя нарочно привалил третий стул к столику, чтоб никто не подсел.
      — Ну, слушай! — сказал он. — Или погоди. Сначала закажем что-нибудь. Ты голодна?
      Тощенький официант с лицом шестидесятилетнего мальчика, видимо, знал Валю. В мгновение ока на столе появилось всё, что надо, — бутылка цинандали, и рыбка, и сыр, и — в нарушение правил — пирожные (Валя сказал, что они спешат и нужна «вся программа сразу»).
      — Так слушай... Мне, правда, не терпится... «Дорогой Афанасий! Ваше письмо по-настоящему взволновало меня (Главный захочет, чтоб я написал, как Николай II — «нас» вместо «меня», но дудки!). Вы попросили меня вступить в заповедную сферу чувств, дать совет, на который трудно решиться, но я всё же решаюсь, потому что слишком ярко, слишком явственно описали вы сложную и — трагическую историю, в которой нет виноватых...»
      Тома слушала музыку его речи и, кажется, могла бы повторить всё, что произносил, почти пел Валя, — всё-всё, слово в слово.
      А Валя читал:
      «Как точно сказал поэт о трудном этом вопросе, мучащем, разрывающем сердце тысячам и тысячам счастливых: «Любовь с хорошей песней схожа, а песню нелегко сложить».
      Не легко складывается и Ваша песня, Афанасий, но это высокая и чистая песня, и, я уверен, вам надо преодолеть боль расставания с дочерью (да ведь вы и не исчезнете из её жизни!) и пойти навстречу своей любви, навстречу Кате. Потому что, затоптав, погасив свою любовь, — вы погасите лучшее в себе».
      — Ну? — спросил Валя и посмотрел выжидающе и даже как-то робко.
      — Да, — сказала Тома. — Очень!
      — Слава богу, — пробормотал Валя и вытер тыльной стороной ладони пот со своего прекрасного, высокого лба. — А я просто испугался, когда вашему долдону это понравилось. Этому Порфирычу, Пахомычу, Пафнутьичу — я всегда путаю... Значит, да?
      — Да, — повторила Тома.
      Сколько-то минут они просидели молча. Потом он взял её руку. Его ладонь была огромная и горячая.
      — Ешь, — сказал Валя. — Что ж ты ничего не ешь? И давай выпьем. Будь счастлива!
      — Хорошо, — сказала Тома. — И тебе пора, потому что они там без тебя сократят что-нибудь... Или «исправят стиль».
      — Не исправят, — просто сказал Валя. — Я ведь ещё не сдал — всё на машинке... Пошли...
      Тома проснулась и, взглянув на часы, обмерла. Без пяти девять! Полчаса назад надо было приступить к работе. Но она всё-таки сделала крюк и добежала до киоска. «Знамя молодёжи»? Всё продано! В троллейбусе она протолкалась к какому-то дяденьке, читавшему газету, и, поднявшись на цыпочки, заглянула через плечо.
      Есть! Огромный стояк на три колонки. Письмо корпусом, а Валин комментарий — жирным. Слава богу!
      — Иван Прокофьевич, простите меня, так получилось, я сегодня до одиннадцати буду... И всю субботу...
      — Хорошо, — сказал зав, не поднимая головы. — Видела уже это художество?
      — Сократили? — ужаснулась Тома.
      — Да нет, я бы не сказал. Вот ознакомьтесь...
      Нет, всё как было: «Ваше письмо по-настоящему взволновало...» Так... «трагическую историю, в которой нет виноватых». Так. «Любовь с хорошей песней схожа...» Всё как было! Ой, что это?! «Вам надо преодолеть боль расставания с Катей. Исчезните из её жизни, не коверкайте сразу столько судеб. Потому что, затоптав свой долг перед женой и дочерью, вы погасите лучшее в себе».
      — Боже мой! Что они наделали?!
      — Кто — они? — спросил Иван Прокофьевич. Тройка и две девятки... Короткие гудки. Снова тройка и две девятки — занято. Тройка и две девятки...
      — Доброе утро!
      В комнату вошёл Главный. Он выжидающе посмотрел на Тому (так мама глядела на неё, маленькую, когда начинался «взрослый» разговор о деньгах или разводах). Но Тома не двинулась с места.
      — Выйдем-ка, Иван Прокофьевич.
      — Ничего, — сказал тот и тоже не шелохнулся. — Так что же всё-таки?
      — Даю тебе слово, я ничего не трогал... И Бухвостов тоже. — Главный вдруг прокашлялся, как перед начальством. — Рубрика: «Спор о любви», — может быть такое мнение, может быть другое... Как Гринёв сдал, так и дали. Только одно слово поправили. — Он протянул Прокофьичу рукопись. — Видишь, вместо «заповедная сфера чувств», «заповедная область»...
      — Значит, сам? Всё наоборот!
      — А ведь вроде очень искренне написано, — крякнул Главный — Поганец! Но... Золотое перо!
      — Перо?! На хрена перо, когда такая совесть?!
      Тома выбежала из комнаты и помчалась по пустынному в этот утренний час бесконечному редакционному коридору мимо одинаковых дверей с той дальней, единственной. Открыла её и крикнула:
      — Валя!
      — Ладно, после, — торопливо сказал телефонному собеседнику и положил трубку. — Тома. Так было нужно... Я только ради того письма. Прекрасное же письмо... Ты ещё не понимаешь таких вещей. Оказалось, что наши соседи сверху дают на сегодня передовую об укреплении семьи... Моя статья в прежнем виде выглядела бы полемикой... Ты пойми. Они же республиканские, а мы — областные. А они и так на меня косо... Ведь самое главное, чтоб люди задумались... Тома!
      Она бежала по коридору, оглядываясь, словно боясь, что он погонится за ней. Отдел информации. Там сегодня должно быть пусто: сессия горсовета. Тома оттянула защёлку замка и, упав на какой-то стол, зарыдала.
      Она ревела как маленькая, подвывал глотая слёзы и утирая соплюшки пальцем. Она плакала не об исчезнувшем волшебстве, не об убийстве чувств и вообще не о чем-нибудь таком, торжественном. Она думала о всякой ерунде — о том, что зря просидела до часу ночи, дожидаясь знаменитого Пашу, и зря [в конце ???] концов вот так чудно уложилась и потратила деньги — 6 рублей, и что непонятно, как она теперь станет здороваться с Валей и вообще смотреть на него, и что этот Серков может вдруг расстаться со своей Катей, то есть не расстаться, а не встретиться больше... А ещё она подумала, что теперь сказать Ивану Прокофьевичу, по которого — как, наверное, про всё на свете — она ни черта не понимала...
     
      ЗАДАЧКА
     
      Глубокоуважаемому девятикласснику и дипломанту математических олимпиад МАРИКУ ШЕЙНБЕРГУ от почтительного автора, помнящего лишь выбранные места из таблицы умножения.
      — Всё, — сказал Лёва. — Решено и подписано!
      — Кем решено и подписано? — спросила Машка.
      — Мною, — пробасил Лёва и строго посмотрел на неё сквозь очки, за которыми глаза были, как золотые рыбки в аквариуме. — Тебе мало?
      — И мной, — сказал Юра Фонарёв.
      — Ну, тогда пусть мною тоже, — вздохнула Машка. — Пожалуйста.
      — Что значит «пожалуйста»? Никто тебя не заставляет! — И ребята с возмущением посмотрели на неё.
      — Только не хватало, чтоб заставляли, — теперь уже Машка возмутилась. — Только этого не хватало!
      — Ладно, — примирительно сказал Лёва. — Не пожалеешь. Благодарить будешь! Знаешь, какая эта школа?
      Машка знала ничуть не меньше их. Они же вместе там были в «день открытых дверей».
      На той неделе Адочка (в смысле Ариадна Николаевна, математичка) сообщила Лёве, как классному гению, что вот будет такое мероприятие и она бы советовала ему... Ну, а пошли втроём. Действительно, потрясающая школа! Классы там не классы, а кабинеты, и в одном счётно-решающая машина стоит. Уроки называются не уроки, а лекции, и вместо учителей преподают доценты из университета, а один даже доктор наук.
      Может, кое-что и врут тамошние ребята, вундеркинды эти, но, кажется, в самом деле у них там в девятом классе проходят программу первого курса физмата и даже вроде бы отчасти второго... Поэтому, кто не круглый отличник, у кого четвёрки, смешно даже думать, чтоб сюда попасть.
      У Юры четвёрок было две, у Лёвы — ни одной, сплошные пятёрки, но, к сожалению, у него имелась тройка по немецкому. У Машки, конечно, четвёрок хватало.
      Но когда «день открытых дверей» уже кончался и наши ребята собирались уходить, вдруг выступил директор этой самой специальной математической школы — странный такой человек, косоглазый, носатый, с дикой шевелюрой, как у Лёвы, но только седой. И вот этот директор в своей речи прямо сказал, что кто не отличник, но способный, пусть всё-таки не отчаивается: главное значение будет придаваться итогам математической олимпиады.
      И вот сейчас решено и подписано, чтобы всем троим идти в воскресенье на олимпиаду, попытать счастья.
      Машка не считала таким уж большим счастьем попасть в эту математическую школу. У неё были совсем другие планы. (Ещё неизвестно, какие, но только, безусловно, не математические). Однако было бы нечестно бросить мальчишек в такую ответственную для них минуту, так что она пойдёт, провалится, конечно, но зато поддержит их морально.
      — Ты что, Гаврикова, ты тоже идёшь? — удивилась Ариадна Николаевна и сразу покраснела — наверно, испугалась, что Машка обидится.
      Она была добрая и, когда нечаянно обижала кого-нибудь, страшно переживала, мучилась, старалась загладить...
      — Да я просто так, Ариадна Николаевна, — утешила её Машка. — За компанию.
      — Нет, нет, — горячо воскликнула Адочка. — Нет, я всегда говорила, что ты способная... Просто лень-матушка... Но если возьмёшься, мобилизуешь волю, то сможешь добиться... То есть достичь...
      Она не сказала чего, потому что была очень честный человек и не хуже Машки знала, что ничего та в математике не может добиться, а тем более достичь.
      Машкин папа тоже удивился и сказал:
      — Ну и ну!
      Но поскольку он был кандидат философских наук, то после этих слов ему пришлось немного пофилософствовать. И он сказал маме, что это, в сущности, великолепно и что дочь избрала прекрасную область деятельности, где всё просто и ясно, установки определены и не подвергаются частым переменам в ту или другую сторону.
      — Но там надо иметь голову! — крикнула мама и прогнала Машку готовить уроки.
      Лёвин папа, когда узнал про олимпиаду, сильно разволновался. Он стал бегать по комнате туда-сюда, теребить лысину, на которой, наверно, когда-то росли такие же густые проволочные волосы, как у его прекрасного сына.
      — Послушай, Лев, — сказал он наконец, — но ведь физика более, так сказать, перспективная наука на сегодняшний день. Наверное, есть какая-нибудь ракетная физика.
      — Ну и что? — сказал Лёва снисходительно. — А нам, например, нравится математика.
      Но Левиному папе было бы обидно отдавать своего замечательного единственного сына в какую-нибудь второстепенную науку или даже в первостепенную, но не самую главную.
      — При твоих способностях, — вскричал он, — ты бы, кажется, мог...
      — Поступить в институт, где учат на министров, — хмуро подсказал Лёва. — Ещё в эту-то школу попробуй попади. Там по двадцать два человека на одно место.
      Тогда папа сразу стал волноваться на другую тему: а что, если вдруг не примут?
      — Ты должен пойти к своему директору и в комсомольскую организацию и взять характеристику. Пусть напишут, что ты являешься одним из лучших учеников и членом комитета... И про физический кружок обязательно, что ты староста...
      — Господи, — сказал Лёва. — И про то, что я на свои личные средства купил за тридцать копеек лампочку для физкабинета. Это зримая черта.
      — Не остри! — приказал папа. — Я много прожил, я больше тебя понимаю, что в таких случаях играет значение.
      Лёвин папа был музыкант, играл на трубе и, наверное, поэтому считал, что играть может всё, даже значение. Лёва не стал его поправлять. Папа был вообще не слишком грамотный, потому что попал в оркестр прямо после пятого класса, как вундеркинд. Конечно, теперь уже так не бывает, другая эпоха, и вундеркиндам этим не только нету льгот, но, напротив, приходится заниматься в пять раз больше, чем всем прочим. Эти соображения Лёва вложил в одну фразу:
      — Папочка, ты не в курсе...
      Но, впрочем, подумав, решил характеристику всё-таки взять. В самом деле, не может быть, чтобы ничего такого не требовалось...
      И вот настало утро стрелецкой казни. Юра Фонарёв состоял в кружке юных историков и поэтому постарался найти для этого важного момента соответствующее название. В самом деле, для всех других это было лёгкое воскресное утро, но для 563 ребят, «одарённых к математике» (так они почему-то официально именовались), оно было до последней степени нелёгкое...
      На широченной институтской лестнице, украшенной статуями разных бородатых мыслителей, околачивались ребята. Одни стояли неподвижно, подняв очи к небу и беззвучно шевеля губами — то ли молились, то ли решали в уме задачки. Другие нервно переговаривались насчёт того, какие были каверзы на прошлой олимпиаде и какие на позапрошлой. Девочки стояли сами по себе, особой группкой. Все очкастенькие, серьёзные, абстрактные, как выразился Юра. Только одна вдруг бойкая, хорошенькая фифочка с чёлочкой. Даже непонятно, зачем ей при такой красоте математика!
      Самые отважные (вернее, самые слабонервные) рискнули приехать с родителями. И теперь, стесняясь и страдая, выслушивали отеческие наставления и материнские инструкции.
      — Но главное, Нолик, не волнуйся, — говорила толстому розовому мальчику толстая красная женщина в сарафане, отороченном чёрно-бурой лисой. — Я тебя умоляю, Нолик.
      До чего математическое имя у человека — Нолик! Интересно, как его зовут полностью? Арнольд, что ли? Больно он нервный парень, Арнольд этот. Он просто с испугу завалится. Но вообще-то все в это утро были довольно нервные. Даже, честно говоря, наши Юра и Лёва.
      Среди взволнованно гудящей, сопящей, вздыхающей, шевелящейся, можно сказать, даже дымящейся толпы ледяным островком выделялись двое. Они невозмутимо сидели на ступеньке и играли в «балду». Старший из них, очкарик в лыжных штанах и голубых кедах, после каждой записи лениво говорил партнёру: «Ага, раз вы так, то мы вот та-а-ак...»
      — Это Гузиков, — почтительно прошептал Юра. — Серебряная медаль на всесоюзной олимпиаде, — и вздохнул. — Конечно, он может сейчас и в «балду».
      На пороге показался молодой, ужасно важный верзила с портфелем. Он сделал зверское лицо и закричал:
      — Начинаем, товарищи! Милости просим!
      Все, толкаясь и отчаянно топая, устремились в сияющий мраморный вестибюль и дальше, в распахнутые двери актового зала. Только Лёва застрял у входа перед огромным листом ватмана. На листе было написано объявление:
      ТОВ. ТОВ. ШКОЛЬНИКИ! ПО ВСЕМ ВОПРОСАМ ОБРАЩАТЬСЯ К Э. КОНЯГИНУ, КОМН. 9
      У Лёвы как раз имелся вопрос. Он пошёл в комн. 9.
      Этим главным по всем вопросам Э. Конягиным оказался тот самый здоровила, который-только что кричал «милости просим». Он и сейчас сделал зверское лицо и сказал приветливым голосом:
      — Пожалуйста, я вас слушаю.
      Лёва подумал, что, может, этот молодой человек как раз и есть один из тех несчастный «наоборотников», про которых рассказывал Ряша. Ряша был вообще-то трепач и фантазёр, но как раз эта байка была похожа на правду. Бывают будто бы такие наоборотники — Ряша даже помнил латинское название, очень звучное — «комогомини люпусесты»... Так это такие люди, которые сами себя не слушаются, — скажем, хочет он заплакать, а вместо этого вдруг хохочет, или желает побегать, а вместо этого ложится. Ряша клялся, что это вполне научное медицинское явление. Он, вообще-то говоря, мог знать — у него и папа и мама врачи.
      — Ну так что же всё-таки? — рассердился главный Э. Конягин, а лицо его соответственно подобрело. — Ну, произносите что-нибудь!
      И Лёва задал свой вопрос: требуется ли тут характеристика и вообще какие нужны документы?
      — Документы?! Вот где все ваши документы! — Э. Конягин постучал пальцем по лобастой башке. — Вот вам сразу и характеристика, и справка, и пропуск с круглой печатью. Ясно? Действуйте!
      В зале, который назывался Первой аудиторией, скамьи стояли в двадцать рядов. Длинющие такие скамьи, и перед каждой — стол.
      — По двое, товарищи, по двое, — сказал главный по всем вопросам и пошёл по рядам. И ещё пятеро учёных, таких же молодых и важных, пошли за ним с толстыми пачками листков.
      — Листки проштампованы, говорил на ходу Э. Конягин. — Прошу учесть, что списывать и вообще мухлевать не удастся. Мы тут всё ещё не старые, ещё не забыли, как это делается. Сами умеем. Учти-те!
      — Значит, вам было можно? — вызывающе пискнул кто-то. Кажется, Нолик, тот розовый, с математическим именем.
      — Но математику я никогда на сдувал! — гордо сказал главный, а остальные ассистенты почему-то заржали.
      Каждому полагалась своя задача. И не какая-нибудь там обыкновенная, про колхоз «Светлый путь», который приобрёл два трактора и три машины, в то время как колхоз «Заря» приобрёл семь тракторов и т. д.Тут были совсем другие задачки.
      Юре, например, выпала такая. К королю Артуру съехались рыцари. Притом известно, что каждый из них враждует с половиной гостей. Каким образом помощник короля герцог Эрнест мог бы рассадить их так, чтобы никто не сидел с врагом.
      — А у тебя что? — спросил Юра, которому, конечно, захотелось сперва узнать, что там досталось Лёве.
      Лёве досталось про шахматистов. В турнире участвовало восемь человек, и у всех оказались разные результаты. Притом известно, что занявший второе место получил столько же очков, сколько четыре последних, вместе взятых. Каков исход встречи между четвёртым и пятым шахматистами?
      Лёва вонзил пальцы в дикую свою шевелюру, задышал, замычал, заморгал — всё это значило, что он приступил к работе.
      — Будем рассуждать! — заклинал он сам себя, почему-то вслух. — Будем спокойно рассуждать. Каждый из этих типов сыграл с каждым... И либо победил, либо продул, либо свёл партию вничью. Значит, сколько должен был набрать первый... Та-ак... Да что это я? — испугался вдруг Лёва, которому пришло в голову сразу окунаться в собственные дела, когда рядом, может быть, бедует друг. — Значит, сколько у нас рыцарей? (Он так и сказал: не «у тебя», а «у нас».)
      Машка, конечно, ничего решить не могла, но и уйти не могла, потому что ребята тогда бы подумали, что она всё решила раньше их, и могли бы занервничать. Предположение, конечно, было теоретическое, поскольку старые друзья, конечно, догадывались, что Машкина хилая математика тут не сработает. Но всё-таки ей приятно было думать, что вот она своим присутствием воодушевляет этих несчастных евклидов и лобачевских.
      Так вот, она бессмысленно перебирала чистенькие свои листочки с фиолетовыми казёнными штампами и разглядывала зал. Тут, конечно, было на что посмотреть стороннему наблюдателю. У великого Гузикова был такой вид, будто он не писал свои цифры, а играл на рояле, как Ван Клиберн, — он вскидывал голову, поднимал брови и как-то даже дёргался в такт невидимой музыке. А Нолик почему-то был спокоен, и красная рожа его светилась довольством. (Видимо, повезло человеку — задачка попалась подходящая.)
      Иногда кто-нибудь из ребят на цыпочках подходил к Э. Конягину и другим ассистентам и шёпотом просился в туалет.
      — Ручку, пожалуйста, оставьте, — сказал одному такому главный. — Зачем вам там ручка?
      И потом, когда подходили другие просители, ассистенты каждый раз переглядывались с особенным значением, всем видом своим показывая, что им, конечно, понятны тайные цели этих прогулок. Хотя цели вполне могли быть не тайные, а самые обыкновенные. Поскольку олимпиада длилась целых пять часов.
      Все, все, кроме Машки, писали, мучились, мыслили. Хорошенькая фифочка с чёлочкой (про которую Машка могла бы забожиться, что та ничего не решит и пришла сюда просто покрасоваться среди умственных мальчишек)... так вот, она тоже писала и даже как-то уверенно и весело.
      А по лицам Юры и Лёвы, на которых она, естественно, смотрела больше, чем на всех прочих, трудно было что-либо определить. Что-то они все шептались, заглядывали друг к другу, кажется, даже ругались потихоньку.
      К сожалению, это было видно не только Машке. Э. Конягин время от времени посматривал на друзей, качал головой, поочерёдно демонстрируя свои наоборотные гримасы и улыбки. А ребята шептали себе и писали что-то на промокашке и снова шептали. Забыли дураки, где находятся...
      Кончилось всё плачевно. Когда Юра и Лёва сдали работы — не первыми, но и далеко не последними, — главный по всем вопросам обласкал их свирепой улыбкой, вынул толстенный карандаш и поставил на каждом листке по красной птичке.
      — Он вас взял на заметку, — сказала Машка. — Вот увидите, что-нибудь случится.
      Но упоённые своей победой мальчишки не захотели слушать объективного человека. Они прыгали, толкались, вопили и мурлыкали, потому что задачки у них получились все до одной.
      Потом ликование продолжалось уже в семейном кругу (то есть в двух семейных кругах). Лёвин папа страшно обрадовался, но, овладев собой, заявил, что радоваться совершенно нечему, что всё это нормально и ничего иного от своего сына, которого он знает, как себя самого, он и не ждал. А его лично гораздо больше радует сама система, при которой никаких бумажек не спрашивают, а просто говорят: давай покажи, что ты можешь, вот и вся твоя анкета. Конечно, папе такая система нравилась больше, поскольку ему, бедному, всякий раз приходилось писать в анкете: «Образование — незаконч. непол. сред. школа» и ещё всякое другое.
      Фонарёвский папа, выслушав Юркин доклад, молча снял со своей руки прекрасные плоские часы «Полёт», (вернее »Poliot», поскольку они были не простые часы, а экспортные) и отдал сыну. За четверть века, минувшие со времени последнего папиного урока по арифметике, тоскливый ужас, который он испытывал перед этой наукой, нимало не ослабел. Примерно раз в два года фонарёвскому папе снился один и тот же сон: рыжая математичка Фаина Яковлевна, бассейн, и две трубы, и сборник арифметических задач Березанской.
      — Да, Юрка, — сказал он, — вот какой ты у меня человек! Вот это да — больше ничего не скажешь!
      А Машка, чтобы не объясняться зря, просто заявила родителям, что ни на какую олимпиаду не ходила — раздумала в последний момент, и всё.
      — А что же ты делала всё воскресенье? — ужаснулась мама.
      — Занималась русским, — ответила Машка.
      — В том смысле, что весь день разговаривала на русском языке, а не на каком-нибудь другом, — язвительно заметил папа.
      Прошло ещё две недели, и вот снова институт, первая аудитория, которую теперь уже почему-то именовали актовым залом, за столом президиума академик, два члена-корреспондента, и лохматый директор специальной математической школы, и представитель гороно, и ещё какие-то представители. А Э. Конягин уже не главный. Он сидит себе где-то в семнадцатом ряду, рядом со всеми прочими ассистентами, оказавшимися просто здешними пятикурсниками, которым поручено было, проводить олимпиаду.
      Словом, это был торжественный акт, посвящённый итогам состязания юных математиков. И представитель гороно сказал по бумажке речь, в которой отмечал достижения, а также указывал на отдельные недочёты.
      — Нас волнует также, — бубнил он равнодушным голосом, — состояние подготовки учащихся в ряде школ. — Тут он поднял, наконец, глаза от бумажки и сказал строго: — Нет, товарищи, мы не встревожены. Но мы, товарищи, не удовлетворены.
      А потом поднялся академик и стал по очереди вручать победителям их почётные грамоты, называвшиеся, впрочем, не грамотами, а «похвальными отзывами». И оказалось вдруг, что великий Гузиков получил грамоту только второй степени, и фифочка с чёлочкой вдруг тоже второй. А первая степень была присуждена как раз тому розовому Нолику, несчастному маменькину сынку. Уж на что наши ребята знали людей, а вот ошиблись, не оценили.
      Впрочем, это психологическая ошибка в такой момент не была для них главным огорчением. Поскольку чтение почётного списка явно подходило к концу, а наших друзей что-то не вызывали. Наконец председательствующий закончил чтение, сложил бумажку вдвое, потом вчетверо и, уже уходя с трибуны, сказал:
      — Да, вот ещё... товарищей Фонарёва и э-э-э... Махервакса попрошу потом зайти в комнату номер девять.
      Что было потом в этой самой комнате номер девять, я, честно говоря, описывать не хочу. Уже никаких академиков и членкоров там не было. А сидели там директор математической школы и представитель гороно, который «не встревожен, но не удовлетворён». И опять там находился Э. Конягин, который, ласково улыбаясь, стал ругать ребят:
      — Ну что прикажете с вами делать? Кому вручать грамоту? Задачки все решены толково... даже неплохо. Но ведь вы там шушукались, и мы не можем установить, кто из вас действительно решил, а кто нет.
      Ребята стали по очереди объяснять, что решали вместе, и что они вообще всегда всё делают вместе, и что никакого особенного преступления тут нет, потому что науке известны такие случаи. И они стали лихорадочно придумывать известные случай. Вот, скажем, Пьер и Мария Кюри или ещё Ломоносов и Лавуазье (впрочем, кажется, последний пример не годился, поскольку эти двое работали порознь, хотя и выдумали одну и ту же штуку).
      — Ладно, — сказал вдруг представитель гороно. — Тут вопрос принципиальный. Олимпиада была индивидуальная. И награда может быть вручена индивидуально. Мы тут с товарищами посовещались и решили вот таким путём: вот вы честно разберитесь, кто из вас более достоин, и мы вручим ему похвальный отзыв. А второй пусть поступает а школу на общих основаниях.
      — Вот он, Фонарёв, — сказал Лёва.
      — Раз так, Махервакса пишите! — крикнул Юра, огорчаясь, что не он, а Лёва всё-таки первый успел крикнуть то, что надо.
      — Ну-ну, ребята, — сказал лохматый директор школы. — Идите и подумайте. Завтра утром придёте и скажете.
      Узнав о случившемся, Лёвин папа заявил, что не оставит эту чудовищную историю без последствий. По его мнению, это было чистейшей воды государственное преступление — помешать стране вместо одного таланта получить два.
      — Почему «помешать»? — спросил Лёва, которому было тошно, но не до такой степени, чтобы уж совсем потерять совесть. — Прекрасно, я буду заниматься в нормальной школе и сдавать экзамены, как все, на общих основаниях.
      Но Левиному папе, бывшему вундеркинду, как вы помните, почему-то не понравилось это «на общих основаниях». Он сказал, что не Левиного ума дело обсуждать такие серьёзные вещи и что он сейчас пойдёт к Юриным родителям и они по-взрослому, по-серьёзному всё решат.
      И вот стали родители решать. Сперва они говорили о погоде, потом о футболе, потом почему-то о Братской ГЭС, являющейся действительно редкостным гигантом энергетики. Наконец нервы у Юриного папы не выдержали, и он с благородной мужской прямотой сказал, что хорошо знает своего сына и уверен в его силах, так что Юрка пробьётся к своей цели, несмотря ни на что.
      Тогда Лёвин папа радостно заявил, что совершенно согласен с Фонарёвым-старшим, что действительно Юра — мальчик крепкий, ему любые испытания нипочём, в то время, как Лёва, конечно, юноша впечатлительный, далеко, к сожалению, не богатырь, и очки у него минус пять. Так что, пожалуй, действительно стоило бы, конечно, облегчить именно Лёвину судьбу, потому что — это совершенно справедливо заметил товарищ Фонарёв — Юра не пропадёт.
      В этом месте Фонарёв-старший вдруг воскликнул: «Ой!» — поскольку его жена, Юркина мама, наступила ему под столом на ногу.
      — Нет, — сказала она печально, — наш Юра только с виду такой крепыш. Дай отметки его, знаете, не твёрдые. Всё-таки две четвёрки, а ваш просто молодчина, идёт ровно. Конечно, вашему будет легче.
      — Но у него тройка по немецкому, — закричал Лёвин папа. — Понимаете, тройка! Это не то, что ваши две четвёрки.
      Тут те трое посмотрели друг на друга и смутились. Потому что разговор был действительно несколько странный, даже, пожалуй, диковатый.
      — Катя, посмотри, пожалуйста, как там чайник. По-моему, он уже закипел, — строго сказал Фонарёв-отец, и Фонарёва-мама, сердито сверкнув глазами, вышла.
      — Действительно, — сказал Лёвин папа и вздохнул, — как-то оно нехорошо у нас получается.
      — Да, — сказал Фонарёв, — глупое положение. — И, вдруг просияв, предложил: — Давайте по-честному решим. Жребием.
      — Орёл и решка? — с сомнением пробормотал Лёвин папа. А потом вдруг махнул рукой: — А, была не была, чур, моя решка.
      Фонарёв достал из кармана двугривенный, положил его на огромный чёрный свой ноготь, щёлкнул так, что монетка десять раз кувыркнулась в воздухе, прежде чем брякнулась на стол.
      — Орррел! — закричал счастливец, а Лёвин папа пожал плечами и покачал головой.
      — Может быть, вы думаете, что я смухлевал? — гневно спросил Фонарёв.
      — Нет, — печально вздохнул Лёвин папа. — Я этого не думал.
      И они замолчали надолго, до самого чая, который, кажется, и не собирался кипеть.
      Но вообще-то напрасно они расстраивались. Всё уже было прекраснейшим образом решено. То есть, может, и не прекраснейшим, но, во всяком случае, решено. Просто Юра и Лёва в сопровождении Машки отправились в девятую комнату, взяли у Э. Конягина грамоту, на которой было написано «Фонарёв», поскольку, как вы помните, Лёва успел первым выкрикнуть фамилию. И, выйдя за порог, мальчишки разорвали эту грамоту.
      Они хотели сначала разделить её на три части, потому что и Машке по справедливости полагалось. Но та запротестовала. Она сказала, что это как раз будет реликвия их неразрывной и неразлучной, проверенной в боях дружбы (а она, конечно, тоже им друг, но в данном бою не участвовала). И она, Машка, пожалуй, сошьёт им такие мешочки, которые можно будет иногда, в торжественных случаях, вешать на грудь под рубашку. И каждый будет хранить в своём мешочке половинку этой самой грамоты. Ребята кивнули, мол, ладно, хорошо, пусть так. И по-моему, все трое подумали, что это прекрасная идея, достойная настоящих рыцарей, даже тех, которых с их помощью сегодня рассадил граф Эрнест, верный помощник короля Артура.
     
      КОСМОС ДЛЯ ПЕТРУХИНА
     
      В Московском доме кино контролёрши строгие. Просто неумолимые. И притом большие мастера своего дела.
      Мне кажется, эти растрёпанные старушки в мексиканских красных мундирах с золотыми галунами смогли бы сдержать натиск Батыевой сотни. И совсем уж легко устояли бы они против сводного батальона величайших ораторов всех времён. От Марка Туллия Цицерона до А.В. Луначарского. Уговорить их практически невозможно. Это я не в осуждение пишу. Действительно, им иначе нельзя. Слишком много народу рвётся в Дом кино, гда разнокалиберным мастерам экрана показывают отборные фильмы, отечественные и иностранные.
      Каждый вечер (если только не премьера киностудии Довженко) в нижнем фойе толпа. На улице — ещё большая.
      Тут самоотверженные и бескорыстные почитатели кино, притопавшие чёрт те откуда под холодным дождиком в одних пиджаках. Эти надеются прорваться, сделав вид, будто они разделись там, внутри, и просто вышли на минутку подышать свежим воздухом. Как же контролёрши их не помнят? Это даже странно.
      Тут же нахальные мальчики, выглядящие в тысячу раз киношнее самых киношных кинематографистов. И застенчивые рабочие девочки, в отчаянии напялившие зелёные и чёрные чулки, чтобы только опровергнуть дешёвенькие свои платьица, сработанные какой-нибудь швейной фабрикой No 911 МГУЛП, и хоть на два часика подняться к кинозвездным высотам.
      Сквозь этот нарядный строй идут сравнительно нормально одетые кинематографисты. Предъявляют свои вишнёвые книжечки и проходят...
      Вот кто-то отважный втискивается между Чухраем и Баталовым и идёт, как имеющий отношение... Всё вроде бы и хорошо. Вдруг — рраз! — и контролёрша его отсекает:
      — Вернитесь, товарищ! Вернитесь, вернитесь, я вам говорю!
      Он кипятится:
      — Что такое? Что за произвол? (Неужели они не видели, как оживлённо он беседовал с Алёшей Баталовым, своим другом и коллегой?)
      — Ладно, ладно, вернитесь!
      Другой идёт с братовым пропуском. Пропуск настоящий, и карточка похожа (они близнецы, родная мама иногда путает). Но по напряжённой его уверенности великие психологи с золотыми галунами сразу всё разгадывают и: «Вернитесь, молодой человек!»
      Вот подходит иностранец, натуральный иностранец, в фиолетовом пальто и пупырчатых туфлях с какими-то шестиугольными носами. Он курит трубку, он мастер зарубежного кино и идёт к своим советским коллегам поговорить о неореализме и соцреализме: «О, Эйзенштейн! О, Пыриефф! Колоссаль!»
      И вдруг — что будет с нашими международными связями! — в дверях его хватают за рукав и говорят:
      — А ну, давайте отсюда!
      — Ай бег ю пардон! — говорит честный деятель зарубежного кино. — Ай эм сорри!
      — Нечего, нечего, — говорят контролёрши.
      Прогрессивный мастер экрана в сердцах восклицает: «Вот чёртовы бабки!» и уходит к своим девчонкам, которые, затаив дыхание, ждали в уголке результатов эксперимента.
      Словом, тут нужны проницательность, мудрость, знание света и людей, сила, твёрдость характера, и всё это в таком количестве, что дай бог самому министру охраны общественного порядка (бывш. внутренних дел).
      ... И вот представьте себе, я сам, собственными глазами видел, как в Дом кино прошёл безбилетник.
      Он не выдавал себя ни за сценариста Д. Храбровицкого, ни за сына Алова и Наумова, ни за Витторио де Сика, ни за Лоллобриджиду. Он вообще ничего не говорил и никаких мандатов не показывал.
      Просто взял и прошёл. Прошёл в своём колючем, даже на взгляд, бобриковом полупальто, которое в провинции зовётся «москвичкой», хотя в Москве и не носится вовсе. И контролёрши не то чтобы пропустили его, но как-то отстранились. Что-то в них дрогнуло перед его железной уверенностью в своём праве.
      И сам директор Дома кино, смуглый красавец, заметил непорядок. Вошедший явно не принадлежал к кругам, близким к кинематографии. Но он не шмыгнул в толпу под ледяным директорским взглядом, не стал искательно улыбаться и умоляюще моргать. Он остановился и смотрел спокойно и как-то даже сердито. Директор вдруг засмеялся и махнул рукой.
      У вошедшего было всё, что положено богатырю: ножищи, ручищи, шея, широкая и мощная, как нога в бедре, большая запорожская голова, подстриженная «под бокс». Всё у него имелось, что положено богатырю. Кроме роста. Роста он, правда, был небольшого.
      Отдав «москвичку» в раздевалку и пригладив пятернёй чубчик, он обратился ко мне (просто потому, что я стоял рядом):
      — Они ещё не приехали? Они через этот вход пойдут?
      Я не знал. Тогда этот удивительный человек вернулся к дверям и спокойно спросил у старушек с галунами:
      — Через какой вход они придут?
      И те почему-то не удивились, не рассердились, не сочли это неслыханным нахальством со стороны безбилетника.
      — Вот через тот... Через вот тот... — ответили старушки в два голоса. — Там есть особый вход, служебный.
      — Пойдём, — сказал он мне, будто старому знакомому. — Может, встретим их.
      Я забыл объяснить, — а это очень важно, — что за просмотр был в тот вечер в Доме кино. В тот вечер должны были впервые показывать фильм о космическом полёте. И сюда должны были прибыть космонавты, которые и сами ещё не видели этого фильма.
      Мой спутник сказал, что он приезжий. Из Восточной Сибири, из посёлка Тимбуны. Фамилия его Петрухин, и работает он в шахте по крепёжному делу. Ещё никто в Тимбунах не видел космонавтов, вот сейчас он будет первым.
      И точно, по широкой белой лестнице, окружённые взбудораженными деятелями кино, спустились в фойе космонавты (только трое, остальные почему-то не пришли). Петрухин сделал шаг к подполковнику с маленьким шрамом над бровью и сказал:
      — Здравствуйте, Юрий Алексеевич.
      — Здравствуйте, — сказал Гагарин.
      Они были одного роста... Они постояли секунду друг против друга — первый человек с земли, увидевший космос, и первый человек из Тимбунов, увидевший космонавта. А потом все пошли дальше, а мы остались.
      — Вот! — сказал Петрухин, а потом мы пустились бежать на второй этаж, чтобы захватить места в зале. Конечно, никаких мест уже не было... Даже в проходе люди стояли тесно, дыша друг другу в затылок:
      И вдруг где-то впереди, почти у самой сцены, поднялся знакомый звукооператор и помахал мне рукой: «Есть одно». Я стал пробиваться к нему. Петрухин за мной.
      Мне достался приставной стул в проходе. Вернее, полстула. Поскольку нельзя было не посадить рядом с собой Петрухина.
      На сцене, озарённой белым пламенем юпитеров, выступали космонавты. Они рассказывали про свои потрясающие полёты и про то, как выглядит оттуда наша Земля. Гагарин говорил спокойно и веско, как на сессии Верховного Совета, Попович — весело и бойко, с разными прибаутками, словно бы в кампании за столом. А Николаев, по-моему, немного стеснялся. Мне так показалось...
      Каким-то извиняющимся голосом он рассказал между прочим про своё возвращение из космоса. Только он, облетев вокруг земного шара около двух с половиной миллионов километров, приземлился и сбросил свои оранжевые космические доспехи, как к нему на парашюте спустился кинооператор. И этот кинооператор стал просить и умолять, чтобы он, Николаев, снова оделся, потому что зрителям так будет интереснее.
      — Я тогда отказал ему, — совсем виновато проговорил Андриян и добавил, чтоб его не очень осуждали:
      — Я тогда, по правде говоря, сильно устал... Но теперь, конечно, жалею, что отказал, потому что он же не для себя просил...
      Тут к нам на колени плюхнулся толстый дядька в замше со стрекочущей кинокамерой в руках. Он поёрзал немного и переместился в глубину ряда на руки к какой-то панбархатной даме. Та завопила.
      — Тихо! — сказал Петрухин. — Человек на работе, можете вы понять. Мы сидим тут и смотрим... А другие тоже надеются увидеть. Хотя бы в кино.
      Потом был перерыв, и наш друг звукооператор потащил нас в фойе. Мы немного погуляли, разминая затёкшие ноги, потом приткнулись у стенки.
      Петрухин всё время как-то ошалело вертел головой. По-моему, его волновало обилие знакомых лиц в толпе гуляющих. Даже у себя, в Тимбуновском клубе горняков, он вряд ли видел столько знакомых лиц. И он сперва не понял, что это артисты, снимавшиеся в кино. Тут гуляли положительные герои, счастливые в любви, созидательном труде и битвах с консерваторами и в крупных открытиях. А с ними, иногда даже под ручку, прохаживались оттклкивающие кинозлодеи со шпионскими, бюрократичкскими и немецко-фашистскими физиономиями. И первые беспринципно обнимали вторых. Чирикали красавицы. И Петрухин, наконец сообразив, в чём дело, засмеялся. А про одну кинозвезду с распущенными волосами (фасон «Колдунья») он сказал с большим чувством:
      — Красивая! И волосы какие... Как у Леонардо да Винчи!
      Потом он увидел буфет и временно покинул нас. Вернулся с двумя большущими пакетами.
      — Всё-таки хорошее в Москве снабжение, — сказал он серьёзно. — Не сравнить, как у нас. Я вот конфет набрал. Сверху шоколад,внутри вино или что-то такое... У меня пацаночка восьми лет ещё такого не видела.
      Тут загремел звонок, и мы опять пошли в зал.
      Это был хороший фильм, лучше прежних. Потому что в нём было не так много парада, и диктор не очень орал, и, главное, подробно был заснят удивительный труд космонавтов.
      Петрухин уважительно крякал, глядя на адскую многоступенчатую карусель, вращавшуюся как-то сразу во все стороны. Потом космонавта кружила центрифуга. Потом была сурдокамера-ящик, до краёв наполненный тишиной.
      — Точно, — громко прошептал Петрухин и накрыл мою руку своей.
      На его ладони — будто роговые пластинки...
      — Это точно. Самое плохое — тишина. Я так вот в шахте сидел. Двое суток один в завале, — сказал Петрухин.
      Сурдокамера. Полное одиночество. Тишина, полная тишина, просто невозможная на нашей громкой планете. Многодневная тишина, полутьма, недвижность. И вдруг — это самое жестокое испытание нервов — тишина внезапно взрывается: леденящие душу вой, визг, мельтешение разноцветных огней...
      Мы все вздрогнули. Космонавт там, на экране, не вздрогнул. И Петрухин не вздрогнул.
      А потом — полёт. Голубая земля, которую можно охватить взглядом почти всю сразу. Потом приземление... Красная ковровая дорожка и чёткие шаги к трибуне... Миллионные толпы людей на шоссе, на улицах, на Красной площади — бесконечно щедрая награда за одиночество сурдокамеры.
      Наверно, это всё Петрухин уже видел в киножурнале. И последние минуты он сидел, отвернувшись от экрана, всё прилаживался, вытягивал шею, чтобы лучше разглядеть, как всё это смотрят они, сидящие где-то за ним, тремя или четырьмя рядами дальше.
      Домой мы пошли пешком. Звукооператор жил в одном доме со мной. И Петрухину, как выяснилось, тоже надо было на Кутузовский: знаете, гостиница «Украина»? Такой высотный торт с цацками! Вот там он остановился на 24-м этаже, в роскошном — пропадай финансы! — номере за 5 рублей в сутки.
      — Деньги летят! — сказал он отчаянно. — И как удержишься! Одной колбасы тут у вас десять сортов или двадцать. А у нас в тайге — иначе. И ещё много чего ина-аче!
      Доброе лицо звукооператора сморщилось от сострадания. Он был прекрасный человек, мой друг. Из тех, что отдадут кожу, чтоб другому рубашка была.
      — Плохое снабжение, — сказал Петрухин. — А в шахте такое дело... Не полопаешь, не потопаешь.
      — Ох, — сказал звукооператор и опять поморщился, как от боли. — Очень нужен Петрухину космос!
      Петрухин остановился.
      — Очень нужен? — спросил он вдруг каким-то сиплым голосом. — Очень нужен?
      Вот точно так, придравшись к первому слову, в посёлке начинают генеральную драку.
      — Очень нужен, говоришь? И взорвался:
      — Так что ж, я, по-твоему, за одни харчи живу? Как у попа работник?
      Он плюнул себе под ноги. И перешёл на другую сторону широченного Новоарбатского моста. Чтоб не иметь к нам никакого отношения.
      — Что ж это он, ей-богу! — вконец расстроился звукооператор.
      А мне вдруг вот что подумалось. Мне подумалось, что в тот год, когда Колумб отправлялся открывать Америку, многие хорошие люди тоже, может быте, огорчались. В самом деле, говорили они, на кой чёрт эта Индия, Вест-Индия, Америка (или как там её потом назовут!), когда в Андалузии неурожай оливок и чувствуется нехватка хлеба и белого вина.
     
      ТРАМВАЙНЫЙ ЗАКОН
     
      В ресторане свободных мест не было. Об этом большими красивыми буквами кричала табличка, выставленная за стеклянной дверью: «МЕСТ НЕТ». Дверь была заперта, и надёжно защищённый ею швейцар время от времени разводил руками, будто делал производственную гимнастику.
      — Он шахтёр! Из Донбасса! — орал Гера, тыча пальцем в Андрея. — Он гость! Будь человеком, папаша!
      Может, швейцар в конце концов услышал эти слова, а может, ему просто надоело объясняться жестами, но вдруг дверь отворилась...
      Места в ресторане, ясное дело, были. Даже нашёлся свободный столик у самой эстрады. Ресторан (несмотря на свиные отбивные, пельмени и борщ украинский в меню) считался восточным. И оркестр на эстраде тянул что-то восточное — бесконечное и заунывное. Он странновато выглядел, этот ансамбль, больше похожий на бухгалтерию. Будто пенсионер-главбух, и подхалим зам, и усатая женщина-счетовод вдруг почему-то переместились на сцену и вместо счётов и арифмометров заиграли на, диковинных инструментах.
      Андрей с тоской подумал, что раньше чем через три часа отсюда не выбраться. В таких первоклассных заведениях положено сидеть подолгу.
      Не то чтобы его подавляла ресторанная роскошь этот потолок, осыпанный осколками зеркал, этот торжественный официант во фраке, похожий на дирижёра Фридмана из донецкой филармонии. Этот — за соседним столиком — знаменитый писатель с лауреатской медалью, тоже вдруг похожий на одного знакомого — на управдома Франюка. И прекрасная писателева спутница с гладким девичьим лицом и старой шеей. И «Карточка вин», упрятанная в зелёную с золотом кожу... Нет, всё нормально, всё нормально, всё нормально...
      Андрей протянул карточку своей даме — этой беленькой худенькой девочке, с которой Гера Гоголев только пятнадцать минут назад его познакомил. Когда он их знакомил, то сказал очень громко и важно: «А это наша Танечка! Прошу любить и жаловать, — А потом, поотстав на два шага, шепнул: — Лялька подругу привела, специально для тебя».
      — А Лиля — это была Герина жена. С нею Андрей познакомился ещё летом, в прошлый приезд. И теперь чувствовал себя почти что родственником Если их знакомство продлится даже тридцать лет, то вряд ли он поймёт про неё ещё что-нибудь сверх того, что уже сейчас понимает.
      Он, поёжившись, представил себе, как эта добрая толстая розовая душа уговаривала своего Геру пригласить в ресторан подругу. «Слушай, Герочка, — наверно, говорила она. — Холостой же парень!! И приятный! И ему, наверно, скушно в Москве. И Танька, бедная, одна. Пускай, а? Ну что тебе, жалко?»
      Именно так оно, конечно, и было. Но вот интересно знать, как она это своей Тане сказала: «Приходи, мол, он холостой, с высшим образованием, рублей двести зарабатывает». А та, может быть, спросила: «А какой он?» А Лиля ответила: «Ну ничего. Не урод». Нет, она добрая, она, наверно, сказала: «Оч-чень симпатичный, такой представительный и жгучий блондин» (вчера она так про кого-то другого сказала: «жгучий блондин»). Это всё ясно... Но нет, вряд ли она могла говорить всё это Тане. Вот такой испуганной девочке с глазищами в пол-лица.
      — Может быть, гурджаани? — Андрей всё ещё держал в руке зелёно-золотую карту. — Вы сухое любите?
      Она беспомощно посмотрела на него:
      — Пожалуйста, как хотите... Я в этом плохо разбираюсь.
      Нет, никакого такого разговора «про холостяка с высшим образованием и двести рублей заработка» у них быть не могло. Наверно, они просто позвали её погулять: мол, съездим вечером в центр по случаю субботы. И она просто поехала с ними. Потому что куда же ей деваться — суббота, все девчонки из общежития разбежались, а у неё никого нет! (Почему-то, Андрей был уверен, что никого у неё нет, у этой Тани.)
      — Отставить гурджаани! — Гера решительно забрал власть в свои руки (но ничего, он её непременно передаст Андрею, когда принесут счёт). — Не гурджаани, а коньячок... Разумеется, ереванский...
      — Сделаем ереванского разлива, — почтительно сказал «дирижёр Фридман». — Не извольте беспокоиться...
      И озабоченно удалился, всем видом своим демонстрируя глубокое понимание задачи.
      Конечно, этот тип нарочно подыгрывает Гере, который хочет показать, какой он знаток и завсегдатай. Участие в подобных пижонских спектаклях, наверно, входит в обязанности официанта. Безусловно, многие сюда идут не столько поесть, сколько пофорсить перед женщинами или так, перед собой. Как видно, с этим тут считаются.
      Что ж, Гера имеет право быть каким угодно. Он сделал почти что по дружбе такое дело, какое и министр по должности не поднял бы. Он достал металл, без которого Андрееву агрегату не родиться. То есть родиться, но где-нибудь в 1968... Пей, Гера, ешь, пижонь на здоровье!
      Еда была царская. И коньяк особенный (этот ереванский в самом деле сильно отличался от обыкновенного, который с теми же тремя звёздочками).
      — Букет! — сказал Гера и сладко зажмурился. — Таинственный букет! Не то что минералка. — Он взял бутылку боржома и стал читать этикетку. — Видишь, тут всё ясно сказано: имеются анионы в лице натрия, калия, кальция и магния, а катионы в лице какого-то гидрокарбоната, углекислоты и ещё чего-то — тут кончик содрался...
      Таня внимательно посмотрела на него и поставила свою рюмку, не пригубив.
      — Ну что смотришь, детка? — засмеялся Гера. — Влюбилась?
      — Нет, — сказала она. — Наоборот. Я подумала, что ты легко живёшь. Ты не по-человечески легко живёшь.
      — Что, птенчик, уже окосела с непривычки?
      — Да, — сказала она. — Может быть. Но почему ты никогда ничего не переживаешь?
      — Что ты, рыбка, я ужасно переживаю, вот приходи на футбол, когда «Спартак» играет...
      — А у меня в классе сорок два ученика, — продолжала Таня, словно бы не слыша. — И я не могу быть настоящим литератором. Потому что пока всех спросишь и тетрадки эти проверишь... И надо, чтоб полная нагрузка была по часам, иначе меньше ста рублей будет... А меньше ста мне нельзя, потому что мама болеет и вообще... Сорок два ученика — это много, не успеваешь к каждому подойти... А ты...
      — Кошмар! — сказала добрая Лиля и пригорюнилась. — И я педагогический кончала... Вот вместе с Танькой. Счастье, что мне встретился этот джентльмен и просватал. А то бы я тоже каждый день — «Образ Ленского», «Образ Наташи Ростовой», «Образы молодогвардейцев в одноимённом романе Фадеева». Ужасно совестно Таньку слушать! И других наших...
      — Ничего, — засмеялся Гера и подмигнул Андрею. — У нас совесть чистая... Ни разу не бывшая в употреблении... Закусывать надо...
      Таня беспомощно посмотрела на Андрея, словно прося защиты. Но от кого он должен её защищать? От Геры? Но Гера есть Гера... И в нём это, пожалуй, даже ценно, что он не выдаёт себя за кого-нибудь другого, более возвышенного или идейного. Гораздо хуже, когда изображают борцов и прогрессистов, а в нужный момент — в кусты. Лучше, как Гера, как эта самая «минералка»: сразу всё ясно — анионы, катионы и прочее...
      — Пойдёмте, — сказала Таня и даже потянула Андрея за рукав. — Я хочу танцевать.
      Восточный оркестр уже закончил свой урок и удалился за золотую ширму. Теперь над жующим залом трубила радиола. Мелодия была не слишком годная для нормальных танцев — что-то такое громкое, страстное, мексиканское. С взрывающимся припевом, вроде: бум-баррачи бумба, бум-баррачи бумба...
      Лишь двое сильно выпивших командировочных отчаялись вывести своих дам танцевать под этот пироксилин. Панбархатные дамы посмеивались и тихонько отдирали от своего белого мяса красные кавалеровы пальцы.
      И Андрей с Таней запрыгали в соответствии с требованиями ритма. Только лицо у неё при этом было несчастное и сосредоточенное, словно бы её крутил не танец, а злой шторм и непременно нужно было удержать руль.
      — Андрей, пожалуйста... — попросила она. С трудом продираясь, голосом сквозь ликующие вопли радиолы. — Танцуйте к выходу. Мне душно, Андрей покорно повёл её в нужную сторону. И, допрыгнув до дверей, они очутились в огромном холодном вестибюле, который почему-то хотелось назвать предбанником.
      На плюшевом диванчике, сладостно вытянув ноги, отдыхали свободные от вахты старички официанты. На стене, прибитая здоровенными костылями к мрамору, висела стенгазета «За коммунистическое обслуживание». В углу чёрненький мальчик с усиками обнимал беленькую фифочку, а она всё время жалобно просила: «Ну, Вова, не надо этого делать, ну, Вова...» Чуть дальше за колонной был ещё один диванчик, свободный.
      — Вы умеете принимать решения? — спросила Таня очень серьёзно и осветила Андрея своими синими прожекторами. — Вы же шахтёр, вы, наверно, умеете.
      — Ну ещё бы, — сказал он молодецким голосом. — Шахтёры этим славятся...
      И поспешно обнял её, потому что кое-что понимал про эту жизнь и знал, что надо делать, раз уж они уединились.
      — Эх вы, — сказала она и стряхнула плечом его руку. — Эх вы...
      — Нет, — сказал он, забыв стереть дурацкую молодецкую улыбку. — Просто такой вечер... И здесь холодно...
      — А я никак не могу решиться. Уже пришла сюда и не могу... «Трамвайный закон, — говорит моя мама. — Не высовывайся!»
      Андрей ничего не понял в этой обрывочной пьяной (хотя она, кажется, совсем не пила!) речи, но почему-то ему стало не по себе и захотелось поскорее назад, в зал, где жарко и светло, и всё ясно, несмотря на дым коромыслом.
      — А для чего вы с ним? — строго спросила Таня.
      — Я с ним не для чего, мы просто друзья...
      — Друзья?. — переспросила она и покачала: головой. — У него не бывает друзей. Какой-то великий человек (забыла кто) сказал, что у Англии не бывает ни друзей, ни врагов — у неё есть только ин-те-ре-сы!
      — Может, пойдём? — попросил он. — Тут холодно.
      — Ну ладно, пойдёмте, раз вам холодно. Просто я хотела сказать одну вещь. Я специально пришла сюда, чтобы сказать вам эту вещь, хотя и не знала вас. Ну ладно, я ему скажу самому, раз вы... Раз вы быстро зябнете... Или знаете что? Идите один, я покурю. У вас есть спички?
      Он щёлкнул зажигалкой, подождал, пока она достала из сумочки мятую пачку сигарет, прикурила, затянулась неумело и жадно два или три раза подряд и мотнула головой: идите, мол, идите, всё в порядке...
      Он покорно отошёл, но тотчас остановился у стенгазеты «За коммунистическое обслуживание». И стал читать заметку под заглавием: «Юмор — что кому снится». Оказалось: зав. производством товарищу Юришкину снится, что отремонтированы какие-то вытяжки, а «старш. повару тов. Сидельникову снится, что полуфабрикат принимается первым сортом...», и так далее.
      «Просто истеричка — подумал Андрей с необъяснимым раздражением. — Я её не знаю, я её не звал, я ей и двадцати слов не сказал за весь вечер, и на тебе: «Идите, раз вы такой зябкий! Или как там она выразилась?»
      Валя (которая теперь сама по себе, а когда-то вместе с ним начинала агрегат), она тоже однажды что-то такое сказала. Мол, ты, Андрюша, полысеешь с затылка. Это у неё любимая поговорка. Одни, мол, кого всё время отпихивают: «Осади, нахал, не лезь!» — те лысеют со лба. А другие, вроде него, кого надо всё время подталкивать: «Смелее, дурачок, иди, не бойся!» — те с затылка.
      Ну ладно. Предположим, он полысеет с затылка. Но он не зябкий! Просто у него на руках агрегат, и он не должен и не имеет права влезать ни в какие истории. Надо соблюдать трамвайный закон, если едешь в трамвае и дорожишь тем, что везёшь.
      Надо идти в зал... Это уже чистое хамство — демонстративно отойти на три шага и остановиться. Надо идти, хватит с него таинственного букета! Пусть будет «минералка» — так оно проще. Он вошёл в зал и решительно зашагал к своему столику напрямик, бесчувственно натыкаясь на танцующих.
      — Ты что это так быстро? — спросил Гера и сунул Андрею в руку скользкую рюмку. — А даму где потерял?
      — Герочка, какой ты неделикатный, — сказала Лила и шаловливо стукнула мужа салфеткой по уху. — У дам бывают свои маленькие секреты! Учу-учу тебя, медведя...
      Андрей подумал, что Гера на медведя не похож совершенно, скорее на хорька. И что она, Таня эта, может сообщить о нём такого неожиданного? Гера есть Гера. Андрей хорошо знает таких вот «землепроходцев», мальчиков-ножиков, которые проходят сквозь жизнь, как сквозь масло. Бодрые, здоровые, непереживающие. «А вместо сердца пламенный мотор», как сказано в одной песне. Почти год Андрей имеет с ним дело и не может пожаловаться. Что надо — он сделает! Нельзя сказать, что даром, но сделает! А Андрею, пока он строил свой агрегат, столько попадалось «неделающих»! Благородных и бескорыстных, но неделающих. Так что и за Геру поблагодаришь бога.
      — Ну выпьем, чтоб наше теля да волка съело, — сказал Гера и чокнулся сперва с Андреем, потом с Лилей.
      — Если теля ваше, а волк не ваш — всё получится, — сказала Лиля и захохотала так, что из золотых её кос, сложенных венчиком, показались чёрные спинки шпилек.
      Вряд ли она могла сама придумать такую ловкую фразу, наверно, Геру своего цитировала.
      Радиола уже не орала. Она сладко пела старый трогательный вальс. Про то, как с берёз, неслышен, невесом, слетает жёлтый лист. Танцующих было много, и Тане, которую Андрей сразу заметил, пришлось долго и неловко пробираться между парочками. Лицо у неё было сосредоточенное, словно бы она всё ещё боялась потерять руль.
      — Георгий, — сказала Таня, подойдя к столу, и музыка мгновенно умолкла, будто нарочно выключенная к первой важной фразе. — Георгий, я решила тебе всё сказать сейчас, при Андрее... Потому что с глазу на глаз это бесполезно...
      — Садись и не ори, — тихо сказал Гера, и лицо его стало твёрдым. — Сядь, пожалуйста, и сосчитай до двухсот.
      — Андрей! Я точно узнала... Он дал вам ворованный металл. Ворованный не им, а другим человеком, очень добрым, но слабым и болезненно приверженным к выпивке. И если что — в тюрьму пойдёт этот человек, а Гера отыщет кого-нибудь другого и будет ходить сюда как ни в чём не бывало и пить за теля, которое съест волка. Вы ещё не пили с ним за теля?
      — Закусывать надо, — строго сказал Гера.
      — Андрей, почему вы молчите? Вы мне не верите? Вы же не дурак, вы не можете мне не верить...
      Андрей опустил голову и стал считать до двухсот, хотя не его об этом просили. Потом он стал считать до трёхсот, потом до четырёхсот. На пятистах пятидесяти он поднял голову. Тани уже не было. Лиля сидела растрёпанная, с пылающими щеками и в каком-то материнском испуге смотрела на своего Геру. А Гера пытался поймать вилкой ускользающий грибок в покрытой слизью тарелке и ожесточённо сопел.
      — Дурью мучается! — запальчиво сказала Лиля. — Личной жизни у неё нету...
      И тут Андрею сделалось невыносимо тошно и захотелось что-нибудь такое злое крикнуть на весь ресторан, грохнуть кулаком по столу, чтоб рюмки вдрызг, чтоб этот сукин сын Гера дрогнул наконец! Но Андрей всё ещё сидел за столом с дурацкой рюмкой в руке, и с каждой секундой становилось всё невозможнее вот так вскочить, и стукнуть кулаком, и крикнуть. И когда он, наконец, поставил рюмку, Гера посмотрел на него понимающе и почти сочувственно:
      — Сиди уж! У неё свой номерок. Сама оденется. И живёт здесь рядом, через шесть домов...
      И Андрей сел. Действительно, всё решают секунды. И тут тоже были свои решающие секунды — те самые, когда он считал до двухсот и далее.
      Но он же не сволочь! Он не трус, он имел случай испытать себя! Когда в одну проклятую субботу завалилась четвёртая лава, он в последнюю секунду влетел в это обречённое место. Он же не с перепугу влетел, а потому, что там слесаря остались. «Сработал благородный автоматизм», как сказал потом управляющий...
      Но зачем Андрей сейчас это вспомнил? Кому он хочет про это рассказать?.. Сейчас тоже был автоматизм. Только не благородный. И не перед кем делать вид, что смолчал и остался, потому что не поверил. Он поверил.
      Ещё ничего не узнав, только посмотрев на Таню, он поверил. То есть просто понял. И убрал голову. Автоматически.
      Андрей всё сидел, не в силах подняться, сказать Гере что-нибудь, просто посмотреть на него в упор... А тот всё говорил и говорил — спокойно и ласково. Про наряд, который уже подписан главным, про чувствительных дамочек, с которыми лучше не водить дружбу, про то, что чистая смехота поссориться по такому книжному поводу таким испытанным друзьям, как они. И вот тут Андрей поднялся и пошёл к двери.
      Но с полдороги он вернулся. Положил на стол две десятки, посмотрел на Геру и добавил ещё одну.
      — Много, — спокойно сказал Гера. — Много, если считать за один ужин, а если за всё, что я тебе по дружбе делал, то мало.
      — Сволочь, — сказал Андрей.
      И Лиля посмотрела на него с такой насквозь прожигающей ненавистью, что он вдруг позавидовал Гере, которого так любят... Пускай даже эта пышная дура...
      По справедливости он мог бы и Гере сейчас позавидовать, потому что тот всё-таки оставался собой. А Андрей...
      На улице было холодно и мокро. Пока они там сидели в ресторане, зима не то что растаяла, а как бы отсырела. И Андреева кепка сразу стала тяжёлой и твёрдой, как булыжник. И пальто задубело. С неба валила какая-то мокрая пыль. Но это было жалкое торжество осени над зимой, от которого одна слякоть и никакой надежды.
      Ну хорошо, Андрей в конце концов сказал этому Гере всё, что нужно... Но ведь завтра же он всё-таки пойдёт в главк и всё-таки возьмёт подписанный сегодня наряд. И все благородные слова и все душевные муки ничего решительно не изменят, не помешают пустить чужой металл в своё дело... То есть нет, конечно, не в своё — в государственное, во всенародно важное, но тем не менее... Под навесом у входа в метро приплясывала перед своим лотком молоденькая глазастая продавщица в белой курточке, надетой поверх мехового пальто. Похожая на Таню...
      К чёртовой матери! Не было никакой никакого ресторана, никакого ужина, и он сейчас просто подохнет с голоду.
      — Свежие? — спросил Андрей, тыча пальцем в мокрую груду пирожков.
      — А я не знаю, — пропела продавщица,и сразу перестала быть похожей на Таню. — Они мёрзлые, кто их разберёт...
      Пирожок был действительно мёрзлый, хотя всё таяло и шёл уже самый обыкновенный дождь. Андрей вздохнул и в три приёма сжевал эту холодную гадость. Потом попытался вспомнить, с чем он был этот пирожок, и не мог...
     
      ДНИ НАРОДОВЛАСТИЯ
     
      Если смотреть сбоку, физиономия Коли похожа на кукиш с торчащим вместо кончика большого пальца коротким курносым носом. И, я думаю, всё это так выглядит случайно. Потому что Коля был вообще против всего, против всех правил, какие есть на свете. И Людмила Прохоровна — русачка, глядя на него, всегда качала головой и говорила своим противным задушевным голосом: «Эх, Калижнюк, Калижнюк, анархия — мать порядка».
      Что такое анархия, интеллигентные семиклассники, конечно, знали: это когда никаких запретов — всяк делай, что хочешь, полная воля. Но, конечно, знание тут было чисто теоретическое. Потому что — сами понимаете! — какая может быть вольность четырнадцатилетнему человеку?!
      Но вдруг оказалось, что может быть такая вольность. Ненадолго и не полная, но всё-таки...  Вроде невесомости, которую, как выяснилось, можно достичь на десять или двадцать секунд даже в условиях земной атмосферы (за справками по этому вопросу обращайтесь к Фонарёву, пять раз смотревшему фильм «Покорение космоса»).
      Ну, словом, вот такая невесомость на двадцать секунд — то есть вольная воля на три дня — была однажды достигнута в седьмом «Б». То есть что значит однажды? Тут надо сказать точно: третьего, четвёртого и пятого февраля.
      Началось всё опять-таки с Коли. Перед литературой он вдруг взял и пересел со своей парты на переднюю, к Сашке Каменскому. Ему надо было спешно обсудить разные разности, которые он небрежно называл «марочными делишками», а Сашка торжественно именовал «филателистическими интересами».
      Русачка Людмила Прохоровна — пожилая, грузная женщина, коротко остриженная и говорящая басом... Пожалуй, я лучше не стану её описывать, а просто приведу безответственное определение Юры Фонарёва — старосты кружка юных историков. Этот Юра сказал, что Людмила Прохоровна — вылитый Малюта Скуратов, которого побрили, нарядили в женскую (ну, не так чтоб уж слишком женскую) одежду и приказали ему для пользы дела быть добрым.
      — Эх, Калижнюк, Калижнюк, буйная головушка, — сказала Людмила сладким басом. — Анархия — мать порядка! Ты почему сел не на своё место?
      — А вот она с Юркиной парты лучше видит, — сказал Коля, который был не слишком-то находчив. — Тут доска отсвечивает.
      — Кто она? — спросила русачка. — У Гавриковой есть имя.
      — Машк... То есть Маша...
      — Значит, сидя с Фонарёвым, а не с Каменским, ты лучше видишь, Маша? — спросила она уже совсем сладко.
      — Да, спасибо, — высокомерно сказала Машка, — тут я лучше вижу.
      — Может быть, тебе следовало бы вообще сходить к глазному врачу и подобрать очки?
      — Большое спасибо, Людмила Прохоровна. — Машка даже слегка поклонилась. — Я обязательно схожу.
      — Молодец! — громко прошептал Лёва Махервакс и показал Машке большой палец. — Это был ответ герцогини.
      Похоже, что Людмила услышала и вполне оценила это замечание. Когда уж человек кого-нибудь невзлюбит, он должен рассчитывать на взаимность. Но русачка почему-то не рассчитывала и сильно разозлилась.
      После звонка она влетела в учительскую с криком: «А вам, Ариадна Николаевна, как классному руководителю... » — и накинулась на бедную Адочку.
      «И вам, Ариадна Николаевна, как завучу, тоже следовало бы со своей стороны...» — словом, Людмила требовала, чтобы в этом седьмом «Б», где юноши и девушки творят всё, что им заблагорассудится, пересаживаются с места на место и даже более того... Чтоб в этом вертепе был наведён, наконец, элементарный порядок, обязательный в советской школе...
      Марья Ивановна, которую вся школа за глаза звала Завучмарьванна, слушала внимательно и грустно.
      — Да, говорила она, вздыхая, — да, да, да, это действительно проблема.
      — И вообще, — победоносно закончила Людмила Прохоровна, — этот вопрос надо решить принципиально. Одна паршивая овца, какой-нибудь Калижнюк...
      — Почему Калижнюк овца? — ужаснулась Адочка, но Людмила не обратила на неё внимания.
      — В конце концов, ведь берут тунеядцев и изолируют их от общества... в специально отведённые местности! Сроком до пяти лет! А у нас, понимаете, Калижнюк свободно садится с Каменским и влияет на него как хочет.
      Завучмарьванна с тоскливой завистью смотрела в окошко на школьный двор, где краснощёкий пятиклашка, в ушанке набекрень, лупил портфелем другого пятиклашку.
      — Да, Людмила Прохоровна, — сказала она, вздыхая, — да, да, это серьёзный вопрос...
      И вдруг горько пожалела, что прошло детство. Давным-давно прошло и не вернётся, и уже нельзя вот так, как тот краснощёкий за окном, взять портфель и треснуть эту Людмилу по башке (хотя портфелем убить можно — чёрт знает сколько казённой бумаги приходится таскать с собой).
      — А почему вы так уверены, что плохой испортит хорошего? А может, хороший исправит плох... — запальчиво сказала Адочка, но вдруг испугалась: ой, что это она такое несёт? — и осеклась на полуслове. Боже мой! Хороший исправит плохого! Бррр! — Они уже люди, — сказала она жалобно. — Имеют же они право хоть на что-нибудь,
      — Они имеют все права, — сказала Людмила. — Учиться, трудиться, культурно отдыхать. Больше того — оскорблять своего учителя, который всей душой...
      И тут из её груди исторглось сдавленное рыдание (но, может быть, это она просто чихнула).
      А между тем в седьмом «Б» уже позабыли мелкое происшествие с пересаживанием. Коля и Сашка уже сидели на своих местах и разглядывали новообретённые марки. Судя по их блаженным рожам, каждый был уверен, что именно он обдурил уважаемого коллегу. Весь класс бездельничал, как и положено на перемене. Только двое на задней парте трудились в поте лица своего, сопя и вздыхая. Впрочем, назвать их тружениками было бы неточно, потому что они, собственно говоря, сдирали из чужих тетрадей домашнее задание.
      Ну, а все прочие в классе, повторяю, предавались сладкому ничегонеделанию. То есть играли в «балду», боролись, ели бутерброды, ходили на руках, рисовали фасоны юбок, «которые теперь носят», говорили: а) про кино (картина — во! — железная. Он как выскочит и бац-бац из кольта!), б) про пионерскую дружину (надо ли приносить гербарий на сбор «Люби родную природу»), в) про Ги де Мопассана (жжжелезный писатель! Не читал? Эх, мальчик, дитя!), г) про футбол (Метревели упустил железный мяч), д) про историчку и Ряшу (а она спрашивает: «Это ты, Ряшинцев, так считаешь или Маркс?» А он: «Мы оба так считаем»), е) про акваланги... и т. д. и т. п. У нас алфавит сравнительно небольшой, и мне всё равно не хватит букв. Вот в китайском, говорят, иероглифов в несколько раз больше. Это учёный мальчик Лёва говорит, он, наверное, знает. Но я боюсь, что и иероглифов не хватило бы, чтобы перечислить все темы разговоров в седьмом «Б» между первым уроком и вторым. Словом, это была перемена как перемена — зачем мне её описывать? Сами знаете, сами небось учились: у нас ведь школьное обучение обязательно.
      А после перемены была физика, и пришла Адочка, и все сразу вспомнили про случай с Людмилой Прохоровной. Идя в класс, Адочка дала себе страшную клятву заговорить об этой истории не раньше следующего звонка. Но, увидев безмятежные физиономии своих прекрасных семиклассников, она не выдержала. Можно сказать, что классный руководитель победил в ней физичку.
      — Что вы за фокусы устраиваете? — закричала она с порога. — Что вы — маленькие?
      Ну, я не стану цитировать речь Ариадны Николаевны. Я её люблю, и мне очень хочется представить её в наилучшем свете. А какой уж тут наилучший свет, когда Адочка по должности должна была обличать ребят, которых не считала виноватыми, и защищать Людмилу, про которую думала... (из педагогических соображений я не решусь разгласить при ребятах, что именно думала физичка о русачке).
      Кроме того, Ариадна Николаевна, безусловно, не самая преступная среди легиона лиц, говорящих по должности не то, что они считают верным на самом деле. Но это соображение, вполне утешившее меня, Адочку всё-таки не утешило. И в конце своей суровой речи она вдруг произнесла странные слова, совсем не вытекавшие из сказанного ранее.
      — А впрочем, — сказала она и, кажется, вздохнула с облегчением, — вы в конце концов взрослые люди. Решайте, пожалуйста, сами, кому с кем сидеть!
      — В каком смысле «сами»? — осторожно спросил Юра Фонарёв.
      — В том смысле, что сами!
      — Ура! — тихо сказал Коля.
      — Ура! — прошептал класс. — Ура! Ура! Ура!
      На большой перемене начался диспут. Очень толстая Кира Пушкина с очень толстой косой сказала своим толстым голосом: «Только пускай это будет настоящий диспут».
      Как председатель совета отряда Кира уже давно мечтала провести какой-нибудь диспут. Вроде тех, про которые писала «Пионерская правда» и сообщала «Пионерская зорька». Она однажды даже советовалась с умным Юрой Фонарёвым по этому вопросу. Принесла ему разные «материалы и вырезки» и спросила, не подойдёт ли такая увлекательная тема: «Стоит ли жить для одного себя?» Или, может, лучше такая: «Откровенность — хорошо это или плохо?»
      Но Юрка не понял серьёзного разговора. Он схватил в охапку «вырезки и материалы» и умчался в конец коридора к своему Лёве, радостно вопя:
      — Даёшь диспут! Волнующие темы: «Двуличие — хорошо это или плохо?», «Стоит ли быть порядочным?» — «Возможна ли дружба между мальчиками и девочками?» — мрачно пробасил Лёва. На том идея диспута и была погребена.
      А вот сейчас действительно возник диспут. Хотя я и не поручусь, что это было именно то самое, о чём мечтала толстая деятельница Кира.
      Едва Ариадна Николаевна вышла, Коля схватил в охапку, свои вещички — книжки, тетрадки, альбом и какую-то трубку неизвестного назначения (то ли свистульку, то ли самопал) — и перетащил на Сашкину парту.
      — А ты давай к Фонарю, — сказал он Машке и, подумав немного, добавил: — Пожалуйста.
      И Машка мигом собрала барахлишко и ушла. Без звука. Наверно, удивилась, что Коля вдруг сказал «пожалуйста», но скорее всего она просто обрадовалась, что можно насовсем сесть к Юрке Фонарёву.
      И тотчас, как по свистку, с двух концов класса два уважаемых человека кинулись ко второй парте. За этой партой сидела первая красавица и примерно тридцать шестая ученица Аня Козлович. Но рядом с ней было только одно место, да и то, вообще говоря, не свободное. Так что в пункте назначения столкнулись уже три богатыря: Сашка Каменский, бежавший справа, Гена Гукасян, бежавший слева и художник Тютькин, сидевший на своём месте.
      — А вы подеритесь, доброжелательно посоветовал Юра Фонарёв, который мог в такой момент веселиться, поскольку у него всё уже решилось наилучшим образом. — Значит, Сашка с Генкой... Победитель встретится с Тютькиным. Потом золотой призёр сядет с Анютой. Серебряный останется при своих, а бронзовый сядет к Коле.
      Класс заржал. И соискатели печально удалились каждый в своём направлении.
      — Бедненький, — сказала Машка, глядя на тощего растерянного Сашку. — Голый король Лир.
      Собственно она это подумала про себя, но нечаянно сказала вслух.
      — Так нельзя, — сказал Лёва Махервакс, взгромоздившись на парту. — Один человек хочет, предположим, с другим человеком. А тот, другой, может, не хочет с этим одним, а вовсе хочет с третьим, который, в свою очередь, не хочет с ним, а хочет с четвёртым, который, в свою очередь...
      — Ясно, — сказал Сашка быстро оправившийся от потрясения, — Так что же ты предлагаешь?
      — Я ничего не предлагаю — ответил Лёва, как подобает философу. — Я ставлю вопрос... — Это каждый дурак может.
      Так что волей-неволей пришлось предлагать. Кира Пушкина сказала, что надо бы лучших сажать с худшими, чтоб они своим влиянием...
      — Прелестно! — ликовал Фонарёв. — Составим таблицы. Будем определять лучшизм ии худшизм.
      — Правильно, — заорал Сашка. — Складывать успевизм, дисциплинизм, активнизм... Что ещё -изм? Да, ещё участиевобщественнойработеизм!
      Сева Первенцев сказал, что надо всё решить демократическим путём. То есть, голосованием. Ему очень нравился этот путь, потому что его уже однажды выбрали. Редактором стенгазеты.
      Разные выборы в школе происходили часто и особенного значения не имели. То есть когда-то в младших классах, наверное, имели — сейчас уже трудно вспомнить, как оно было. А в последнее время всё делается очень просто.
      Надо, скажем, избрать старосту класса. Ну кто-нибудь для смеха крикнет: «Калижнюка!» А Коля покажет ему кулак и прошипит: «Чего ещё?» Потом уж кто-то по-настоящему скажет, что надо бы Гукасяна. И все проголосуют, поскольку Генрих свой парень — не подлиза, не бобик, не ябеда, а с другой стороны, он сможет обеспечить явку на всякие собрания и мероприятия, поскольку ребята к нему хорошо относятся и не станут удирать — чтоб старосте не попало.
      Особый случай был, конечно, с Кипушкиной. Никто почему-то не хотел в председатели, и все выкрикивали имена своих врагов, мечтая насолить им этой ответственной должностью. И тут вдруг Лёва заметил, что Кира слегка подпрыгивает на своём месте и выжидающе поглядывает по сторонам.
      — По-моему, она стремится, — сказал Лёва, обернувшись к фонаревской парте, и, не дожидаясь ответа, завопил: — Пушкину! Пушкину!
      — Идиот! — сказал Фонарёв сквозь зубы. — Кретин! Что ты наделал?
      А старшая вожатая страшно обрадовалась:
      — Правильно, Махервакс! Кира активная девочка!
      — Лучше бы пассивная, — прошипел Фонарёв: — Это бы ещё можно было стерпеть.
      Жизнь, как вы знаете, доказала его правоту. Но я сейчас всё это рассказываю к тому, что идея Севы насчёт демократии была дружно забракована. Слишком серьёзное дело, чтоб решать голосованием. Пусть лучше каждый напишет записку с именем желательного соседа. А совет отряда подведёт итог, кому и с кем сидеть.
      Записки были написаны на следующей перемене и брошены в Лёвину ушанку, за которой пришлось специально бегать в раздевалку. Конечно, можно было бы просто складывать их на столе или бросать в мешочек для завтрака, но это было бы уже не то.
      Хотя всё равно получилось «не то». Не успел Лёва дойти до середины второго ряда, как прибежали трое и потребовали свои записки назад: они, видите ли, передумали и хотят вписать кого-то другого.
      — Сразу на попятный. — осуждающе сказала Машенька. — Моя мама говорит: все теперь несамостоятельные. Сегодня женятся — завтра передумывают...
      — Умница ты! — сказала Машка, которая, как вам известно, совсем другая девочка и, по выражению Фонарёва, «даже не тёзка» Машеньке. — Предусмотрительница!
      Когда после уроков уполномоченные на то лица прочитали все записки, итог получился в высшей степени странный. Оказалось, что пятнадцать человек (почему-то одни девочки) пожелали сидеть с Севой Первенцевым. К Анюте попросилось семеро (по странному капризу судьбы это были только мальчики). На Машку было четыре заявки, на Машеньку три, ещё на нескольких ребят по две и по одной.
      Словом, выяснилась ужасная вещь: почти на всех учеников седьмого «Б» вообще нету спроса.
      — Эти цифры нельзя объявлять! — строго сказала Кипушкина. — Они неправильно рисуют дружбу в нашем классе.
      — А почему цифры должны рисовать? — спросила Машка.
      — Не понимаешь — помолчи! — отрезала Кира. — Это очень серьёзно. И ни слова никому! Ясно?
      — Ясно! Кирка обиделась, что её никто не записал, нахально громко сказал этот красавчик Сева и помахал своими телячьими ресницами. — Но надо говорить правду!
      На этот раз все с ним согласились. Хотя он сказал свои последние благородные слова из не очень благородных соображений. Скорее всего ему просто хотелось, чтобы все узнали, каким он вдруг оказался чемпионом. Ещё только вчера на редколлегии Юрка ему при всех кричал: «Ты глуп, как пуп». А теперь вот тебе и пуп — 15 заявок. А на Юрку только какие-то плачевные две!
      Нет, стоп... Невозможно так подробно про всё рассказывать, а то никогда не кончишь! Короче говоря, на записки пришлось наплевать. Иначе надо было бы делать одну парту шестнадцатиместной, другую — восьмиместной и т. д.
      — Вы руководители, вы и сажайте! — сказал Ряша, который был по должности никто и неизвестно как затесался в среду руководящих ребят.
      — Только надо, чтоб благородно, — сказала Машка. — По-честному...
      — Правильно, — обрадовалась Машенька. — Вот ты, например, возьми и не сядь с Фонарёвым. Это будет хорошим примером.
      — Пожалуйста, — вспыхнула Машка. — Я согласна с кем угодно.
      — С Кирой, — сказала Машенька твёрдо.
      Словом, эта самая кисочка Машенька повела дело просто мастерски, и, чтобы не прослыть корыстным и несознательным, каждому приходилось сесть именно с тем, с кем ему меньше всего хотелось. Оказывается, не только для всеобщего счастья, но и для того, чтобы всем сделать плохо, нужно приложить немало труда и вдохновенья. Правда, Машенька была трудолюбива и вдохновенна и выбор её был снайперским: Тютькин с Колей, Фонарёв с Первенцевым и т. д.
      Но и этот план, конечно, лопнул: потому что если плохо сразу всем, то сознательность испаряется сразу...
      А может быть, пусть весь класс решает, в полном составе! Больше голов — больше умов. (Я лично не совсем уверен, что 36 учеников седьмого «Б» и есть именно 36 умов. Но всё-таки...)
      Пробовали ребята пересаживаться постепенно, так сказать, на основе двухсторонних соглашений. Скажем: «Я на твоё место — к Гене, а ты на моё — к Ряше. И ещё в придачу получишь пингпонговую ракетку», Три раза так вышло, на четвёртый лопнуло.
      Испытали другой вариант: «Конец своеволию, пусть будет строго научный подход. Вот Лёва — человек научный и очень честный, пускай он всех рассадит».
      Учёный мальчик Лёва был действительно очень честный. (Все говорили именно «очень», хотя вряд ли можно быть «довольно честным» или «умеренно честным».) Весь вечер он чертил какие-то графики и составлял таблицы симпатий и противоречий.
      Сперва всё получалось прекрасно и все были довольны. Правда, одна девочка, которую Лёва определил к одному мальчику, очень искренне протестовала и кричала: «Ни за что с ним не сяду!» Но это было не так уж страшно, поскольку протестовала она на бегу, торопясь с вещичками к назначенной парте (чтоб Лёва не передумал и не посадил кого-нибудь другого).
      Потом, однако, дело пошло туго. Сашка, например, забраковал Ряшу, откровенно сказав Лёве на ухо:
      — Мне с ним интересно разговаривать не больше семнадцати минут. А что я буду делать на остальных уроках?
      — Учиться, — неуверенно сказал Лёва.
      Я забыл отметить — а это, наверное, существенно, — что в эти знаменательные дни в перерывах между пересаживаниями проходили нормальные уроки. (Нельзя сказать, что совсем уж нормальные, но всё-таки географичка пыталась спрашивать географию, а англичанка — английский.) На седьмой «Б» посыпались колы и двойки. Адочка потеряла сон и ходила по школе, пошатываясь, время от времени поглядывая в зеркальце на синие круги под прекрасными своими глазами. Но свободу не отменяла. И Завучмарьванна ничего ей не говорила, хотя уже второй день носила в сумочке копию русачкиного заявления в районо, начинавшегося словами: «Считаю своим педагогическим долгом довести до вашего сведения...»
      А седьмой «Б» продолжал мучиться собственной вольностью. Снова и снова возникали и лопались проекты один другого фантастичнее. Предлагалось всё решить чемпионатом по шашкам, или лыжными соревнованиями, или с помощью обычной проверенной считалочки «На златом крыльце сидели».
      Кончилось тем, что Юра Фонарёв влез на парту (вернее, на две парты: одной ногой на свою, другой — на Лёвину) и потребовал, чтоб все сели так, как сидели до народовластия...
      — ...как исторически сложилось, — сказал он.
      — По божьей воле? — с наивозможнейшей иронией спросил Лёва, сильно обидевшийся за свою науку.
      И тут вдруг класс раскололся. На две партии. Причудливая трещина прошла не только по классному журналу, но — как выразился поэтический Ряша — по человеческим сердцам. Так что по разную сторону баррикад оказались даже такие друзья, как Лёва и Юра, которых невозможно было бы разлить водой (хоть целым Атлантическим океаном). И вот — враги!
      И Машке пришлось из высших соображений порвать с Юрой и встать под Лёвины знамёна, поскольку принять лозунг «Пусть будет, как было» — это значило добровольно отказаться от свободы.
      Вдруг кто-то произнёс слово «бойкот».
      Неизвестно, кто именно это сказал. Нельзя даже установить, какая партия объявила его первой. Но, по простодушному определению Коли, «дело сразу завернуло на мороз».
      С представителями противной стороны нельзя было разговаривать, ходить рядом (сидеть приходилось!), обмениваться вещами и учебниками, пить и есть. Коля, машинально съевший кусок Сашкиной булки, был обличён и опозорен своими новыми единомышленниками. И с ужасом обнаружил, что никогда в жизни не подвергался таким притеснениям и не сталкивался с таким количеством запретов, как именно в эти дни полной свободы.
      За два года, прошедшие после предыдущего бойкота, класс заметно прогрессировал. Тот бойкот (клеймили позором Севу Первенцева, нумеровавшего в лагере свои личные конфеты) был просто детской самодеятельностью. Теперь дело было поставлено железно.
      Но, честно говоря, радости от этого железа не имел никто. Из высших соображений участникам бойкота приходилось водиться с теми, кого они раньше терпеть не могли, и отвергать самых милых и симпатичных друзей, волею случая оказавшихся иноверцами.
      Сношение с неприятелем ужасно каралось, поэтому то и дело вспыхивали нечаянные скандалы. Гена что-то такое спросил у художника Тютькина, как у своего, а оказалось, что тот из другого лагеря. Пришлось всем составить списки своих единомышленников и врагов и вызубрить их, чтоб не перепутать.
      В связи с наступающим Новым годом и школьной ёлкой пришлось образовать две ёлочные комиссии, естественно, враждебные друг другу. И поскольку фонаревцы готовились к костюмированному балу, Лёвины последователи (махерваксовцы) вынуждены были объявить новогодний вечер туристской песни с обязательной явкой в ковбойках и лыжных штанах. Машка, у которой только-только появилось роскошное красное платье с вырезом, перетерпела эту новость, сжав зубы. Но некоторые девочки из её партии, менее сильные духом, даже плакали.
      На четвёртой контрольной по математике стало ясно, что Машка ничего не может решить, захлёбывается и вот-вот утонет (не в каком-нибудь там переносном, а самом прямом смысле, поскольку у неё уже имелась одна двойка, еле-еле замазанная последующей троечкой). И Юра в полном отчаянии нарушил долг — не ученический, разумеется, а бойкотовый! — и послал ей шпаргалку. Но Машка передала её назад, не распечатав, хотя глаза её почему-то наполнились слезами.
      — Это были гордые слёзы, — сказал впоследствии Лёва.
      Ну, я не в силах перечислять все космические, крупные, средние и малые неприятности и осложнения, вызванные бойкотом. Несчастная Анюта Козлович, у которой день рождения попал на 24-е, вынуждена была пригласить из политических соображений всех своих врагов и отказать почти всем, кого любила, и даже художнику Тютькину. Экскурсия в Новодевичий монастырь, придуманная старостой кружка юных, историков Юрой Фонарёвым, отправилась в это славное место без Юры и большинства кружковцев. Потому что первыми в автобус сели махерваксовцы и сношения с неприятелем избежать было бы невозможно.
      Юра зачем-то прочитал вслух мокнувшее на стене объявление, написанное утром школьным завхозом, любителем краеведения:
      ЖЕЛАЮЩИЕ УЧАЩИЕСЯ ЕХАТЬ НА ЭКСКУРСИЮ В НОВОДЕВ. МОНАСТЫРЬ, ЗАПИСЫВАТЬСЯ У ЗАВХОЗЧАСТИ.
      Потом Юра свистнул и сказал странное слово:
      — Фарщемпщ!
      Неизвестно, что означает это слово, во всяком случае, оно на редкость точно передавало Юрино состояние.
      Во время этих катастроф в седьмом «Б» внезапно объявилась и возвысилась новая крупная фигура. Это был некий Женя Доброхульский, мальчик с разными глазами и ватой в ушах. Он учился в классе первый год, да к тому же заболел где-то в начале первой четверти и только теперь выздоровел. Он появился на третий день бойкота и, естественно, ничего не знал о смутах, раздиравших седьмой «Б», и ни к какой партии не принадлежал.
      Вот такое положение человека, стоящего над схваткой, сразу подняло этого Доброхульского на недосягаемую высоту. Лучшие люди обоих лагерей ходили к нему жаловаться на интриги неприятеля и требовали беспристрастного суда. И за какие-нибудь несколько часов этот тихоня, этот ушастик вдруг надулся, заважничал, и, прежде чем что-либо сказать, непременно пыхтел, а сказавши, обязательно добавлял: «Вот так это выглядит с объективной точки зрения».
      С помощью тихого Жени классовая борьба достигла уже совершенно мартеновского накала. Как-то сам собой осуществился Машенькин проект, и в седьмом «Б», безусловно, не осталось никого, кому бы не было плохо!
      После уроков в класс вбежала Ариадна Николаевна и, остановившись в дверях, вдруг спросила очень тихо и устало:
      — Ну что, люди? Хорошо вам?
      Никто ничего не ответил.
      — Так что же делать? — спросила Адочка ещё тише.
      — Не знаем, — сказал Коля.
      — И я не знаю, — сказала Адочка почти шёпотом и почти заплакала. (Не могу объяснить, что значит «почти заплакала», но это точно.) — Я знаю, — сказал вдруг Лёва, и голос его прогремел как гром. — Придётся сесть, как сидели.
      И партия махерваксовцев со вздохом облегчения ликвидировалась. Фонаревцы проявили великодушие и не стали ликовать по поводу самоубийственной речи неприятельского вождя. Только Ряша что-то такое пискнул, мол, наша взяла, но незамедлительно схлопотал по шее от справедливого Гены.
      И сразу настало мирное время. И Сашка как ни в чём не бывало достал свой марочный альбом. И председатели двух ёлочных комиссий ринулись друг к другу, как родные братья после двадцатилетней разлуки. И бывшие Лёвины единомышленницы кинулись рисовать вытачки и рюшечки, лихорадочно навёрстывая упущенное в период ковбоек и лыжных штанов. И Кипушкина официально подошла к Гене и попросила данные о том, сколько ребят в классе работает над собой.
      — Шестнадцать, — ответил Гена.
      — Это много.
      — Ну тогда десять, — сказал Гена, чтобы поскорее отвязаться.
      — Десять, пожалуй, — важно сказала Кира. — Только не десять, а девять — гладкие цифры хуже...
      А Юра Фонарёв подошёл к Лёве, положил ему руку на плечо и сказал, что вчера по радио объявили: следующее солнечное затмение в нашем городе будет 12 ноября 1996 года. И оно будет недолго, всего только две минуты.
      — Надо не прозевать, — озабоченно ответил Лёва.
     
      ХУДОЖНИК ТЮТЬКИН — СЫН ОРЛОВА
     
      Первые люди, пришедшие в понедельник в шестой «Б» — Юра Фонарёв, Сашка Каменский и Машка, — вдруг обнаружили, что они вовсе не первые. В этот ранний час у доски уже торчал художник Тютькин и что-то такое малевал мелом.
      — Ой, — сказала Машка, взглянув на его художество. — Смотрите, ребя, как здорово!
      — Ого, — сказал Юра.
      А этот пижон Сашка надул щёки, посмотрел одним глазом сквозь дырочку в кулаке, отошёл на два шага, снова посмотрел и сказал:
      — Просто Иохим Рембрандт ван Рейн! Винцент Ван-Гог и Василий Иванович Суриков.
      Художник Тютькин самодовольно засопел и спросил небрежно:
      — Кроме шуток?
      — Кроме, — сказала Машка. — Абсолютно кроме. Он зверски похож!
      И потом каждый трудящийся, входя в шестой «Б», обязательно говорил что-нибудь вот этакое:
      — Гений!
      — Но Коля! Прямо как живой!
      — А ухо-то, ухо! Ну, точно.
      — Что там ухо? Всё точно!
      А хорошенькая кисочка Машенька (учтите, это не Машка, а Машенька, совсем другая, совершенно другая девочка)... Так вот, Машенька спросила:
      — А артиста Рыбникова срисовать можешь?
      — Почему срисо? — высокомерно сказал Тютькин. — Не срисо, а на-ри-со... — и торжественно закончил, — вать.
      Посыпались заказы. Трудящиеся хотели увидеть дружеский шарж на Адочку (в смысле на Ариадну Николаевну), карикатуру на завуча, портрет Гагарина, атомную лодку и ещё там всякое разное. Тютькин томно кланялся и ничего определённого не обещал.
      — А мне голубя, — сказала Машка.
      — Мира? — спросил Тютькин, впервые проявив интерес.
      — Нет, просто. Сизаря.
      — А ты гоняешь? — почтительно удивился Тютькин, который, конечно, знал, что Машка свой парень. Но чтоб до такой степени!
      Но так он и не выяснил (и мы тоже не узнаем), гоняет или не гоняет. Потому что в ту самую минуту появился Коля. И все завопили:
      — Коля! Коля! Смотри, Коля, как тебя здорово Тютькин нарисовал!
      Коля посмотрел на курносую, ушастую, лупоглазую рожу, намалёванную на доске.
      — Почему это меня? — спросил он, внимательно оглядев честную компанию.
      — А кого же?! — закричали все. — Ты только посмотри.
      — Ну, Тютькин, кого ты нарисовал? — негромко спросил Коля и взял художника за шкирку (а я забыл сказать, что этот квадратный Коля со своей круглой башкой был самый сильный человек всех шестых классов).
      — Не тебя-я-я! — завопил Тютькин.
      — Как же не тебя?! — закричали любители справедливости. — Смотри, вот ухи. И бровь — одна вверх, другая прямо!
      — Значит, меня? — сердечно спросил Коля и поднял бровь так, что все ахнули: до чего похоже. — Меня, значит? — и сел верхом на Тютькина.
      — Не тебя-я-я!
      — А кого же, если не Колю? — настаивали правдолюбцы. — Как не стыдно врать, Тютькин?
      Может, Тютькину и стыдно было врать, но на нём же сидел Коля, и это, наверно, сильно мешало...
      Вы, пожалуйста, не осуждайте весь шестой «Б», в котором, конечно, много вполне порядочных и благородных людей. Просто рисунок был слишком обидный, и, честно говоря, каждый на месте Коли мог бы обидеться. Конечно, будь на его месте, скажем, Сашка Каменский, он бы парировал выпад художника какой-нибудь блестящей эпиграммой, которая, может быть, кончалась бы как-нибудь убийственно (например: «Эх ты, Тютькин, Тютькин, Тютькин, ты художник, но свинья»).
      А председатель совета отряда Кира Пушкина, будь она на месте Коли, она бы, пожалуй, притащила художника на совет отряда и поставила бы такой моральный вопрос, что ему было бы в сто раз тошнее, чем если бы на нег сели два Коли и даже четыре Коли. Но надо учитывать, что Коля не имел ни власти, ни остроумия. И что же му ещё оставалось, кроме как сесть на Тютькина? Вот он сел, и сидел, и не знал, как ему быть дальше.
      — Не тебя-я... А... а Ваську Трубачёва... Из второй школы.
      — Вот видите, — с облегчением вздохнул Коля и сразу же честно слез с Тютькина. — Трубачёва кого-то...
      — Дурак ты, — сказал Сева Первенцев. — Васек Трубачёв — это не из какой не из школы. Это книжка такая есть.
      Тогда Коля треснул художника по шее, стёр рукавом его произведение и написал на доске:
      СМЕРТЬ ТЮТЬКИНУ!!!
      — А у тебя в самом деле уши преступника, — вызывающе сказала Машка, которая, конечно, не боялась Колю и вообще никого не боялась.
      — Ты у меня ещё заплачешь — пообещал Коля Тютькину, — четырнадцать раз заплачешь!
      (Я затрудняюсь вам объяснить, почему именно четырадцать, а не шестнадцать и не девять, но вот так он сазал.) — А меня нарисуешь — пулей из пионеров вылетишь, — сказал почему-то Сева Первенцев, член совета дружины.
      А благородный рыцарь Юра Фонарёв пресёк:
      — Только троньте кто-нибудь Тютькина. Будете знать!
      Но после уроков Тютькин на всякий случай всё-таки потолкался минут десять в уборной третьего этажа (чужого, шестой «Б» на втором). Добрый Ряша (Вовка Ряшинцев) оставался с ним, развлекая художника отвлечёнными разговорами Когда стало ясно, что Коля уже ушёл, они покинули укрытие и спустились в раздевалку.
      — Ничего, — сказал хилый Ряша, проживший в школе далеко не безбедную жизнь. — Ничего такого особенно страшного. Ты сравнительно мало пострадал, зато как все восхищались, и даже один из десятого класса — я забыл как его зовут, такой здоровенный, в очках — специально приходил спрашивать, который тут у нас художник.
      Про парня из десятого добрый Ряша придумал, но, к сожалению, это не утешило Тютькина.
      — Нет, — грустно сказал художник. — Ну его! Вообще всё это к чертям собачьим.
      — Вот ты как! — осуждающе сказал Ряша. — Ты хочешь рисовать как хочешь и ещё хочешь, чтобы тебе ничего за это не было. Ишь ты, какой ушлый!
      — Я не ушлый, — сказал Тютькин, — и я ничего не хочу.
      Ряша просто не знал, как теперь его развеселить, бедного Тютькина. Он рассказал ему страшно смешной анекдот про кошку, которая умела говорить «гав», и обманутые мыши выходили из нор: — думали, что это вовсе собака... А кошка их съедала и говорила: «Видите, как полезно знать иностранные языки».
      — Смешно, — сказал Тютькин уж совсем отчаянным голосом. — Очень смешно!
      Что бы ещё вот эдакого придумать? Шлёпнуться, что ли, для смеха? Или что? Нельзя же допустить, чтобы человек так отчаивался. Ряша сам иногда отчаивался и знал, как это тяжело.
      Они как раз шли мимо ларька «Фрукты», в котором почему-то торговали рыбными консервами и луком. «Имеется лук репчатый» — было написано карандашом на бумажке.
      — Эй, гусь лапчатый, купи лук репчатый, — сказал Ряша и толкнул художника плечом, показывая, что ужасно веселиться. Но Тютькин, оказывается, и не слышал.
      — Я больше на доске не буду, — мрачно сказал он. — Просто буду так рисовать, для себя. На бумаге...
      И он, правда, стал рисовать просто так: на бумажках, на промокашках, кажется, даже на ластике. Что он там рисовал — это было неизвестно. Поскольку стоило кому-нибудь подойти и задышать ему в затылок, как Тютькин сразу закрывал своё художество обеими руками и говорил либо сердито: «Давай, давай, что тебе надо?», или (если человек был уж очень хороший) просительно: «Ну, слушай, не надо, пожалуйста».
      И всё было ничего, пока не случилось одно ужасное происшествие...
      Тютькин на географии по обыкновению что-то такое рисовал. Но тут вдруг географичка его вызвала и спросила про рельеф Индии.
      — Рельеф Индии очень разнообразный, — сказал Тютькин. — Там есть горы и долины и остальное.
      Пока он всё это объяснял, Машенька, сидевшая на соседней парте, тихонько стащила тютькинский рисунок и просто завизжала, увидев, что там такое нарисовано.
      Она сразу пустила листок по рядам. И все по очереди тоже взвизгивали и говорили: «Вот это да!»
      Некоторые говорили это очень громко, поэтому географичка прервала тютькинскую мысль про то, что Гималайские горы самые высокие, и строго спросила:
      — Что там у вас происходит?
      Весь класс так невинно и преданно смотрел на географичку, что, будь она поопытнее, она бы сразу поняла, сколь важное происшествие случилось в классе. Но она была ещё молоденькая, ещё не всё знала про трудящихся из шестого «Б» и прочих подобных.
      На перемене художник Тютькин бегал по классу и каждому по очереди кричал:
      — Отдай, гад, рисунок! Ну отдай!
      — Это не по-пионерски, — сказала Кира Пушкина, председатель совета отряда.
      — Что? — спросил Тютькин.
      — Всё, — сказала Кира Пушкина, которую Сашка Каменский когда-то окрестил «Кипушкиной, Могушкиной, Никемнепобедишкиной». — Всё не по-пионерски: и делать любовные гадости, и рисовать их, и воровать без спросу чужие рисунки.
      — Конечно, — заржал Юра Фонарёв. — Это ты прекрасно сказала. Воровать без спроса нехорошо. Ты сперва спроси разрешения, а потом воруй на здоровье.
      — Я бы на твоём месте не очень-то стала бы смеяться, — торжественно заявила Кипушкина и показала Юре рисунок.
      — Ах, гад! — завопил Юра и прямо задохнулся. Вы не подумайте, никаких там гадостей не было.
      Просто Тютькин очень хорошо нарисовал Юру Фонарёва с одной девочкой. Как они стоят в 11 часов вечера, держась за руки, у Юриного подъезда.
      Всё было до такой степени точно и хорошо нарисовано, что невозможно было не узнать, кто нарисован, и где, и когда (поскольку на часах было 11.10 и рядом горел фонарь, чего днём не бывает).
      Юра так и стоял, ловя воздух раскрытым ртом. А эта кисочка Машенька улыбнулась ему и промурлыкала:
      — Оч-чень р-реалистично нар-рисовано. Очень большой талант!
      — Это донос, — сказал, наконец, Фонарёв, испепеляя Тютькина взглядом. — Низкий, подлый и коварный донос. Я думал, ты человек... а ты... Ты...
      Он повернулся и выбежал из класса. И несчастный Тютькин побежал за ним, крича:
      — Я человек! Я человек! Я не виноват!
      — Гений и злодейство есть вещи несовместные, — сурово сказал Лёва Махервакс, лучший фонарёвский друг. — Сначала думать надо, что рисуешь, а потом рисовать...
      Но разве художник Тютькин виноват? Он же рисует по впечатлению, то есть по-честному — что видит. Он же хочет получше нарисовать, а за это вот всю дорогу горит синим пламенем.
      — Почему синим? — спросил учёный мальчик Лёва, не признававший разных литературных образов. — Раз у тебя такие вредные впечатления, так лучше ты не рисуй вовсе, не делай людям зла.
      А добрый Ряша сказал, что нельзя обвинять Тютькина. Он же не для зла. Просто такое у человека свойство: рисовать всё из жизни. Но, конечно, объективно (именно так он и сказал: «объективно»). Лёва прав: раз уж у тебя такое свойство, то надо самому за собой следить. Железно! А то нарисуешь какое-нибудь зло, вроде как сейчас Юрке Фонарю.
      И потом Ряша по своему обыкновению рассказал подходящий пример. Будто бы у него был в городе Харцизске один знакомый, сослуживец отца по фамилии Бородецкий, у которого тоже было одно свойство. Он мог кого хочешь загипнотизировать. Вот только посмотрит вот так (Ряша сделал зверское лицо, выпучил глаза и заскрипел зубами) — и сразу кого хочешь загипнотизирует. И тот сразу заснёт, или раздаст всем свои деньги, или кинется с пятнадцатого этажа (это в Харцизске-то с пятнадцатого этажа!).
      Так вот этот Бородецкий всегда чувствовал свою ответственность: когда спал или пьяный напивался — всегда крепко привязывал себя к кровати, чтобы нечаянно не нагипнотизировать какой-нибудь вред, какой-нибудь чёрт те что.
      Но прекрасный поучительный рассказ Ряши пропал даром, поскольку Тютькин совершенно ничего не слышал. Он смотрел в потолок и думал свою исключительно невесёлую думу. Но Ряша всё равно не оставил художника в беде. Он был человек хилый, малорослый и невлиятельный, и ему очень нравилось, что вдруг представилась возможность кому-то подавать ценные советы и вообще покровительствовать. Ряше ещё никогда не удавалось кому-нибудь покровительствовать. И поэтому он был рад и, пожалуй, даже упивапся новым, захватывающим занятием.
      — Вот вы все убиваете в нём художника, — обличал он своих ребят. — Видите, до чего человека довели. Народ!
      — А чего он такой слабонервный? — презрительно сказал Лёва Махервакс, как известно, несмотря на свою учёность, круглый год обливавшийся холодной водой. — Художнику особенно надо иметь железные нервы. Искусство — это война нервов.
      Ряша, подумав, с ним согласился и немедля занялся воспитанием тютькинского характера.
      — Нет, ну в самом деле, — говорил он, проважая художника на 3-ю улицу Восьмого марта. — Действительно, ты должен стараться, чтобы всем было хорошо от твоих рисунков. А кроме того, воспитывать волю. Иначе тебе же хуже будет.
      — Хуже не будет, — сказал Тютькин.
      — Ого, ещё как может быть хуже! В тысячу раз, в сто двадцать тысяч раз. Ты, мальчик, просто жизни не знаешь!
      — А ты много знаешь, — огрызнулся Тютькин. — Вот за это тебя три раза в неделю и бьют по шее.
      Высказывание было, конечно, непродуманное, поскольку последний раз по шее били именно Тютькина. Но великодушный Ряша не стал намекать на это. Чего уж там...
      Между тем неприятности у Тютькина вдруг кончились. Никого он не рисовал, и за это никто к нему не приставал. Если ему уж очень хотелось что-нибудь изобразить, то он брал химический карандаш и малевал на своей ладони. Нарисует, полюбуется, потом плюнет и сотрёт.
      И вид у него был не то чтобы счастливый, но, во всяком случае, умиротворённый. Он поправился на 3 килограмма 400 граммов и даже получил четвёрку по алгебре, что для Тютькина было невообразимое достижение.
      Вдобавок ко всему этому он ещё выиграл по денежно-вещевой лотерее какой-то ковёр машинной работы.
      И весь класс сначала недоумевал, зачем Тютькину ковёр машинной работы. А когда выяснилось, что можно получить деньгами, смеяться перестали.
      И Машенька даже распустила слух, будто бы у Тютькина есть какой-то приятель, который на лотерейном тираже крутит барабан и вытаскивает билетики с выигрышем. И будто он для Тютькина по знакомству хотел вытащить даже «Москвича», но в последний момент забоялся и вот вытащил ковёр.
      — Глупа ты, дочь моя, — сказал Сашка Каменский. — Там это всё окружено полной тайной. И жулить невозможно. Так что Тютькин честно выиграл.
      Надо иметь в виду, что в нашем шестом «Б» (но может быть, и в каком-нибудь другом классе, а возможно, вообще всюду на свете) народ был уже вроде как взрослый, но в то же время вроде как маленький. Жизнь прекрасна в своих противоречиях, как говорит учёный мальчик Лёва Махервакс (а возможно, что и ещё кто-нибудь так говорит)...
      В один прекрасный день (а вернее, в один обыкновенный понедельник) Сева Первенцев вывесил стенгазету «За отличную учёбу». На большущем толстом листе ватмана были наклеены разные заметки, жульнически написанные крупными буквами с огромными просветами между строчек, чтоб занять побольше места. Тем же способом обычно пишутся письма какой-нибудь малоизвестной и совершенно безразличной тёте Анюте в Моршанск, «которая так тебя любит, а ты, свинтус, никогда ей не напишешь».
      Рядом с заголовком был нарисован пионер-горнист, похожий на две сросшиеся картошки, в которые сверху воткнут кинжал без ручки. А под заметкой «Спасибо шефам» было намалёвано уже чёрт знает что -то ли шеф, то ли дерево, то ли трактор (в заметке речь шла о том, как шефы прислали трактор для школьного сада).
      — Мы дураки, — сказал Сашка. — И даже более того! У нас же есть Тютькин!
      И все страшно удивились, как это им раньше не пришло в голову вовлечь Тютькина. Во-первых, это бы его воспитало. Недаром же во многих пионерских повестях — есть такие повести, которые не надо путать с настоящими! — самого неисправимого всегда выбирают в редколлегию, и он исправляется. Во-вторых, по замечанию Сашки, одно это уже как-то подняло бы унылую стенгазету шестого «Б» над всеми прочими, столь же унылыми.
      Словом, на перемене к Тютькину явилась делегация из руководящих ребят класса. Эта делегация говорила соответствующие моменту слова. Приблизительно те же, которые несколько ранее говорили делегаты вольного Новгорода, чтобы вернуть покинувшего их князя Александра Невского. И почти те же, которыми чуть позже бояре уговаривали Ивана Грозного не обижаться, а ехать к себе в Москву и царствовать.
      — Ладно, — сказал в конце концов художник Тютькин. — Раз так, я буду рисовать вам стенгазету.
      — А ты потом просмотри с идейной стороны, — сказала Кипушкина Севе Первенцеву, и тот даже руками развёл: дескать, учи учёного!
      И Тютькин сделал чудную стенгазету. Она почти целиком состояла из рисунков. К двойному удовольствию ребят, которым раньше не было житья от редактора Севы, с каждого — даже с Коли! — требовавшего заметок на животрепещущие темы дня. Можете мне поверить, что это были прекрасные рисунки. И тут уже сбежалась смотреть вся школа. И даже в самом деле пришёл какой-то десятиклассник — здоровенный и в очках, — и он спросил: «Кто это так у вас здорово рисует?» — Вот он, — растерянно прошептал Ряша, совершенно потрясённый тем, что выдуманный им десятиклассник вдруг действительно пришёл и даже вдруг сказал выдуманные им, Ряшей, слова.
      А художник Тютькин с безразличным видом прогуливался неподалёку от своего детища и слушал, что там говорят люди.
      Люди, как нарочно, говорили разные возвышенные слова и комплименты.
      Потом Тютькин возвысился уже до общешкольных масштабов. Он оформлял выставку «Работай, живи и учись для народа», рисовал плакаты, призывающие собирать металлолом и защищать зелёного друга. Потом слава его перелилась за школьные берега и ему поручили нарисовать художественный заголовок для стенгазеты районо «За педагогическую культуру». Потом вдруг пришёл беленький, тихонький, робкий лейтенант милиции и, вызвав Тютькина с урока физкультуры, отдал ему честь и даже слегка щёлкнул каблуками.
      — Я к вам с просьбой от ОРУД-ГАИ. Выручите нас насчёт «Не проходите мимо».
      — Насчёт чего? — спросил совершенно уже ослеплённый своим величием Тютькин. — Ну, со стендом. Который разоблачает пьяниц там, разных нарушителей. Мы вам подработали списочек и темы, которые необходимо раздраконить... То есть отобразить...
      — Хорошо, — сказал Тютькин.
      — Так мы за вами заедем. Можно сразу после занятий?
      — Можно, — разрешил Тютькин, а лейтенант снова отдал ему честь и снова очень явственно щёлкнул каблуками.
      — За что он тебя? — сочувственно спросил третьеклашка, издали наблюдавший за милицейским мероприятием.
      — Помочь просил, — небрежно сказал Тютькин, от души скорбя, что вот такую прекрасную сцену видел один только жалкий третьеклашка. А вот если бы кто-нибудь из своих! Например, Севка или Коля...
      Но жизнь и наиболее передовые мыслители настойчиво указывают на непрочность славы и ошибочность самоуспокоения. Разомлевший от успехов, вознёсшийся до невозможности, Тютькин конечно же был обречён на падение. И он незамедлительно пал, как только разрисовал стенд «Не проходите мимо» и шикарно проехался в сине-красной милицейской машине с двумя громкоговорителями на крыше. Этой машине было велено отвезти художника домой. И Тютькин нарочно назвал шофёру такой маршрут, чтоб промчаться во всём великолепии мимо школы и по тем двум улицам, на которых живут почти все ребята из шестого «Б».
      Он, конечно, думал, этот художник Тютькин, что всё только начинается и что теперь почти каждый день будет ему подаваться синяя машина с красной полоской и двумя громкоговорителями наверху. Но он зря так думал.
      Уже на другое утро после появления в витрине центральной аптеки красочного стенда «Не проходите мимо» разразился скандал. Ужаснейший скандал, по сравнению с которым Колины и фонарёвские скандалы были просто как детская опера «Морозко» в клубе швей-фабрики No 9 по сравнению с «Пиковой дамой» в Кремлёвском Дворце съездов.
      На стенде был изображён, между прочим, пьяный нарушитель, стоящий перед огромным грозным светофором. Так вот этот отрицательный пьяница, нарисованный просто, вообще для заголовка, нечаянно оказался похожим... Ну... совершенно в точности похожим на председателя родительского комитета школы — огромного мордастого общественника товарища Ферапонова (похоже, в самом деле выпивавшего).
      Мы пожалеем художника Тютькина и не станем вникать в подробности этого громового скандала. Тем более громового, что товарищ Ферапонов орал в директорском кабинете несколько дней подряд, и почти столько же кричал дома товарищ Орлов — папа Тютькина. (Я, кажется, забыл вам сообщить, что художник Тютькин — это просто кличка, а на самом деле этого человека зовут Витя Орлов. Но боюсь, что теперь это уже не существенно).
      — Просто какая-то вивисекция, — сказал Юра Фонарёв, который простил Тютькина за тот давний рисунок, поскольку был человеком справедливым и понимал, что казнь уже сто раз перекрыла тютькинскую вину. — Действительно вивисекция.
      — Нет, — саркастически заметил учёный мальчик Лёва. — Вивисекция — это когда животных мучат. Она запрещена. А людей мучить — это не вивисекция, это можно...
      — Но ведь ничего такого особенно страшного не произошло, — по обыкновению сказал Ряша в утешение художнику. — Подумаешь, папа не велел рисовать! Вот Тарасу Шевченко, я читал, нельзя было вообще писать и рисовать. А тебе ещё ничего, писать ведь можно...
      — Можно, — сказал Тютькин, но было похоже, что эта возможность не сильно его обрадовала.
      Прошло ещё три месяца. Довольно нормально прошло. Наш герой жил спокойной частной жизнью, не выделяясь из серой массы, а вернее сказать, из пёстрой массы или даже, ещё правильнее сказать, из яркой массы шестиклассников. И получил он по алгебре уже даже не четвёрку, а пятёрку. И как-то незаметно стали его звать просто Тютькиным, без всякого «художника». И мне бы тут закончить рассказ. Но жизнь, которая не подчиняется, вдруг выкинула неожиданную и пренеприятную штуку.
      Короче говоря, всеми забытый и всеми прощённый Тютькин был пойман Севой Первенцевым — членом совета дружины — за странным занятием. На заднем дворе, рядом со школьным гаражом, Тютькин малевал что-то мелом на кирпичной стене. Какие-то квадратики, кружки, треугольники и зигзаги.
      — Абстракционизм? — испуганно спросила Кипушкина-Могушкина, которую Севка заставил бегом бежать из буфета, чтоб не дать Тютькину опомниться и стереть следы преступления. — Ты считаешь, это абстракционизм?
      — Абстракционизм, конечно! — сказал Сева. — Что же это ещё, по-твоему?
      Ну и опять был скандал, который мне неохота и даже просто грустно описывать в подробностях. И опять наш Тютькин ушёл в частную жизнь, однако больше уже ничего по лотерее не выигрывал и отметку по алгебре не улучшал (поскольку выше пятёрки отметки пока не придумано).
      Но, видно, не умел Тютькин как следует жить частной жизнью. Ещё через два месяца, перед самыми летними каникулами, он, вспомнив, наверно, Тараса Шевченко, вдруг взял и сочинил стишок. Он его сочинил, прочитал про себя, потом прочитал себе ещё раз, уже вслух. Потом отнёс его в редакцию стенгазеты.
      — Ну что это за стихи? — сказала Кипушкина. — «Наша Родина прекрасна, любим мы её ужасно. Ходим в школу каждый день, заниматься нам не лень». Нет, перехвалили мы Тютькина: ах, талант, талант!...
      И все члены редколлегии молча согласились с Кипушкиной, поскольку стишки были действительно неважные.
     
      ЭТОТ БЕДНЯГА РЯША
     
      — Ну куда? Куда лезешь? — спросил Коля, когда Вовка Ряшинцев — тощенький, головастенький, очкастенький — попытался взобраться на пьедестал.
      Это была довольно высокая, сильно облупленная бетонная тумба с отбитым углом. Только самые старшие ребята знали, из-под кого этот пьедестал. А Ряша был не из самых старших — он был всего только шестиклассник. Но воображение у него работало хорошо. Так что он видел тут гипсового пограничника с собакой.
      Коля удивился, почему это вдруг убрали пограничника с собакой и для чего тогда оставили бетонный пень. Ряша уверенно ответил, что скульптура была антихудожественная, вот и всё.
      Коля особенным воображением не обладал и поэтому мог сказать только: «Ага». Но зато Коли обладал исключительной физической силой (Ряша в мыслях подчёркивал это слово — «физической», поскольку ему самому оставалось надеяться только на силу духовную).
      Но духовной силы, как она ни была велика, в данном случае оказалось недостаточно, чтобы взобраться на пьедестал (честно говоря, не такой уж страшно высокий). Ряша пытался и так и этак, один раз ему даже удалось подтянуться на руках и лечь пузом, то есть не пузом, а даже... непонятно, как это называется у тощих людей... Словом, он лёг этим самым на щербатый холодный бетон и стал осторожно заводить ногу. Но сорвался, разодрав рубашку и немножко ободрав плечо. А Коля добродушно сказал:
      — Эх ты, хитлик...
      Было неясно, что, собственно, означает это слово. Вряд ли и сам Коля знал. Но что-то оно всё-таки означало. Что-то, несомненно, обидное и огорчительно подходящее для Ряши. Хит-лик!
      Коля подпрыгнул, схватился за края тумбы руками, сказал «хи-хек» и через мгновение уже стоял на пьедестале, расставив свои ножищи.
      — Я памятник себе воздвиг нерукотворный, — проорал Коля, опустошив таким образом половину своих поэтических запасов. — К нему всегда идёт народная толпа.
      Даже такое грубое невежество Коли не утешило. Он хотел сказать: «Ясно, нерукотворный, потому что такого рукотворного памятника никто бы не позволил поставить». Но ничего такого он не сказал, потому что уже неоднократно бывал бит за остро развитое чувство юмора.
      Нет, эти молодецкие утехи не для Ряши! Даже величайшие полководцы старались выбрать для своих сражений выгодную позицию (например, при Бородино: «и вот нашли большое поле, есть разгуляться где на воле, построили редут»).
      С печальным вздохом Ряша решил последовать за великими предшественниками и пошёл искать выгодную позицию.
      Она, позиция, могла найтись только в интеллектуальных сферах. Там, где побеждают вольная игра ума, искромётное остроумие и всякое такое, на недостаток чего Ряша не может пожаловаться.
      Интеллектуальная сфера вскоре нашлась. В лице Сашки Каменского — главного умника 6-го «Б». Сашка сидел в пустой, по майским обстоятельствам, раздевалке, свесив с барьера свои журавлиные ноги. Он сидел там и важно читал книгу «Развитие кустарных промыслов в древней Руси».
      — Про что это? — спросил Ряша.
      — Про развитие кустарных промыслов. На Руси. В древние времена.
      — Ага, — сказал Ряша. — А я ещё не успел прочесть.
      — Ай-яй-яй, — сказал Сашка, ухмыляясь, — смотри не опоздай.
      Сашке так понравилось собственное остроумие, что он даже смягчился. Ободряюще поглядев на Ряшу, он спросил:
      — Ну, что слышно, Ряша? Какие сплетни в городе?
      Ряше очень хотелось обидеться и как-нибудь отбрить этого нахального Сашку. Но, к своему ужасу, он вдруг проговорил искательным голосом двоечника, вымаливающего «ради маминого порока сердца» какую-нибудь троечку:
      — Да так, Сашка. Ничего особенного... Говорят, приехал Роберт Рождественский.
      — И ты считаешь его серьёзным поэтом? — спросил Сашка, надменно подняв бровь.
      — Нет, что ты! — поспешно сказал Ряша, окончательно теряясь. — Конечно нет! У него слабоватая рифма.
      — Ты находишь? Ну-ну. — Сашка улыбнулся уголками губ, ровно настолько, сколько требуется для полного испепеления собеседника. — Интересная мысль.
      Ряша запыхтел. Это выглядит очень странно, когда вдруг запыхтит не какой-нибудь толстяк, которому положено, а вот такой тощенький, пошкольному — «шкилявый» (то есть похожий на «шкилет»).
      — Пф-ф, — пыхтел Ряша.
      Каменскому это мелкое торжество почему-то доставило большое удовольствие. Я даже знаю почему. Не далее как вчера вечером, в беседе со своим двоюродным братом — студентом Митей, он сам испытал столь же тяжкое унижение. Он хотел поделиться с умным Митей некоторыми соображениями о путях технического прогресса. А Митя вежливо послушал с минуту и скривил губы (кажется, сейчас Сашке удалось скривиться так же убедительно).
      Ну так вот, Митя чуть-чуть пошевелил своей улыбкой и сказал: «Что ж, Саня, я тебе пожелаю успехов, а истине пожелаю всегда соответствовать твоим рассказам».
      И Сашка был ужасно уязвлён. Не мог же он, в самом деле, знать, что гордый студент Митя, в свою очередь, позаимствовал этот блистательный экспромт у профессора А.Б. Трахтенгерца, сопроводившего именно теми словами последнюю Митину двойку по древней истории...
      Попыхтев некоторое время под спокойным и доброжелательным взглядом Сашки, Ряша пришёл в себя и развязно предложил «сразиться в города».
      — Ну что ж, — сказал Сашка. — Отлично. Пусть будет, скажем, Калуга.
      — Анкара, — ответил Ряша.
      — Аддис-Абеба.
      — Акмолинск.
      Суть игры, как вы догадываетесь, состояла в том, чтобы каждый быстро называл город, начинающийся с той буквы, которой закончился предыдущий.
      — Караганда, — сказал Сашка.
      — Актюбинск, — сказал Ряша.
      — Конотоп.
      — Пудем.
      — Где это?
      — В Удмуртии. Честное слово...
      — Ладно. Майкоп.
      Теперь Сашка коварно загонял Ряшу на трудную букву «п».
      — М-м... Петропавловск.
      — Кингисепп...
      Наконец запас Ряшиных городов на «п» иссяк. Он ловил ртом воздух и мычал:
      — М-м... вот этот... м-м... город...
      — Считаю, — жёстко сказал Сашка. — Могу даже медленно считать. Р-раз, д-в-в-ва... Т-р-р-р...
      — Пивожигулевск! — в отчаянье завопил Ряша.
      — Нет такого города.
      — Есть! Но, пожалуйста, могу другой... Пуплин... Это в Ирландии... Такой порт... Сашка соскочил с барьера и, сказав, «ладно, ладно», пошёл к дверям.
      — Подвиговск! — умоляюще воскликнул Ряша и гюбежал за Каменским. — Пустанай... Есть же такой... На его вопль прибежали трое пятиклашек, и ободрённый Саша решил продолжать спектакль.
      — Нету никакого Пустаная!
      — Есть! — орал Ряша. — Он есть! В пустыне. В южной части Средней Азии... Просто это маленький город.
      — Очень, очень маленький город, — наслаждался Сашка. — О-о-чень...
      — Ну, пожалуйста, есть ещё много... Прямосибирск...
      — Не смеши меня!
      — Но он есть. Есть Прямосибирск. Я тебе клянусь. Я даже должен был там жить...
      — Ты должен жить в столице Норвегии.
      — Почему? — спросил пятиклашка, самый мелкокалиберный из трёх зрителей.
      — А знаешь, какая столица в Норвегии?
      — Осло, — сказал пятиклашка, потом, сообразив, подпрыгнул и завопил от счастья: — Осло! Осло! Осло!
      Ряша, сутулясь, шёл по бесконечному школьному коридору и проклинал звонок, который, когда действительно надо, никогда не звонит. Ещё целых двадцати минут до начала уроков. Находятся же идиоты — являться в школу на час раньше: Коля, Сашка, пятиклассники эти...
      Он шёл по коридору, непонятно куда и зачем, а в голове его, как петарды, взрывались города на «п»: П-Полтава... П-Полоцк... П-Париж (О-осёл! Забыть Париж!)... Портсмут... Перт... Пярну... Пушкин... Псков...
      — Поздно, — печально повторял Ряша, — п-поздно!
      Машка Гаврикова, скакавшая по коридору навстречу Ряше, увидев его удручённое лицо, сразу остановилась, как в игре «замри».
      — Ну что, Ряшенька? Что случилось?
      — Ничего не случилось! Может быть у человека плохое настроение? Или не может?
      — Может, — сказала Машка, которая всё-таки была свой парень. — Но ты плюй!
      — Конечно, — сказал Ряша. — Я и так плюю.
      — А я не всегда умею, — сказала Машка. — Иногда умею, иногда нет.
      — Тут нужна тренировка, — грустно сказал Ряша. И тут же подумал, что вряд ли у кого другого на свете была по части неприятностей такая тренировка, как у него.
      Но на этом Ряшины испытания не кончились. Едва он достойным образом отбился от Машки, как вдруг перед ним выросла его собственная мама. Сверкая глазами, пылая щеками и даже, как показалось бедному Ряше, слегка дымясь, мама воскликнула:
      — Будешь или нет слушаться бабушку? Почему ты убежал без курточки? Для чего тебе нужно простудиться?
      Да не нужно мне, — сказал Ряша. — На кой это мне...
      — А ну, порассуждай мне ещё! — сказала мама, втискивая своего ненаглядного Ряшу в его злосчастную курточку.
      И разумеется, точно в этот момент появился Сашка Каменский. Он скорчил благонравную мину и сказал:
      — Здравствуйте, доброе утро!
      — Вот видишь, — обрадовалась мама. — Вот Саша пришёл в курточке... Не посчитал для себя зазорным...
      — Да, — сказал Сашка таким голосом, каким заговорил бы соевый шоколад, если бы он мог заговорить. — Я стараюсь сохранить своё здоровье, а Володя, мне кажется, напрасно пренебрегает. Всего доброго.
      И он удалился на своих журавлиных ходулях, даже спиной выражая великое торжество.
      — Ну, — сказал Ряша. — Я уже надел твою паршивую курточку. Но я никогда тебе не прощу...
      — Чего, Вова? — удивилась мама, которая мгновенно остывала, едва только добьётся своего. — Чего не простишь?
      — Всего, — сказал Ряша, упиваясь возможностью вылить, наконец, всё-всё, что у него накопилось из-за Коли, из-за Сашки, из-за Машки, из-за пятиклашки и из-за него самого, Ряши. — Не прощу!
      — Нашёл время, — сказала мама, пытаясь поправить Ряшин воротничок. — Я и так по твоей милости опаздываю. Меня больные ждут с острой болью.
      Мало ей своих больных, обязательно нужно, чтоб и у родного сына тоже была острая боль. Врач, а не понимает!
      Через пять минут произошло событие, которое заставило бы Ряшу торжественно заявить, что бог есть. Если бы он умел думать о боге. Короче говоря, не успел он подняться на второй этаж, как нос к носу (вернее, из-за разницы в росте — нос к плечу) столкнулся с Сашкиным отцом. И вдобавок к нему ещё и с Сашкиной мамой.
      — Вова, — сказали они в один голос. — Ты не знаешь, когда придёт Ариадна Николаевна?
      — К третьему уроку, — сказал Ряша. — Обязательно! Сегодня же родительское собрание.
      Тут таинственным образом, как призрак из стены, возник Сашка — Да, — сказал он жалобно. — Я забыл вас предупредить.
      — Ничего, — сказал Сашкин отец. — Спасибо, Вова напомнил. Мама непременно придёт.
      — Почему? — обиженно спросила Сашкина мама. — Почему всегда я?
      — Потом, — сказал Сашкин папа. — Мы ещё вернёмся к этому разговору.
      И они молча пошли вниз по лестнице.
      Дойдя до первой площадки, Сашкины предки остановились и о чём-то заспорили. Слов не было слышно, но было видно, что они что-то такое важное говорят, по очереди тыча пальцами друг в друга. Ряша потом божился, что они будто бы считались (знаете, как при игре в жмурки: «На одном крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной, а ты кто такой?» На кого придётся последнее слово — тому и жмуриться). Ряша уверял, будто он даже слышал считалочку Сашкиных предков. Будто бы они считались так:
      — Я — родитель.
      — Ты — родитель.
      — Кто же будет победитель?
      — Раз, два, три, четыре...
      — Сосчитаем до пяти.
      — На собранье вам идти.
      Вышло, кажется, на Сашкиного папу, потому что он закричал так громко, что уже действительно было слышно на втором этаже:
      — Но почему именно сегодня, когда у меня кружок текущей политики?!
      — Да-а! — сказали Ряша и Сашка в один голос. И разошлись, не питая друг к другу никакой вражды...
      Потом, естественно, были разные уроки: физика, зоология, физкультура, английский и алгебра. И Ряша без особенных приключений слушал, что там говорят учителя и что тараторят, декламируют и мямлят его братья и сёстры по классу (по 6-му «Б»).
      На зоологии ему самому пришлось отвечать. И он довольно благополучно, на четвёрочку, рассказал про лягушку зелёную, особенно напирая на то обстоятельство, что лягушка зелёная по преимуществу бывает зелёного цвета.
      От физкультуры Ряша, по хилости своей, был освобождён начисто. Кроме него, в классе осталась ещё Гаврикова Машка (у неё недавно была какая-то болезнь имени Боткина, что-то такое с печёнкой). И ещё остался этот кудрявый красавчик Сева Первенцев, у которого, по его словам, было воспаление хитрости.
      Сева все 45 минут просидел не разгибаясь, прилежно списывая из Машкиных тетрадок алгебру и английский. Он списывал так долго потому, что, как обладатель самого красивого почерка в классе, вынужден был всегда стараться и держать свою марку. Ряша однажды пустил слух, что будто Министерство просвещения сдало Севины тетрадки в палату мер и весов. Ну, туда, где лежат эталоны, то есть главные образцы: самый метровый метр, самый килограммный килограмм, самый — ну, не знаю что! — самый круглый круг и самый прямоугольный прямоугольник...
      Машке тоже было не до разговора с Ряшей. Она только что получила по физике кислую тройку вместо крепкой четвёрки, которую по справедливости определила сама себе. Поэтому Машка сидела задумчивая и ожесточённо сосала ириску, именуемую «Молчание — золото».
      У Ряши все уроки были приготовлены, а обиды слишком велики, чтобы о них хотелось вспоминать. Поэтому ему ничего больше не оставалось делать, как только мечтать о чём-нибудь.
      И он стал мечтать о том, как было бы хорошо, если б вдруг были такие магазины, в которых бы продавалось хорошее настроение или даже прямо счастье... Не за деньги, конечно, а за какие-нибудь заслуги. Или за хорошие дела. Тогда бы все, конечно, старались иметь заслуги и быть подобрее.
      — Ты что сам с собой разговариваешь? — спросил Сева Первенцев и поднял наконец глаза от своей образцовой тетрадки.
      — Я просто так. Думаю там о разном.
      Сева посмотрел на Ряшу внимательно, будто в первый раз его увидел, и потом сказал:
      — Слушай, знаешь что? Тебе надо обязательно вступить в ГЮД!
      — А что значит ГЮД? — спросил Ряша.
      — Группа юных дружинников. Сегодня после пятого урока первое занятие. Можешь, пожалуй, прийти...
      Учредительное собрание ГЮДа состоялось в пионерской комнате, среди знамён, барабанов, горнов, гербариев и плакатов, призывавших пионеров учиться и жить для народа, собирать металлолом и макулатуру, не терять ни минуты, никогда не скучать, а также встречать солнце пионерским салютом. Кроме ребят из старших классов (из шестого тут было только двое — Сева и Ряша) здесь присутствовали взрослые. Робкий белобрысый лейтенант из милиции и здоровенный, мордастый дядька-общественник в кителе с голубым кантом, но без погон и с чёрными пиджачными пуговицами вместо форменных золотых.
      Этот дядька долго говорил речь. А лейтенант всё это время вздыхал, страдальчески морщился, сжимал руками виски — было видно, что ему сильно не нравится речь этого общественника.
      — У пионеров и милиции — одни задачи, — говорил дядька хорошим басом. — Неуклонное соблюдение порядка.
      Тут Ряша нечаянно заржал, а дядька посмотрел на него сурово и сказал:
      — Ты учти, пионер, от смеха до преступления один шаг.
      И он ещё более громким и твёрдым голосом стал излагать суть этих самых задач. Чтоб, значит, пионеры ходили с красными повязками по улицам, следили за порядком и делали замечания взрослым, которые нарушают.
      — А свистки нам выдадут? — спросил Сева, подняв руку.
      — Это зачем ещё? — ужаснулся лейтенант, у которого, наконец, лопнуло терпение.
      — Чтобы нас слушались. А то некоторые взрослые могут не подчиниться или убежать.
      Лейтенант тихо застонал, а общественник в кителе с пиджачными пуговицами стукнул пальцем по столу и сказал:
      — Далеко не убежит! Учтите, товарищи, за сопротивление дружинникам, равно как и милиции, полагается статья...
      — Ну при чём это? — сказал лейтенант. — Какая ещё статья? Просто вы, ребята, культурненько подходите, если кто нарушает или переходит не там. И тихо-вежливо укажете: мол, нехорошо, дяденька, нарушать в нашей столице, в самом красивом городе мира...
      И тут лейтенант вдруг замолчал, видимо, представил себе какую-то живую картину. Потом он встал и сказал решительно:
      — Ну вот что. Я сейчас послушал товарища Ферапонова, подумал и, знаете, засомневался. Может, не надо этого ГЮДа? А?
      — Как не надо?! — испугался Сева.
      — Да так, пожалуй, не надо. Идите пока, ребята, гуляйте. Мы ещё подработаем этот вопрос.
      Ребята немного посмотрели, как общественник пыхтел, краснел и дулся, а потом разошлись по своим делам.
      Нет, этот ГЮД — новорождённый и, кажется, уже покойный — вряд ли мог кого-либо сделать счастливым. Разве что этого дурака Севку, которому лишь бы позадаваться и покомандовать.
      ... Посреди двора на пьедестале стояла на одной ноге Машка.
      — Что это ты так быстро? — спросила она, увидев Ряшу. — Они не приняли тебя?
      — Почему не приняли? — сказал Ряша. — Нам самим не понравилось, и мы решили, что не надо. Вообще никакого ГЮДа не будет.
      — А что будет?
      — Мало ли что будет. Всякое разное.
      И тут Ряша ни к селу ни к городу сказал:
      — Машка! Слушай, Машка, вот если бы вдруг открылся такой магазин «Всё для счастья»...
      — А чем там торговать? — спросила Машка, нисколько не удивившись.
      — Мало ли чем, — сказал Ряша, не задумываясь. — Подковами. Копеечками, у которых с обеих сторон орёл, а решки вообще нету... Или такими пилюлями, усилителями силы, чтоб каждый, кто купит, сразу же сделался непобедимым.
      — А зачем быть всё время непобедимым? — спросила Машка, сделав ветер своими здоровущими загнутыми ресницами. — Это даже не по-человечески...
      Тут Ряша вдруг схватился обеими руками за края пьедестала, крикнул «х-хек!» и мгновенно оказался наверху, рядом с Машкой.
     
     
      ОНА И ОН
      Из семейной хроники
     
      Вадиму Сидуру
      ВСТУПЛЕНИЕ
     
      Я не был в этих местах лет десять. И вот случилось попасть туда снова. Другие поехали на Енисей, на Ангару, в город Рудный, в Кукисвумчорр или какой-нибудь Икебастуз. Туда, туда, где, как пишут восторженные души, «романтика прописана постоянно». А я сел на Курском вокзале в весёлый курортный поезд, в котором пили, пели, смеялись и делали детям «козу» беспечные отпускники. И проводник посмотрел на меня как на арапа и ловкача, когда я перед последней станцией попросил вернуть мой билет для отчёта.
      — Не пыльная у вас командировочка, — сказал он с наивозможнейшим презрением.
      И я, хотя был обязан давать отчёт не ему, а издательской бухгалтерии, как-то так виновато пролепетал, что у меня со здоровьем худо, и на север мне нельзя, и на запад тоже не очень...
      Ощущение неясной вины не прошло и позже, когда я устроился в кузове полуторки и покатил в сторону, противоположную морю, золотым пляжам и пёстрым обольстительным курортным городам. Я ехал в такую местность, где, по словам районных деятелей, любивших прихвастнуть, ежегодно выпадало в полтора раза меньше осадков, чем в пустыне Сахаре.
      Но теперь, по всей видимости, с водой как-то обошлось, потому что ландшафт совершенно переменился, и на месте рыжих, вытоптанных солнцем холмов зеленели весёлые виноградники, казавшиеся со стороны шоссе густыми и кудрявыми. Я не очень точно помнил, что здесь где, и ждал, что вот-вот наконец начнётся рыжее уныние. Но так и не дождался.
      В райисполкоме я встретил старого знакомого, товарища Горобца. Он и десять лет назад там работал. Только тогда он, по собственным его словам, был «за старшего подметайлу», а теперь сделался председателем. Притом передовым и знаменитым.
      Товарищ Горобец накидал мне множество цифр. Цифры были огромные, и шпарил он по памяти, не заглядывал ни в какие сводки и справки. Каждую новую фразу товарищ Горобец начинал со слов: «Вы не можете себе представить». Хотя именно я-то и мог себе представить, как тут всё было.
      А потом председатель, райисполкома сказал, что писателям, которые есть инженеры человеческих душ, конечно, не цифры нужны, а души живые. И на этот предмет (чтобы встретиться с душами) мне надо, не теряя времени, катить в совхоз Гапоновский. Это лучшее в области хозяйство (последовал новый каскад цифр), а там наилучшая бригада (ещё цифры), а в ней бригадиром Раиса Лычкинова. Та самая!
      Я, признаться, никогда раньше про Лычкинову не слышал. И, признавшись в этом, много потерял в глазах товарища Горобца. Он сказал, что Лычкинова, а правильнее Лычкина Раиса Григорьевна, — Герой Социалистического Труда, виноградарь (виноград едите, должны и Лычкину знать). Она как раз два месяца назад прогремела в Москве, пробила такое дело, что и обком не мог. А она, понимаете, пробила!
      Честно говоря, я не люблю ездить к «знатным людям». Мне как-то совестно становиться сороковым, или сотым, или тысячным в деловитый хоровод «бряцающих на лирах». «Бряцающие» всегда колобродят вокруг знаменитостей, ожесточая их стандартными вопросами, сбивая с толку громкими похвалами, теребя, вертя, бесцеремонно толкая их и в рабочее время и в досужий час. Но товарищ Горобец не стал спрашивать моего на сей счёт мнения, а просто сказал шофёру:
      — Давай, Чихчирьян, отвези товарища до Лычкиновой Раи.
      ... Она оказалась темноволосой, чернобровой, полненькой женщиной лет тридцати трёх — тридцати пяти. Когда Рая хмурилась, лицо её становилось совершенно детским, но когда она улыбалась, сверкая белыми крупными зубами, обозначая ямочки на щеках, — оно как-то вдруг, против правил, взрослело.
      Я минут десять наблюдал со стороны, как она разговаривает со своими бригадными. И мне понравилось, что она как-то очень по-свойски с ними разговаривает, словно бы не по делу. Наконец я нашёл случай попасться ей на глаза и представиться.
      — Добре, — сказала Лычкина. — Что вас интересует?
      И я не нашёл что ответить. Надо было, наверно, просто сказать: «Вы». Но мне показалось, что так будет несколько неделикатно, даже, пожалуй, нахально. Спросить про методы выращивания винограда? Но в этом я ровно ничего не смыслю, и зачем они мне, методы?.. Ухватиться за палочку-выручалочку: расскажите, мол, пожалуйста, как вы добились своих замечательных успехов? Нет, это тоже не годится. Уж не помню, что я такое пробормотал, но только Рая досадливо посмотрела на часы и сказала:
      — Ну ладно, берить ваш блокнот, записуйте.
      Она мне набросала ещё сколько-то цифр, назвала, наверное, три десятка фамилий «особо выдающихся девчат, которых надо отметить...». И всё! Я сказал «до свиданья», и она сказала: «До побачення...»
      ... В райисполкоме меня ждал товарищ Горобец. Он дотошно распытал, «какой разговор был с Раей, и как она мне показалась, и какие факты особо отметила». Я всё точно пересказал. И тогда товарищ Горобец посмотрел на меня долгим печальным взглядом, покачал головой и Спросил:
      — А вообще, как берут в писатели? Ну, как утверждают? Экзамен какой или просто письменную работу сдавать?
      Проводник, возвращавший мне билет для отчёта, и тот, по сравнению с товарищем Горобцом, смотрел на меня уважительно. Я, естественно, не знаю, что там со мной было, и краснел ли я, и опускал ли глаза, но товарищ Горобец вдруг меня пожалел.
      — Так вот, — сказал он руководящим голосом. — Вертайся туда, в Гапоновку. Живи месяц, живи год, продай портфель, продай штаны эти, займи у тёщи грошей, но живи сколько потребуется, докопайся, посмотрись. Я добра тебе желаю и говорю: вот уедешь сейчас, так ты от своего литературного счастья уедешь. Ты имей в виду: вот Рая эта, и муж её, и некоторые другие товарищи — это целый роман. Я ещё такого романа не читал... Ты послухайся меня... Я послушался...
     
      1
     
      Он появился в Гапоновке в сорок девятом году. В сентябре месяце, какого числа — она не помнит, но ровно в шесть часов пятнадцать минут вечера...
      Она как раз дежурила с шести. Тогда был такой порядок, чтоб незамужние девчонки из бригад дежурили в свои выходные дни при конторе. На случай, если понадобится сбегать за кем-нибудь, сказать, чтоб шёл к директору.
      Вместе с ней, от нечего делать, дежурила на лавочке перед конторой Клавка, задушевная подруга. Клавка была очень красивая. Такая складненькая, полненькая. Фарфоровый пастушок, приколотый к платью на груди, смотрел у неё прямо в небо.
      Это было просто счастье, что через пятнадцать минут Клавке надоело дежурить и она убежала к агрономше Кате. Агрономша раньше служила билетёршей в театре и прекрасно умела рассказывать содержание разных пьес... Конечно, от Раи ничего такого ждать было нельзя, поэтому она не обиделась на Клавку. Ясно, с Катей интереснее, чем с ней.
      И тут как раз ровно в шесть пятнадцать с автобуса сошёл он. Он был в военной фуражке с голубым верхом (но без звезды) и в гимнастёрке с медалью (но без погон). Он был очень большой и красивый. И нос у него был не курносый, как положено, и не какой-нибудь там обыкновенный, а очень прямой, как у киноартиста Самойлова. И брови у него были очень чёрные и густые, будто усы.
      «Ох ты, сказали девчата, сразу видно, фронтовик», — пропело у Раи в ушах, почему-то Клавкиным голосом.
      Вообще-то он был не фронтовик, хотя служил в войсках всю войну и даже часть послевоенного периода. Но это выяснилось позже и вообще не имело значения.
      — Девушка, — сказал он прекрасным мужественным голосом, — вы не подскажете, куда тут устраиваться. В смысле условий...
      Она сказала, что лучше всего в седьмую бригаду. Нет, она сразу же честно созналась, что действительно ходить туда далеко и виноград на косогоре тяжёлый. Но ещё более горячо добавила, что там есть и большая выгода. Там есть тень, так что в обеденный перерыв можно покушать культурненько в холодке, не то что в других бригадах.
      — Вы, может, не понимаете? А это очень большая выгода. Солнце знаете как сильно надоедает, — закончила она жалобно.
      Он же мог посоветоваться ещё с кем-нибудь и угодить не в седьмую, а в четвёртую бригаду, к Клавке Кашлаковой. А если к Клавке — всему конец. Ясное дело, против Клавки она слаба...
      — А вы кто будете? — спросил он.
      — Я буду Рая, — сказала она, вспыхнув, — Лычкинова.
      — А моя фамилия Усыченко. Пётр Иванович.
      — Очень приятно, — сказала Рая.
      Он был первый человек в жизни, обратившийся к ней на «вы». Он был первый мужчина, разговаривавший с ней всерьёз. Вообще мужчин в Гапоновке было мало. Винсовхоз был средней руки, и самостоятельные люди тут не задерживались. Они, конечно, находили себе что-нибудь получше... И ещё он был вежливый.
      Многие не понимают этого, не ценят. А Рая очень понимала и ценила. Её отец был пьяндыга и хулиган: бывало, страшно бил маму и таскал из хаты вещи. Когда он уехал наконец в Ейск, бросив маму с двумя девчонками, они даже не стали его искать. Хотя имели право на алименты. До сих пор Рае зябко смотреть на его портрет, который мама почему-то не велит снимать: звероватое лицо, полосатая рубашка, пиджак со значком «Ворошиловский стрелок».
      — Значит, договорились, — сказал он на прощанье и отдал ей честь и улыбнулся со значением. — Буду иметь прицел на вашу бригаду.
     
      2
     
      Но суждено было иначе. Когда на другой день Пётр пришёл в райком, чтобы стать на партучёт, ему сказали, что ни в какую бригаду идти не надо. Есть для него другое назначение. Как он посмотрит на должность инспектора кадров?
      — У меня же образование слишком небольшое, — сказал он. — Восемь классов. И я всё забыл. И вообще имею желание поработать на трудовом фронте.
      Но ему прямо ответили: найдётся кому поработать, а такой человек, как он, нужен для более высокого назначения. И вообще — должен понимать — ему оказывают большое доверие.
      Как видно, им понравилась его биография. Хотя совершенно ничего такого специального и секретного Пётр не делал. Был старшиной, охранял разные учреждения — и всё.
      И вот он воцарился за железной дверью в прохладной комнате, узкой, как могила, с железным гробиной в углу — сейфом, раскрашенным под дуб. Окошко было маленькое и где-то под самым потолком. Так что насчёт тени тут было даже лучше, чем в знаменитой седьмой бригаде.
      Целый день Пётр тоскливо слонялся по узкому проходику между столом и сейфом и читал листки по учёту кадров. Он обязан был знать свои кадры. Это была его должность...
      А вообще-то с наймом и увольнением особенной загрузки не было. Раз уж кто сюда попал — так и работает... Тут хочешь не хочешь — оставайся. Без паспорта не уйдёшь. А паспорта — вот здесь они, в сейфе. Тоска была зеленущая.
      ... Он нервно зевал и потягивался, до хруста в костях. Казалось: никогда, никогда не привыкнет.
      Но ничего, привык.
      — Так, значит, вы рождены за границей? — говорил он, проницательно и строго глядя на заведующего конным двором — небритого дядьку, уныло мявшего свою кепочку.
      — Сейчас это действительно считается как заграница. А тогда это считалось как Россия. Город Лодзь. Я в семилетнем возрасте переехал. Вакуировался, в связи с империалистической войной.
      — Н-да, — укоризненно говорил Усыченко. Он не знал точно, почему это нехорошо, родиться за границей, но точно знал, что это нехорошо. — Ну ладно, товарищ Конопущенко, идите работайте...
      Он, конечно, немного подражал дивизионному дознавателю товарищу Ярикову, к которому его самого однажды вызывали. Три года назад, по случаю пропажи валенок из караульного помещения.
      На него тогда произвёл большое впечатление товарищ Яриков. Он здорово работал. Как-то умел внушить людям чувство ответственности. Заставлял задуматься над всей своей жизнью каждого, даже невиновного, каким был в том случае сам Пётр. Он был строг, товарищ Яриков, но справедлив — он не посадил Петра на восемь лет, хотя вполне мог посадить, ибо валенки действительно пропали! Три пары!
     
      3
     
      Но всё равно, тоскливо было Петру. И плохо. Может, даже бросил бы он всё это к чёрту, пренебрёг бы высоким доверием, если бы не Рая. Она влетала к нему в кабинет, как птичка в кладовку. И начинала чирикать и заливаться. И он веселел с нею. Рассказывал разные истории: как отдыхал в санатории «Серебряный пляж», и как один его знакомый парень задержал крупного шпиона, и как скирдовали ночью у них в деревне. (И даже спел песню, которую они тогда пели.) Заведующий конным двором, урождённый иностранец, никогда не поверил бы, что он вот так может!
      Пётр настолько потерял голову, что однажды в рабочее время, под предлогом уточнения каких-то там обстоятельств, пришёл к ней в седьмую бригаду, на косогор. И проторчал там полдня. И даже научил девочек той самой прекрасной песне: «Мы червонные казаки, раз, два, три. Переможные вояки, раз два, три».
      Но, вообще, зря он себе это позволил. Потому что как раз тогда потребовались сведения товарищу Емченко, секретарю райкома. А «кадров» на месте не оказалось. И был хай.
      — Вот вы ушли со своего поста, — сказал товарищ Емченко. — Предположим, по делам. Вы ушли, а в это время, представьте себе, к вам пришёл трудящийся. Со своими жалобами и предложениями. А вас нет. Как вы считаете это? А?
      — Да у него там одна Раечка есть, — защитил Петра рабочком Сальников — толстомордый добряк.
      — Причина уважительная, — сказал товарищ Емченко, усмехаясь. — Это которая Рая?
      — Да такая чернявенькая, — сказал рабочком. — Ничего девочка. И образованность (он округло повёл в воздухе руками, изображая зад). И начитанность (он приложил растопыренные руки к груди).
      Пётр чуть не дал ему в морду, но сдержался при секретаре райкома. Тем более и товарищ Емченко ничего, посмеялся. Может, и правда, ничего такого страшного, ну пошутили в своей мужской компании.
      Больше он уже не уходил. А парторг совхоза Александр Сергеич Павленко ругал его за это и насмехался при людях, называя «свинцовым задом». Как будто парторг имел право отменить указание секретаря райкома, который сказал: сиди.
      — Нет, это ж надо! — говорил Александр Сергеевич. — Тут у нас девчонки с утра до ночи надрываются. А ты, здоровенный мужик, вот где пристроился.
      — Я не пристроился, — вежливо, но твёрдо сказал Пётр. — Меня поставили.
      — А-а, поставили, — сказал Александр Сергеевич. — Ну стой, стой... То есть сиди... Но он не оставил Петра в покое. И уже через два дня опять пристал:
      — Слушай, Усыченко. Раз ты уж тут всё равно сидишь, то хотя бы пользу приноси! Стенгазету оформляй, что ли. У тебя хоть почерк ничего? Разборчивый?
      Пётр был не такой человек, чтоб грубить.
      — У меня обыкновенный почерк, — спокойно ответил он.
     
      4
     
      ... И неожиданно это оказалось спасением. Пётр с восторгом собирал по телефону «цифры и факты», сочинял статьи на текущие темы, возился с листочками из ящика «Для заметок», висевшего перед конторой. Он исправлял неграмотные и идейно невыдержанные выражения, и сам писал от руки всю газету, и сам рисовал заголовок «БОЛЬШЕ ВИНОМАТЕРИАЛОВ РОДИНЕ», Он сам, когда потребовалось, сочинил даже стихотворный лозунг:
      Только от отдела юмора Пётр сразу отказался, объяснив, что в данном деле не имеет достаточного опыта.
      Рая прибегала в контору и в восторге смотрела на эту чудную работу. Но Пётр на неё прикрикнул. Чтоб не ходила, не нарушала трудовую дисциплину. Она, как передовая девушка, не нарушать должна, а увлечь других личный примером! И Рая обещала увлечь. И больше, в самом деле, днём не приходила.
      Но он вдруг огорчился, что она вот послушалась и не ходит. Дурочка какая: нельзя же всё понимать в полном смысле!
      Всё своё рабочее время Пётр теперь без помех отдавал сочинению стенгазеты «Больше виноматериалов Родине». И она стала выходить раз в три дня.
      Но парторг опять был недоволен:
      — Я ж тебя про почерк спрашивал. А ты сочинять стал. За всех. — Парторг поморщился, как от зубной боли. — Ты это, пожалуйста, оставь. Пусть каждый за себя пишет. А то кругом уже у нас: один — за всех, все — за одного.
      Это звучало почему-то нехорошо. Пётр затруднялся точно объяснить почему. Но одно пришедшее в голову объяснение даже ужаснуло его.
      В Гапоновке говорили, что Павленко — из самой Москвы. Но точно Пётр ничего не знал: парторг не был его кадром, он был номенклатурой... А спрашивать, что не положено, Пётр привычки не имел.
      Впрочем, и десять парторгов не могли бы испортить ему настроения. Слишком уж прекрасно всё получалось у них с Раей. По вечерам они вдвоём уходили за холмы, к самой Кривой горе, и Пётр, несмотря на жару, нёс на плече шинель.
      Он расстилал эту свою шершавую шинель где-нибудь под кустиком, в балочке. И всё было как в дивной сказке.
      Ребята, которые раньше к ней приставали, всё норовили полапать и несли разную похабщину. А Пётр её целовал жарко, и крепко обнимал, и шептал разные хорошие слова, и — всё что хочешь... Она сначала плакала и говорила: «Петь, Петенька, не надо, пожалей меня!» Но он обнимал её ещё пуще, и тяжело дышал, и говорил:
      — Не бойся, Рая, я член партии, я не допущу с тобой ничего такого... Аморального...
      А после всего он опять сказал, что желает строить с ней семью. Чтоб она, значит, не сомневалась.
     
      5
     
      Он не обманул. Через месяц, сразу после уборочной, Пётр пошёл с ней в сельсовет и расписался. Рая хотела взять его фамилию, ей особенно нравилась эта красивая и мужественная фамилия: Усыченко. Но он сказал, чтоб оставалась при своей, потому что у нас — равноправие.
      От совхоза им дали полдома — две комнаты. Можно было ещё оставить Анне Архиповне, Раиной маме, ту большую комнату, где они жили до замужества, но Пётр сказал:
      — Это неудобно. В данный момент, когда имеются трудности в квартирном вопросе и отдельные трудящиеся вообще не имеют жилплощади...
      Рая ужасно покраснела и застеснялась, что такая низкость пришла ей в голову. Но она совершенно ничего не хотела выгадывать. Она только боялась, что мама, с её крутым характером и простым обращением, не подойдёт Пете — человеку почти городскому и почти учёному...
      Рая хотела позвать на свадьбу, всех своих девочек из седьмой бригады. И некоторых из четвёртой, где она работала в прошлом году. Но Пётр сказал, что не надо, это получится нехорошо. А надо позвать только актив. Рая, конечно, ответила, что ладно, пусть будет актив.
      Под активом, оказывается, надо было понимать директора Фёдора Панфиловича, парторга, главного агронома, рабочкома Сальникова, бухгалтера и трёх управляющих отделениями (в том числе и Раиного непосредственного начальника Гомызько, которого она смертельно боялась). Понятно, что вместе с такими большими людьми неудобно было звать её девчонок.
      Только для Клавки Кашлаковой обязательно нужно было сделать исключение. Пусть придёт Клавка и посмотрит, какое счастье вышло у её задушевной подруги.
      Теперь Рая совсем её не боялась. Пётр даже не обращал на Клавку внимания. А на главный и страшный вопрос: «А правда, Клавка очччень красивая?» — только пожал плечами и сказал: «Несерьёзная она девушка». И это значило ещё и то, что Рая — раз он её полюбил — не такая. Она серьёзная девушка, Рая...
      — А на что нам сдался этот злыдень... ну, партком? Он же всё время к тебе чипляется! — сказала она, простодушно глядя на своего Петра. — Давай его не позовём.
      — Странно ты рассуждаешь, — сказал Пётр. — Как же это я позову весь актив, а парторга не позову? Это ж неправильно, даже с политической точки.
      Ясно, что с этой точки Рая ещё не всё понимала. Но она, конечно, научится, около него.
      Анна Архиповна чуть не умерла со страху, когда узнала, каких больших людей ей придётся принимать. Она заявила, что ничего не умеет по-культурному — ни подать, ни принять. И лучше ей заранее уехать от позора в Джанкой, к своей старшей замужней дочке Кате...
      Но всё обошлось хорошо. И стол был богатый: Петру выписали по госцене поросёнка и восемь штук кур. И с вином в виносовхозе, ясное дело, вопросу не было. А чего покрепче достали у инвалида Кигинько (у которого жених по принципиальным соображениям покупать самогонку, конечно, не мог, и пришлось ходить тёще, и относить зерно и сахар, и всё устраивать как будто бы по секрету).
     
      6
     
      ... Нельзя сказать, чтоб было как-нибудь особенно весело. Но свадьба получилась всё-таки хорошая. И «горько» все кричали! И Пётр с Раей целовались. И Сальников опять кричал «горько!» и шутил: «Не бойтесь, от поцелуев детей не будет», а Фёдор Панфилович смеялся и говорил: «Это точно».
      Потом директор поинтересовался, что ж это товарищ Павленко не пришёл, уважаемый парторг наш.
      — Я его приглашал, — сказал Пётр. — Лично...
      — Да ему низко с нами посидеть, — сказал Сальников, у которого были разные обиды на парторга по той же линии, что у Петра. — Ему низко.
      — А чего ж? — печально заметил бухгалтер. — Раз человек был такой шишкой, то ему скучновато в нашей деревенской жизни. — И прибавил глубокомысленно: — Когда грани стираются ещё в недостаточной степени.
      И тут Петра разобрало любопытство, и он нарушил своё правило — спросил, кто же такой был этот Павленко в своей прошлой жизни.
      — О-о, — сказал Фёдор Панфилыч и поднял над головой солёный огурец, — он сейчас штрафник, а был фигура! Он мог надавить кнопку в своём кабинете и сказать: «Вызовите ко мне генерала». И генерал приходил и говорил: «Здравия желаю!»
      А Гомызько добавил:
      — Ба-альшой был человек. Но с разными соображениями. Он, понимаешь, вдруг бух — докладную на самый верх. Критическую. И не в струю. И всё. И поехал к нам. — Он усмехнулся и опрокинул в рот стопку инвалидова зелья. — На укрепление!
      Тут гости пригорюнились и призадумались.
      Пошёл совсем уже унылый разговор про то, что стало тяжело служить. И вот Ревякин на бюро вдруг погорел, — как швед под Полтавой. Ни с того ни с сего, из-за кок-сагыза. И ни черта не разберёшь, чего хотят, и невозможно, ну никак невозможно подгадать.
      И все запели очень громкими печальными голосами:
      Была в этом степном рёве глухая тоска по тем временам, когда они сами запрягали и распрягали коней, копали крыныченьки...
      И Рае вдруг стало грустно. Она выскользнула из шумной и жаркой комнаты на крылечко. Потом зачем-то разулась и босиком спустилась по ступенькам, ещё хранившим дневное тепло, прямо во двор, на прохладную, щекочущую ноги траву...
      В чёрно-синем небе горели большущие яркие звёзды, ни одну из которых Рая не знала по имени. В траве заливались цикады. За окнами, чуть приглушённая расстоянием, гремела песня, разрывающая душу печальной своей силой.
      И Рая с особенной ясностью почувствовала, что жизнь её решительно меняется и очень скоро, наверно, уже завтра, настанет для неё что-то необыкновенное, обрушится счастье, такое огромное, что можно просто не выдержать. И почему судьба выбрала именно её, Раю? За что ей такое счастье? Ведь Клавка с лица и фигуры в тысячу раз красивее её, а Нюра Крысько, наверно, в десять тысяч раз лучше по душе. По этой Нюре можно проверять совесть, как мама проверяет по радиописку, в семь часов вечера, часы. Так же можно проверять по Нюрке совесть, с полной надёжностью.
      А вот выбрала судьба именно Раю. Конечно, старые люди говорят: судьба слепая. Но ведь Рая-то зрячая! И обязательно надо ей как-нибудь оправдать свою новую удивительную судьбу. Потому что нет хуже, как ехать в поезде без билета (Это Рая как-то попробовала) или быть зазря осчастливленной. Рая ещё не знает, как ей можно себя Оправдать, но Петя её научит.
      Так вот с туфельками — розовыми сандалетами — в руках она вернулась в комнату. Но никто там не заметил особенной перемены в настроении невесты, никто не удивился, что она пришла босиком. Раскрасневшиеся, мокрые, напряжённые, как на работе, все были заняты Песня была исключительно хорошая, и гости, пока Рая там гуляла, успели, уже как следует спеться...
      торжественно и грозно вопрошал хор. Потом все замолчали, будто и на самом деле раздумывали. И наконец откуда-то из дальнего угла кто-то бросил, негромко и вроде бы лениво:
      И хор прогремел упоённо и злорадно:
      Рая засмеялась и захлопала в ладоши. И Анна Архиповна тоже засмеялась, притворно насупила брови и сказала:
      — Тю на вас, всэ вам тёща виноватая!
      А потом все вдруг кинулись ухаживать за Клавкой. Они говорили разные комплименты её интересной внешности, и подливали вина, и касались, словно бы невзначай, разных частей её фигуры. Это сильно не понравилось Гене, Клавкиному брату, которого она привела с собой. Он сказал: «А ну, вы, полегче...» Солидные гости отстали от Клавки и опять затосковали.
      Гена был тощий рыжий парень с серьёзными глазами. Он был в гимнастёрке с золотыми и красными полосками (которых в послевоенный период уже никто не носил) и двумя орденами... Защитив Клавку, он вдруг тоже затосковал, быстро напился и стал задираться с гостями и женихом. Клавка тихонько увела его, а там стали расходиться и остальные.
     
      7
     
      Весною пятьдесят первого года, в начале марта, ушла в декрет бригадирша Тоня Матюнина. И Фёдор Панфилыч, наверно с полного отчаяния, поставил временной заместительницей Раю.
      Пётр, как кадровик, честно предупредил директора, что считает свою жену ещё несерьёзной, недостаточно соответствующей такому посту. Но на это Фёдор Панфилыч сказал:
      — Все мы тут недостаточно соответствуем. Но она хоть виноград любит...
      Неизвестно, почему он сделал такой вывод. Может, потому, что однажды Рая с ним поспорила. Она была не бригадир, не звеньевая, никто. Но всё-таки она обругала директора, когда тот велел собирать недоспелый чауш. Он тогда не обиделся на неё, а, наоборот, опечалился и сказал: «В самом деле, чёрт те что вытворяем...»
      Он был мягкий человек, Фёдор Панфилыч, а райком нажимал, чтоб убирали, подтягивали сводку...
     
      8
     
      И уродило же! Так уродило, просто чудо какое-то!
      Товарищ Павленко привёз на Раин косогор саму тётю Маню — депутата и дважды Героя: пусть убедится.
      Маленькая важная старуха быстрым шажком прошла вдоль кустов. Сперва по одному ряду, потом по другому, третьему, четвёртому... Возле какого-то куста остановилась и сердито метнула бровями в сторону покосившегося столбика. Рая покраснела и сказала: «Не успели!»
      А тётя Маня вдруг развеселилась и сказала, вроде даже пропела:
      — Ой, сад-виноград, весёлая ягода!
      Потом они с Павленко немного поговорили про давление крови. Оказалось, у них у обоих вот такая болезнь, запрещающая волноваться и перетруждаться и ходить по солнцу.
      — Я в эту гиртонию не верю, — сказала тётя Маня, почему-то злобно. — В ридикулит я верю. А гиртония цэ тако... Шо ж с того, то голова болыть? Есть ей от чего болеть...
      Она вела этот разговор, а сама зорко поглядывала по сторонам и указывала взмокшей от волнения Рае на разные упущения. Но потом, уже когда прощались, она вдруг подмигнула парторгу и засмеялась, как молодая:
      — А вообще правильная дивчина! Можешь!
      И Павленко, Александр Сергеич, прямо расплылся, прямо засиял. Будто он сам родил Раю. И воспитал...
      Отчасти это было правильно. Потому что парторг, которого Рая считала злыднем и врагом, оказался просто диво какой мужик! (Хотя Петра он почему-то, в самом деле, недолюбливал.)
      Несмотря на давление крови, Александр Сергеич чуть ли не каждый день приезжал на косогор и ободрял Раю. Чтоб не робела, чтоб держала хвост пистолетом! Наверно, ему нравилось, что она такая молодая, несерьёзная, а работает откровенно, без филонства.
      Да и вообще, если б не Павленко, всё было бы уже не так.
      В конце июля вышло постановление об укрупнении бригад. И Раю с девочками хотели влить в шестую бригаду, к пожилым тёткам, под начало к суматошной и крикливой тёте Насте.
      Но Павленко не дал. Хотя постановление было не районное и даже не областное, а из самой Москвы! Он ездил в райком и, говорят, поссорился с товарищем Емченко. Потом поехал в обком. И всё же как-то добился, что Раину бригаду оставили, в порядке исключения, как комсомольско-молодёжную...
      Конечно, ему теперь приятно видеть, что вот такой у Раи урожай, такая трудовая победа!
     
      9
     
      ... Не знаю, кому как показался 1952 год, а для Раи он был прекрасным. Во-первых, в тот год она стала Героем. Ещё осенью в конторе подсчитали её с девочками урожай и ахнули: 102 центнера с гектара. По цифрам вышло, что она подпадает под Указ и должна за такой исключительный урожай получить Золотую Звезду.
      И она получила. И понаехали корреспонденты. И все они спрашивали, как Рая этого добилась и каковы её личные планы. Она не могла ничего объяснить и не имела никаких планов. Но корреспонденты не особенно огорчились по этому поводу. Они пошли к более ответственным товарищам и все узнали. А некоторые никуда не ходили, но тоже написали что положено.
      Из газет Рая выяснила, что у неё большие личные планы, что она готовится в Сельхозакадемию, собирается написать книгу о своём передовом опыте и любит музыку Глинки.
      А потом её приняли в партию. Рая очень волновалась, что вот такая ей оказана честь. Она сказала, как в брошюре, по которой готовилась: «Я буду нести высоко и хранить в чистоте».
      — Правильно, — сказал товарищ Емченко. — Молодец, Раиса...
      ... Ещё когда Раю наградили, в Гапоновку приезжал товарищ Шифман из областной газеты «Вперёд». И он сказал: поскольку их область соревнуется с Донбассом, то надо Рае завязать производственную дружбу с кем-нибудь из донецких передовиков. Потом он сам и подобрал для Раи такого передовика. На предмет производственной дружбы. Он порекомендовал ей Ганну Ковердюк — стахановку свекловичных полей.
      Эта Ганна сразу прислала Рае письмо. Прекрасное возвышенное письмо. Рая просто испугалась, что при своей слабой грамотёшке не сможет на него достойным образом ответить.
      «Мы с тобой простые труженицы, озарённые сталинским солнцем».
      Как хорошо, как великолепно! Рая бы так никогда в жизни не сумела. Но, к счастью, приехал из области товарищ Шифман и привёз ответное письмо, будто бы Раино. Под заглавием: «Все думы мои о нашем соревновании». Тоже очень красивое письмо. Конечно, кроме как о соревновании она думала и о Пете, и о Клавке, которая в сто раз лучше её, и о гаде Гомызько, который зажилил у девчонок премию, и о чудной жакетке, которую надо бы купить к 7 ноября. Но, в общем, так было даже лучше.
      Приезжал из Киева художник Бордадын, рисовать Раин портрет.
      Это был весёлый, мордастый и пузатый дядька в вышитой сорочке. Он срисовывал сомлевшую от неподвижности Раю, а сам говорил разные шутки и подмигивал Клавке, и напевал весёлую песенку:
      «Он любуется ей то и знай, красотой этой ножки прелестной, когда юбки волнующий край поднимает норд-вест так любезно».
      Портрет получился плохой. Рая на нём вышла толстой и чересчур курносой. И рука у неё была почему-то заложена за борт жакетки, как у маршала.
      Рая горько плакала из-за своего портрета и доказывала Петру, что этот художник безусловно, безусловно космополит. Но Пётр резонно возражал, что художник этот, Игнат Степанович, лауреат, автор какой-то знаменитой картины. Так что космополитом он быть никак не может.
      Через три месяца Рае прислал письмо какой-то киевский механик, который видел её портрет в картинной галерее и по нему заочно в неё влюбился. Тогда Рая малость утешилась: может, и правда хороший портрет. Она ж в этом деле ни грамма не разбирается...
      Что же касается признаний в любви, то она уже не сильно им удивлялась. Любовных писем Рая за это время получила штук двадцать пять.
      Почему-то в большинстве от солдат, сержантов и старшин. Словно сговорившись, они извещали её, что влюбились с первого взгляда (притом не в Раю лично, а в её фотографию, помещённую в «Огоньке», или же в окружной военной газете, или на плакате «Мастера социалистических полей»). Далее некоторые писали, что скоро подходит срок демобилизации и в этой связи они хотели бы связать свою судьбу с её судьбою. И пусть она пишет ответ немедленно, так как надо решать к 10 сентября, никак не позже.
      Кроме писем на Раю посыпались разные подарки и премии. Она получила трёх чугунных лошадок от ЦК профсоюза, путёвку в Сочи, в санаторий «Золотой колос» от Садвинтреста, а от Министерства совхозов, по приказу самого министра, ей дали пятнадцать тысяч рублей. Можете себе представить? Пятнадцать тысяч! Целую неделю Рая придумывала, что она купит на эти деньги: костюм Петру, и ещё тенниску, и ещё жакетки, плюшевые чёрные, себе и маме.
      Шура-почтальонка, когда отдавала Рае под расписку эти страшные деньжищи, была прямо зелёная от зависти и все старалась подковырнуть, зацепить побольнее:
      — Небось все гнулись — пупы рвали, а получать, так одной...
      Она добилась своего: Рая сильно расстроилась и решила поделить деньги на всех девочек в бригаде. Но Пётр не велел этого делать. Сверху, сказал он, виднее, кого награждать, а кого не награждать, и это даже глупо — поправлять в таком деле министра.
      Он в чём угодно мог убедить свою Раю! В чём только он хотел—-она сразу же с радостью убеждалась... Но тут почему-то вдруг не получилось.
      — Может, тебе, Петь, просто денег жалко? — спросила она.
      Нет, ему денег не жалко, все его потребности удовлетворены полностью. Но он считает, что раздача денег будет большой нескромностью с её стороны. И выставлением себя...
      И тут он уже убедил Раю. Ей вовсе не хотелось выставлять себя. А кроме того, немножко жалко было расставаться с прекрасными мечтами о разных покупках. Хотя на все пятнадцать тысяч у неё мечтаний не хватило: два костюма, да тенниска, да две жакетки — дай бог тысяч на пять...
      ... Однако ничего, все пятнадцать тысяч как-то пристроились. Помогли дубовый буфет с зеркалом, радиола «Балтика» и невообразимой роскоши зимнее пальто, сидевшее на Рае будто сшитое по мерке. Но две тысячи она, тайно от Петра, всё-таки отдала Маруське Лапшовой, беспутной матери-одиночке.
      А выставляться всё равно пришлось. Приглашали теперь Раю, из президиума в президиум. Она слезами плакала и просила самого товарища Емченко — первого секретаря, чтоб дали ей какую-нибудь другую нагрузку. Но раза четыре в месяц всё-таки приходилось выставляться... То районная конференция ДОСАРМа, то областной слёт молодых строителей, то всесоюзное совещание новаторов рыбоконсервной промышленности.
      Поначалу Рая старалась честно вникать в то, что говорили с трибуны рыбаки или судоремонтники. И мучительно думала, что бы и ей здесь такого сказать полезного или хоть годного на что-нибудь. Но скоро она отчаялась и старалась только, чтоб не заснуть вдруг в президиуме, не опозориться перед людьми.
      Управляющий отделением Гомызько — большой любитель хорового пения и бессменный руководитель гапоновской самодеятельности — тоже захотел выставить Раю вперёд. Он велел ей быть запевалой вместо Кати Сургановой.
      — Представляете, как это будет хорошо, — сказал он. — Выступает совхозный хор, а запевала — Герой соцтруда. Она, понимаете, и на работе первая, она и петь мастерица!
      Но тут уже Рая отказалась наотрез. Поскольку её голос против Катиного — некудышный.
     
      10
     
      Хороший был год 1952-й. Но вообще-то как для кого. Для парторга товарища Павленко, Александра Сергеевича, он был не таким уж хорошим.
      У него вдруг обнаружился брат, который с 1941 года считался убитым. Этот брат, оказывается, был в плену и в разных лагерях смерти. А после войны он сидел в нашем лагере. Тут уже он совсем немного сидел, всего три года. И его честь честью освободили и определили всего только «минус десять» (значит, в десяти городах нельзя жить, а в каких-нибудь других — пожалуйста, можно).
      Конечно, такой родственник для парторга считался как политическое пятно. И надо было писать заявление и давать самоотвод. Но с товарищем Павленко всё бы обошлось, если б он сам не полез на дыбы. Мало того, что он по собственному желанию разыскал этого брата Константина и завязал с ним связь, он ещё позвал его к себе в Гапоновку и поселил, у всего коллектива на виду, в своём доме.
      — Он мой брат. И он коммунист, хотя в настоящее время находится вне рядов. И он будет жить тут, — сказал Александр Сергеевич товарищу Емченко таким голосом, как будто он ещё был на своей прежней работе и мог давать указания секретарям райкомов. — Вот таким путём!
      — Но вы понимаете последствия? — не обидевшись ничуть и даже грустно, спросил товарищ Емченко.
      — Я понимаю последствия. Не маленький.
      Райком освободил товарища Павленко от ответственной партийной работы. А товарищ Емченко по своей личной симпатии к бывшему большому человеку подобрал ему прекрасную работу — заведующего молочным пунктом, или, по-простонародному, «молочаркой».
      И ещё райком высказал мнение: не присылать в совхоз из центра нового парторга, а рекомендовать местного товарища. А именно Усыченко Петра Ивановича.
      Это был не какой-нибудь случайный выбор. К этому моменту Пётр уже стал известным человеком. Конечно, не до такой степени, как Рая, но всё-таки...
      Всё это вышло из-за его любимой стенгазеты «Больше виноматериалов Родине». В Гапоновку случайно налетел инструктор из отдела печати обкома. И его поразил тот факт, что в Гапоновке, совершенно без всяких на то указаний, выходит ежедневная стенгазета, отражающая текущие события и (он просмотрел штук тридцать номеров) не имеющая политических ошибок. Этот факт был включён, в качестве положительного примера, в доклад секретаря обкома на торжественном заседании 5 мая. Потом он перекочевал в республиканский журнал «Пропагандист и агитатор». И наконец, был упомянут в московском сборнике «Стенная печать — острое оружие».
      Товарищ Емченко вызвал Петра и сообщил ему, какое у райкома имеется мнение. Пётр густо покраснел и сказал:
      — Большое спасибо!
      — Погоди благодарить. Может, народ ещё тебя не захочет, — сказал товарищ Емченко, но сразу же добродушно засмеялся. И Пётр понял, что это была просто шутка.
      Невозможно описать Раино торжество и ликование. Вот какой человек оказался её Петя, хотя некоторые и сомневались! Как быстро он вырос! Какой заимел авторитет! Теперь все станут слушать, что Петя будет говорить. А то раньше только она слушала, а остальные не очень.
     
      11
     
      ... Пётр был благородный человек. И прежде чем вступить в официальные отношения и принимать партийные дела и документы, он сам отправился к Павленко, чтобы оказать ему напоследок уважение.
      На крыльце маленького парторгова дома (Пётр не станет сюда переходить, пусть всё остаётся по-прежнему) сидел тот самый брат Константин — босой, в гимнастёрке и галифе второго срока — и курил здоровенную самокрутку.
      Пётр знал, почему он в такую холодюгу не обувается. В одном лагере с Константиновыми ступнями что-то сделали, и теперь они всё время горят. А когда он стоит босиком на холодном, то ему немного полегче. Новый парторг вежливо поздоровался с этим Константином и спросил: дома ли в настоящее время Александр Сергеевич. Тот мрачно кивнул и показал коричневым от махры пальцем на дверь.
      Пётр попросил, чтоб товарищ Павленко не имел на него зла, и сказал, что он со своей стороны тоже зла не помнит — этих разных замечаний и подковырок. И он очень рад, что Иван Фёдорович так хорошо устроил его на молочарку. Пётр и сам бы с большим удовольствием пошёл на эту спокойную должность, где всего только и делав что следить за персоналом, чтоб не воровал молокопродукты. Ясно, она получше, чем такая нервная работа, как партийная. Но, конечно, он, Пётр, солдат, и как партия скажет, так он и будет.
      — Ну при чём тут партия, — недобродушно улыбнулся Павленко. — Тут товарищ Емченко скажет.
      Такой шутке Пётр, ясное дело, смеяться не стал.
      — Слушай, — сказал Павленко очень сердечно, — ты ведь неплохой парень. Так пойми же: нельзя тебе на такой работе. Никак невозможно! И как это они не понимают] — А по какой причине нельзя?
      — Это трудно объяснить. Я никогда не умел этого объяснить. А может, и умел, но не хотели понимать. Вот не плохой человек, а нельзя... Тут особое дело, тут какая-то химия получается...
      — Химия? — спросил Пётр не обиженно, а даже, пожалуй, сочувственно. Он и в самом деле пожалел, что вот человек по-дурному стал на принцип. Лишился большого звания, а потом и меньшего лишился и всё равно рвётся что-то своё доказать. Как любил говорить бывший начальник Петра, подполковник Лялин: «Ах, что же это такое получается, вся рота идёт не в ногу, один господин прапорщик идёт в ногу».
      — Нет, — сказал он. — Всё-таки на молочарке не плохо.
      — Мне молочарка — плохо! Мне молочарка — казнь! — сказал вдруг Павленко со страстью. — Но у меня рука с контузии не действует, и на солнце мне нельзя. Давление, будь оно проклято. Так что — клин...
     
      12
     
      ... Первого мая, во время демонстрации, Пётр уже стоял на трибуне — шатком фанерном сооружении, обтянутом новеньким кумачом. А мимо трибуны с флагами, с разными плакатами, с портретами вождей и героев шли девчонки из всех восьми бригад, и рабочие винзавода, и трактористы Ново-Гапоновской МТС, и ребятишки из школы имени Павлика Морозова и из другой школы — начальной... И Рая, глядя на трибуну, восторгалась своим Петей. Как он стоит! Как поднимает руку и чуть-чуть шевелит ладонью в знак приветствия.
      И первое собрание, где Петя председательствовал, тоже прошло исключительно хорошо. Никто даже не заметил, как он сильно волновался, одна Рая заметила. А так всё было как положено! Петя стучал карандашом по графину и говорил: «Есть, товарищи, предложение избрать президиум в составе семи человек. Возражений нет? Слово для оглашения имеет товарищ Аринушкин». И этот самый Аринушкин из мехмастерской встал со своего места и прочитал по бумажке, исписанной Петиным почерком, фамилии семи товарищей. И среди этих семи товарищей Раи уже не было, хотя раньше её всегда как Героя выбирали в президиум. Но она не обижалась: понимала, теперь Пете неудобно её включать, вроде как жену.
      Потом он сказал хорошую речь и призвал виноградарей совхоза ещё выше поднять славу своей области — этой Советской Шампани (которую он, впрочем, называл «Советской Шампанией»).
      А ещё Рае понравилось, что Петя на этом собрании сильно критиковал управляющего вторым отделением Гомызько, с которым никто никогда не хотел связываться. Со своего председательского места Пётр заявил, что грубость и самодурство товарища Гомызько не соответствует его высокому служебному положению и высокому званию коммуниста. И все зааплодировали и закричали: «Правильно!»
      А после собрания Гомызько подошёл к Петру и сказал:
      — Смотри, товарищ Усыченко! Я у тебя на свадьбе гулял, и твоя Рая была за мной как за каменной стеной. Но раз ты ко мне с прынцыпом, то и я к тебе буду с прынцыпом...
      — Дружба, товарищ Гомызько, дружбой, а служба службой, — отрезал ему в ответ Пётр.
      ...По новой своей должности Пётр стал вникать и в виноградные дела. В каждом разговоре он старался выяснить: нельзя ли что-нибудь перестроить и выполнить в более сжатые сроки.
      Если ему говорили, что нельзя, он недоверчиво качал головой и просил: «Всё-таки подумайте ещё, подсчитайте хорошенько свои резервы». Ему обещали, чего ж не обещать?
     
      13
     
      Ох, вообще-то лучше совсем не иметь братьев. Честное слово. Вслед за Павленко и у Клавки Кашлаковой случилась такая беда, просто ужасная. Её Гену забрали. Он поругался с управляющим отделением Гомызько — очень известной в совхозе сволочью, обозвал его фашистом и гадом и уехал совсем из Гапоновки.
      А оказывается, с работы самовольно уходить запрещалось. Это было тогда очень страшное преступление...
      Клавка убивалась и кричала, что жить после такого случая не хочется. Но Рая говорила, что тут просто вышла ошибка, и как только выяснится, какой хороший парень Гена и ещё фронтовик, орденоносец, — его, конечно, отпустят. Она пошла вместе с Клавкой к директору, чтоб та в горячке не ляпнула что-нибудь лишнее.
      Директор Фёдор Панфилыч очень чутко всё выслушал и сказал, что он бы всей душой... Но тут замешан Гомызько, а вы знаете, что это за фрукт. И дело уже не в этом Кашлакове Геннадии, который сам по себе, наверно, хороший человек... Но без подобных строгостей невозможно будет выполнить всё и создать изобилие. А потому — священная беспощадность к единицам, ради счастья миллионов. И ничего тут нельзя поделать, при всём желании...
      Клавка в ответ на это накричала таких слов, что если бы директор был злой человек, он мог бы засадить её до скончания века и не так, как Гену. Но он был незлой и сказал, чтоб Рая поскорей увела эту психическую и заперла её.
      Наверно, всё правильно. Но в данном случае «единицей» был Гена, и Рая считала, что невозможно к нему быть беспощадным, даже ради счастья миллионов. Она не заперла Клавку и повела её, вздрагивающую и икающую от рыданий, прямо к тёте Мане, депутату Верховного Совета.
      У тёти Мани как раз была большая стирка. Перед чистеньким, собственноручно побелённым ею до голубизны домиком стояли две деревянные лохани. И тётя Маня со своей многодетной невесткой Тосей наперегонки полоскали блузки, спидницы, мальчиковые рубашонки и мужицкие кальсоны. В здоровенном тазу, в котором раньше варили варенье сразу на всю зиму, громоздилась целая груда белья.
      — Ох, лышенько, — вздохнула тётя Маня, выслушав Раин рассказ (Клавка ничего путём сказать не могла). — Надо зараз ехать до товарища Емченки.
      Она сурово сказала Тосе, чтоб та, упаси боже, не смела, пересинить, как в прошлый раэ. А сыну Жорке, студенту, здоровенному дуролому, у которого хватает совести всё лето, все каникулы валяться в хате с книжкой, приказала выводить «Победу» (тётя Маня получила её на Сельхозвыставке тогда же, когда Рая — мотоцикл «ИЖ»).
      Они ещё заехали в контору за Петром: пусть и он похлопочет. Но Пётр объяснил, что это неудобно, тем более Геннадий гулял у него на свадьбе, и люди могут сказать: вот выпивал с ним, а теперь заступается. И это может даже испортить дело.
      Рая без особой радости подумала: вот какой Он, Петя, всё может предусмотреть. А Клавка презрительно хмыкнула. Ну да что с неё возьмёшь, тем более она так сильно расстроена.
      — Ничего, ничего, голубе! Поедешь! — властно сказала Петру тётя Маня.
      И он сразу без звука полез в машину... Товарищ Емченко, расспросив, по какому случаю такая делегация, прежде всего обрушился на Петра:
      — Ты шо это, Усыченко? Ты, часом, не из баптистов?
      — Да нет, — ответил тот, поёжившись. — Из православных християн.
      — Уж чересчур ты добрый: не виноват, не виноват. Вот с такими невиноватыми мы план на десять процентов недобрали. И сидим теперь по области на третьем месте. От заду.
      Это было просто счастье, что Клавку уговорили остаться в машине, а то бы она тут устроила...
      С тётей Маней товарищ Емченко говорил совсем иначе, чем с Петром...
      — Вы поймите, Марья Прохоровна, как это нехорошо выглядит. Вам, как государственному деятелю, надо объяснять народу смысл мероприятий, а не выгораживать нарушителей.
      Он внушительно посмотрел на старуху в коверкотвом жакете.
      — Вот тут ещё один адвокат ко мне приходил, Павленко! Тоже за вашего Кашлакова просил. Так я ему сказал прямо: лично бы вам лучше в такие дела не лезть. Из-за вашего либеральства вы сейчас находитесь не на том высоком месте, где находились, а у нас тут, на укреплении сельского хозяйства. И вам, Марья Прохоровна, как депутату это тоже надо учесть.
      — Я, голубе, таких философий не понимаю, — сварливо пробурчала она. — Хлопец хороший, кровь проливал, как же мы его дадим засудить?
      — Ничего, суд разберётся, — сказал товарищ Емченко. — Без вины у нас не засудят.
      Тётя Маня только покачала головой и вздохнула...
      — Дырабыр, — сказала она, когда садились в машину.
      — Что? — спросил расстроенный своей промашкой Пётр.
      — А ничего, — злобно сказала старуха. — Дырабыр...
     
      14
     
      ... Вечером Клавка пришла к Рае поплакаться. Тут же был и Пётр. Переживал. Сперва про себя переживал, а потом вслух попрекнул проклятых баб, втравивших его в это дурацкое и позорное для партийного работника адвокатство.
      — Ты зверь! — крикнула ему Клавка и, отпихнув Раю, державшую её за плечи, выбежала вон из дома.
      Даже непонятно, как это вышло, но Рая вдруг тоже стала орать на него, и плакать, и топать ногами:
      — Шо ж ты наговорил? Шо наговорил? Где ж твой стыд?
      Пётр печально сказал, что это с её стороны неправильные, попрёки, непродуманные. И он — если она хочет знать — два раза вместе с директором Фёдором Панфилычем ходил к Гомызьке, упрашивал как-нибудь всё замять. И Гомызько даже обозвал его оппортунистом, как Плеханова какого-нибудь.
      — Ну и что? — ответила она (уже тихо, но без малейшего сочувствия). — Я тоже таких добрых не признаю. Которые добрые, пока это за бесплатно. А когда им надо что-нибудь от себя оторвать или свой палец заместо чужой головы подставить — так их добрости уже нет...
      Тут Пётр совсем расстроился. И сказал, что она ошибается, есть его добрость, никуда она не девалась. Вот он возьмёт и напишет этому Генке самую хорошую характеристику...
      И он составил такую характеристику. Но директор не подписал. Сказал: мне нельзя, я теперь и так штрафник. Рабочком Сальников тоже не подписал. А Гену засудили. Дали ему три года. И это ещё по-божески дали, не столько, сколько могли. Говорят, повлияло письмо, которое послала судье тётя Маня — лично от себя как депутат.
     
      15
     
      Когда шёл этот суд, Раи в Гапоновке не было. Её как раз в это время повезли в Донбасс. С областной делегацией по проверке соревнования. Небольшая такая делегация — товарищ Шумаков из обкома, товарищ Емченко, один передовой крановщик из порта — старичок Юрий Фролыч, Рая. И ещё товарищ Шифман из областной газеты, вроде как сопровождающий.
      Это была дивная поездка. Они приезжали в разные города и сёла. И их повсюду прекрасно принимали и угощали за длинными столами. Просто как в кинофильмах из колхозной жизни!
      Но самое большое впечатление на Раю произвела шахта. Их привезли, в какой-то небольшой, запылённый, очень некрасивый посёлок, посреди которого высилась чёрная двугорбая гора, а возле неё железная башня с колёсами наверху. Рая поглядела на эту гору и удивилась вслух: сколько же тут угля нарыли! В то время как, скажем, в Гапоновке с углём дело обстоит очень плохо. И даже лично она, Рая, когда совеем нечем было подтопить, несколько раз воровала ведёрком уголь во дворе винзавода.
      Здоровенный кучерявый парень, передовой шахтёр Костя Сергиевский, который был назначен сопровождать делегацию, очень смеялся, когда Рая сказала про чёрную гору.
      — Не-е-ет, — сказал он. — Это не уголь. Это как раз наоборот: порода!
      И товарищ Шифман сильно обрадовался такому повороту дел. И записал в свой блокнот, что, мол, это такой край, край богатырей, умеющих отличать чёрное золото от пустой породы. (Впоследствии он вставил эти слова в свою статью.)
      Потом красивая полная женщина-инженер повела Раю в одноэтажный жёлтый домик, где гремела вода, а в шкафчиках вдоль стен висели брезентовые, тяжёлые даже на взгляд куртки и стояли огромные резиновые сапоги, измазанные глиной.
      Она велела Рае раздеться совсем и надеть солдатское белое бельё — кальсоны и рубашку с костяными пуговицами. А потом ещё телогрейку и ватные штаны. А уж в конце вот такую брезентовую куртку, только совсем новенькую, жёлтую...
      Подходящих сапог не нашлось, и инженерша выпросила у банщицы две пары портянок для гостьи, чтоб нога в сапоге не очень вихляла. Потом дала ей лампочку с тяжёлым железным туловищем и маленькой стеклянной головкой: повернёшь головку — загорается.
      Рая посмотрела на себя в зеркало: смешная важная толстуха, точно как на той проклятой картине художника Бордадына... А инженерша обняла её за плечи, покружила по комнате и пропела:
      Они прошли через большущий двор, заваленный брёвнами и какими-то железными штуками. Там ждали их мужики, тоже нарядившиеся по-шахтерски. А потом все очутились перед железной клеткой, в которой стоял здоровенный железный ящик без двух стенок. Это была клеть. Вроде как лифт в министерстве сельского хозяйства, но только без всякой красоты...
      Когда клеть после трёх звонков пошла вниз, сердце у Раи оторвалось и полетело впереди неё. Она стояла сжавшись. Почти у самого её лица бежала чёрная мокрая бугристая стена. Клеть качало, и казалось, вот сейчас она совсем оборвётся и полетит уже сама по себе и будет лететь долго-долго, до самого центра земли. Но вдруг машина замедлила ход, пол задрожал, что-то загремело, и в глаза Рае ударил очень яркий, но какой-то мокрый свет.
      — Бы-стрень-ка! — крикнул ей в самое ухо Костя Сергиевский. — А то промокнешь.
      Между клетью и залитой электрическим светом пещерой, как стеклянная ребристая дверь, стояла, вернее, падала сплошная вода. Вода гулко ударила по Раиной каске, сделанной из какого-то чемоданного материала, по брезентовым плечам, по рукам...
      — Ой, — сказала Рая, а шахтёры громко засмеялись.
      Невозможно описать, чего только не повидала Рая за три часа под землёй. Она шла по узенькому душному коридорчику, пригнув голову, заложив за спину руки, чтоб собственная тяжесть тащила вперёд, и у неё не хватало дыхания. Потом её вели по шпалам в широченном туннеле, и сильная воздушная струя толкала её в спину, заставляя чуть ли не бежать. Потом они все ползли на брюхе вверх по какой-то угольной щели, где гремело и сотрясалось что-то железное.
      А в конце этой щели работала машина. И в зыбком электрическом свете чернолицый, белозубый, весёлый, как артист, парень управлял сумасшедшей жизнью её железных клыков и пик, грызших, рубивших, долбивших угольную стену.
      — Вот как раз моя работка, — проорал Рае в ухо её новый знакомый Костя Сергиевский, передовой шахтёр. — Ничего? А?
      И потом, в итээровском зале шахтной столовой, где был устроен торжественный банкет, Рая с почтительным удивлением смотрела на полную инженершу, и на этого разбитного красавца Костю, и на всех остальных шахтёров, весело подливавших гостям водочку и подносивших закусочку.
      Хозяевам было очень лестно, что гости из курортного края, где вольный воздух и солнышко, были так поражены их шахтой. И они стали важничать и объяснять свою настоящую цену. Один пожилой дядя, в горном мундире с двумя полосками в петлицах, сказал исключительно красиво:
      — Шахтёр самый гуманный человек на свете, потому что он уходит во тьму и сырость, чтобы добыть людям свет и тепло.
      Товарищ Шифман из редакции сразу записал на бумажной салфетке эти великолепные слова. И захотел записать ещё фамилию их автора. Но не стал, так как оказалось, что тот товарищ в горном мундире — главный бухгалтер треста и лично во тьму и сырость не ходит.
      — От люди! От это люди! — громко восхищалась Рая, уже выпившая, под Костиным нажимом, две стопки перцовки.
      И товарищ Емченко был под большим впечатлением. Он выбрал себе соответствующего собеседника — секретаря горкома — и принялся выпытывать, как же всё-таки удаётся завлечь людей вот на такую работу, какие в этом смысле принимаются меры. Шахтёрам и самому секретарю горкома сильно не понравились эти расспросы. И Рая, которой спьяну было море по колено, тоже влезла в разговор и сказала, что мерами тут ничего невозможно сделать — тут нужна душа, с одной стороны, и хороший заработок — с другой. Хозяева шумно одобрили эти её слова и специально выпили за Раино здоровье и пожелали ей хорошего жениха-врубмашиниста (в том случае, ежели она ещё незамужняя). А руководитель делегации товарищ Шумаков из обкома недовольно сказал товарищу Емченко:
      — Что же вам непонятно? Это патриотизм советских людей!
      В предпоследний день Рая наконец встретилась со своей Ганной Ковердюк, ударницей свекловичных полей. И странное дело, она ей не понравилась.
      Судя по разговору, уже давно забыла та Ганна свои свекловичные поля и звено, в котором она когда-то прекрасно работала и вышла в знатные люди. Не любила Рая таких бойких баб, ловких на выгодное слово, что ни попадись повертающих на свою пользу. Пока они были в облисполкоме, она, например, при Рае выпросила своему племяшу «Победу» за наличный расчёт без очереди.
      Эта толстенная тётка в деревенской косыночке и синем богатом шевиотовом костюме, с орденом Ленина на громадной груди, всюду совалась вперёд и ещё Раю тащила. Когда они были во Дворце культуры, туда пришёл какой-то фотокорреспондент. Так эта Ганна Ковердюк вдруг ни с того ни с сего стала обнимать и целовать Раю. И не отпускала (хотя та её тихонько отпихивала) до того самого момента, когда кончилась съёмка.
      И Рая подумала, что Ленину, наверно, было бы противно узнать, что его орден носит вот такая бессовестная тётка. Она сказала своим, что не хочет соревноваться с этой Ганной Ковердюк, неинтересно ей. Но тогда товарищ Емченко и товарищ Шифман очень строго указали, что это с её стороны политическое недомыслие. Потому что её дружба с товарищем Ковердюк стала фактом всесоюзного значения. И не ей отменять.
     
      16
     
      Рая вернулась в Гапоновку почему-то злая-презлая. Правда, отчасти это можно было объяснить её беременностью — шёл уже пятый месяц. Но было тут ещё что-то.
      Она вдруг заметила, что Пётр — единственный из всех в совхозе — до осени сохранил зимнее лицо: ни капельки не загорел. И эта мелкая подробность показалась ей стыдной для Петра и обидной для неё самой как его жены.
      Но это была страшная несправедливость. Пётр на новом своём месте был, может, самый горький труженик в Гапоновке. С этой работой не доставалось ему ни сна, ни роздыху.
      Он даже вечером уходил в контору и пропадал там до двенадцати, а то и до часу — времени по сельским понятиям немыслимо позднего.
      По вечерам Рая с Анной Архиповной шили распашонки для будущего младенца и тихонько ругались между собой. Мать говорила, что поискать надо такую дурынду, как Райка, которая определённо упускает мужика. Вот она грубит ему и строит разные придирки. А между тем наступает такой срок, когда он не будет получать своей положенной утехи и вполне может куда-нибудь откачнуться. Даже, возможная вещь, он уже откачнулся. Потому что у людей таких поздних занятий не бывает.
      — Ах, мама, не говорите дурныць, — отмахивалась Рая.
      — А Клавка? Знаешь, как она теперь смотрит?
      — Что Клавка? Да она, из-за бедного Гены, даже разговаривать с Петей не хочет...
      — А в таком деле разговоров не требуется.
      — Перестаньте вы, мама. И так тошно...
      Бывало, вдруг начинала Анна Архиповна совсем с другой стороны:
      — Вот не цените вы, молодёжь, что вам дадено, разбаловала вас советска власть. Я девчонкой как-то на пасху конфеты ела, карамельки. Попадья Анфиса угощала, так до сих пор помню — чисто праздник. Или в первый раз на моторе вместо пешего хода на дальний огород проехалась. А вам не то что конфеты или там машины, а и дворец культурный, и санаторий, и муж — начальник и красавец, ну не знаю что! И все недовольны, все бога гневите.
      — При чём тут, мама, муж-начальник?
      — При том! Заместо того чтоб денно и нощно благодарить бога и партию-правительство, вы всё кривитесь, як та середа на пятницу, и цапаетесь. Чего-то вам недодано! Вынь да положь полное счастье, оно по закону прописано.
      — А вам что, мамо, нравилось несчастной быть?
      — Дело не в том, что нравилось. Ясное дело, не нравилось! Но я понимала — выпадет какая радость, хоть малая, хоть какая, — держись за неё — руками, ногами, зубами. Всякая радость — как золото с неба, удивляться ей надо...
      — Ой, мама, это я на вас удивляюсь! Какая с такими мыслями может быть жизнь?
      А однажды ночью Рая проснулась одна и вдруг сама испугалась. Она накинула платьишко и, непонятно почему плача, побежала в контору. Она бежала по чёрной поселковой улице, под собачий лай, и страшные мысли о Петровой измене прыгали в её пылающей голове.
      В комнате партбюро горел свет. За столом, положив голову на руки, спал Петро. Рая кинулась его целовать, но он отстранился. Потом поднял на неё замученные глаза и сказал:
      — Что ты, что ты... Тут нельзя...
      — Чего ж ты, Петенька, сидишь изводишься? На это он ответил, что теперь все работники руководящего состава сидят! И повыше сидят! И совсем высокие сидят до ночи. Вот третьего дня позвонили в два часа ночи в Чорницы из обкома — товарищ Дынин, третий секретарь, позвонил за справкой. А в Чорницах в парткоме — представляешь! — никого...
      — Ну и что? — спросила Рая. — Он, наверно, утречком ещё раз позвонил.
      Пётр только руками развёл от такого недопонимания. Конечно, ещё расти и расти Рае до полной политической, сознательности.
      Вообще, он давно хотел с ней поделиться как с другом своими переживаниями. Он когда шёл на новую работу, не представлял себе, какая тут ответственность и широкий размах. Буквально всё держишь на своих плечах и за всё отвечаешь головой. Вот приезжают разные товарищи и строго спрашивают, за что только хочешь — тут тебе и плохая агроагитация, и недобор плановой суммы по займу укрепления и развития, и закрывание глаз на деляческий подход директора. И всё с него, с Петра.
      Вот она там ездила и наслаждалась, а он получил выговор в учётную карточку. Вместе с директором Фёдором Панфилычем. За подготовку механизаторов.
      Это был для Петра очень большой моральный удар. Хотя товарищ Емченко прямо сказал, что считает его неплохим секретарём, а взыскание — Пётр должен понимать — имеет не личный смысл. Дело в том, что райкому строго указали. (Вообще сейчас на этот вопрос — на молодых механизаторов — вдруг обращено внимание). И нельзя не реагировать, нельзя не ударить конкретных виновников. Ведь воспитывать нужно на конкретных примерах, как положительных, так и отрицательных...
      «Политика!» — сказал товарищ Емченко и поднял указательный палец.
      И когда Пётр всё это пересказывал Рае, он тоже поднял палец и тоже сказал: «Политика!»
     
      17
     
      Конечно, по сравнению с Петровыми, её неприятности были совсем маленькие. Но всё-таки это были довольно большие неприятности. Вдруг Рая заметила на некоторых лозах, с левой стороны по косогору, какую-то болезнь. На листочках появились жирные жёлтые пятнышки, словно кто окропил их машинным маслом. И потом от этих пятнышек потянулось что-то тоненькое, прозрачное, похожее на паутину.
      Директор Фёдор Панфилыч, который, при всех своих недостатках, здорово понимал в винограде, сказал, что это мильдью — очень плохая виноградная болезнь — и надо срочно спасать что можно...
      Рая сразу позабыла про распашонки и про советы фельдшерицы Лины Соломоновны, с рассвета дотемна бродила по косогору с тяжёлым баком за спиной, опрыскивала кусты голубоватой бордосской жидкостью, проверяла, не перекинулась ли мильдью ещё куда-нибудь. Это могли бы и девчонки сделать, но Рае хотелось самой. Потом же соображениям, по каким матери стараются сами ухаживать за хворенькими ребятами и без крайности не отдают их в больницу, Пётр очень интересовался этой историей. И волновался из-за неё. Он чуть ли не каждый вечер расспрашивал Раю: какое её мнение насчёт данной болезни — отразится ли она на общих показателях совхоза, не сорвёт ли выполнение принятых соцобязательств. Он даже два раза сам приезжал на косогор, но провёл только краткие индивидуальные беседы с виноградарями. А общую, к сожалению, провести не смог, так как все были страшно заняты.
      ...Но болезнь перекинулась на весь Раин косогор, и на следующий Корытовский косогор, и на другую сторону шоссе, туда, где работали вторая и третья бригады. И тут, как назло, кончились ядохимикаты.
      Всё, что было в совхозе, уже выскребли подчистую.
      И в этот страшный момент сельхозснаб перекрестил красным карандашом заявку, срочно посланную Фёдором Панфилычем. Сказал: у нас хозяйство плановое — до самого декабря никаких поступлений не будет.
      Маслянистые пятна на листочках стали большие. С двухкопеечную монету... Ещё день, ещё два — и полная гибель...
      Вечером Рая, плача от злости и горя, прибежала к директору. Фёдор Панфилыч сидел за своим столом с мокрым полотенцем на голове. Он писал, шевеля губами, вслух диктуя себе какие-то сердитые слова.
      — Пишу в Совмин, — сказал он, вздохнув. — Тыща тонн винограда — к чёртовой матери! В райком ездил, в обком ездил... И хоть кричи, хоть вешайся!
      — Может, телеграмму? — спросила Рая. — Молнию!
      — Всё одно. Сегодня суббота, завтра выходной... Ой, беда, Рая, беда!
      Кончилось всё дело тем, что поздним вечером Фёдор Панфилыч с экспедитором Васей и двумя верными людьми погрузили на полуторку три бочонка вина. И погнали её в Запорожскую область, к одному старому товарищу экспедитора, всегда готовому выручить хороших знакомых. И всегда имеющему эту возможность...
      Словом, с ядохимикатами уладилось, с мильдью обошлось. Только с Фёдором Панфилычем не обошлось. Пришло письмо от уполномоченного Госконтроля, и товарищ Емченко приказал, чтоб по всей строгости: попался — отвечай!
      Было специальное партсобрание. И на повестке дня один вопрос: персональное дело Фёдора Панфилыча...
      Это было очень тяжёлое собрание. Пётр говорил речь насчёт суровой ответственности за поступок, граничащий с преступлением. И почему-то не мог смотреть на Фёдора Панфилыча...
      А потом, сколько он ни выкликал желающих высказаться, сколько ни просил, чтоб товарищи были поактивнее, — никто выступать не хотел. И вдруг поднялся Павленко, заведующий молочаркой, который всё ещё состоял тут на партучёте.
      — Товарищи! Мы коммунисты, и мы обязаны говорить то, что думаем, — это он сказал совсем негромко, но все услышали, мёртвая тишина была в зале, — Фёдор Панфилович совершил преступление. Но разве мы не понимаем, почему? Мы его строго осудим. Но разве нам всё равно, почему он так сделал? Ведь он пошёл на это с отчаяния, чтоб спасти виноград.
      А дальше он наговорил такого, что ещё можно, в крайнем случае, сказать в своей компании, но никак не в зале, где сидят полтораста человек. Он сказал, что настоящие преступники — те чиновнички, малые и большие, те навозные души, которые оставили район без ядохимикатов и даже, сволочи, не пошевелились, когда уже ясно было, что пожар... С них первый спрос!
      Петру пришлось сказать, что это обывательское выступление. Если так рассуждать, та тогда каждый станет преступничать! Но всё равно спасти собрание не удалось. Никто, кроме Гомызько и Петра, не поднял руку за строгий выговор. И Рая не подняла (Пётр это с горечью отметил).
      Строгача Фёдору Панфилычу вкатило прямо бюро райкома. (И то три голоса было «против».) А Павленко вызвал товарищ Емченко и предложил ему сняться с партучёта в совхозе, с которым он утратил производственную связь. А ещё товарищ Емченко сказал ему, что нехорошо с его стороны, нетактично было идти против молодого секретаря и подрывать его авторитет.
     
      18
     
      Измученная: разными предположениями, Анна Архиповна наконец-то объяснилась с зятем. Пётр отвечал печально и откровенно и как-то сразу убедил старуху. Она успокоилась и пожалела его, что вот такая досталась ему нервная работа. Она даже высказала несколько критических замечаний, которые могла бы оставить при себе, так как ни грамма не понимала в политике.
      Анна Архиповна тут же, ни к селу ни к городу, рассказала историю, как она однажды присела в церкви и как подошёл дьячок Евмен и сделал внушение, чтоб она не смела садиться во время службы. А Анна Архиповна ему на это ответила, что лучше сидеть и думать о боге, чем стоять и думать о ногах.
      — Вы, значит, и в церковь ходите? — огорчился — Пётр. — И в бога веруете?
      Она ответила, что в церковь давно уже не ходит. Потому что поп в Гапоновке молодой и халтурный. Но так в бога верует.
      Пётр сказал, что так — это ещё ничего.
     
      19
     
      Может, от работы, может, от телосложения, но носила Рая, аккуратненько: почти ничего не было заметно. У других в это время уже пузо на нос лезет, а она ничего. Даже в хоркружок не бросила ходить.
      Но лучше бы она бросила, ей-богу. Вдруг, нежданно-негаданно, такая неприятность случилась, такая беда! Они готовили к областному смотру самодеятельности две новые песни: «Одинокая гармонь» и «На просторах Родины чудесной». И когда управляющий Гомызько, отдававший лучшие силы своей души хоровому пению, разучивал последний куплет, Рая вдруг громко и неприлично рассмеялась.
      — Что ты здесь нашла такого смешного? — сердито спросил управляющий (а в данный момент дирижёр).
      — Та слова чудно составлены! «С песнями борясь и побеждая». Вроде как мы с песнями боремся...
      Несколько девочек засмеялись, а Гомызько побагровел и спросил вдруг страшным голосом и на «вы»:
      — Значит, такое ваше, мнение, товарищ Лычкинова? Интересно! Хотя вы и Герой, и разгерой, и парторгова жена, но за такую агитацию, знаете что бывает?
      И он так разволновался из-за этой вылазки, что не стал больше репетировать и распустил хор по домам, не сказав даже, когда следующее занятие.
      Рая сперва не придала этому случаю особенного значения. Она из клуба ещё пошла к главному агроному по своим делам, потом в магазин — купила полкило лярда и двести граммов конфет-подушечек. А дома её ждал позеленевший и осунувшийся Пётр, у которого не было сил даже кричать.
      — Ну всё, — сказал он еле слышно, — Кончилась ты, кончился я, и полная гибель.
      Ему уже рассказали всё, как было, и ещё передали слова Гомызько, что прямо немедля, пока секретари не ушли, он едет в райком (а если понадобится, то и к товарищу Хряковскому в РайМГБ) и что за такие вылазки головы рубят и героям и парторгам, невзирая на их лица.
      — Но я ж ничего такого не сказала! — обиделась Рая. — Пожалуйста, я им там повторю, что я сказала, — и всё...
      — Вот именно — и всё, дурнэнька моя... — сказал Пётр с такой, печалью и с такой любовью, что на сердце у неё потеплело, и она даже порадовалась, что вдруг вышел такой случай испытать его чувства. — Вот именно все. Вполне достаточно, чтоб Звезду тут оставить, а тебя повезти куда положено. И Клавкин Гена перед тобой будет просто мальчик...
      Она вспомнила Гену, всё то страшное дело, и сразу вдруг испугалась и задрожала и уже не могла унять дрожи. А он её обнимал и говорил, что поедет завтра к товарищу Емченко и будет сапоги ему целовать и что хочешь, чтоб только пощадил её. Вот! А Рая ещё когда-то попрекала Петю, будто он свой палец не подставит вместо чужой головы!
      Ночью она несколько раз просыпалась и видела, как он ходит, ходит, ходит по комнате...
      — Звезду надень, — попросил Пётр утром, когда они выходили из дому к машине. — И там лучше подожди, в приёмной.
      ...Товарищ Емченко встретил Петра сурово. Сказал, что уже всё знает и Гомызько имел с ними беседу ещё вчера вечером.
      — Но, товарищ Емченко, вы же знаете Раю! Она же глупенькая в таких вопросах — взмолился Пётр. — Она как дитё, не соображает, что говорит. Но она и трудяга! И она же имеет, ко всему, патриотизм...
      Товарищ Емченко ещё больше нахмурился, потрогал свой подбородок, рассечённый надвое глубокой ямкой, вытащил папиросу, закурил от второй или даже от третьей спички, потом сказал:
      — Считай, пока обошлось. Хорошо, он на меня попал. Я ему говорю: «Не надо пережимать, товарищ Гомызько». Он немножко сбросил тон, но ещё покобенился. Благодари бога, что он, гад, не догадался мне заявление принести. Такой опытный человек, а недобрал... Против письменного документа я бы ничего не смог сделать. И бы дал ход. Хотя твоя Рая мне вот так в районе нужна! Но теперь, считай, обошлось...
      Пётр долго и горячо благодарил товарища Емченко, который для него как отец, как лучший старший товарищ и большой пример партийной чуткости. Секретарь велел прекратить такой разговор и подал Петру руку.
      — Ладно, будем надеяться, он от меня к рыжему майору не пошёл.
      Рыжий майор был начальник райотдела МГБ Хряковский.
     
      20
     
      Так и ушёл Пётр без твёрдой уверенности, что эта страшная история кончилась. И потом, ещё много дней спустя, он среди какого-нибудь разговора вдруг задумывался и спрашивал Раю: «А Кисляков Жорка не слышал те твои слова? Что-то он сегодня слишком нахально со мной разговаривал», или: «Ты когда была в исполкоме, ничего особенного не заметила?»
      И Рая как-то изменилась. На наряде или на каком-нибудь собрании она уже не выскакивала со своим суждением, не горячилась, не лезла, как говорится, в суперечку. Прежде чем что-нибудь сказать, она теперь обязательно думала: «А может, промолчать? Опять ляпну что-нибудь...»
      Руководить политической жизнью совхоза стало Петру совсем трудно. И даже на собраниях, когда кто-нибудь говорил не то, что положено, он не мог уже хорошенько оборвать и дать должную оценку. Как-то боялся услышать: «А сам-то...»
      Но иногда Пётр брал себя в руки и поступал по всей строгости. Например, когда главный инженер винзавода, без всякого на то указания, отпустил в День Конституции всех семейных работниц по домам.
      Этот главный инженер, маленький, старенький, несчастный интеллигент в очках иностранного образца, стал что-то бормотать: мол, им всё равно нечего было делать, а тут праздник... Но Пётр пресёк. С исключительной горячностью он стал кричать, что тот виляет и, если в цехах не нашлось работы, могли бы собирать металлолом или расчищать территорию от разного хлама. И потребовал вдруг строгача, хотя бюро склонялось к тому, чтобы просто поставить на вид...
      Потом Петру было почему-то совестно. И он вспоминал заплаканные глаза старикашки и жалкое его бормотание: «Я с двадцать четвёртого года... с ленинского призыва... и никогда... ни одного пятна... И я ж людям лучше хотел...»
      ... В конце концов Пётр сделал совсем уж странную вещь: пошёл за три километра на молочарку к Павленко. Не то чтоб посоветоваться или обменяться опытом, а просто так. Потянуло, чёрт его знает почему...
      Александр Сергеевич сбросил свой белый халат, напялил на голову каракулевую ушанку, накинул на плечи синее городское пальто с каракулевым же воротником и сказал Петру:
      — Ну, пойдём погуляем. Что там у тебя ещё стряслось?
      Петру не понравился этот вопрос, и он даже пожалел, что притащился сюда, к этому чужому, уверенному в себе человеку, который никогда его не поймёт и не полюбит. Но всё-таки он заговорил и рассказывал долго, горячо и сбивчиво. И про проклятого гада Гомызько, и про Раину несерьёзность, и про собственную слабость, которая его пугала, и про собственную твёрдость, которая его печалила...
      — Да, я наслышался, — сказал Павленко скорей с досадой, чем с сочувствием. — Мне тут описывали твои дела. И я же тебя сразу предупреждал: не берись! Добра не будет!
      Тут бы Петру повернуться и уйти от такого товарища, не понимающего душевного разговора. Но почему-то он и тут не ушёл, а сказал совсем растерянно и виновато:
      — Но вы примите во внимание, какие обстоятельства сложились. Просто голова гудом гудит от моих обстоятельств...
      — Кажется, камень бы расплавился от такой горячей жалобы. А Павленко только пожал плечами и ответил:
      — Один очень стоящий человек, которого сейчас уже нет... Он однажды сказал: «Обстоятельства наши говно... Но если и ты говно — не вини обстоятельства». Вот так оно и есть. И никак не иначе...
      После этого Пётр ушёл, так и не разобравшись, обозвал его Павленко по-плохому или просто так, к слову привёл пример. Ничего конкретно ценного и годного для своей работы он из этого разговора не почерпнул...
     
      21
     
      Тёте Мане, как дважды Герою, был положен бронзовый бюст. Согласно Указу, его должны были поставить на родине награждённой, а именно в населённом пункте Гадоновке.
      Когда бюст был готов, его принимала совхозная комиссия в составе директора Фёдора Панфилыча, Раи и самой тёти Мани. Считалось, что это просто формальность, так как всё уже утвердил какой-то художественный совет. Но всё равно комиссия заседала долго. И тётя Маня всё допытывалась, почём такой памятник.
      — Не памятник, а бюст, — в пятый раз сказал ей директор. — Монумент трудовой славы.
      — Всё одно, — махнула она рукой, — Больше тыщи стоит.
      — Сто десять тысяч, — сказал он. — Но ведь плохо же сделано. Не похоже...
      Действительно, в важной бронзовой тётке (точная колхозница с плаката «Укрепляйте кормовую базу!») никак невозможно было узнать Марию Прохоровну — эту маленькую подвижную старушку, высушенную солнцем почти до невесомости.
      Но тётя Маня испугалась, что вот такие страшные деньжищи плачены, и умоляла ничего не переделывать, не вгонять казну в новые расходы. Может, это и правильно, сказала она, чтоб памятник («Бюст», — устало заметил директор)... чтоб памятник имел воспитательное значение. А то сделают, как есть: шкура до кости... Кого же можно воспитывать на таком примере?.. Не-ет, этот, который лепил, знает своё дело.
      И Рая, после своей истории с портретистом Бардадынном, не стала соваться в художественный спор, а только сказала, что бюст тёти Манин, и как она хочет, так пускай и будет...
      А через месяц состоялось открытие... На затянутой кумачом трибуне стояли разные представители. У каждого в руке было по красной дерматиновой папке с лысеющим золотом букв. Они потели в своих велюровых шляпах, переминались с ноги на ногу и ждали очереди говорить речи.
      Всё-таки это был удивительный праздник. Старые люди говорили, что и в довоенное время, и в революцию, и при царе Николае не выпадало в Гапоновке таких праздников.
      Конечно, никто не скрывает, в церкви тоже бывало иногда исключительно торжественно и красиво! Но там при всех свечах, и золотой парче, и великолепном пении чествовали бога и святых — лиц, никому в точности не известных, заслуги которых, может быть, даже были и выдуманы. А тут — и оркестр духовой музыки, и эта кумачовая трибуна, и эти представители, важные, как министры (с которыми гапоновцам, правда, не случалось ещё встречаться), и эта гордая статуя, похожая на адмиральский памятник в областном городе... всё это в честь тёти Мани, хорошо всем знакомой, стоящей в своём платочке вот тут же, поблизости...
      Её можно и за рукав потрогать, к ней можно завтра зайти попить чайку (если она против тебя ничего не имеет), её заслуги до малейшей тонкости в Гапоновке известны и отчасти принадлежат всем прочим гражданам посёлка, до последнего винзаводского бондаря...
      И представители с трибуны хотя и не так хорошо знали про тёти Манину жизнь и труды, тоже говорили прекрасные и возвышенные слова. Про то, что она своим самоотверженным трудом вписала золотые страницы, что она является инициатором и запевалой, награждена орденами, медалями, выбрана в Верховный Совет и дважды удостоена Золотой Звезды «Серп и молот».
      Жалко, правда, что все почему-то говорили про тётю Маню одними и теми же словами. Это было даже удивительно: и облисполком, и бесстрашные моряки Черноморского флота, и пионеры школы имени Павлика Морозова, и садвинтрест, и Пётр как парторг совхоза. Всё одними и теми же словами!
      Тётя Маня стояла, оттеснённая мужиками в самый угол трибуны. Она всё это слушала с удовольствием, но как-то несерьёзно, посмеиваясь, как девчонка, которую вдруг ни с того ни с сего все стали величать по имени-отчеству.
      Потом она сама говорила речь.
      Тётя Маня вдруг строго посмотрела на бронзовую однофамилицу, на представителей в шляпах, на земляков (и, в частности, на Раю) и сказала:
      — Я всегда желала, чтобы был какой-нибудь смысл в моей жизни. И я теперь своим сынам желаю того же самого. И всем присутствующим...
     
      22
     
      После тёти Маниного митинга в конторе был устроен ужин (или, как Петя выражался, банкет) для гостей и местного актива.
      Рая туда идти не хотела, стеснялась своего, уже очень заметного живота. И Пётр сказал:
      — Как хочешь, Раечка... Тем более и пить тебе вредно.
      Но только она пришла домой и прилегла на диван, прибежала посыльная из конторы: «Там кто-то приехал, вас требуют».
      Рая покорно оделась, пошла. А там такая неожиданность: Костя Сергиевский. Тот самый передовой шахтёр — кучерявый чубчик, нос лопаткой, губы как у Поля Робсона на картинке.
      Этот Костя приехал как делегат от своей области на торжество, но малость опоздал, — бюст уже открыли.
      За столом Костя, чтоб поддержать донецкую марку, выпил, наверно, десять стопок. И перед тем как опрокинуть каждую, он подмигивал Рае и говорил: «За вашего будущего... Хай растёт счастливый». Это он про ребёнка, который должен родиться.
      Потом он вдруг пожелал посмотреть Раин косогор.
      — Навестим рабочее место! — сказал он. — Сделаем ответный визит короля.
      Второй секретарь райкома товарищ Гришин вызвался отвезти их на своём «козлике», который он называл «Иван-виллисом» и лихо водил сам.
      Рая очень боялась, что после героической темнотищи, пылищи и грохота подземной лавы, после этой невероятной машины с клыками и пиками, виноградник Косте покажется ерундой, каким-нибудь парком культуры и отдыха.
      Но Костя смотрел на всё серьёзно и почему-то грустно. Хотя смотреть на сухом и раздетом зимнем винограднике было почти что нечего.
      — Всё руками? — спросил он.
      — Нет, что вы, — бодро сказала Рая. — У нас в совхозе тракторов разных сорок две штуки и машин грузовых пятьдесят шесть (ей не раз случалось выступать на темы механизации). И самолёт можем вызвать для опрыскивания...
      — Да, — сказал Костя. — Конечно.
      Он нагнулся и, поднатужившись, поднял из штабеля железобетонный столбик для подвязки лоз.
      — Пуда три? А? Сами ставите?
      — Сама, — ответила Рая. — Какая же тут может быть техника?
      — Ясно, может быть, — сказал товарищ Гришин, который до райкома работал в МТС инженером. — Весь цикл уже создан, я читал в «Технике — молодёжи».
      — А, — сказал Костя, и вдруг стало заметно, что он здорово выпил. — Вы меня, конечно, извините, товарищ секретарь, — но плохо же мы наших женщин жалеем. Мы им — вот так должники!
      Он опять посмотрел на Раю.
      — Вот у нас в шахте тоже... Разве для девчонок дело — вагонетки задом толкать или под землёй в этой пыли работать, среди матюков и опасностей, в этих телогрейках и штанах ватных. Вот она видела.
      Рая кивнула: да, да, видела... и попробовала перевести разговор на другую тему. Но не удалось.
      — Вот они, женщины, всю Россию на плечишках держали и по сей день, можно сказать, держат, хоть мы с войны пришли и тоже подставились. Ты где воевал?
      Гришин покраснел, весь пошёл багровыми пятнами:
      — Я не воевал... Я в Новосибирске, на заводе работал. Я пять заявлений подал...
      — Не в том дело, — великодушно сказал Костя. — А я вот как раз здесь воевал. И лично видел, как оно всё было пожжено, потоптано, побито всё. И вот — на тебе, городов понастроили, садов понасадили, винограду... Всё-таки мы — чудо, не народ, хоть это всё время в газетах пишут, что аж надоело. Но ведь нету же народа без людей! Понимаешь?
      — Я понимаю, — сказал Гришин. — Это у нас есть такое. Имеет место. На Самарковском клубе написали: «Человек — это звучит гордо!», на Гапоновском: «Самый ценный капитал — это человек», а стараемся вообще для народа. А вот до Иванова-Петрова не добираемся. Так бывает охота иногда остановить человека, прямо на улице, даже незнакомого, и спросить: чего ты, друг, сегодня печальный в нашей Советской стране? Что тебе не так?
      — И спрашивайте, — сказала Рая, — не стесняйтесь...
      — Спросить всегда можно, — улыбнулся тот чудной улыбкой, какой у него Рая раньше и не видела. — Ответить вот — не всегда.
      — Ничего, — сказал Костя и подмигнул Рае. — Пока ещё твой пацан вырастет — всё будет!
     
      23
     
      ... Было уже совсем тепло, когда Раю увезли в район, в родильный дом. Доктор сказал, что у неё плохие анализы и придётся до самых родов лежать в постели. А с другой стороны, лежать ей было исключительно вредно, так как у Раи, по всем медицинским прогнозам, ожидается двойня, и если чересчур раскормить, то роды будут тяжёлые.
      Пётр совершенно извёлся от всех этих дел. Он каждый час звонил в роддом, а ему сообщали про разные неприятности: и белок, и температура 37,2, и рвёт её, бедненькую. Он просто не знал, что и подумать.
      В родилке тоже всё время были разговоры: правильно лечат врачи или неправильно? И поэтому Рая очень нервничала и всё выпытывала у Петра (он взял докторов в такой оборот, что даже свиданий добился), всё расспрашивала, какое возможно вредительство...
      Но чёрная вражеская злоба миновала Петра и Раю. У них родилось двое замечательных близнецов. Мальчик и девочка. 2700 и 2300. Однако, радость эта была омрачена. Умер великий Сталин.
      В наушниках всё время играла рвущая душу печальная, музыка.
      Рая возмущалась и поражалась, как это другие бабы в родилке могут в такой момент спокойненько разговаривать про какую-то ерунду: про распределение участков (как раз в марте делят огороды), про новые расценки и про грудницу.
      Лично она больше ни о чём думать не могла, кроме как о товарище Сталине, на котором всё держалось и без которого наши могут растеряться, а поджигатели войны могут поджечь войну. Она не могла без слёз смотреть на жалкие сморщенные красные личики своих близнецов, на их вздутые пузики с перевязанными пупами, на слабенькие паучьи ножки. Ей сказали, что так и полагается: все новорождённые такие. Но всё равно она их горько жалела: вот они такие беззащитные, а товарищ Сталин уже умер, и непонятно, какая теперь будет у всех судьба.
      Петру, приходившему на свидания к окну, она сказала, что девочка пусть остаётся, как задумали, Маня, но мальчика нужно обязательно назвать Иосифом.
      Пётр почему-то нахмурился, покашлял, а потом сказал:
      — Ты, знаешь, Раечка, Иосиф — это не русское имя. Давай его как-нибудь иначе назовём... Например, Георгий. Очень красивое имя...
     
      24
     
      Рае всегда везло. И тут ей особенно повезло, что она разрешилась от бремени весной и, значит, уже к июню, к самой горячке, могла, хоть ненадолго, ходить в бригаду на косогор.
      Однажды, часов в двенадцать дня, на косогор прибежала девчонка из первого отделения и сказала, что Раю срочно вызывают в, контору. Это было как раз самое неудачное время для такого вызова. Рая только собралась посмотреть кусты «Победы» — малознакомого винограда, про который краснодарцы рассказывают какие-то чудеса...
      — Скажи им, что я сейчас не могу. Может, часиков в пять, — сказала она. — А лучше утречком, перед нарядом.
      Ещё минут сорок поработала, видит, на косогор, пыхтя, карабкается сам рабочком Сальников. Злой.
      — Тебе что, принцесса, особое приглашение требуется? Товарищ Емченко уже три раза звонил. А ну, давай в машину.
      ... Оказалось, вот какое спешное дело. В газетах напечатано про новый выдающийся почин Ганны Ковердюк. Она призвала всех вести какие-то «почасовые дневники соцсоревнования».
      — Я ещё не вполне вник, — сказал товарищ Емченко. — Но вроде это значит: каждый чае записывать свой, так сказать, личный трудовой вклад в сокровищницу пятилетки.
      — А зачем? — спросила Рая сердито, потому что терпеть не могла этих срочных вызовов посреди рабочего дня.
      — Ну, я не знаю, — осторожно ответил секретарь. — Наверно, чтоб поднимать людей. Каждый видит, что он сделал за час, и с ещё большей энергией... или, наоборот, подтягивается.
      И товарищ Емченко объяснил, что вызвал он Раю вот по такому вопросу. Надо и ей, как Герою, проявить какую-нибудь инициативу, тоже придумать какой-нибудь такой, понимаешь, почин. Он уже дал задание Ибышеву из агитпрома, чтоб подумал...
      Потом пришёл этот Ибышев — застенчивый прыщавый парень в роговых очках, с университетским ромбиком на отвороте пиджака.
      — Вот мы тут подобрали для вас... — смущаясь, сказал он. — Может быть, такой почин: «Почасовой личный план экономии». Значит, записывать, сколько подобрано виноградной осыпи, сколько отремонтировано столбиков, сколько сокращено автопростоя под погрузкой. И потом переводить это в рубли и копейки и раскладывать на часы.
      Рая посмотрела на него долгим презрительным взглядом, и этот Ибышев совсем побагровел, всё лицо стало под цвет прыщей.
      — Но это может иметь большое воспитательное значение, — пролепетал он. — И ваш почин получит резонанс...
      — Это ж не мой почин, а ваш. Вы его печатайте, вы и получайте... — Она не знала, что такое резонанс, но догадывалась. — Хай будет ещё один почин...
      — Я бы с удовольствием, — грустно сказал Ибышев. — Но я не фигура... Для такого дела нужны вы...
      Тут началось в кабинете у секретаря райкома уже чёрт знает что. Можно было подумать, что это не Рая Лычкина, видная героиня и мать двоих детей, а безответственная Клавка Кашлакова, отчаянная баба, оторвиголова, устроила свой знаменитый хай.
      Рая кричала, что не даст сделать из себя такую же балаболку, как эта Ганна Ковердюк, что столько есть добрых починов, но эти её почасовые дневники — брехня, от которой происходит один вред и позор для соревнования. И где ж их стыд, предлагать ей такую пакость?
     
      25
     
      Пётр прямо почернел, когда Рая передала ему весь этот разговор. Он сказал, что она неблагодарная. Это ж надо, таких грубостей наговорить товарищу Емченко! Который столько для неё сделал! Пётр даже не знает теперь, как он посмотрит в глаза секретарю райкома! И он предвидит ещё много неприятностей и бедствий от её безыдейного бабьего языка.
      Анна Архиповна тоже напустилась на дочку. Она сказала, что давно видит в ней невозможное самовольство... Это Пётр своей исключительной любовью разбаловал её. И может быть, даже был прав покойник, Раин отец, когда крутил ей, Анне Архиповне, хвоста, чтоб понимала своё место.
      — И какая ты мать! — кричала она Рае. — Весь день малята на мне. И покормить, и постирать, и носы вытереть, и попки подтереть. Всё я. А ты придёшь вечером со своего косогора, чтоб он огнём горел, полялькаешься с ними, потютькаешься — и спать. Что ж ты за мать, что тебе с детьми никакого мучения нету, одно удовольствие!
      — Ну пожалуйста, мама, — обиженно отвечала Рая. — Я их могу в ясли отдать. Там даже лучше...
      — Я сперва тебя в ясли отдам! — кричала Анна Архиповна и уходила, хлопнув дверью.
      Такое было у старухи убеждение, что от всего любимого и дорогого непременно надо страдать и мучиться. А иначе выходит не по правилам. (Может, из-за мужа у неё такое убеждение получилось?) А Рая страдала и мучилась только от плохого, а от хорошего получала удовольствие. Может, это и неправильно, но вот у неё так всегда было...
      И даже краснодарский сорт «Победа», этот чудный и прославленный сорт, дающий каждую виноградину величиной с маленькую сливу, скорее радовал её, чем огорчал. Хотя эти выставочные ягодки были на вкус довольно кислые и даже, пожалуй, противные. Рая несколько вечеров беседовала с директором Фёдором Панфилычем об этом странном явлении с виноградом, который в Краснодаре сладкий, а тут вот такой...
      В подобные минуты Фёдор Панфилыч был совсем не похож на себя самого, командующего в кабинете или выступающего на собраниях. Тут он сразу терял всю свою солидность, и лицо его становилось пацанячьим, и толстое пузо куда-то девалось. Он говорил захлёбываясь и почти что стихами. Вот человек любил виноград! Вот понимал его!
      Всласть наговорившись о причудах «Победы», он вдруг застенчиво и гордо сообщил Рае, что закончил книгу «О некоторых особенностях виноградарства в приморских районах». Он её неофициально посылал самому Ердыковскому (Рая не знала, кто это такой, но сообразила, что кто-то очень важный и понимающий). И вот какой пришёл ответ...
      Фёдор Панфилыч, совсем уже стесняясь, достал из кармана голубой конверт, бережно вынул из него толстую стопку листочков. Их было, наверно, двадцать или тридцать. И каждый был исписан с обеих сторон мелким-мелким почерком.
      — Вот здесь читай, — попросил он. — Видишь: »...это, по моему убеждению, готовая диссертация. Да не кандидатская, а полновесная докторская, томов премногих тяжелей. Верьте старому волку...» А дальше не читай, там уж что-то невозможное...
      Рая захотела прочитать всё письмо. Но Фёдор Панфилыч поспешно его спрятал и сказал, что сперва он даст ей рукопись, так будет интересней.
      — А диссертация, — гордо заметил он, — на что она мне, эта диссертация. Вот наш замминистра защитил — Это правильно: его снимут, он в науку пойдёт. А мне, ей-богу, только бы разобраться: за двадцать три года накопилось всякого до чёрта, как в мешке лежит, без системы...
      Рая почему-то вспомнила, как в пятьдесят втором году один корреспондент написал, что у неё есть личный план, сочинить книгу о своём передовом опыте. Никакой книги она, конечно, не сочиняла и не сочинит, но вообще-то, наверно, могла бы. Страшное дело, сколько она теперь умеет!
      Вот лето было плохое — и дожди, когда не надо, и жарынь, когда не надо, и все виноградари от Ставрополя до Судака стоном стонут... А у неё на косогоре вон какой урожай! Даже лучше, чем у тёти Мани (хотя это почти невозможная вещь)...
     
      26
     
      Действительно, собрали на косогоре по сто девять центнеров, а тёти Манины девочки в третьей бригаде только по сто пять. А в других бригадах ещё меньше. Фёдор Панфилыч сказал на собрании, что такие замечательные труженицы, как Лычкина Раиса, заслужили земной поклон от всей страны и особенно от детей, которым полезно кушать больше винограду, и от культурных женщин и мужчин, которые пьют благородное вино, а не эту проклятую водку, от которой один позор, и ослабление семьи, и падение трудовой дисциплины. Вот такую он длинную сказал речь. И даже сам позвонил в областную газету, чтоб Раю поскорее прославили как следует.
      Но Раю не прославили. Некоторые товарищи передали Петру, что в райкоме была беседа с приехавшим из области корреспондентом. И товарищ Емченко прямо ему сказал, что не рекомендует больше поднимать Лычкину. Потому что она подзазналась, самоуспокоилась и оторвалась. Он не объяснил, от чего оторвалась, но корреспондент понял и поехал в другой совхоз, в «Красный казак», поднимать какую-то Марину Соловьёву, собравшую по сто с чем-то центнеров.
      — Вот тебе пожалуйста, — почти удовлетворённо сказал Пётр. — Добунтовалась...
      Рая ему ответила, что она даже очень довольна, потому что надоело: из года в год всё хвалят одних и тех же, будто других нет. Но в глубине души она, конечно, переживала и обижалась. Ну написали бы без её имени, просто, мол, «седьмая бригада добилась рекордного урожая», но всё-таки хоть люди бы узнали.
     
      27
     
      ... То ли к весне кончился на Раю запрет, то ли где повыше о ней вспомнили, а скорее всего, просто вышла такая воля у делегатов, потому что Рая хорошо и смело выступила, однако районная конференция выбрала её на областную, а областная — на съезд партии.
      Ибышев из пропаганды, который теперь уже перестал краснеть и стесняться, составил для Раи проект выступления. Однако товарищ Емченко его завернул: в обкоме составят, не районного ума дела.
      Но никакого проекта не понадобилось. Рая прекрасно заседала на съезде и слушала удивительные речи.
      ... Когда Рая сошла с московского поезда, её встретил райкомовский шофёр Чихчирьян и сказал, что её ждёт начальство. Она хотела домой, к детям и Пете, но Чихчирьян предупредил, что это указание первого секретаря.
      В кабинете товарища Емченко сидели ещё однорукий председатель райисполкома Янчук, второй секретарь Гришин — тот симпатичный молодой парень, инженер, и Ибышев из пропаганды.
      Словом, они уже что-то слышали о выдающихся, из ряда вон выходящих событиях, которые произошли на съезде, и им не терпелось узнать, в самом ли деле там что-то такое было, а если да, то какие подробности.
      Рая рассказала что могла, а могла она не очень много. Её выслушали молча, с напряжёнными, хмурыми лицами. А когда она кончила, все принялись ходить по кабинету — один в одну сторону, другой — в другую. А потом товарищ Емченко погладил подбородок, вздохнул и сказал:
      — Ну что ж, будем перестраиваться...
      Когда Рая сказала, что ей надо домой, товарищ Емченко пообещал свою машину («За сорок минут Чихчирьян тебя добросит»), а потом добавил уже другим голосом:
      — Но смотри, чтоб никому ни слова. Ни мужу, ни размужу. А то голову оторвём, не так, как с этой песней. Ты человек незрелый, хоть тебя за Звезду и послали на съезд...
      Она подхватила свой тяжёлый чемодан и вышла, не дожидаясь, пока придёт шофёр. Чихчирьян догнал её уже на улице и спросил, чем это она так секретаря разозлила?
      — Это он меня разозлил, — ответила Рая.
     
      28
     
      Ничего скрывать не пришлось.
      Весь совхоз гудел от новостей. Люди вспоминали разные обиды и несправедливости. И громко говорили о них, обсуждали, разбирали, кто прав, кто виноват и где навредил культ личности, а где какая-нибудь личость без культа, и как жить дальше, чтоб уже по-хорошему.
      Павленко сказал, что это похоже на одну сказочку. В страшные морозы рожок замёрз, и, сколько в него ни дули, никакого звука не было; а весной, когда оттаяло, рожок вдруг сам собою заиграл и играл, играл, играл всё, что за зиму накопилось...
      Павленко был теперь весёлый. В Гапоновке говорили, что он получил какое-то письмо и в скором времени уедет в Москву на свою прежнюю работу, а возможно, на ещё большую.
      — Что ж, действительно, играет рожок, — сказал он Рае, когда прощался. — Давай, Раечка! Твоё время! «Ни бог, ни царь и не герой», как сказано в одной хорошей песне, которую мы в последнее время что-то редко пели.
      И хотя Рая считалась как герой, она была согласна. А ещё Рая ходила мириться к Клавке Кашлаковой, которая уже целых четыре года с ней не водилась. Но Клавка мириться не пожелала, — Конечно, — сказала она, — всё культ личности виноват!
      И Рая ушла от неё с полными слёз глазами и раной в сердце. Слёзы потом, ничего, высохнут, но рана эта останется навсегда.
      А Павленко через месяц действительно уехал в Москву. В Госстрой, заместителем, какого-то начальника. Это Рае рассказал уже его брат Константин. Тот самый, из-за которого Александр Сергеевич когда-то был снят из парторгов. Константин так и остался в Гапоновке бондарем на винзаводе. Он женился на одной вдове — тихой хозяйственной женщине, ругался с ней из-за разной ерунды и сильно выпивал по будням и праздникам. На свою прежнюю работу в редакцию он возвращаться не захотел. Что-то, видно, в человеке сломалось всё-таки...
     
      29
     
      С. Петром Александр Сергеевич так и не попрощался. Наверно, поэтому Петра разозлили Раины восторги. И он сказал, что такой человек, как Павленко, всё равно и большой работе не удержится. Потому что люди с таким настырным характером ни с каким начальством не поладят: ни со старым, ни с новым. Так что поживёт товарищ в Москве, выскажет какие-нибудь соображения и опять поедет укреплять. Либо МТС, либо сельское строительство на Дальнем Севере, либо что-нибудь ещё.
      И Рая на него смертельно обиделась, как будто он её лично оскорбил. Вот так по-дурному у них теперь шло: только помирятся после какой-нибудь ссоры, тут же новая. Оба от этого страдали, оба рады бы уступить, но почему-то не получалось. И самое непонятное, что ссорились они не из-за чего-нибудь такого семейного, существенного, а по отвлечённым вопросам. Как герои колхозных кинофильмов.
     
      30
     
      ... Рая всё время придиралась к Петру. Но, конечно, и сама она была не святая. У неё долго ещё щёки горели, когда она вспоминала одну историю. В которой кругом была виновата.
      Однажды вечером она пришла с косогора, а дома торжество: праздничная скатерть постелена, в вазочке навалом шоколадные конфеты «Каракум», которые и к Первомаю-то дороги. Тут же варенье трёх сортов, вино покупное с этикеткой.
      — Смотри, кто к нам приехал! — говорит Анна Архиповна высоким голосом и прямо сияет, и платье на ней кашемировое, самое лучшее. — Узнаёшь, Раечка, тётю Галю?
      За столом сидела и пила чай, из блюдечка немолодая уже, но ещё интересная женщина, полная, или, как говорят украинцы, гладкая, в дорогом бостоновом костюме серого цвета. Она осторожно поставила блюдечко на скатерть, а потом вдруг порывисто вскочила, чуть не опрокинув стул, и кинулась обнимать Раю и всю её измазала губной помадой...
      Узнать тётю Галю она никак не могла. Потому что видела её в последний раз лет двадцать назад. Но слышала про неё Рая очень много. Особенно в детстве. Эта тётя, двоюродная мамина сестра, в отличие от всех остальных, более легкомысленных членов их семьи, получила высшее образование. В московском каком-то бухгалтерском институте. А потом она работала в пищепроме на ответственной должности и вышла замуж за какого-то уж совсем главного по той же пищевой линии. Два или три раза, после того как отец их бросил, она присылала Рае и Кате платьица и штанишки, из которых выросла её дочка Эльза. И однажды она прислала куклу — негритёнка в пионерском галстуке. Это была хотя и не новая, но прекрасная и любимая кукла, из-за которой Рая и Катя вечно дрались.
      Теперь наконец настал час и Анне Архиповне показать, что и она недаром прожила свою жизнь. Вот вырастила дочку — Герой Социалистического Труда (а героев небось в сто раз меньше, чем бухгалтеров с высшим образованием). И выдала её замуж за парторга, который, может, поважнее какого-то там пищевого начальника (тем более находящегося в настоящее время на пенсии).
      — Раечка, — всё тем же необычным высоким голосом говорила Анна Архиповна, — Раечка, у тёти Гали есть к тебе большая просьба. Ты уважь, сделай всё по-родственному...
      Просьба, собственно, была пустяковая. Дело в том, что у тёти Гали с мужем имеется в городе небольшой домишко, четыре комнатки... А сейчас у них на работе есть возможность получить квартиру. Конечно, им, старым людям, уже тяжело жить в этой деревянной халупке. Но горсовет ордера не даёт, пока они не откажутся от своего домовладения. А оно записано не на них, а на дочку («Ты помнишь нашу Эльзочку?»), и они ничего сдать горсовету не могут.
      Тётя Галя у себя в учреждении уже неофициально обо всём договорилась. К ней прекрасно относятся и всё сделают. Нужна только бумажка, какое-нибудь ходатайство по общественной линии.
      — У тебя есть бланк, Раечка? — спросила тётя Галя.
      Никакого бланка Героям Социалистического Труда не положено. Это у тёти Мани, как депутата Верховного Совета, есть бланк. Тётя Маня и напишет письмо, какое требуется.
      Но тётя Маня никакого письма писать не стала. Она сразу напустилась на Раину родственницу с разными вопросами, которые Рае и в голову бы не пришли. И оказалось, что тут какое-то жульничество и липа. Рая с ужасом и восторгом смотрела на них, на влиятельное лицо и просительницу. (Если б это было на фотографии, никто бы ни за что на свете не догадался, что вот эта маленькая сухонькая старушка в застиранной кофте и старой чёрной спиднице есть влиятельное лицо, а эта важная, интересная дама — наоборот.) — Что ж ты, глаза твои бесстыжие, выгадываешь? Вот мне люди письма пишут, на приём приходят — и такое у них бывает горе, такая несправедливость. Бывает, вдова, трое детишек, комната девять метров — и то ордеров не просит, только насчёт интерната похлопотать. Чтоб им учиться. А у тебя уже всё договорено, только бумажку дай для формальности! Интересно знать, с кем это у тебя договорено? У меня хватит образования поехать в город и раскопать, кто это там такие договорщики! — так кричала на просительницу тётя Маня, а потом вдруг махнула руками и сказала:
      — Ладно, иди отсюда!
      — Как вы интересно разговариваете! — оскорбилась та. — А ещё называется депутат, слуга народа.
      — Я никому не слуга! Я ж тебе культурно сказала: иди с моей хаты! А тебе, Раечка, стыд...
      И действительно, это был стыд. Она сама не помнит, как дошла с тётей Галей до дому, как объяснилась с мамой. Хорошо, хоть гостья не стала задерживаться: сразу собрала свой чемоданчик — и к автобусу, чтоб не опоздать на четырехчасовый.
      — А и чёрт с ней, — сказала вдруг Анна Архиповна. — Вообще-то она паскудная баба. И всю жизнь из себя барыню выламывала. Такая мадам фру-фру, не подступись...
     
      31
     
      Если б была на свете справедливость, то Рая, конечно, после таких позорных промахов должна была сделаться снисходительней к Петру. Он ведь тоже всё делал от души. Но при всём желании не умела Рая к нему приладиться и всё придиралась и придиралась. Просто даже глупо и неполитично для женщины, уже не такой молодой, у которой интересный и нестарый муж, занимающий видное положение в совхозе, в этом бабьем хозяйстве, где такие кралечки ходят, полненькие, свеженькие, голорукие, тридцать восьмого и тридцать девятого года рождения...
      Вот однажды вечером в клубе винзавода было партийное собрание. Нормальное, несколько текущих вопросов: развёртывание предмайского соревнования, политучёба, приём в партию тракториста Приходько...
      И Пётр, уже пообвыкший в своём деле, вёл собрание... как положено: предоставлял слово очередным ораторам, спрашивал, какое будет мнение насчёт регламента, перебивал некоторых товарищей острыми репликами: «А план-то?», или: «Ты лучше скажи, как самосвалы — простаивают...»
      Но вдруг случилась большая беда. Когда зашёл разговор насчёт предмайского соревнования и стали намечать мероприятия, Пётр возьми и брякни: «Обрезку надо досрочно завершить, ускоренным темпом!»
      Собрание загудело. А Рая тихонько встала со своего места и ушла, ни на кого не глядя, подальше от позора.
      Ведь что такое обрезка? Тут скорость совершенно ни при чём. С марта до самого мая тянут обрезку — думают, смотрят, прикидывают. Тут требуется фантазия и хитрый расчёт. Какие глазки ослепить, какие оставить. Что на кусте нужное, а что лишнее.
      Это наука, это художество, это как песни петь! И вдруг, понимаешь: «Завершим досрочно!»
     
      32
     
      После этой истории с «досрочным завершением обрезки» Рая стала сильно приставать к Петру, чтоб он что-нибудь такое придумал и чем-нибудь занялся. Невозможно, чтоб человек не давал продукцию.
      — Я понимаю, ты гордый, тебе теперь низко пойти в бригаду, — жарко шептала она в постели, — Так выучись на кого-нибудь. Хоть три года учись, я тебя кормить буду, детишек кормить буду... Хоть пять лет учись, только сделай что-нибудь, а, Петь. Петенька...
      И не вечно же он будет парторгом! Какой он парторг, когда он ничего не знает, и даже девчонки, прямо при ней, надсмехаются. Вот Павленко в самом деле, можно сказать, давал продукцию. А ты, Петенька, не обижайся, одна видимость.
      Он не обиделся. Но сказал, что не ей судить о таких вещах. И насмешки над ним строят, потому что он добрый, а был бы злой — не очень-то посмеялись бы, наоборот...
      Тогда Рая переменила тактику и стала говорить, что у всех такое настроение, чтоб его не выбрать. И многие на него зуб имеют. Например, Шура, к которой он зря придрался за идейно невыдержанный доклад о комсомоле. И главный агроном тоже.
      — Ишь, Июда, — сказал Пётр. — Он у меня попрыгает.
      Рая совсем было отчаялась. Но вдруг у Петра произошли споры с совхозным начальством, и он сказал, что, пожалуй, ничего не поделаешь, придётся повышать свой уровень.
      Она очень обрадовалась и, пока он не передумал, подобрала подходящее учебное заведение: «Межобластная школа сельского актива». Даёт сельскохозяйственное образование. Учиться всего ничего: меньше года.
      Но он передумал. Вернулся из райкома и сказал:
      — Зря панику развела. Нельзя в таком деле баб слушать.
      — А что такое? — ужаснулась она.
      — Есть мнение оставить меня секретарём.
      Она его уговаривала, умасливала, стращала, пилила — он только усмехался.
      — Тогда геть с моей хаты! — заорала она вдруг, как тётя Маня. Уже со злости, без всякой политики (она когда сильно волновалась, переходила на украинский). — Геть!
      В конце концов он согласился. Учение — свет, неучение — тьма! Хотя там стипендия небольшая — всего шестьдесят рублей, то есть шестьсот по-старому.
      Прощаясь, оба вдруг затосковали. И она почти уже пожалела о своём решении: очень жалко было расставаться. Но виду не показала. Только целовала его жарче обычного да отказалась вечером идти в бригаду (хотя вот так было нужно!).
      Они даже устроили прощальный вечер. Теперь уже на равных — она позвала своих девочек, кто был свободен. А он, со своей стороны, «пригласил актив» (но тоже не весь, у него с некоторыми испортились отношения).
      — Давай, давай, Петро, расти, — говорил рабочком Сальников, единственный уцелевший из старого «актива». — Овладевай всей культурой человечества.
      Они пили вино — своё, молодое, холодное — и пели песни. Например, «Каким ты был, таким остался». Только одну строчку они пели неправильно. Они пели: «А я жила, жила с одним тобою», так как оно им меньше нравилось без этого «с».
      Потом Пётр спел один. Старую, ещё с войны знакомую песню, исключительно подходящую к данному случаю:
      Он пел это громким голосом и смотрел на неё со значением. Как в первый день знакомства...
     
      33
     
      Просто страх, как Рая волновалась. Она теперь не очень верила в его образованность. Она даже в отчаянии нацепила Золотую Звёздочку, чтобы в самом крайнем случае попросить и похлопотать.
      А ещё она боялась, что он нарочно провалится, поскольку не имеет желания учиться. Рая даже взяла с него честное партийное слово, что он ничего такого не сделает. И это её немного успокоило, потому что партийное слово он всегда держал свято (если только сверху не поступало каких-нибудь отменяющих распоряжений).
      Экзамены были трудные: русский, украинский, Конституция, арифметика. Но всё прошло замечательно. Петя всё, всё сдал. И Рая целых два часа гордилась, что вот он у неё какой.
      Радость немножко поутихла, когда она увидела его соперников. Это были пожилые, перепуганные дяди. Как человек, вхожий в районные «сферы», Рая знала, что есть такая мера — «направить на учёбу». Это когда уже совсем не знают, куда деть плохого работника.
      И вот они сидели, невольники просвещения, и уныло беседовали.
     
      34
     
      ... Конечно, после Петрова отъезда жизнь у Раи потекла не мёдом.
      Во-первых, сразу встал денежный вопрос. Он у них и раньше стоял. Но не до такой степени. А тут пришлось продать за неважную цену хороший мотоцикл «ИЖ» — давнюю премию Сельхозвыставки. Но это полбеды. Пришлось ещё попросить у мамы сто шестьдесят рублей, которые уже лет десять как лежали у неё на почте, на сберегательной книжке. Они предназначались на чёрный день, а если бог от этого помилует, то — на поминки.
      Мать бунтовала: посмотри, дурненька, на себя, одни глазищи остались. Это ж надо ж: мужик с тетрадочками в области прохлаждается, а ты мучаешься. Сама себе устроила! Плохо тебе жилось! Кортило тебе, понимаешь, зудело! А он выучится на твою голову и бросит тебя, дуру, потому что ты ему будешь уже неровня.
      Раз в месяц Рая ездила к нему в областной город. Это было дорого и не имело никакого смысла, но бабья тоска гнала её, заставляла считать дни до заветного воскресенья. Она почему-то ездила по воскресеньям. Хотя при сумасшедшей виноградной работе никаких выходных осенью нет и что воскресенье, что какой-нибудь другой день — всё одно.
      Городская жизнь Петру не нравилась. Он с осуждением рассказывал про женщин, которые красятся и ходят в брючках, и про ресторан «Днипро», в котором играет нехорошую, развратную музыку, как в Америке, в каком-нибудь кафешантане. В ресторане он, правда, был один раз. По случаю Дня Конституции. Неудобно было отказаться, так как все товарищи приняли такое решение. А вообще-то и без ресторанов жизнь страшно дорогая. В столовке однажды, веришь, за обед почти рубль слупили, без трёх копеек.
      Она расспрашивала его про ход учёбы. Тут он отвечал спокойно, без особого трепета, будто всю жизнь был в студентах:
      — Ничего. Имеется много ценного.
      И у неё почему-то совсем не было страху, что вот он станет сильно учёным и перерастёт её, как в одной пьесе, которую передавали по радио (она теперь от нечего делать иногда слушала радио).
      ... Но Рая не только слушала радио в свободное от работы время (а зимой свободного времени было, конечно, побольше, чем осенью, когда его вовсе не было). Она теперь много думала про свою жизнь, и про Петрову, и про разных девочек жизнь — и тех, что у неё в седьмой бригаде, и тех, что в других. Она всё чаще стала ввязываться в какие-то дурацкие истории: мирить задравшихся супругов, заступаться за обиженных «как в материальном, так и в моральном отношении», хлопотать перед начальством за разных мелких грешников, которых всегда норовили казнить наравне с крупными. Рая и к крупным грешникам имела касательство. В частности, она обличила и довела до тюрьмы своего бывшего управляющего Гомызько, который совершенно потерял стыд и брал хабара, иначе говоря, взятки с шофёров, которым нужен был «левый» виноград.
      Пётр качал головой и ахал, когда она ему рассказывала про все эти громкие дела. И кажется, осуждал её:
      — Надо иметь тактику к людям. А то ты переругаешься со всем активом, и в нужную минуту тебя никто не поддержит. И с другой стороны, подумай, как мне будет, когда я вернусь. Ведь считается муж-жена — одна сатана. Ты это учти на будущее.
      Нельзя сказать, что она учла. Она просто не могла учесть. Ей слишком хорошо, и вольно, и весело жилось этот год, который он отсутствовал. Хотя она, конечно, думала и была уверена, что жила плохо.
     
      35
     
      ... Как непохожи были теперешние собрания на прежние. Там всё было чин чином расписано: кому иметь предложение насчёт состава президиума, кому в президиуме сидеть, кого подвергнуть суровой, но справедливой критике, кому смело заострить вопрос (уже решённый где следует), а кому и остаться за штатом («В прениях выступило уже двенадцать человек, есть предложение подвести черту...»).
      А теперь почему-то было неизвестно, как всё пойдёт. Даже Фёдор Панфилыч, уж на что опытный дядя, и тот держался не очень уверенно. Он то снимал, то надевал свои огромные роговые очки, неприкаянно шарил рукой по столу. И эти робкие движения удивительно не вязались с державной его фигурой. И бояться-то ему было нечего: совершенно же не держался Фёдор Панфилыч за своё директорское кресло, напротив даже, как было всем известно, рвался на другую работу, без текучки — «чтоб только ты да виноград».
      И всё равно он волновался, Фёдор Панфилыч, и пил воду, и рассказывал про совхозные дела, почему-то напирая на разные упущения и всё время как бы оправдываясь. А слушали его довольно добродушно. Директора в общем-то любили, и не за какие-нибудь там хозяйственные таланты, которых почти что и не было у него, и не за доброту, которую он больше держал при себе, чем выказывал. Любили его, конечно, за виноград, за полную, что называется, до донышка, отдачу работе, которая была ему и женой, и детьми, и вином, и богатством, и всем на свете...
      — Надо, товарищи, признаться, что с механизацией у нас пока большие дырки... выступающие, наверно, подвергнут критике...
      Иногда докладчика перебивали разными репликами: «А в Судаке разве так?..», «А у Брынцевой?» Фёдор Панфилыч отвечал смиренно и обстоятельно. Слава богу, он много сделал докладов за годы своего директорства, но вроде бы раньше он их делал не «от себя», а от должности, что ли, или от администрации. А сейчас выходило, как от себя.
      — У вас всё? — спросил председательствующий, Лёша-агроном.
      — У меня всё, — сказал Фёдор Панфилыч.
      — Кто имеет слово? — торжественно спросил Лёша.
      — Я! — послышалось со всех сторон. Казалось, всё собрание, вся площадка под акациями, заполненная народом, все, кто сидел тут на брёвнах, на скамейках, просто на травке — все разом выдохнули это слово...
      И речи пошли на полную мощность. Клава Кашлякова кричала, что надо развалять к чёрту эту Гомызькину систему, когда виноград учитывается на глаз — двадцать кило туда — сорок кило сюда.
      Ну, Клава есть Клава. Но вот встала Катя Крысько, тихая девочка, которая даже на танцы ходить стеснялась, и начала гвоздить:
      — Почему до сих пор у нас не применяется метод Тенгиза Карасанидзе? Этот метод даёт ежемесячно экономию столько-то рублей с гектара... Он позволит высвободить...
      Рая первый раз слышала про этот самый метод, да и фамилию с одного раза, наверное, не смогла бы запомнить. Но, главное, молодец девчонка, раскопала, разобралась, расписала всё так толково. И ведь тоже «от себя», её же Емченко не вызывал в райком, как когда-то Раю, после почина Ганны Ковердюк.
      Потом на трибуну вылез какой-то хитрый малый с винзавода и стал полегоньку раскладывать совхозные порядочки, но так, что зал прямо лежал от хохота.
      — Только к приезду начальства и расцветаем. Як хтось е — так всэ е, а як нэма никого, так нэма ничого.
      А потом говорил речь Сальников — рабочком. Говорил как всегда, ничуть не хуже. Но почему-то тут вдруг не пожелали его слушать. Хотя раньше всегда терпели, и втрое длиннее речи терпели, и в пять раз.
      — Мы недостаточно, товарищи, мобилизовали себя на уделение внимания задачам быта... — говорил Сальников. — Отдельные трудящиеся женились, товарищи, и просят жилья. И я, товарищи, совершенно замучился, объясняя таким товарищам...
      — Ой-ой-ой, — сказала тётя Маня из президиума и прыснула в ладошку. — Ты ж моя сиротиночка...
      — Не сбивайте меня, пожалуйста, — попросил Сальников, когда в зале отсмеялись. — В этих задачах есть вопросы, которые мы, товарищи, можем делать, например ссуды, а есть, которые не можем...
      Тут вдруг посреди фразы все зааплодировали. И хлопали до тех пор, пока рабочком не собрал свои бумажки и не вернулся на своё место в президиум. Совсем всё-таки не ушёл. Видно, побоялся: вот так уйдёшь из-за красного сукна — и не вернёшься уже.
      Потом что-то такое говорили механики. Рая уже почти не слушала. Она в самом начале записалась выступать и теперь вдруг почувствовала испуг. Будто не было до этого двухсот или, может, тысячи разных выступлений, и речей, и приветствий. В зале сидели свои люди, гапоновские, и вроде как был уговор — всем выступать «от себя».
      И Рая говорила от себя. И сильно горячилась. И раз десять повторяла по поводу разных безобразий:
      — Куда, интересно знать, смотрит дирекция?
      Так что в конце концов в зале стали смеяться и кричать Рае:
      — Ладно... Ладно... А мы куда смотрим? Привыкли валить...
      Ни к чему-такому Рая не привыкла, чтоб валить всё на начальство, а самой ждать, когда прикажут. Но вот люди так кричали...
      Кончила она свою речь и села ни жива ни мертва. Она даже не заметила, были ли аплодисменты.
      После собрания к ней подошёл Иван Якыч Кипрякевич, тощий прилизанный дядечка в розовом пиджаке и зелёных брюках. Он церемонно пожал ей руку обеими руками и сказал:
      — То була, Раиса Грыгоровна, промова справжнього державного дияча!
      Он сказал, значит, что Рая выступила, как настоящий государственный деятель. И ещё он добавил, что в Буэнос-Айресе, в украинском клубе «Тарас Шевченко», справедливо рассказывали про советские порядки. Как выступают в Гапоновке «прости робитныки»! Как бледнеет от их речей «сам пан-товарищ дирэктор».
      Конечно, Ивану Якычу, только что приехавшему чёрт те откуда, это всё удивительно... Но нельзя сказать, что и в Гапоновке всегда так было...
      И какой Рая деятель? Вот Катька Крысько, например, научные книжки читает. Про методы... А Рая не очень-то читает... И наверно, правильно было бы ей вместе с Петей поступить в ту областную школу... Но кто бы тогда, интересно знать, кормил детей?
     
      36
     
      ...Пётр закончил ученье в июле. В синей, дерматиновой книжечке с золотыми буквами «Диплом» было написано, что ему присваивается звание «Агроном-организатор». Это, конечно, не вполне агроном, но всё-таки... И он пошёл к директору — получать соответствующую должность...
      Ещё весной Фёдор Панфилыч вырвался-таки в агрономы. Новым директором совхоза был товарищ Никифоров, ленинградец, странный человек. Он каждый день до хрипоты лаялся с Раисой по разным виноградным вопросам. Он был скареда и выжига в разных хозяйственных делах. Но однажды Рая отдала лучших своих девочек — Майорову и Крысько — во вторую бригаду, завалившуюся с обрезкой, и он вдруг поцеловал ей руку. Хотя Раина рука совершенно для этого дела не годилась — она была чёрная, с землёй, под ногтями, и шершавая, как драчовый напильник.
      — Нет. — сказал директор Петру, — Я не могу вас использовать на руководящей работе.
      Пётр всё понял. Ясно, враги его уже дали новому человеку информацию. Он сам всегда получал такую информацию, когда был руководителем. И конечно, теперь он не стал, грубить или намекать. Он просто спросил, какой у директора имеется на него конкретный компромат.
      Директор, видно, был новый человек на руководящей работе. Он даже не знал, что такое компромат. И пришлось объяснить, что это значит компрометирующий материал.
      — Нет, — сказал директор. — Нету у меня на вас конкретного компромата. Просто я не считаю возможным.
      — А-а, — сказал Пётр и, не заходя домой, чтоб не позориться перед Раей, поехал прямо в райком к товарищу Емченко.
      Они встретились дружески. А когда секретарь райкома узнал про директорову грубость, он и вовсе полюбил Петра.
      — Сейчас мы ему роги обломаем... — сумрачно пообещал он. — Удельный князь, понимаешь. Хочет сам у себя управлять...
      Пётр ждал такого знакомого, такого привычного, почти милого «емченкова хая» с этой присказкой: «Завтра ты у меня, в бога мать, партбилет положишь!...» Но, видно, что-то в районе изменилось или товарищ Емченко, Иван Федорыч, ещё не успел сблизиться с новым директором... Но говорил он спокойно, даже уважительно, будто с начальством.
      — Приветствую вас, Алексей Алексеич... Как там решили насчёт косогора?.. Добре... А нефтесбыт?.. Правильно...
      И только под самый конец он сказал:
      — Да, кстати, Алексей Алексеич, тут приехал один наш старый работник, товарищ Усыченко... Очень крепкий товарищ...
      Директор стал возражать, что, мол, наслышан... Да и какой он, извините, агроном, этот Усыченко...
      — Организатор, — сказал товарищ Емченко раздельно. — Организатор! Не надо, товарищ Никифоров, идти на поводу...
      — У кого?
      — У настроений отдельных товарищей...
      — Так ведь все говорят. И потом, нет сейчас вакансий, — сказал товарищ Никифоров.
      — Там, во втором отделении, управляющий временный, — шёпотом подсказал секретарю Пётр.
      — Хитришь перед партией, Никифоров! — вдруг осерчал товарищ Емченко. — Вакансий, понимаешь, нет... Не советую, Никифоров.
      И услышав свою внезапно раздетую фамилию — без «товарищ», без имени-отчества, — директор вдруг испугался. Не умом испугался, а, как говорится, поротой задницей (видно, уже случалось ему в жизни называться просто Никифоровым). И он сразу смялся:
      — Мы подумаем, Иван Фёдорович. Что-нибудь подберём.
      — Зачем же что-нибудь, Алексей Алексеевич? У вас же во втором отделении временный человек сидит. Давайте-ка поставим постоянного...
      Это секретарь сказал уже добродушно. Он же совсем не злой человек, товарищ Емченко, он никогда не преследовал инакомыслящих (если только они делали то, что он велел)...
     
      37
     
      Петра сделали управляющим вторым отделением, непосредственным Раиным начальником. Он прямо и честно спросил директора: может, такая семейственность нетактична? Может, супругу лучше перевести в какое-нибудь другое место, чтобы она не была при нём? Но на это директор очень грубо сказал, что «ещё неизвестно, кто при ком», и пусть себе идёт и работает, раз уж так вышло.
      Теперь Рая никак не могла упрекнуть мужа в том, что он ничего не делает. Она вставала в шесть, чтобы в семь быть на винограднике, а он поднимался в пять, потому что до всего ещё должен был побыть на наряде. Он допоздна ездил на своей таратайке из бригады в бригаду, и во всё вникал, и с народом беседовал как положено. Но почему-то продукции всё равно не давал.
      Последняя девчонка из Раиной бригады больше смыслила в винограде, в виноградных делах, чем он. Ведь сколько лет тут живёт — и ни бум-бум.
      Уж Рая крутилась, уж Рая старалась, чтоб замазать разные его промашки, как-то выгородить перед людьми. Она даже предлагала, чтоб он приходил вечерами на косогор после работы, когда девочки уйдут. И она бы ему всё объяснила и показала. Но вечерами он был занят на директорских совещаниях и по общественным делам. Так что никак оно не получалось.
      Рая раз сказала, два сказала... А потом махнула на это дело рукой. Теперь уж опасений насчёт семейственности не было. Все видели, что Рая с Петром ругается на каждом шагу, хуже, чем с Гомызько. А однажды он распорядился поставить троих подбирать осыпь. А она страшно разозлилась и как резанёт: «Это глупость. И неграмотность... Зачем же лезть, когда не понимаешь!»
      Но он, замечательной выдержки человек, в ответ голоса не повысил, только нахмурился:
      — Товарищ Лычкина, держитесь в рамках...
      И во-вторых, ты не знаешь, какое на этот счёт указание директора.
      Бабы только ахали: какой золотой мужик Райкин муж. Мой бы за такие слова прибил бы при всём народе.
      Пётр и сам по ночам жаловался: «Мягчаю я перед тобой. И через это авторитет теряю. Ты мне хоть дома всё говори, не прилюдно».
      И Рая, винилась, что в самом деле нехорошо получается, нетактично. Она, честное слово, старается как-нибудь промолчать. Но иногда просто сил нет! Это действительно ужасная беда, что он после учёбы попал не куда-нибудь, а именно в её дело, в виноградное, в котором ей никак невозможно стерпеть брехни и балаболства.
      — Ты не езди, Петя, в мою бригаду. Ты ж знаешь, я сама всё сделаю как лучше. Я ж болею вся...
      — Да я б не ездил. Но ведь как это получится с моральной точки? Вроде я даю жене льготу! Пускаю на самотёк...
     
      38
     
      Но всё-таки Пётр ещё ничего, держался молодцом... Подкосила его внезапно разразившаяся катастрофа: рухнул товарищ Емченко. Нет-нет, его не сняли за какой-нибудь упущенный кок-сагыз (да теперь почему-то и не было кок-сагыза). С ним случилась совсем уж глупая история.
      На районной конференции всё вроде было нормально. Товарищ Емченко сидел на своём обычном месте, в президиуме, между приезжим представителем — вторым секретарём обкома — и тётей Маней — депутатом и дважды Героем. И он говорил, как всегда: «Разрешите ваши аплодисменты считать за единодушное одобрение». И все вроде бы разрешали. А в конце подсчитали голоса, и вышло, что товарищ Емченко вообще не избран в райком. А следовательно, и секретарём быть не может.
      Это был гром среди ясного неба. И даже второй секретарь обкома развёл руками: он думал, что товарищ Емченко останется, и не привёз с собой никакой кандидатуры.
      Пётр страшно переживал, эту историю. Такие гиганты пали на его памяти. Но Емченко? Это выше понимания! Что ж это будет с советской властью, со страной и с ним, Петром?
      Пётр пошёл поговорить по душам к парторгу совхоза — агроному Лёше. (Хорош, конечно, парторг, которого все в глаза называли Лёшей, даже Райкины девчонки из седьмой бригады!) Но настоящего разговору не получилось.
      Пётр откровенно, как коммунист коммунисту, указал молодому товарищу на неправильность создавшейся в совхозе — а возможно, и не в одном только совхозе! — политической обстановки. Он, Пётр, сейчас часто бывает в низовых звеньях, бригадах, запросто говорит с трудящимися. И он видит, что делается. Такое, понимаешь, несут, такую, понимаешь, критику наводят. Плохие вопросы задают. Сегодня ругают директора, завтра — райком, а послезавтра что?
      — Ну ладно, напугал совсем... Ты-то сам в чём сомневаешься?
      — Я-то, конечно, никогда не сомневаюсь...
      — А почему же они будут сомневаться? Что они, дурнее тебя? И хай задают вопросы. Я считаю, плохих вопросов не сбивает, бывают плохие ответы.
      — Вы, товарищ, неопытный, не битый ещё, — сердечно ответил ему Пётр. — Вы ещё горько вспомните это своё либеральство, когда всё обратно переменится. А парторг Лёша в ответ на это, извините, послал Петра матюком, что совсем уж не пристало советскому парторгу, тем более с высшим образованием. Иди ты, говорит, к такой и такой матери...
     
      39
     
      ... Конечно, не из одних горестей состоит жизнь. Вот выдалось вдруг у Петра с Раей золотое воскресенье. Виноград на косогоре ещё не приспел, и утро было свободное. Когда Рая проснулась, что-то около восьми, Пётр сидел на сундуке в одном исподнем и выпиливал лобзиком из фанеры зайца с барабаном.
      Раю поразило никогда прежде не виданное выражение счастья на его осунувшемся, небритом лице. Пётр посапывал от наслаждения, ласкал рукой гладенькую дощечку и приговаривал: «А мы зайку так-так, а мы зайку так».
      «Господи, — подумала она. — Как жизнь чудно устроена! Может, у Пети художницкий талант, а он, бедный, вот тут с нами мается, ни себе, ни людям...»
      — Петь, Петенька, — позвала она его особенным голосом. И он бросил свой лобзик и пошёл к ней. Как дитя на материнский зов.
      А часов в двенадцать она потащила его на косогор: надо было посмотреть, как там караулит Степановна. Рая допустила эту рыхлую, болезненную тётку в сторожа исключительно из жалости. Потому что той не хватало немножко стажа для пенсии.
      Но Рая не особенно надеялась, что такая балованная женщина, вдова замдиректора винзавода, будет бегать в жару по винограднику. А ежели не бегать, то мальчишки всё к чёрту разворуют.
      И не так жалко пацанам виноградину, как обидно, что он ещё зелёный — зря оборвут и побросают.
      Действительно, по косогору, как пёстрые птички, шастали мальчишки. Рая пуганула их и сделала необходимый выговор Степановне, прятавшейся в своей прохладной халабуде.
      Но эта нахальная Степановна, привыкшая к роскошной жизни за мужниной спиной, не только не умерла от стыда, а даже попросилась у Раи на полчасика отлучиться. Потому что она забыла дома какое-то лекарство от сахарной болезни, которое ей обязательно надо принять в два часа.
      Рая сегодня была добрая и отпустила...
      Они с Петром устроились в холодке, под деревянным щитом, на котором был написан его любимый лозунг: «Больше виноматериалов Родине!» Щит был такой громадный, что от него хватило тени на двоих.
      Рая сбросила чёрную жакетку и осталась в розовом маркизетовом платьице, которое Пётр подарил ей ещё на свадьбу. С той поры она сильно пополнела, и платье сидело туго, прекрасно обтягивая всё, что у неё было. Рукава Рая давно обрезала, и полные руки её были открыты от самого плеча — белые, с розовыми цветочками прививок, а с кисти — шоколадные, будто она нарочно перчатки надела.
      Они обнялись и так просидели молча, может, полчаса, может, час. Пока не очнулись от масляного голоска Степановны:
      — Ой, ну чистые голубки! И не поверишь, что женатые!
      Они поднялись и, взявшись за руки, пошли в село. Будто пьяные. И Рая нежным голосом, словно что-нибудь любовное, прошептала ему в самое ухо:
      — Уйди из управляющих, Петенька. Умоляю тебя. Мы так хорошо с тобой станем жить.
     
      40
     
      Приезжал на три дня товарищ Емченко. Злой, но так ничего, бодрый. Он уже устроился в городе, в аппарате облисполкома, и теперь хотел забрать тёщу и кое-что из мебели.
      — Велыка хмара, та малый дощ, — сказал он Петру, пришедшему проститься. — Мне даже лучше. Отработал казённых семь часов — и вольный казак. В театр можно каждый вечер ходить, в филармонию. Никакой тебе посевной, никакой уборочной, никакой идеологической работы и атеизма среди населения. Квартира отдельная — три комнаты, сорок два метра.
      Он внимательно посмотрел на печальное лицо Петра и добавил, уже без всякой бодрости — спокойно и серьёзно:
      — А там побачим, как оно повернётся. Много на нашем веку было разных заворотов. И ещё неизвестно, как там дальше будет. Сказал слепой: побачимо...
      И сам вдруг огорчился собственной шутке. Какая-то горькая она вышла.
     
      41
     
      ... Разгорелась зимняя работа: подсадка. Есть такое правило, чтоб на гектар было четыре с половиной тысячи кустов. Если меньше — это уже не по-хозяйски. Вот как раз в зимнее время и полагается ликвидировать изреженность. Рая смотрит, где виноград пореже, выкапывает с девочками ямки (60 на 70) и подсаживает лозы.
      И тут целых два дня пришлось бригаде делать эту работу без Раи. Не могла она ходить на косогор: всё время неотлучно находилась при тёте Мане. Та сама пожелала, чтоб именно Рая была при ней.
      Сильно заболела тётя Маня. Врачи признали у неё сердечный удар и даже не велели трогать с места. Хотя по серьёзности болезни требовался самый разбольничный режим и круглосуточный уход.
      Вообще-то, при её большущей семье, было кому приглядеть за тётей Маней. Но ей была нужна именно Рая. Для разговора.
      Доктора велели тёте Мане молчать. Но она этим пренебрегала, а Рая не смела ей указывать. Старуха всё говорила, говорила, говорила, и Рая слушала и понимала, что это разговор про всю жизнь.
      — Я всегда сама кушала и государству давала, — говорила тётя Маня слабым голосом. — И когда мало кушала — всё равно давала! Потому что должен же быть смысл. Ну я, скажем, детей вырастила. Так и квочка детей растит. Ещё я, скажем, работала хорошо. Но что бы я кушала и что бы дети мои кушали, если б я не робыла хорошо? Тут опять же заслуги никакой! А у каждого человека должна быть заслуга. Должен он ширше себя быть. Должен дать больше, чем съел. Иначе — нету смысла.
      Как раз на этом месте в комнату вошла Тоська, самая любимая тёти Манина невестка, и принесла блюдечко киселя.
      — Иди, не мешай нам, — сурово сказала тётя Маня. — Иди до детей, растяпа. — И объяснила Рае: — У неё Вовчик на камень упал, вот таку гулю на головке набил.
      Она уже не смогла вернуться к прежнему торжественному разговору и стала жаловаться, что вот бросает свой дом в неопределённом состоянии. Гапоновские её сыны не очень удачные. Кто шесть классов кончил, кто восемь — и все бросили школу, и все пошли на нестоящую работу. Один бондарем, другой возчиком, третий шофёром на самосвал. И не хотят, дуроломы, учиться. Только и делов что детей делают.
      Четвёртый сын, Жорка, конечно, студент, университант, но тоже дуролом порядочный. Пишет, понимаешь, письма, денег у матери просит. Ты ж молодой, здоровый — пойди и зароби, ещё старой матери пришли на конфетки...
      Тут тётя Маня вдруг заплакала и сразу же разозлилась на себя за слабость.
      — Я в его годы уже вдова была. Я на целу семью заробляла — на него, на Гришку, на Петрика и ещё на Стёпку. И всё одна! Во мне семьдесят кило было (посмотри, Рая, вон там на комоде карточка, в тридцать девятом году снята). Даже семьдесят два кило было, а сейчас сорок пять. И скоро уже совсем ничего не будет...
      Тётя Маня опять заплакала, уже не стыдясь.
      В большой душной комнате стоял запах сухих трав и лекарства. На стене был портрет Юрия Гагарина в золотой рамке, а на другой — покойного мужа тёти Мани, которого перед финской войной зарезало поездом. Чёрный телефонный аппарат торчал боком на подоконнике, а на тумбочке, где он находился раньше, были пузырьки, пузырьки и коробочки. Рядом с дверью, как железный доктор, стоял большущий белый холодильник «Днипро». Раньше в комнате были ещё стулья и стол и деревянная штука с фикусом. Но всё почему-то вынесли. И пустое место заполнила беда...
      — Я вот какой дом построила. Хотела детям память сделать. Хай, думаю, все дети в куче живут! А хлопцы мои не хотят, и невестки не хотят. И что им надо? Живи только и радуйся. Нет, не хотят...
      Потом тётя Маня вдруг вспомнила, как она выпросила новую школу для Гапоновки, и как в Москве один болгарский виноград продают, а нашего и не видно, и как Рая в пятьдесят пятом году обставила её на шесть центнеров с гектара. Какое это было переживание!
      — У тебя, Раечка, характер спокойнее, — сказала тётя Маня. — Ты всё-таки при муже, а я, считай, двадцать четвёртый год вдовею. И я, знаешь, всё переживаю. Всё-всё переживаю! От этого и гиртония получилась! Давление! Но ты, Раечка, всё-таки тоже переживай. От непереживающих пользы нету, один пар на холоду...
      Вечером Рая побежала на минутку домой, посмотреть, как там Манечка и Миша. Но оказалось, что Петра вызвали в райисполком, а у Анны Архиповны болит поясница, так что обратно она уже не пошла.
      Утром прискакал на палочке Тоськин Вовчик — неумытый и сопливый.
      — А у меня, — говорит, — бабушка померла!
     
      42
     
      В городе, в магазине «Дiтячий свiт», Рая встретила Ивана Афанасьевича Горобца, здоровенного краснорожего дядьку. Он когда-то работал в райисполкоме и считался там самым распоследним человеком. А потом его послали на укрепление, председателем в отстающий колхоз. И он вдруг поднял этот колхоз и сделал десять раз миллионером (об этом писали в газете «Вперёд»).
      Вот теперь Рая оказалась с этим Иваном Афанасьевичем в очереди за немецкими надувными слонами.
      — Ну, как ваши дела? — спросила Рая.
      — Как сажа бела, — ответил он. — За руки хватают, не дают хозяйновать. Давай, понимаешь, мясо, давай пшеницу, овёс, ячмень яровой.
      Он шумно вздохнул и продолжал:
      — Я им говорю: «Та что ж вы, люди, делаете? На черта нам те овсы? Мы ж виноград можем! Гектар винограда — две тыщи доход, тот же гектар пшеницы, дай бог, плачевных полтораста рублей». А они отвечают: «План!» — «Так переделать надо, раз он глупый, план». — «Нет, говорят, этот вопрос мы сейчас ставить не можем. Это сейчас невозможно, когда во всесоюзном масштабе всё внимание зерновым». — «Так страна же, говорю, громадная — Сибирь, Казахстан, Дальний Восток! А мы виноград можем!» — «Нет, говорят, несвоевременно».
      Рая слушала и горько жалела, что вот нету уже тёти Мани, которая безусловно бы пробила такое дело. Она сердечно посочувствовала Ивану Афанасьевичу, потому что у неё самой тоже много вот такого накопилось, чего в райкоме не решишь.
      Эх, взял бы он и сделал доброе дело, написал бы в Москву, в ЦК или ещё куда! Но Горобец сказал, что он ничего писать не будет. Нечего ему лезть поперёд батьки в пекло, тем более что зерновые и правда в моде.
      — Тогда я напишу, — сказала Рая.
      Сказала и сама удивилась. Никогда никаких писем она не писала. Только подписывала иногда, если кто-нибудь из газеты просил. Но тут она поняла, что напишет.
      И написала...
     
      43
     
      Однажды Рая зашла в новую чебуречную, устроенную у шоссе специально для проезжающих курортников. Она хотела купить там отдельной колбасы, которую в магазин никогда не давали.
      Только она пробила чек, смотрит: за угловым столиком сидит её Пётр, сильно выпивший, а рядом с ним Гомызько. И Пётр горько жалуется этому подлюке на своё положение и на новые порядочки, от которых у честного советского человека душа горит.
      Гомызько долго в тюрьме держать не стали. Он уже месяц как вернулся в Гапоновку. За неимением ничего, лучшего, он поступил заведующим бондарным цехом на винзавод. Гомызько ходил по посёлку злой, ни с кем не здоровался и, говорят, записывал в книжечку, кто что высказывает. Он брал на карандаш разные горячие разговоры, потому что считал, что всё ещё повернётся и такие записи понадобятся кому следует.
      Раю бросило в жар от такого поганого соседства. Вон как они спелись с Петром: сидят, рассуждают, как родные братья.
      Забыв про колбасу, за которую было уже уплачено семьдесят копеек, она рванулась к их столику и грубо сказала:
      — А ну, Петя, пошли отсюда. Сейчас же вставай...
      — А-а, вот и наша прославленная... Небось ты, Петро, теперь ноги ей моешь и воду пьёшь. Ишь, раскудахталась. А на свадьбе «мама» боялась произнести. Выросла кадра. «Кадра решает всё», как говорилось при культе...
      Пётр засмеялся по-пьяному, но всё-таки встал и пошёл за Раей. У дверей она вспомнила про колбасу, но не стала возвращаться...
      В этот же вечер состоялось у Раи с Петром объяснение. И она сказала, чтоб он уходил куда хочет, потому что нет больше её сил терпеть... Что терпеть, она объяснить не могла. Словом, пусть уходит, он же теперь не пропадёт, у него диплом есть. Он мужик здоровый, найдёт себе любую другую — чего он, в самом деле, заедает её, Раину, жизнь?
      — Что ты такое говоришь? — ужасался он. — Куда ж я от тебя пойду? И от детей? И у нас же с тобой любовь. И у тебя же никого нет — я бы знал, если б кто был.
      Потом он вдруг расстроился, собрал наскоро чемоданишко и ещё вещмешок, с которым в сорок девятом году явился в Гапоновку, поцеловал детей и ушёл.
      Анна Архиповна, всё время сидевшая неподвижно с раскрытым ртом и выпученными глазами, как только, хлопнула дверь, сразу закричала, забилась, замахала руками:
      — Что ж ты, идиотка чёртова, над собой сделала? Что ты фордыбачишь, принципы строишь? Ты погляди на себя: уже ни рожи, ни задницы, двое малят на шее. А он такой мужик, любая за ним через море побежит. Бежи сейчас же за ним, проси прощения. Я тебе говорю!
      И Анна Архиповна вдруг ударила Раю ладошкой по щеке.
      — Детей сиротить хочешь. Как я, хочешь надрываться! Безмужней. Не пойдёшь — я уйду, уеду сейчас же к Катьке и малят заберу. Пропадай тут одна!
      Но Рая не пошла за Петром, и Анна Архиповна никуда не уехала. А тот под утро сам пришёл со своими вещичками.
      — Я, — говорит, — ночь на вокзале сидел. И десять просижу. Никуда мне от тебя не деться. Неужели и ты любовных чувств не понимаешь? Неужели ж ты така каменна?
     
      44
     
      Рая была не каменная. И он остался. И они стали дальше жить как муж с женой...
      Всё вроде бы получалось, как Рая хотела. И даже Пётр ушёл из управляющих. Не совсем верно сказать, что ушёл, — его освободили. Но он на этот раз не возражал и не боролся, хотя мог бы кое-куда пойти, напомнить заслуги, показать свой диплом.
      Товарищу Никифорову не хотелось обижать Раю и просто так снимать Усыченко. Он желал всё обставить поделикатнее и, вызвав Петра для решительного разговора, был с ним почти ласков.
      Зная его привычку к руководящей работе, директор, конечно, не ожидал, что тот вдруг согласится пойти на какую-нибудь обыкновенную работу. Но вот можно бы поставить Петра хозяйственником на винзавод. Вроде подходяще. А?
      И тут вдруг — представляете себе! — Пётр отказался. Наотрез!
      — Нет, — сказал он гордо. — Раз такое у некоторых мнение, что я к ответственной работе не подхожу, так я, пожалуйста, пойду за рядового, в бригаду.
      Никифоров страшно удивился и, неожиданно для себя, стал убеждать Петра не отказываться. Он даже что-то залепетал про Петров ценный опыт... Но тот сказал, что желает в бригаду, может пойти даже в бывшее своё отделение, но только не на косогор...
      Пётр шёл из конторы домой кружным путём. Обдумывал, как он сообщит Рае обо всех этих делах. С одной стороны, ему очень хотелось сказать как-нибудь по-небрежнее: «Мол, хватит, накомандовался, есть желание руками поработать, поделать малость продукцию».
      Но ещё больше хотелось ему крикнуть: «Смотри, Раечка! Я ж для тебя всего лишаюсь! Я ж для тебя на унижение иду! Чтоб только ты меня любила без оглядки. Если б не ты, поехал бы я сейчас до товарища Емченко, и он бы меня от облисполкома рекомендовал куда-нибудь, и был бы я обратно на коне (а может, на ещё большем коне, чем раньше). Но ничего мне не надо, и буду я ходить на виноград, и буду я подчиняться хоть Катьке-балаболке, только люби меня, Раечка, цени меня, Раечка, и уважай, как в прежние прекрасные времена!»
      Кажется, даже он всё это думал вслух. Потому что знакомые собаки, когда он проходил мимо соседских дворов, вдруг начинали громко и беспокойно лаять и провожали его до самых своих границ, до заборов.
      — Меня погнали, — сказал Пётр прямо с порога, чтоб больше не откладывать, не мучиться. — Буду в бригаде.
      Он потом долго казнился, что не сказал Рае всё как следует, не помянул о предложении идти в хозяйственники, которое сам же, по своей же воле отверг! В первый момент растерялся, а потом уж было бы глупо объяснять.
      — Но я прошу тебя, Петь, — сказала Рая, скорее испуганно, чем счастливо, — ты хоть теперь постарайся. Будь человеком, не считай за низкое...
      Потом она глубоко вздохнула и стала его целовать, и лохматить волосы, и повторять:
      — Ничего, ничего, всё хорошо получится... Ты же вон какой здоровый... Ты не расстраивайся.
      Но чем больше она его утешала и жалела, тем больнее ему было вспоминать первый её испуг и первые слова, вырвавшиеся из самой души. За что ему от всех такое? Разве он когда-нибудь искал своей выгоды или выкручивал, чтоб было полегче? Он же готов был сделать всё, решительно всё, что надо. Надо было перестроиться, — он, пожалуйста, перестроился. Надо было ещё что-нибудь, — он, пожалуйста, всё, что угодно, с дорогой душой. Он всегда верил! Он всегда всё исполнял и никогда ни в чём не сомневался. Почему же люди ничего хорошего не ждут от него! И Никифоров даже считает, что вообще не может быть от Петра проку! И вот Раечка только что попросила: «Будь хоть человеком!» За что это ему? За какую вину мука?
      ... Стал Пётр работать на Хиврином холме. В том же отделении, что Рая, только в другой бригаде у почтенной и справедливой старушки, тёти Гафии, которой не так зазорно было подчиняться.
      Знакомые тётки с холма каждый день докладывали Рае, как у Петра идёт работа, и заодно, по собственному почину, ещё давали разные сводки: кто там из девочек чересчур к Петру липнет, на кого он как посмотрит и кому что скажет. Но Рая запретила давать эти сводки. Сказала, что совершенно не интересуется такими вещами, потому что хоть они рядом работают, а она на косогоре, но всё равно ей видней.
      Может, насчёт взглядов и симпатий ей действительно было виднее. Но вот чего она не видела и не оценила, это страшной Петровой злости и горячности, с которыми он работал на трудном хивринском винограднике. Он работал как зверь и наполнял манерку — ящик с ручкой, как от ведра, — наверно, в два раза быстрее, чем самые проворные девчонки. Слава богу, это было во зремя уборочной, и особенной квалификации не требовалось. Только желание требовалось. А Петрова злость была вдесятеро сильнее любого самого сильного желаания.
      Вот он как работал! Правильно, как зверь, он работал! И Рая об этом, наверно, знала. Девчонки безусловно, докладывали! И на нарядах его три раза официально хвалили. Чего ей ещё надо?
      [фрагмент утерян при оцифровке ???]
      нему брал. И ему почему-то давали. Может быть потому, что он замещал сейчас рабочкома Сальникова, посланного на учёбу.
      Ехали молча, только утром была у них большая ссора. Пётр выступил на наряде и сказал, что надо после каждого рабочего дня оставаться на полчасика и проводить производственную пятиминутку. Это значит, делать разбор, что было положительного, а что отрицательного в только что закончившемся трудовом дне. Рая, против обыкновения, сдержалась и дала ему закончить речь.
      И сперва она довольно мягко возразила, что предложение это пустое и придуманное.
      Но потом, когда они остались наедине, она стала страшно кричать. И обругала его, как не положено вообще советскому человеку ругать советского человека, а не только что жене мужа.
      Они ехали по весёлой, залитой солнцем шоссейке, навстречу самосвалам, обдававшим их чудным винно-бензиновым запахом, навстречу мохнатым зелёным горам и голубоватым, под цвет неба, домикам Гапоновки. Но невесело было им вместе.
      И Пётр сказал, сердечно и грустно:
      — Я не хотел тебе прилюдно делать замечания, Рая. Я всё стерпел. Но хоть ты теперь и в Москве фигура, а всё равно ты неправа. И ты недопоняла политическую сторону этого мероприятия...
      А она ответила, не поднимая глаз, устало, тихо, без надежды достучаться до него:
      — Люди же они, Петя. Работают же они. Можешь ты понять?
      И оба замолчали. Уже до самой Гапоновки, до самого дома...
     
     
      РОМАНТИКА ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ
      ПОВЕСТЬ В ДИАЛОГАХ
     
      По моим наблюдениям, в обычной трезвой жизни монологи не встречаются почти никогда (ну разве что Робинзон окажется без Пятницы). Между тем весь наш день, включая утро, вечер, иногда и ночь, все наши общения, споры и разговоры — производственные и сугубо личные — всё сплошной диалог...
      Тем не менее право прозы на монолог неоспоримо, а диалог почему-то считается уместным только в пьесах.
      Повесть, которую мне нужно было написать, мне очень хотелось всю построить на диалогах, применить в ней всяческую условность, не препятствующую реализму, устраивать, как на сцене, разговоры героев с отсутствующими душами... Но я боялся, что это получится уже просто пьеса. А раз пьеса, то сразу же другие, таинственные для меня законы: «сценичность», «физическое действие», «режиссёр умирает в актёре» и «театр начинается с вешалки».
      Но сейчас всё-таки время великого смешения наук и искусств (иногда, к сожалению, и ремёсел). Сейчас учредились химфизика и физхимия, притом учёные утверждают, что это не одно и то же — радиоастрономия и палеозоогеография.
      Так что пусть будет повесть в диалогах. Не обессудьте, мне это действительно очень нужно.
      Автор. Представьте себе молодой городок строителей (но не в тайге, не в пустыне, не за Полярным кругом). Называется он, предположим, Светлоград. Или лучше Кузино. Если вам не случалось бывать в подобных городках, ничего страшного. Вы их всё равно легко можете себе представить, вспомнив любые десять фильмов из жизни строителей (шахтёров, монтажников). Только пусть перед вашим умственным взором пройдут не первые романтические кадры, в которых полагается сконцентрировать девяносто процентов отпущенных на фильм трудностей, а заключительные. Ну, те самые неизбежные кадры, где герой, преодолев препятствия производственного и личного характера, соединяется с любимой и гордо ведёт её (или гордо везёт вместе с нею детскую колясочку) по новым улицам своего юного города, где башенные краны обнимают небо железными руками, где молодые деревца шумят первой листвой в парке имени Будущего, где маляры докрашивают фасад новенького Дворца культуры (без колонн, ибо город заложен уже в период осуждения излишеств). Ну, словом, ясно...
      Вот в этом городе и живут люди, которых я вынужден назвать обязывающим словом «герои» или ещё более обязывающими словами «действующие лица» (действующие! лица!). Я вам хочу заранее, хотя бы в общих чертах, рассказать, кто они такие, чтобы потом не мучиться, не совать в уста каждому неуклюжие авторекомендации. А то просто жалко бывает авторов (и зрителей, само собой), когда в пьесах приходится нам выходить из положения вот таким путём.
      Ваня. Здоров, Петруха, я слышал, что ты назначен заведующим фермой в «Красный путь», смотри не подкачай, это ведь передовое хозяйство.
      Петя. Да, здесь пригодится мой прежний опыт, недаром три года на целине отбарабанил, и Тимирязевка что-нибудь да значит, мы ведь с тобой вместе кончали, на одной скамье сидели.
      Ваня. Да, вместе кончали. Огневое было время. Мы все о целине мечтали, но ты вот поехал, а я остался на кафедре...
      Так вот в этом городке Кузине живёт семья Малышевых. Алексей Алексеевич, инженер, его жена Катя, домохозяйка, и их дочь Раймонда, четырнадцати лет, естественно, школьница. А ещё с ними живёт Саша, брат Алексея Алексеевича, лет на двадцать пять его моложе. Этот Саша, монтажник и студент, человек рабочий и интеллигентный, и будет главным нашим героем.
      Ещё вы познакомитесь с Александром Сергеевичем Пашкиным. По штату он тоже монтажник, по должности руководитель самодеятельности, худрук клуба, что-то в этом роде. По профессии он никто. Лет ему двадцать пять. Человек он не рабочий и не интеллигентный. Что же касается его ровесника Виктора Галанина, инженера-механика, то он человек интеллигентный. Безусловно!
      В повести вам предстоит ещё встретиться с Яковом Павловичем Сухоруковым, начальником стройуправления, самым главным здешним начальником, человеком лет пятидесяти. Он выглядит и держится так, что, если бы вам кто-нибудь сказал про него, что он слесарь, или бухгалтер, или старший мастер, или даже начальник участка, вы бы ни за что не поверили. Почему-то сразу ясно, что он куда крупнее... Даже когда рядом с ним Пётр Петрович Суворов — важный гость и хороший человек, начальник главка (пусть чужого, не имеющего власти ни над стройкой, ни над Кузином), — Яков Павлович держится более главным.
      Необходимо ещё, прежде чем я приступлю к самому повествованию, сообщить вам, что Костя Откосов — монтажник, поэт и жених — ровесник Саши, Виктора и Пашкина (последнего, чтобы отличать, зовут не Сашей, а Шурой), что Ира — новоиспечённый доктор, что табельщица Юлька Рябобык — прелестная девушка восемнадцати лет, что Ахат Фархутдиныч Фархутдинов — председатель постройкома, а его заместитель Гиковатый — образцово-показательный рабочий. Я не смею надеяться, что вы запомните все эти фамилии и характеристики. Но всё-таки, мне кажется, хорошо, что есть эта страничка, в которую вы сможете заглянуть, если вдруг возникнет вопрос, скажем: «Гиковатый? Кто такой Гиковатый?» Посмотрите, скажете «Ага!» и станете читать дальше, если, конечно, захотите.
      В повести вам встретятся ещё и некоторые другие лица, кроме упомянутых, но с теми вы и сами разберётесь. Итак...
     
      ГЛАВА ПЕРВАЯ
     
      Я хотел бы, чтобы перед вами предстала живая картина воскресника — этакого торжества молодой энергии. Сто или двести парней и девушек с лопатами, носилками, тачками весело орудуют у свежевырытой канавы, идущей от могучего (с пятнадцатиэтажный дом) главного корпуса ГРЭС к какому-то техническому зданию пониже и понеказистее. Но это всё, считайте, где-то там, на заднем плане. А разговор — или, если угодно, диалог, — который предстоит вам услышать сейчас, он идёт в холодке у стены вот того второго здания, которое понеказистее. На стене плакат: «НА ВОСКРЕСНИК ТЫ ПРИДЁШЬ — ВКЛАД РАБОЧИЙ СВОЙ ВНЕСЁШЬ!» С той стороны, где работают бригады, из-за высоченного вала разрытой земли доносится чуть приглушённый расстоянием говор, смех, музыка (духовой оркестр играет бодрую песню, ну, предположим, «Не кочегары мы, не плотники»). Под аккомпанемент всех этих жизнеутверждающих звуков и ведут свой разговор Виктор, Костя и Пашкин, то есть даже они ещё не ведут разговора, просто сидят на бревне, блаженно вытянув ноги, покуривают... И тут подбегает Саша с лопатой в руке. И начинается диалог — первый из многих в этой повести...
      Саша (бьёт железной палочкой по лопате). А ну кончай! Кончай загорать! Уже левая догоняет!
      Костя (встаёт, делает последнюю затяжку). Жалко, бригадир... Московская, с фильтром... (Берёт лопату и гасит об неё сигарету.) Вот товарищ Галанин угостил.
      Виктор (не вставая, достал из кармана пачку сигарет, протянул Саше). Одолжайтесь, как говорил Иван Никифорович... И сядь ты, ради бога!
      Пашкин. Какой Иван Никифорович?
      Виктор. Который поссорился с Иваном Ивановичем. Тебе бы надо, Пашкин, знать Н.В. Гоголя, раз ты деятель искусства... (Саше). Да сядь же!
      Саша. Вы что, ребята, маленькие? Я же сказал, они догоняют... Ну, может, три метра осталось...
      Пашкин. Это кошмарно, как любит говорить моя мамаша... Целых три метра!
      Саша (свирепея). Ладно, ваше дело. Пошли, Костя.
      Пашкин (примирительно). Да не фырчи ты. Всё в порядке. Мероприятие уже состоялось.
      Виктор. И не на нас надо шипеть. Ты бы лучше подумал, а накой он вообще, этот воскресник?
      Саша. Это я? Тебе? Должен? Объяснить?
      Пашкин (усмехаясь). Да нет, нам объяснять не надо. Ты сам сообрази... Вон за водоочисткой, это что там такое?
      Саша. Ладно, давай короче, работать надо.
      Пашкин. Это стоит экскаватор марки «Ковровец». Трёхкубовый. Он исправен, Костя?
      Костя (недоумённо). Исправен.
      Пашкин. Ну вот, значит, на четыре часа для двух товарищей работа. А тут, видишь, в выходной пригнали сто человек. Лозунгов одних (жест в сторону плаката) на пятнадцать рублей шестьдесят копеек. Лично я выписывал... И оркестр шахтостроевский (жест в ту сторону, откуда доносится марш). Они за похороны четвертной дерут! Так что тут, считай, не меньше полсотни. Вот разъясни мне, молодому (последняя фраза обращена уже к Косте), для чего это?
      Костя (ошарашенно). Не знаю... Для трудовоспитания...
      Саша (мрачно). А на хрена оно? Знаешь, кого пускай трудовоспитывают! А мы всю неделю на главном корпусе. И по восемь часов. Когда аврал...
      Виктор. Ты догадливый! Это действительно липа! Любимое наше дерево.
      Саша. Чего ж вы молчали?!
      Пашкин. А чего кричать? Мероприятие!
      Саша (взбегает на насыпь, орёт, машет руками). Ребята! Э-ге-гей! Бросай работу!
      Пашкин. Тише, дурак! Спятил!
      Виктор (взбегает за Сашей). Давай все сюда!
      Сбегаются взволнованные ребята. Их поведение контрастируется со сладкими и фальшивыми звуками вальса «Дунайские волны», выдуваемого оркестром.
      Саша. Ребята! Воскресник липовый...Тут экскаватор, оказывается... Давай все по домам!
      Девушка с золотым зубом. Умница, Сашенька, золотко... (Целует его.) А то у меня бельё намочено стоит! (Убегает.)
      Первый парень. Давай, ребята! Живенько. А то ещё раздумает бригадир...
      Второй парень. Точно. Спасибо, Сашок, с нас пол-литра!
      Некоторые с нездоровой поспешностью топают за насыпь и очень скоро возвращаются с лопатами и куртками в руках, на полной скорости проскакивают мимо нас и исчезают. Кое-кто уходит и вовсе налегке, без лопат.
      Костя. Мишка, рогатик, а кто за тобой лопату подбирать будет?
      Третий парень. Кто затеял, тот хай и подбирает!
      Пашкин. Вот, товарищи, Малышев заварил кашу — теперь питайтесь: а) мероприятие сорвано, б) кубометры недобраны, в) вера в людях подорвана.
      Саша. Думаешь, она от брехни укрепляется? В-вера!
      Пашкин. В данный момент тебе должно быть интересно не что я думаю, а что подумают вышестоящие товарищи! Дурак! Идеалист! Г-гегель!
      Подходит робкая девушка с лопатой, за нею оркестрант — рыжий молодец с огромной трубой. За ними ещё несколько парней и девушек с лопатами.
      Виктор. Всё, музыка не требуется. Когда говорят пушки, замолкают музы.
      Оркестрант. Это ваше дело. А мы чтоб ровно три часа. И будем свои три часа исполнять — есть вы тут, нет вас тут.
      Робкая девушка. А нас не заругают, если мы уйдём?
      Пашкин (оттесняя плечом Сашу, который порывался что-то ответить). Что ты его спрашиваешь? Он что, заведующий? Комсорг? Голову имеешь — решай.
      Саша. Идите все! Мы с Костей пригоним экскаватор и всё сделаем. (Пашкину.) И ты иди!
      Пашкин. Товарищ Малышев, вы меня обижаете! Неужели я брошу товарища, заметив в нём пустяковый недостаток. Ну, недостаток серого вещества... (Постукивает пальцем по лбу.)
      Вновь звучит оркестр. Видно, музыканты решили стоять насмерть. Они играют военный марш.
      Саша. Да гони их, Витя... Чего зря дудят.
      Пашкин. А они не уйдут... Хоть ты стреляй. Так и так им надо три часа. А то постройком не заплатит...
      Из-за насыпи выходят Сухоруков и Представитель.
      Сухоруков (Пашкину). Почему не удержали людей? Почему не разъяснили им значение?
      Пашкин. Так ведь оно почти что стихийно вышло. Действительно ведь есть экскаватор...
      Сухоруков. Вы не можете знать, для какой цели предназначается машина. Громадная стройка, могут быть более важные решающие участки. Если каждый возьмётся судить по своему разумению, что будет?
      Саша. Но он же стоит! Третьи сутки стоит!...
      Пашкин (оттесняет его плечом). Як Палч, мы им говорили... Объясняли... Но ведь экскаватор, Як Палч...
      Сухоруков (уже добродушнее). Плохо, значит, объясняли. Растерялись. Ну ладно, на будущее наука...
      Виктор. А как объяснишь, что чёрное — белое?..
      Сухоруков. То есть что вы имеете в виду?
      Саша. А я считаю, это по сути знаете что? Этот воскресник.
      Пашкин отчаянно подмигивает, снова перебивает его, нарочито громко и крикливо.
      Пашкин. Мы с товарищем Малышевым решили: раз так получилось — всё сейчас сами сделаем! По-комсомольски! Выручим. На экскаваторе. За три часа всё сделаем!
      Представитель. Что ж, это правильно, товарищи. А крикунов потом обязательно обсудите в своей среде. Желаю успеха!
      Саша. Нет, подождите! (Пашкин больно бьёт его каблуком по ноге). Ой! Как же вы хотите уйти? Ведь страшная же подлость, этот спектакль! Это я кричал, чтоб все уходили. Лично я!
      Представитель. Вы кто?
      Саша. Малышев, бригадир... Александр... А то есть ещё Алексей.
      Представитель. Значит, воскресник, по-вашему, спектакль?
      Саша. А что ж он по-вашему?
      Представитель (взвинчиваясь). Интересно! Значит, воскресник, или, скажем, субботник, это спектакль? Великий почин — спектакль? Когда, понимаете, Владимир Ильич брёвна на своих плечах носил! Вручную, уважаемый товарищ! Без экскаватора! Это, по-вашему, спектакль? Так это по-вашему?
      Саша. Для дела я бы в зубах брёвна носил.
      Сухоруков (врезаясь в разговор). Нет уж, вы не юлите! Отвечайте прямо: значит, наш коммунистический воскресник, по-вашему, спектакль?
      Виктор. Яков Палч, он не так говорил!
      Сухоруков. Помолчите-ка, адвокат... Так да или нет, товарищ Малышев?
      Саша. Что да?
      Сухоруков (грустно махнув рукой). Ну, словом, всё понятно. Придётся вам за срыв воскресника, за удар в спину стройке ответить. Перед коллективом, перед товарищами своими... (Почему-то обращаясь к представителю.) Мы не посмотрим, что вы лучший турбинист! Что у вас характер такой... Невыдержанный, понимаете, вспыльчивый. Пора же сознавать: вам не пятнадцать лет.
      Саша. Я-то сознаю, а вот...
      Виктор. Мы всё сделаем за три часа. Экскаватор же стоит! Зря же?
      (Последние слова он говорит представителю.)
      Представитель. Да, Яков Павлович, вот у этих товарищей законный вопрос.
      Сухоруков. Вот и начинали бы с вопроса. С минуты на минуту экскаватор должен потребоваться в другом месте. (Со значением.) На спец-ра-боте!
      Саша (орёт). Неважно, какой у меня характер. Но экскаватор сто-ит!
      Сухоруков (вдруг разъярившись). Предупреждаю, я сейчас пришлю вахтёра. К экскаватору не подходить. (Саше). Мальчишка, понимаете, демагог!
      Поворачивается, уходит. Представитель райкома прикладывает руку к велюровой шляпе...
      Представитель. Желаю успеха, товарищи. (Уходит.)
      Пашкин. Ну чего ты сейчас вылез? Всё уже обошлось. Так нет, опять полез!
      Саша. А я не хочу, чтоб обходилось! Свинство, чтоб это обходилось! Правильные громкие слова, как подушки, перед собой носят, ты бьёшь, а оно — в подушку. Ты кричишь, а оно — в подушку! В субботу в четвёртом общежитии ребята эту Евсикову прижали, зав. столовкой. Говорят: не еда — баланда вместо щей. А она, эта морда, понимаешь, встаёт: «В-вы, что-о эт-то? Советский суп вам баланда? Советский суп баландой называть? Это знаете, чем пахнет? Такие настроения?»
      Пашкин. Но канавы всё-таки не будет. Срыв воскресника... удар в спину... стройка под угрозой... Считай, мальчик, ты погиб! (Поёт на развесёлый мотив знаменитой песни «Имел бы я златые горы»):
      Ничего, не тушуйся, отбрешемся как-нибудь. Только уж не будь дураком... Не лезь ты... Не писай против ветра...
      Саша. А пошёл ты!... (Берёт лопату, вслед за ним с комическим вздохом берёт лопату Виктор, его примеру следует Костя.)
      Пашкин. Ба-аюсь, что не я... пошёл...
     
      ГЛАВА ВТОРАЯ
     
      Кухня в квартире Малышевых. На столе швейная машинка, куски ткани, уже раскроенной. У переносного трельяжа, стоящего на буфетике, вертится Юлька. Она примеряет смётанное на живую нитку платье. Катя стоит перед ней на корточках с булавками. По кухне разболтанной походочкой слоняется Раймонда. Она в брючках, на голове — конский хвост.
      Катя. Раймонда! (Девочка и ухом не ведёт.) Раймонда! (Ноль внимания.) Райка! Я кому говорю!
      Раймонда. Я же сказала, я не буду откликаться на это стиляжное имя!
      Юлька. Да-а...
      Катя. Почему стиляжное? Раймонда Дьен! Она была борец за мир... Она легла на рельсы перед военным эшелоном...
      Раймонда. Угу, я буду каждому объяснять про рельсы...
      Катя. Важно самой знать! И вообще что-то ты стала больно рассуждающая!
      Раймонда (нахально). Пожалуйста, я буду не рассуждающая (суёт руки в карманы брючек, уходит).
      Раздаётся длинный, настойчивый, явно хозяйский звонок.
      Юлька. Ай! (Подхватывает платьишко, убегает в другую комнату, Катя отворяет дверь, входит Алексей с какими-то свёртками.)
      Алексей. Опять благодетельствуешь? Ей-богу, и так уж говорят: у Малышева жена шьёт. Частным образом!
      Катя. Так я ж девочкам. За бесплатно. Раз я умею, а в ателье столько дерут...
      Алексей (усмехаясь). Дождёшься фининспектора! Он же не поверит, что бесплатно. Таких дур больше нету.
      Катя. А ты что ж, всё за деньги делаешь?
      Алексей. Нет. Но я же государственную работу делаю, народную. А ты чёрт те что...
      Катя. А девочки кто? Не народ?
      Алексей. Ну, ладно. Каждый раз один и тот же разговор...
      Входит чинная, уже переодевшаяся в своё старое платье Юлька. Она церемонно кланяется Алексею.
      Юлька. Добрый вечер.
      Алексей. Здравствуй, Юлька. (Выходит.)
      Раймонда (появляется из комнаты). Эй, моряк, ты слишком долго плавал, я тебя успела позабыть. Мне теперь морской по нраву дьявол, е-го ха-чу лю-би-и-ить!
      Катя. Ты что за гадость поёшь?
      Юлька. Теть Кать, это не гадость. Это потрясная песенка. Из «Амфибии»: «Лади-дади-дади-дади, все на дно, лади-дуди-бади-дади, пьют вино...»
      Катя. Стой, не вертись!
      Юлька. Извините, теть Кать, правда. Я вам никто, а вы возитесь.
      Алексей. Слушай, как там у нас насчёт закуски?
      Катя (удивлённо). У нас?
      Алексей. Ну, в магазине... Сегодня будет гость.
      Катя. Господи!
      Алексей. Нет, ты знаешь кто?.. Пётр Петрович... Прораб правого берега, ныне фигура! Начальник главка, почти замминистра... Так Кать, подкупи колбаски отдельной или ладно... любительской. И столичную. Две... И шпротов, каких получше (выходит). Ну и вообще там.
      Юлька. Теть Кать, я сбегаю!
      Катя кивает ей, лезет в сумку за деньгами. Потом что-то пишет на бумажке. Юлька накидывает пальто, оставив высокую стильную шляпку на вешалке, и начинает долго и артистично охорашиваться у зеркала.
      Катя (Юльке). Возьми. Я тебе записала, что купить... Деньги не потеряй, фефёла. (Та убегает)
      Алексей. Да, чуть не забыл. Ты с Петром Петровичем давай поосторожнее, помягче. От него, кажется, Анна Григорьевна ушла. Или что-то в этом роде. Так что учти и Зою предупреди.
      Катя. Ты что, и Красюков позвал?
      Алексей. Угу...
      Катя. Обоих? И его, и 3ою?
      Алексей (отчаянно). И Фархутдинова...
      Катя (совсем испуганно). С Марусей?
      Алексей. Нет, одного... Интересно же! Товарищи по Кузнецку...
      Катя открывает настежь дверцу холодильника и извлекает из его нутра какие-тито банки и жестянки.
      Катя. Надо же! От такого человека! Чёрт знает, нашу сестру вожжами бить надо, как дед бабку бил...
      Алексей. Да, такое горе мужику...
      Выходит Раймонда в пальто и шапочке.
      Алексей. Ты куда?
      Раймонда. В школу!
      Алексей. Какая сейчас школа?
      Раймонда. А у нас тематический [утренник на ???] тему «Я люблю тебя, жизнь!»,
      Апексе й. Утренник?! Ночь скоро.
      Раймонда. Ах, па, та ничего не понимаешь. Это на самом деле вечер, но называется утренник. Мы ещё
      [часть текста утеряна при оцифровке ???]
      Вбегает Юлька в распахнутом пальто с полной авоськой.
      Юлька (нарочно не сразу замечает Костю). А, это ты...
      Костя. Да, это я... (Перестаёт жевать.)
      Саша. Да ешь ты, подумаешь...
      Костя. Мне пора (испытующе смотрит на Юльку).
      Юлька (весело). Не смеем удерживать...
      Саша. А ну закройся. (Ему.) Сядь, Костя!
      Костя поспешно одевает плащ, от волнения просовывая в рукав руку с бутербродом. Убегает, забыв попрощаться.
      Саша (Юльке). Тебе интересно узнать, что я про тебя думаю?
      Юлька (кокетливо). Интересно.
      Саша. Я думаю, что ты змея.
      Юлька (вдруг жалобно). А какое тебе дело до него? Он мне совершенно безразличен, твой лагерник прекрасный.
      Саша. Лагерник? Он за кусок мяса сидел пацанчиком. Он мясо украл, чтобы жить. Потому что у него отца не было, а мать пила. Он по базару с голоду шнырял. А тебя в пятьдесят третьем году твоя мамочка ставила на табуретку. И ты стояла с бантиками. И декламировала стишки для гостей. (Пищит омерзительным «детским» голоском.) «Я маленькая девочка, играю и пою...» Эх...
      Катя. Правда, Юлька, ты бессердечная. Видишь, что с парнем делается. И золото же парень...
      Юлька. Лучше я уйду. Хватит мне лекций от мамочки...
      Саша. Иди, иди... Давай отсюда...
      Юлька (как будто тоном приказа, но с мольбой). Извинись!
      Саша. Извиняюсь.
      Юлька хватает с вешалки пальто и шапку, убегает.
      Катя. Что ж ты с нею так? Как с девчонкой. Она ведь уже барышня...
      Саша. Барышня. Такая со всеми прелестная, ресницами своими хлопает, мяу-мяу... А видит, что над Костькой власть заимела, так сразу зверь, змея!
      Алексей. Господи! Женщина же. Галанин вчера хорошо сострил: всё жёны, говорит, — как наша лёгкая промышленность. На выставку или там на экспорт — прелесть что такое. А для внутреннего потребления... В халатах ходят. Бр-р...
      Катя (спокойно). Пожалуйста, на тебе халат, и готовь сам. Всё, что надо для своих гостей. (Уходит в другую комнату, через мгновение высовывается её голая рука с халатом.) На!
      Алексей. Да не про тебя... Я вообще... Что сегодня все такие нервные. И этот тоже...
      Саша. Я? Нервный? Я совершенно спокоен. Вот смотри!
      Берёт со стола чашку, ставит её на палец и начинает с жонглёрскими ужимками вертеть её.
      Алексей. Брось, дурень!
      Чашка падает и со звоном раскалывается на куски.
      Алексей. Тьфу, вторая... Девятнадцать лет стоял сервиз... Пять великих строек пережил... нет, шесть — эта уже седьмая.
      Саша. Ну и чёрт с ним!
      Алексей. Ну, чёрт с ним! А воскресник? С ним-то не чёрт. Смотри, братик... (стучит пальцем по столу) зазнался... Со своей турбиной, с успехами этими. Смотри... Бога за бороду дерёшь!
     
      ГЛАВА ТРЕТЬЯ
     
      Столовая в той же квартире, за пиршественным столом — московский гость Суворов, Алексей, Катя, Саша, Фархутдинов и Красюк с женой Зоей. Они уже, как видно, давно пируют. И теперь настал час хорового пения. Поют нестройно, вдохновенно и чересчур громко. Все (кроме Саши):
      Саша, чуть усмехаясь, смотрит на их внезапно помолодевшие, возбуждённые лица. А те поют ещё громче и энергичнее, а Фархутдинов даже вскочил и дирижирует.
      Алексей (Саше). Вот какие, брат, песни были! Теперь почему-то не поют эту. И по радио тоже...
      Саша. Нет. Я вот сейчас первый раз услышал. Очень какая-то трогательная, наивная. Это самое «с песней алой». Почему с алой?
      Зоя заливисто смеётся.
      Катя (с горечью). Вот вам, пожалуйста: наивная. У них теперь ненаивные в моде. (Передразнивает.) «Эй, моряк, ты слишком долго плавал, я уже успела облысеть».
      Зоя заливисто смеётся.
      Суворов. Ну-ну, ладно. Всё не то, всё не так. И новые есть, не хуже наших. И тогда вполне хватало всяких дурацких. Ну, пожалуйста, вот эта... Помните, ребята? Её Вадим Козин пел. (Поёт нарочно отвратительным голосом.) «Вдыхая розы аромат, тенистый вспоминаю сад и слово нежное люблю, что вы шепнули мне тогда».
      Фархутдинов (нежно). Та-ра-ра-ра-ра.
      Все. «Моя любовь не струйка дыма, что тает вдруг в сиянье дня, но вы прошли с улыбкой мимо и не заметили меня...»
      Суворов. Страшная глупость (смеётся). А эту? Помнишь, Ахат Фархутдиныч? «Скажи, скажи, дитя...»
      Алексей. Господи! (Вместе с ним подхватывают несколько голосов.) «Лю-юбишь ли ты меня, ах как много горестей приносят фокстроты для тебя».
      Фархутдинов (издаёт губами тарелочный звук). Чь-шь!
      Все (мощно). «Скажи, скажи, дитя...»
      Красюк (хватает Алексея за руку, орёт, умоляет). Подождите, подождите, ребята! Давайте лучше, которую все знают. Давайте вот эту. «Саша, ты помнишь наши встречи...»
      Все (упоённо).
      Поют всё громче и быстрее, стучат от избытка чувств ладонями по столу.
      (Звонок.)
      Катя. Тише вы. Звонок...
      Алексей идёт отворять. Мужские голоса в прихожей: «Прошу, прошу... может, не вовремя... пожалуйста...»
      Красюк (подмигивает Кате). Внеплановый гость.
      Зоя заливисто смеётся. Входит с двумя бутылками шампанского Сухоруков. За ним — Ира и Алексей.
      Сухоруков (кланяется Кате). Извините за вторжение... Незваный гость....
      Алексей (закашлялся). Гхм-кхм...
      Сухоруков (заметив Фархутдинова). Хуже американца. Здравствуй, Ахат Фархутдиныч. Приветствую вас, Пётр Петрович. Я весь свой аппарат на дыбы поставил, но узнал-таки, где ты окопался. Хоть чужое начальство, но начальство. Позвольте вас приветствовать на вверенной мне территории.
      Суворов. Здоров, здоров. Красивый ты стал, невозможно (обнимаются).
      Сухоруков. Здравствуйте, Зоя Васильевна. (Зоя заливисто смеётся.) Здоров (это Красюку). Здравствуй, лучший турбинист (это уже Саше).
      Саша. Мы уже сегодня здоровались.
      Сухоруков. Ну, тогда здравствуй, борец за правду! И не смотри на меня так страшно. Дырку прожжёшь... Ох, да, извините. Позвольте вам представить мою племянницу. Волчкова Ирина — тебя теперь, наверно, по отчеству надо? — Ирина Ивановна. Свежеиспечённый доктор, прошу любить и жаловать.
      Катя. Садитесь, пожалуйста, вот сюда. И вы, Ирочка, к Саше.
      Красюк (скучным голосом). Что-то руки стали зябнуть... (Весело хмыкает.) Не пора ли нам дерябнуть? Ваше здоровье, Пётр Петрович.
      Все пьют, затем энергично закусывают.
      Катя. Саша, ты что? Поухаживай за Ирочкой. (Передаёт ему тарелку и рюмку.)
      Саша молча суёт Ире под нос прибор, потом, не глядя, накладывает на её тарелку что-то мясное, что-то рыбное и салат. Ира насмешливо наблюдает за ним. Прочие гости заняты своими делами, едят, разговаривают вполголоса.
      Ира. Даже если наши семейства называются Монтекки и Капулетти, то друг на друга нам с вами сердиться пока не с чего. Налейте мне вина...
      Саша (мрачно). Семейство ни при чём. Я с ним враждую!
      Зоя. Кто, кто?
      Саша. Я.
      Сухоруков. Со мной?
      Зоя смеётся.
      Красюк. Есть обычай дорогой, надо выпить по другой. Здоровье Яков Палыча!
      Сухоруков. Давай лучше старайся, Красюк. «Нашего дорогого и любимого Якова Палыча Сухорукова, под руководством которого мы все... от победы к победе». Стелись, давай, травкой... Но всё равно не дам я тебе компрессор... (Смеётся.)
      Красюк. Пожалуйста. Я тебя могу даже оплотом мира назвать или как хочешь... только дай.
      Катя. Мужчины, бросьте вы о делах!
      Сухоруков. Не можем мы, Катюша Ивановна, бросить о делах. Вся наша жизнь в этих самых делах. А выгонят на пенсию или, может, просто в шею — за грехи... И уже мы никто. Без дела и бог никто...
      Суворов. Почему это мы будем никто? Мы не будем, не-ет! Всё-таки мы до черта кругом всякого понастроили. И оно стоит, крутится, вообще действует... Значит, извините, мы уже не никто! (С подъёмом.) И выгонят — не никто, и помрём — всё равно не никто! (Берёт рюмку и вдруг добавляет грустно.) Но это, конечно, теоретически... А практически: дай боже, чтоб дольше.
      Алексей. Дай боже! (Чокается с ним, все чокаются.) Красюк. Говорят, ВСНХ пробивает проект... Чтоб сто процентов платить пенсионерам... которые работают (захватывает вилкой грибок) на решающих участках. Вы, Пётр Петрович, не слышали случайно?
      Суворов. Случайно слышал... Можно мне тост?.. Я хочу, товарищи, перед лицом грядущего собеса выпить за романтику. Чёрт те что с нами было — и Днепрострой и тридцать седьмой год, и война туда, и война обратно (делает жест, обозначающий: сперва назад, потом вперёд), и восстановление, и постановления... И на грудь, и по шее... Но жизнь же! Романтика. Хоть мы этого слова тогда не знали. Но она же была, романтика! Всю дорогу была. С самого же начала, с самого, этого, торжественного обещания. Как там оно? «Я, юный пионер СССР, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю, что буду чётко и неуклонно...»
      Катя. Точно и неуклонно! (Гости спорят.)
      Суворов. Чётко, старуха! Чётко...
      Катя. Точно! Честное слово, точно!
      Суворов. Чётко!
      Катя. Райка! (Из соседней комнаты появляется Раймонда в пижаме.) Рай, какие в торжественном обещании слова? Ну, когда в пионеры принимают! Там «чётко» или «точно»?
      Раймонда. Не помню! Это ещё когда было. В пятом классе!
      Катя (возмущённо). Вот вам, пожалуйста...
      Саша. А что «пожалуйста»? Что «пожалуйста»? Ну, некоторые меньше любят слова? Но разве они от этого хуже? Оттого, что не клянутся, а просто делают то же, что и вы?
      Ира. Товарищи, по-моему, это вообще ерунда, — все люди разные.
      Суворов. (Смеётся). Видит бог, правда! Дурацкий разговор. «Десять лет разницы пустяки», — как сказал Эдуард Багрицкий. Вот вы любите Багрицкого?
      Саша. Лично я Багрицкого люблю. Ну и что?
      Суворов. Ничего. Твоё здоровье. Будем молодые. (Поклон в сторону Саши.) И вы тоже, пожалуйста!
      Сухоруков. (тянется с бокалом к Саше). Мир и дружба! Фриден унд фройндшафт! Будь здоров, бунтовщик!
      Саша. Я — здоров!
      Ира (смеясь, чокается с Сухоруковым). Фриден, дядя Яша. Будь здоров!
      (Саше.) Мир и дружба!
      Все, хохоча, начинают в такт хлопать в ладоши, как на фестивалях.
      Все. Мир и дру-жба, мир и дружба!
      Саша (вдруг вызывающе орёт песню). По ночному городу иде-е-ет ти-ши-на! (Выходит.)
      Все за столом озадаченно замолкают.
      Красюк. Набрался! Пить не умеют, бес-по-койные сердца.
      Все (вдруг подхватывают песню).
      Стена коридора, в ней широкая дверь, открытая в ту самую комнату. Из комнаты доносятся звуки старого танго «Дождь идёт». Там уже танцуют. В коридоре на сундуке сидит Саша и читает книжку. В дверях появляется Сухоруков, за ним Алексей.
      Алексей. Вторая дверь направо...
      Сухоруков. Спасибо. Я просто покурить. (Подсаживается к Саше.) Ну, всё дуешься, борец за правду... Давай мириться. Я ведь на тебя по должности рычал... Я сам когда-то был такой. Фр-фр... И голубоглазый.
      Саша. А потребовалось — переменили цвет?
      Сухоруков. У-у. Ишь ты как... Да, брат, потребовалось — и переменил! Очень потребовалось, и от тебя, голубчик, потребуется. Жизнь! И я тебя любя бью. И не до крови... Для твоей же пользы бью.
      Саша. А зачем меня бить?
      Сухоруков. Потом спасибо скажешь. Разве ж меня так били?! Вот ты, дурень, завёл диспут при Павлищеве из обкома. А я пресёк. И скажи спасибо! Он — будь уверен — совсем бы не так пресёк. Думаешь, я зря распинался: «Лучший турбинист», «Характер горячий». Ты что, правда глупый? Не понимаешь? Да не стань я сразу реагировать, — знаешь что такое ре-а-ги-ро-вать? — так он бы уже взял тебя на вооружение. Для докладов и статей... Как отрицательный пример или там вылазку. Нет, «вылазка» теперь не говорят. Теперь говорят «выпад»! И была бы тебе хана...
      Саша. Значит, обо мне заботились?
      Сухоруков. Нет, о Лермонтове.
      Саша. Но где-то ж вы... неправду говорили... Притворялись или там... или вот сейчас...
      Сухоруков. Курёнок ты, ей-богу... И прямой... Как столбик...
      Саша. Ну а каким же быть? Кривым быть? Я не за себя обижаюсь. Пожалуйста, пусть будет мне выговор, пусть записывают в этот самый пример, куда угодно. И я буду вам друг, я вам буду верный, как бобик, если сегодня правда где-то был нужен экскаватор. Я хочу знать: он правда был нужен? Нужен или не нужен?
      Сухоруков. Нет... не нужен... Но нужен был воскресник. Любой!
      Саша. Понятно... (Закипает.) Так вот, Яков Палыч, вы завтра встанете перед всеми. И скажете им эти самые слова! Громко: экскаватор был не нужен! Мне нужно было, чтоб вы вкалывали в выходной на дурацкой работе, чтоб приехал представитель и поставил галочку. На бумажке. Вы встанете и скажете это!
      Сухоруков. Ну вот: говори с вами после этого по-людски... как со взрослыми. Ладно, мальчик, завтра сам встанешь и скажешь, что хочешь. И вылетишь, голубчик, пулей... как бобик...
      В дверях появляется Ира. Ей вдогонку Катин голос из комнаты.
      Катя. Вторая дверь направо.
      Ира (смеётся). Не-е-ет, я не туда... Товарищи, я, как пьяная. Хотя, честное слово, две вот такие рюмочки... Но я пьяная! Это от счастья, дядя Яша... Вы тоже очень счастливы оба — вы делаете настоящее дело. Большое! От которого всем хорошо... А вы, глупые, хмуритесь и ругаетесь, я же слышала, вы сейчас ругались... Это глупо, дядя Яша! Я считаю, человек должен быть счастлив. Он должен добывать счастье из всего — из работы, из травы, из воздуха, из всего. (Обнимает Сухорукова). Нет, правда, я где-то читала: можно добывать золото из морской воды. Просто брать воду и получать золото. И можно счастье из воздуха добывать. Просто жить, и быть добрыми, и смотреть всем людям в глаза — вот так. Нет, правда же... Ну посмотрите друг на друга вот так... Ну, пожалуйста.
      В дверях появляется Суворов.
      Суворов (куда-то назад). Спасибо, я знаю, вторая дверь направо... (Саше). Ну, что происходит в Гайд-парке? (Саша злобно молчит.)
      Ира. Они ругались...
      Суворов. Люди в столь разном чине ругаться не могут. Просто ваш дядюшка, очевидно, сделал юноше отеческое внушение. (Саша порывается встать и уйти.) У-у, для бойца вы что-то слишком нервный.
      Ира. Не дразните его, это не честно...
      Саша (Ире). Спасибо... Я как-нибудь сам защищусь!
      Суворов. Ого! (Смеётся.)
      Саша уходит.
      Сухоруков. Теоретики, понимаешь... Желают иметь чистый продукт. Понимаешь, вот отдельно добро, отдельно зло, отдельно подвиг там, а отдельно — наоборот. А его в природе не бывает... Всё перепутано к чёртовой матери, всё сложно, что голову сломаешь. Но они не желают считаться. Подай им всё в чистом виде: вот чёрное — отдельно, вот белое — отдельно...
      Ира. Котлеты — отдельно, мухи — отдельно. (Смеётся). Правда, странные требования?
     
      ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
     
      Прорабка-времянка. За окном пейзаж стройплощадки. Плакаты «Только хорошо потрудившись, можно выполнить высокие обязательства», и «В бой за большую химию, беспокойные сердца», и «Мы за мир». Чертежи. За столом Саша пьёт молоко из бутылки и закусывает бутербродом. Входят со всяческой снедью Костя и Виктор.
      Костя. Привет, привет, и танки наши быстры!
      Саша. Ну так как? Боги мы или не боги?
      Виктор (как-то невесело). В общем-то боги! Я всё проверил, как двадцать следователей по особо важным... Всё нормально! Радуйся, дитя...
      Саша. Почему дитя? Я — дитя?
      Виктор. Ладно... Неважно... Радуйся себе — и всё!
      Саша. Ну я и радуюсь! Я правда чувствую себя, как бог! Сегодня вдруг проснулся — и понимаю: всё могу. Как Лев Толстой.
      Костя. Не, Лев Толстой, по-моему, как раз всегда боялся, что не получится, как надо. А вот Пушкин, тот действительно...
      Виктор. Что? Что?
      Костя. Пушкин, говорю, тот правда, когда что хорошо сделает — так всегда бегал в одной рубашке и кричал: ай да Пушкин, ай да сукин сын! Честное слово, я читал где-то.
      Входит Фархутдинов.
      Фархутдинов. Приятного аппетита, товарищи... А это вы напрасно... Молоко с мясом вредно... (Саше). Слушай, что ты там за заявление подал? Брось, ей-богу. Ну что это за склока! Чего ты добиваешься?
      Саша. Разговора! Мы тут как черти вкалываем, горы ворочаем... вот такую турбину до срока... А рядом вдруг враньё, липа. Вот давайте возьмём и разберёмся... И выкинем всё это...
      Костя. Так прямо возьмёшь — р-раз — и выкинешь?..
      Фархутдинов. Нет, серьёзно. Ну чего разбираться? Я с тобой согласен. В данном случае было неудачное мероприятие, непродуманное. Но вот ты его скомпромеНтировал — и это ещё непродуманней. А если мы теперь ещё начнём копать и разбираться, так совсем докомпромеНтируем. А предположим, завтра нужен будет настоящий воскресник! И что мы скажем?
      Саша. Скажем, что нужен воскресник. Мы ж не дело подорвём! Брехню! Как же вы не понимаете?
      Виктор. Правда, это ж азбучно. Когда снимают дурака или гада, попавшего в исполком, так это же не компрометирует советскую власть. Компрометирует как раз тогда, когда его назначают. Или прощают. Это ж так ясно, кажется.
      Фархутдинов. Что ж вы считаете, что Яков Палыча надо снимать? Прямо так и снимать? Я его тридцать лет знаю. Больно скорые вы снимать.
      Саша. Ахат Фархутдиныч, вы же недавно в чинах, только вас выбрали, а вы уже мыслите оргвыводами: снимать! Не снимать!
      Фархутдинов (смеётся). Да, бригадиром было легче, чем председателем этого... постройкома. В сто раз. Ты не представляешь, Саша... Но вообще, может, действительно стоит обсудить, а? На конкретном примере, так сказать... Но только, ребята, чтоб без перегибов, в правильном разрезе.
      Виктор. А какой разрез правильный?
      Фархутдинов. Вот то-то и оно. Так что смотри, Саша! (Уходит.)
      Виктор (у него полон рот). Да, брат, смотри, оправдай доверие.
      Саша. Это точно... Вот именно доверие... Костя, дай помидорчика... Меня в Инкарске в шестедесят первом комитет поставил отвечать за атеизм. А там у нас много было львовских девчат, верующих. Ну, я их собрал в клуб. И поп их пришёл, тоже львовский. Молодой парень — может, на три года старше нас или на четыре. Ну я говорю, что бога нет, потому что... Ясно — достижения науки, атомный ледокол, и освоение космоса, и Гагарин летал — нигде бога не видал. А потом встаёт этот поп и говорит: правильно — спутники и атомоход, но вот в евангелие от Матфея про это сказано... И ещё царь Давид познал, что вселенная... И так далее.
      Костя. Да, они умеют здорово заливать. И даже с литературной точки. Мне мать читала (произносит торжественно): «и стало так!» Правда, это красиво как-то звучит: «и стало так!»
      Саша. Красиво... А я, конечно, был в вате, я мог отвечать только «вообще»: «религия — это опиум для народа». Ну, на другой день я — в райком и говорю: дайте мне библию! А они говорят: «Зачем тебе? Не надо тебе. Ты давай читай материалы». — «Какие, говорю, материалы? Мне ж надо всё знать, чтобы убеждать». А инструкторша говорит: «Как какие материалы? Соответствующие».
      Костя. И не дала?
      Виктор. Даст она! Есть у нас такая манера: посылать в бой без винтовок, чтоб, не дай бог, сдуру не пострелялись.
      Саша. Но во что ж они, вот такие, верят? Что ж они думают, что я вот, комсомолец, без пяти минут инженер, только прочитаю библию и сразу весь марксизм побоку? Сразу уверую в бога, в непорочное зачатие и прочее? Это они сами ни во что не верят, вот такие, как тот... Или ваш Сухоруков.
      Костя. Опять Сухоруков! У тебя прямо пунктик... Чем тебе плохой Сухоруков?
      Саша. Не верят! Идея родилась в борьбе, в огне, чёрт знает в какой буре и пожарище, и всё прошла... А они её кутают, берегут, понимаешь, от всего, от вопросов, от споров, от любого дыхания. Как свечечку, которую можно плевком погасить. Нет, они не верят. И ещё...
      Резко звонит телефон на железном несгораемом шкафу.
      Саша (в трубку). Сейчас! (Подходит к окну, орёт.) Рябобык, к телефону!
      Костя (испуганно). Мужской голос?
      Саша. Да... То есть нет, пожилой...
      Входит Юлька, берёт трубку.
      Юлька. Рябобык слушает... Ага... Хорошо, я сделаю, Пал Палыч...
      Костя (облегчённо вздыхает). А, это Гиковатый.
      Юлька. Хорошо, Пал Палыч, я подсчитаю... Пал Палыч, у вас там Танечки нет? Танька? Ага, я! Видела... Его в постройком выбирали... Ты не представляешь, абсолютная деревня. Знаешь, такой охломон, деревянной бритвой бреется. (Хохочет.) Абсолютный... Он с ней сидит, и, видно, ему боронование снится, севооборот какой-нибудь...
      Саша. А ну повесь трубку. Служебный телефон.
      Костя (Саше). Чего ты к ней придираешься?
      Юлька (в трубку). Ладно, Тань, после... (Косте). Правда, всё придирается, можно подумать, что он в меня влюблён.
      Костя оторопело смотрит на Сашу.
      Саша. Да не пугайся ты! Легко тебя...
      Костя. Да, меня легко! Меня очень легко!... Потому что...
      Юлька (быстро и властно). Костя, не отвечай ему! Он всех учит — тебя, меня, Яков Палыча даже. Подумаешь! Учинский!
      Саша. Ушинский.
      Юлька. Мне наплевать!
      Виктор хохочет, Саша тоже. Юлька демонстративно открывает несгораемый шкаф, достаёт и раскладывает свои табели.
      Костя (примирительно). Про кого это ты? Что он деревянной бритвой?
      Юлька. Да про Толю этого. Чуканов его фамилия. С металломонтажа, в которого Таська влюбилась... Ну знаешь, такая, с золотым зубом... А он, представляешь, женатик! И ничего в нём нет. Мы с Клавкой Лифшиц бегали смотреть.
      Костя (убито). Бегали?
      Входит Сурен.
      Сурен. Привет монтажникам! (Саше). Говорят, вы достигли небывалых высот.
      Саша. Да вроде победили малость... Комиссия всю турбину облазила. И Витя тоже... Говорят, первый класс.
      Сурен. Приветствую и поздравляю! Вообще, Саша, вы личность! И насчёт Сухорукова...
      Костя. Что это у вас за кепка такая?
      Сурен. А правда, ничего кепочка? Восьмиклинка, жерар-филипповка! Не одолжит ли кто-нибудь по этому поводу пятёрку?
      Виктор. Вы, конечно, шутите. Сегодня же четырнадцатое.
      Сурен. Ничего не поделаешь, шучу.
      Юлька. Пожалуйста, я могу вам одолжить, если хотите... Я всё равно коплю.
      Сурен (удивлённо). Спасибо, родная. До вторника...
      Саша. На что это ты копишь? На приданое?
      Юлька. Дурак... Я часики хочу купить. Есть такие маленькие часики, в колечке. В перстне таком.
      Виктор. Сти-ляга.
      Юлька. Совсем даже нет... Они, если хочешь знать, наши, отечественные. А на Западе, в Париже, знаешь какие часики есть? Танька рассказывала. В серёжках! Представляешь, в каждой серёжке по часам.
      Сурен. А как смотреть?
      Юлька (достаёт зеркальце). Ну в зеркало. Или кого попросить: «Посмотри, сколько время?» Это даже хорошо, у кого ушки красивые. Правда, Костя?
      Сурен. Так вот, насчёт Сухорукова. Я считаю, вы тогда правильно задрались... Но теперь вы перебираете... Двадцать два очка!.. Ну зачем эти штуки — заявление. И тэ пэ... Нэкрасиво... И по-человечески неправильно... Сухоруков ничего мужик... Не дуб... Даже наоборот (Саше). Ей-богу, я бы подумал, что вы дурак, если бы не знал, что вы умный.
      Саша. Вот-вот, умный... Если б не такой дурак... Будто я не понимаю, что он ничего мужик?! Но противно же.
      Сурен. Противно? А ты поставь себя на его место. Ты сам за себя ответчик... Ну там и за мир во всём мире, за светлое будущее всех детей и тэ пэ... А у него на руках конкретная стройка... Вон какая! И есть определённые правила игры! Не им придуманные... И выгоды ему от них никакой.
      Саша. А кому от них выгода? Тьфу! (Ему в бутерброде попался табак.) Чего ты табаком на еду трусишь!
      Костя. Извини.
      Саша. А что, мужики, может, правда забрать заявление? А?
      Костя. Ясно забрать! Давай я к Фархутдинычу сбегаю!
      Сурен. Давай! Правильно! Некрасиво — заявления подавать!
      Виктор. Нет, стой! Опять на тормозах спустим? Надо же когда-нибудь поломать к чёрту этот взаимный обман под красивым соусом. Общественная работа, романтика... Оно ж не само по себе... Оно ж существует вместо... Вместо чего-то настоящего — настоящей общественности, настоящей работы. Мы ж привыкли.
      Cурен (серьёзно). Чёрт знает... Может, ты и прав. Действительно привыкли и даже не удивляемся. А чистый же пережиток культа! Хотя, с другой стороны, чем виноват Сухоруков?
      Саша (подходит к окну, присматривается там к чему-то). Не ви-но-ват... Ник-то не вино-ват... Оно само собой размножается... Опылением... Почкованием... Липа же! Дерево...
      Виктор. Ну что ты несёшь?..
      В дверь на мгновение заглядывает Ира.
      Саша (Ире). Я сейчас... (Ребятам.) Ничего не несу... Меня ждут...
      Костя. Ну так как же? С заявлением!..
      Саша (рассеянно). Не знаю... Забирайте — оставляйте... Мне уже эти дискуссии — вот так... До фонаря! (Уходит.)
      Виктор. Ждут его!
      Костя. Что-то часто стал к нам меднадзор заходить...
      Виктор (торжественно-траурно). Да, Костя! Ещё один железный боец сломлен личным счастьем.
      Юлька. А никакого личного счастья у них нет! Просто он с ней ходит... с Ирой этой...
      Виктор. Ходит?! Он и с тобой ходит...
      Костя. Ну ладно притворяться... У девчонок такой прейскурант: «он с ней ходит», или, скажем, «он с ней дружит», или «он с ней встречается». Чтоб, значит, различать.
      Сурен. А что выше? Вот, например, вы с Костей что? Встречаетесь?
      Юлька (важно). Нет, мы с ним дружим, но ещё не встречаемся.
      Сурен. Ага, понятно. Ну, встретьтесь уже, наконец. Как путешественники А и Б из арифметики. Но Саша наш! А?
      За окном кто-то отчаянно лупит в рельс.
      Костя. Готов перерыв! А я с этими разговорами заправиться не успел. (Поспешно допивает своё молоко, отправляет в рот остаток бутерброда.) Третий месяц горячка! Или же четвёртый?
      Сурен. Четвёртый... А вообще, Витя, ты прав кое в чём... Надо задавать наивные вопросы. Повсюду: «Пачиму так?», «Для чего эдак?» Это большее дело!
      Костя. Спасибо! Я пробовал. Задавал! Назадавался! Ты что-нибудь такое спрашиваешь, а тебе говорят: «Вы, молодой человек, задаёте плохие вопросы...»
      Сурен. А-а-ай! Плохих вопросов не бывает. Бывают плохие ответы. И сейчас самое-самое время задавать вопросы. Ну, ведь правильно? По-партийному, по комсомольскому, по какому угодно...
      Виктор. И к чёрту эту романтику для маленьких: ох, ребята, главное — трудности, поэзия дальних дорог, снег и буран. Чтоб пальцы примерзали к железу. А главное же не это! Ну, мы с тобой, Костя, на Якутстрое вполне же хлебали и снег, и буран, и пальцы вполне примерзали из-за этого гада, техснаба, который рукавиц не привёз! Но не в этом же дело!
      Сурен. Конечно, не в этом. Главное же, чтоб на всю катушку, с полным сознанием, что вот ты отдаёшь всё — самое лучшее и для самого лучшего.
      Виктор. Только, ради бога, не так возвышенно... А ту романтику из песенок — её, понимаешь, легко устроить. Ты заколоти сортир...
      Юлька. Не выражайтесь...
      Виктор. Ладно... Пробей в крыше дырку, забей винтель на батарее, чтоб дома дуло и текло. И ещё ходи по выходным лопатой копать. Вот тебе и романтика.
      Сурен. Здорово формулируешь, сосед... Конечно, другое нужно! Романтика для взрослых! С открытыми глазами. Когда видишь всё как есть! Всё знаешь как оно по правде — трудно, и сложно, и больно. Но идёшь.
      Костя. Запросто! И чтобы всё время искать смысл жизни!
      Юлька. Ой, ребята, как вы красиво говорите, как поэты какие-то. Вот так живёшь тут, живёшь среди процентов этих вот, плакатов и матюков, и вдруг такая красота найдёт — смысл жизни!..
      Сурен (смотрит на часы). А между тем... уже семь минут рабочего времени... Фьють...
      Костя. Можем мы после такой горячки, в конце-то концов, посидеть, как люди... Подумаешь, семь минут, а я вот помидор не доел!.. Имею я право помидор доесть?! Если я четыре месяца... без разгибу с турбиной этой...
      Виктор. Имеешь, дядя... Ешь на здоровье... За воскресник, за турбину, за всё такое...
      Костя (перестаёт жевать). А почему вдруг турбина «всё такое»?
      Виктор. Потом! Давай, Сурен, займёмся всё-таки... Мы не помешаем, Юля? (Достаёт из папки, раскладывает на столе бумаги.)
      Юлька. Нет, что вы... Лето какое жаркое. Я к бабушке в Талызино ездила, так в лесу прямо сразу сушёные грибы растут. Говорят, из Африки страшная жарища идёт, из республики Ганы...
     
      ГЛАВА ПЯТАЯ
     
      Красный уголок. По углам бюсты Пушкина и Будённого. Рояль. Стоят в два ряда хористы — парни в чёрных костюмах, девушки в длинных белых платьях из чего-то пышного и недорогого. Среди них Юлька, Пашкин дирижирует.
      Хор (плавно и величаво}:
      Вбегает Костя
      Костя. Ребята! Прервитесь, а? Маленький аврал...
      Пашкин. Что случилось?
      Костя. Тут напротив ЗИЛ перевернулся. С прицепом.
      Юлька. Ой!..
      Костя. Нет, шофёр в порядке. Но там сахар. Мешков сто.
      Первый парень. А мы сладкое не любим. Вот если б с чем горьким машина.
      Костя. Слушайте, сейчас же гроза будет! Всё вымокнет! Там Сашка с ребятами уже таскают.
      Пашкин. Они не могут, Костя. Они же не просто так. Они официально поют. Во вторник смотр!
      Костя. На полчаса всё дело.
      Пашкин. Не могут они... Областной же смотр... Официальный.
      Костя. Но дождь же! Гроза... Что вы за люди!
      Пашкин. Ничего, торгашам даже выгоднее, когда сахар мокрый. Больше весу... Так, ребята, давайте следующую. Пожалуйста, Берта Соломоновна.
      Пианистка берёт бравурный аккорд. В комнату, поддерживаемый девушкой с золотым зубом, странно изогнувшись, входит Саша.
      Пашкин. Что случилось?..
      Саша. Рука. Как-то неудачно...
      Пианистка. Костя, сбегайте напротив, к Сухоруковым. У них же Ирочка — врач...
      Саша (кричит). Не надо! Не смей, Костя!
      Девушка с золотым зубом. Я сбегаю!
      Саша. Не надо!
      (Девушка с золотым зубом убегает, Костя подвигает Саше стул, усаживает.)
      Пашкин. Ну, ребята, давайте! Время идёт...
      Пианистка берёт аккорд.
      Хор.
      Саша. Слушайте, там же сахар мокнет!..
      Пашкин. Не могут они, Саша.
      Саша (зло). Знаете что? Или не пойте таких песен, или идите работать!
      Первый парень. Вообще правильно.
      Второй парень. Пошли, ребята.
      Ряды хористов расстраиваются. Девочки разуваются, подтыкают подолы. Парни сбрасывают пиджаки. Один вообще раздевается до трусов. Убегают.
      Пианистка. Ну, как? Очень больно?
      Саша. Ничего, всё в порядке.
      Пианистка. Я тоже пойду. Ладно? Я в эвакуации, в Чимкенте, два года грузчицей была. (Почему-то дрогнувшим голосом.) На базе Заготзерно...
      Раскаты грома. Голоса из-за окна. Вбегает девушка с золотым зубом и Ира.
      Ира. Что с вами?
      Саша. Да ерунда... С рукой...
      Ира. А ну-ка: (берёт его руку)... Вот так...
      Саша. М-м-м...
      Ира (девушке с золотым зубом). Подержите так, разрежем рукав.
      Саша. Не режьте... Я попробую, как-нибудь.
      Ира. Сидите вы, ей-богу...
      Саша вырывается и со стоном стягивает пиджак с руки, едва не падая на стул от боли.
      Саша (злобно). У меня всего один пиджак. Можете вы понять?
      Ира. А рук пятнадцать! Сидите смирно. (Достаёт из чемоданчика ножницы, разрезает рубашку, осторожно ощупывает его руку.) Вот так больно? А так?
      Девушка с золотым зубом. Ну, что у него?
      Ира. Ничего страшного, вывих.
      Девушка. Может, мне пойти к ребятам?
      Саша. Конечно, иди, Тася. Спасибо тебе...
      Ира. Идите, идите. (Та уходит.) Теперь, Саша, придётся потерпеть. Я дёрну.
      Саша. М-м-м...
      Ира. Ничего, милый, потерпите. И кричите, не стесняйтесь... (Снова резко рвёт.) Ну вот и всё... (Возится с бинтом, накладывает повязку.) Посидите немножко, вот так.
      Саша. Спасибо.
      Ира. Я очень испугалась, когда вас здесь увидела. Но вообще, странная вещь... Это, наверно, смешно, но я хотела... Ну, мне хотелось оказаться вам зачем-нибудь нужной... Хоть вот так...
      Саша (почему-то зло). И бог помог, понадобились.
      Ира (молча убирает ножницы в чемоданчик, застёгивает его, расправляет свёрнутый в трубку плащ). Эх вы... Я вам вот так, а вы грубите...
      Саша. Я просто не люблю, когда легко говорят. И поют тоже — слова, как птички, вылетают...
      Ира. Слова?
      Саша. Слова. Самые тяжёлые, за которые умирать надо, в огонь кидаться, не знаю, — всё переворачивать... А они так... (делает порхающее движение пальцами здоровой руки).
      Ира. Эх вы... А если они правда, слова эти?
      Саша. Всё равно... Нельзя вот так... Спасибо...
      Ира. На здоровье! Я пойду.
      Саша. Всего хорошего.
      Ира. Посидите спокойненько ещё часок. Утром зайдёте к доктору Фриду, он даст больничный.
      Саша. Непроизводственная травма — платить не будут. Спасибо.
      Ира. На здоровье (уходит).
      Саша (как бы мыслит вслух). Я — осёл!.. Но ничего не поделаешь, всё правильно... (Новый раскат грома, шум ливня. Саша приподнимается, заглядывает в окно.) Ого какой пошёл!
      В фойе вбегает совершенно взмокший Суворов, отряхивается. Машет рукой Саше.
      Саша. Добрый вечер.
      Суворов. Добрый! Это не от вас бежала наша юная знакомая в таком расстройстве?
      Саша. От меня.
      Суворов. Ссорились? Что-нибудь серьёзное или так, мелочи?
      Саша. Серьёзное.
      Суворов (грустно). О-о, это — хорошо. Это прекрасно, когда серьёзное... А беда вот, когда мелочи: и почему небрит? И почему голос стал дребезжащий, и почему не куришь — мужчина должен курить, и почему роман «Тишину» не читал? Вот тогда самая погибель. Тогда Ничего не попишешь (Вздыхает.) Да, брат, такое дело. (Он замечает на окне шахматную доску.) Давай, может, в шахматы сыграем? Да? По случаю хорошего дождя.
      Саша. Нельзя: ребята сейчас вкалывают.
      Суворов. И мы им больше поможем, если будем просто сидеть, без развлечений. (Саша угрюмо молчит) Слушай, а что ты так странно сидишь, что с тобой?
      Саша. Да рука... Уже вправили.
      Суворов. Ну да, она ведь у тебя врач.
      Саша. Почему у меня?
      Суворов. Не знаю... Мне показалось. Ты не обижайся! Я бы не обиделся... (Саша пожимает плечами:) Мою Анну Григорьевну не помнишь? (Тот отрицательно мотает головой.) Ну да, ты ещё маленький был... Не знаю, как тебе это объяснить... Вот живёшь, и работаешь, и рвёшься куда-то. И вроде знаешь, куда и за что... Но всё равно — надо видеть перед глазами и что-то совсем своё. Я это сто раз читал: мол, образ родины — это три берёзки у плетня или дом на косогоре. Ужасная банальность, но верно. (Подходит к окну, плотнее затворяет его.) А у меня это — одно лицо. Ну не знаю там, лезешь чёрт те в какую заваруху ради города в гнилой тундре. Потом строишь коксовые батареи ради подъёма металлургии, потом до инфаркта бьёшься с одним гадом ради справедливости... И всегда видишь перед собой это лицо... Хоть оно и не поедет в тот город, и плевать ему на коксовые батареи, и с тем гадом оно продолжает раскланиваться, говорит, что он милый и интеллигентный. А всё равно видишь... как в турнирные времена, когда требовалось имя дамы, чтобы ехать протыкать кого-нибудь копьём. Так-то, Саша... (Усмехается.) А она хорошая девушка, у неё глаза.
      Саша. Да мы почти не знакомы... два раза виделись.
      Суворов. Не аргумент...
      Вбегают взмокшие ребята. Весело отжимают рубашки парни, девушки, смеясь, разглядывают друг друга, пытаются привести в порядок волосы. Все оживлены.
      Первый парень. Ну как, Сашок?
      Саша. Нормально.
      Второй парень. Ты хорошо придумал — и орсу подмогнули и вроде в маленьких поиграли, как в пионерлагере.
      Третий парень. А у нас в лагере никакой работы не допускалось! Только игры и протулки с вожатым. Тогда было такое направление... При культе личности...
      Юлька. Ты при культе был уже пионером? Ой, Мить, какой ты старый!
      Девушка. Споём, а?
      И ребята, продолжая свои весёлые занятия — выкручивая рубашки, причёсываясь, переобуваясь, — затягивают душевную песню. Звучит она совсем, по-другому, чем те, торжественные, которые к смотру.
      Хор.
      Пашкин. Эх, если б вы так официально пели... Как для себя. (Хлопает в ладоши.) Хватит, ребята... Берта Соломоновна, давай ещё раз «Мы слово даём»...
      Пианистка берёт бравурный аккорд.
      Хор (величаво).
      Последние «о-о-о» звучат уже совершенно непристойно. Хористы ухмыляются, потом хохочут в открытую до стона, песня погибла, смотру — каюк.
     
      ГЛАВА ШЕСТАЯ
     
      Улица. Саша вприпрыжку бежит мимо садовой ограды, мимо скамеек, навстречу ему Виктор.
      Виктор. Ты что, «Волгу» выиграл? Или женишься?
      Саша. Нет, просто погода хорошая!
      Виктор. А по-моему, так себе погодка: возможны осадки... И мне не нравится смотреть, как ты прыгаешь! (С внезапной злобой.) «И хочется смутить весёлость их, и бросить им в лицо железный стих» Кажется, так у Лермонтова?
      Саша. Я не помню как. (Вдруг пугается.) А что случилось?
      Виктор. Да ничего. Просто турбина наша... досрочная и всякая такая... стоять будет. Ещё полгода минимум.
      Саша. Перестань трепаться. Что случилось?
      Виктор. Ничего... Просто зря спешили. Трансформатора нет. И не будет в ближайшее время...
      Саша. Есть трансформатор.
      Виктор. С одной стороны, как бы есть, а с другой, — его как бы и нету... Приняли под честное слово, так сказать, с закрытыми глазами... Надо было срочно отрапортовать... «К юбилею республики уникальный, первый в Европе, трёхфазный...» Вот так. А ты говоришь — воскресник... Тьфу твой воскресник!
      Саша. Слушай, это же подлость!.. Мы вкалывали как сумасшедшие... А Сухоруков...
      Виктор. Какой там Сухоруков! Тут повыше! Совнархоз! Министерство! Чёрт те кто...
      Саша. Хоть бы сам господь бог! Только драться! Вот будет в среду постройком, я встану и скажу...
      Виктор. Нет, это я встану и скажу. Тебе по чину не положено знать такие веши. Ты давай о своём воскреснике, а потом уж я...
      Саша. А я только что то заявление аннулировал...
      Виктор. Э-эх!
      Саша. Ничего... Я покрепче напишу сейчас... Я так напишу, что Сухорукову...
      Появляется Сухоруков.
      Сухоруков. Здравствуйте. Что это, я лёгок на помине?
      Саша. Значит, трансформатора нет, Яков Палыч? Просто железный сундук стоит вместо трансформатора. А мы, значит, зря...
      Сухоруков. Почему зря? Вы своё дело сделали, сдали турбину досрочно. И пустят её, когда потребуется. Это уже компетенция не наша с вами...
      Саша. Турбина — наша, компетенция — не наша?
      Сухоруков. Трансформатор уникальный, новый, естественно, есть неполадки... Как всегда в новом деле.
      Саша. Но вы ж его приняли как готовый! Рапорта какие-то писали. Галанин видел...
      Сухоруков. Ну вот что. Тут уже дело не игрушечное. Вот вы, Галанин, кажется, постарше... Так разъясните своему другу, куда он лезет...
      Саша. Значит, нашу турбину примут и поставят.
      Сухоруков. Я вам советую заниматься своими делами. Иначе... Вы-то, Галанин, должны понимать.
      Виктор (почти кричит). Я понимаю, что это цепная реакция. Враньё тут, липа здесь, приписка там... У нас хватит храбрости...
      Сухоруков. Какой там храбрости! Вы не храбрые. Вы просто ни черта не понимаете, ни за что не отвечаете. А мне надоело это... без-з-зумство храбрых...
      Саша. Безумство у храбрых? А у трусов, по-вашему? Тогда запишите меня в дураки! И я вам официально заявляю: в среду на постройкоме мы встанем и скажем...
      Сухоруков. Официально? Ну ладно! А я тебе неофициально говорю, что тут дело всесоюзное, стратегическое, и если ты полезешь его марать...
      Саша. Полезу!
      Сухоруков. Ну ладно. Не о чем нам тогда разговаривать. Но потом не плачь... (Поворачивается, уходит.)
      Галанин. Да, дело сур-ез-ное! Будь здоров, старик. И не зарывайся (похлопывает его по плечу). Ну, ничего, всё-таки повоюем. Дай боже, чтоб наше теля да волка съело!
      А теперь кабинет управляющего. За окном пейзаж стройки. К стене прислонены знамёна. На стенах графики, плакат «Качество — первая заповедь строителя». За столом Сухоруков, напротив, в кресле, Гиковатый.
      Сухоруков. Ну что ж, Пал Палыч. Это будет, пожалуй, правильно, если вы попросту, по-рабочему, но со всей суровостью укажете товарищу на его проступки. Зазнайство, противопоставление себя коллективу, срыв важного общественного мероприятия под демагогическими крикливыми лозунгами...
      Гиковатый. И конечно, эта манерочка его — не наша, не рабочая. Эти брючата стиляжные... И галстучек, узелок, как дулька.
      Сухоруков (брезгливо). Р-ради бога! Не надо... Это мелко... Нужно только принципиальные вещи. (Нажимает пальцем какую-то кнопочку на селекторе, или набирает телефонный номер, говорит в трубку.) Пашкина ко мне! (Гиковатому.) Пожалуй, попросим товарища Пашкина, чтоб он помог литературно оформить ваши мысли. Я ему скажу...
      Гиковатый (задумчиво и с чувством). Нет, подумайте, какой молодой человек. Ему всё дано: работает, учится в высшем заведении, жилплощадь хорошая. А он ещё хвост поднимает! И — ах, какие мы благородные! Можно подумать, что сам никаких косых бумаженций, не подписывал. Не может такого бригадира быть, чтоб чего-нибудь в нарядах не темнил, — у него бы работяги без заработка жили. При наших порядках как иначе можно? Хоть ты святой будь...
      Сухоруков. Ну и голова у вас, Пал Палыч (это он говорит совсем не добродушно, почти с ненавистью). Змеиная... В смысле мудрая. Аж страшно.
      Гиковатый (чуть развалясь в кресле). Ничего голова. Варит. Авось и без Пашкина статейку составлю. Для чего лишнего человека впутывать. (Поднимается, идёт к двери.) Счастливо оставаться, Яков Палыч. (Идёт к двери, но, перед тем как выйти, останавливается на минутку.) Вы уж про путёвочку для дочки не забудьте... Ишиас у неё... И ридикулит хроницкий... (Уходит.)
      Сухоруков. Да, жизнь... Своих бьём, чужих вот ласкаем. (Поднимает телефонную трубку.) Не нужно Пашкина. (Набирает ещё какой-то номер.) Кадры? Пётр Саввич, узнай мне быстренько, что у Галанина с аспирантурой. И вообще возьми его бумаги... (Кладёт трубку на рычаг, выходит из-за стола, останавливается у окна.) Вот так, товарищ Малышев. Вот так, дорогой мой Саша. И вся-то наша жизнь есть борьба, как воскликнул в своё время Семён Михайлович Будённый... (Закуривает, молча прохаживается по комнате из угла в угол.) Что я могу сделать?! Ты вынимаешь кирпичи из наших стен. Это, правильно, плохие кирпичи. Но всё-таки вынимать нельзя. Ты знаешь только, что какие-то ответственные негодяи приняли ради рапорта неготовый сверхсовременный трансформатор... И как тебе объяснить, сколько тут завязано репутаций, интересов и самолюбий... Сколько сил — очень сильных сил, от которых мы зависим, — сколько их заинтересовано делать вид, что новый рубеж уже взят. Тут, правильно, цепь. Вся она железная, а одно звено верёвочное, но порвёшь его — хуже будет... (Звонит телефон, Сухоруков берёт трубку.) Так. Знаю, что Виктор... Так... Зачем мне его пролетарское происхождение? Теперь не тридцатый год. Давай суть. Так... Выговор за нарушение правил учёта? Снят? Неважно! В быту, говоришь, устойчив? Когда вы, ей-богу, избавитесь от этих словечек. Ну скажи по-человечески: не пьёт, с бабами не путается... Ладно. Когда он зайдёт за характеристикой? Так ты дай ему понять, что мы зажмём. Ну правильно, «тут есть мнение воздержаться». В таком духе, не мне тебя учить. А потом пусть зайдёт ко мне. (Кладёт трубку.) Чёрт бы подрал этих воинственных дураков, сколько времени гробится зря. (Берёт трубку.) Лида, давай ко мне всех начальников отделов. И все материалы по перемычке... Тьфу, прямо руки опускаются, невозможно работать...
     
      ГЛАВА СЕДЬМАЯ
     
      Комната в общежитии ИТР. На стене репродукции — Гоген. Этажерка с книгами и круглым зеркальцем. Над нею довольно большой фотопортрет Виктора. На окошке транзисторный приёмник и телефон. На кровати лежит Виктор, один из владельцев комнаты. Он при полном параде, даже в туфлях. Второй — Сурен, мощный, чёрный, волосатый, бродит по комнате в одних трусах, на ходу проделывая упражнения с гантелями. Сурен поёт гнуснейшим голосом на какой-то выматывающий душу восточный мотив.
      Сурен.
      Виктор скрипуче поворачивается и стонет. Это придаёт певцу новые силы. Он хватает книгу, бьёт в неё, как в бубен, и поёт ещё мерзостнее.
      Сурен.
      Виктор. Зря. Я же всё равно не уйду.
      Сурен. По подлости?
      Виктор. Нет. Ей-богу, должны прийти. По работе.
      Сурен (шумно вздыхает, затем кивает и деловито идёт к телефону). Двадцать седьмой... Клаву Лифшиц можно? Кла, это ты? Тот вариант не получается... (Жалобно.) Ну я не знаю. Ну я не знаю. Ну я что, виноват! Может, в кино? Алло, алло! (Кладёт трубку.) Повесила. Тоже можно понять. Третий раз идти на «Королеву бензоколонки» (вздевает руки к небу) производства Киевской студии. (Надевает рубашку. Повязывает пижонский галстук, затем надевает носки и лишь потом брюки и пиджак с университетским значком, при всём этом продолжает болтать). У меня проект. Необходимо бесфильмовое кино. Специально для нашего брата. Всё как в нормальном кино — продавать билеты, гасить свет. Только фильмы не показывать. А?
      Виктор. Разумно...
      Стук в дверь.
      Сурен и Виктор (в один голос). Валяйте!
      Ира (появляясь в дверях). Добрый вечер. Простите, пожалуйста.
      Виктор (удивлённо и обрадованно). Здравствуйте.
      Сурен. Здрасьте. (Виктору злым шёпотом.) Значит, по работе. Закон джунглей! (Уходит.)
      Ира. Что он такой сердитый?
      Виктор. Производственные неполадки, Ирочка. Не ладится с повышением оборачиваемости оборотных средств.
      Ира (усмехаясь). Какой ужас!
      Виктор. Нет, подумайте сами, Ирочка. Ну от чего ещё может страдать передовой молодой специалист (поднимает палец), записанный в книгу трудовой славы обкома ВЛКСМ!
      Ира (коротко смеётся. Виктор галантно подвигает ей стул, но она подходит к этажерке и смотрится в зеркало). Господи, вид у меня какой-то вчерашний. (Снимает томик.) Ого, Блок! Это, конечно, его...
      Виктор. Вообразите, мой! Вообще тут под холодной бронёй бьётся чувствительное сердце... Я, конечно, не ждал... Но это настоящий подарок, что вы пришли... Я вас — сколько? — два года не видел. С того вечера в МГУ...
      Ира. Простите, Витя. Мне сказали, Малышев будет у вас. Он мне очень нужен. И я, по старой дружбе...
      Виктор. Будь благословен этот Малышев, но, с другой стороны, и будь проклят.
      Ира. С какой стороны?
      Виктор. Ну, там одна история...
      Ира (быстро). С этой канавой? Я знаю.
      Виктор. Канава — только хвостик. А за ним такое вытягивается.
      Ира. Я не знаю. Но у Саши могут быть очень большие неприятности, дядя Яша сказал, что Малышев влез в какую-то историю. И его могут вообще... отовсюду...
      Виктор. Да. Ваш дядя серьёзный мужчина. И он жаждет Сашкиной крови. Даже, пожалуй, не очень жаждет. Но Сашка сам рвётся в доноры, сам жаждет отдать свою кровь. И он прав! Нельзя такие вещи терпеть!
      Ира. Я не знаю, в чём там дело, и с дядей Яшей поругалась, но я понимаю, что всё равно прав он. Конечно, он на каждого, кто мешает его делу... смотрит как на врага.
      Виктор. А Саша? У него ведь тоже дело. Он ведь тоже так смотрит, если мешают.
      Ира. Я не знаю. Я ничего не понимаю в ваших делах, но я знаю, что за человек дядя Яша! Это редкий человек! А Саша какой-то треугольный. Ходит по земле вот так (выставляет вперёд локти). Вперёд локтями и всех задевает.
      Виктор (грустно). Вот и вас задел. Ира. Что?
      Виктор. Да так... Просто пожалел, что никто меня не осуждает с таким чувством.
      Ира (вспыхнув). С каким?
      Виктор. Это я так, хандрю. Послезавтра моё рождение. Двадцать пять лет. Знаете, оглядываешься на пройденный славный путь. Между прочим, приходите. Будет разный милый народ, и Саша будет, который задевает... Вам будет приятно посмотреть, как мы с ним пикируемся. Женщины обожают на это смотреть. Я думаю, во все века — когда питекантропы скрещивали дубины или когда мушкетёры дрались на шпагах — тоже. Правда, ведь любят? Ну, по-честному?
      Ира. Витя, почему вы всё время такой... Ну играете во что-то. Почему вы не можете просто, по-человечески?
      Виктор. А по-человечески — это не обязательно просто. Вы знаете, Ира, это страшная вещь, что людям так важна стандартная форма выражения. Ну почему же обязательно просто? Вот я только что прочитал в «Известиях», что каждую минуту в стране рождаются шесть человек. Каждые десять секунд — человек. Но я не хочу быть одной десятисекундной. Ведь я у страны один! Правда ведь, каждый из нас у страны один? Почему же я должен что-то упрощать, прилаживать...
      Ира. Ничего вы не должны... Просто, Витя, когда вы чересчур бодрый, мне не очень нравится. А вот когда вы грустный — вы человек...
      Виктор. Так всё дело было в том, что я тогда в университете на вечере был слишком бодрый. М-м. Знато было б...
      Ира. Я всё-таки пойду... Передайте Малышеву, чтоб он непременно поговорил со мной... прежде чем что-нибудь делать... И предостерегите его сами... как друг...
      Виктор. От чего? От честности? Так это надо сначала меня предостеречь! Я тоже...
      Стук в дверь.
      Виктор. Ну! Входите!
      Входит Саша. Он сразу как-то сжимается, увидев Иру, и та тоже смущена.
      Саша (очень деловито). Извините, я на минутку... Витя, дай мне второй том «Металловедения».
      Виктор. Не дам я тебе второй том. Он тебе совершенно не нужен. И у тебя есть свой. И заходи, не валяй дурака. Ира как раз пришла по делу к тебе... а не ко мне.
      Ира. Это, собственно, не дело... Просто я чувствую ответственность... Я же вам сказала, чтоб вы зашли к доктору Фриду с рукой.
      Виктор. А что с рукой?
      Саша. Ерунда... Вывих.
      Ира. А вы даже на работу ходите — так нельзя!.. И поскольку я вижу... Я зашла к вам, а Алексей Алексеевич сказал, что вы у Вити...
      Виктор (смотрит на часы). Ох я раззява! Полный склероз! Простите меня, ради бога, я должен на полчасика сбежать. Посидите тут, подождите Сурена... У меня действительно дело...
      Саша. Но я... То есть мне ещё надо...
      Виктор. Ну удружите человеку (поспешно уходит).
      Саша и Ира стоят в неестественных, натянутых позах в разных углах комнаты. Длинная, напряжённая пауза, во время которой оба чем-то как бы и заняты: Она роется в книгах, он разглядывает Гогенову репродукцию. Наконец она нарушает молчание.
      Ира. Саша, вы должны мне честно рассказать, что у вас происходит с дядей Яшей... Как другу... я должна понять.
      Саша (пожалуй, чересчур бодро и развязно). Как другу? А я с самой школы интересовался проблемой «возможна ли дружба между мальчиками и девочками».
      Ира. Возможна.
      Саша. Невозможна. Я когда зимовал в одной там дырке в Якутии, от нечего делать считал по объявлениям в старых газетах: вышло шестьдесят пять процентов разводов — по инициативе женщин.
      Ира. Вы же совсем не то говорите, что хотите. Совсем же, совершенно не то...
      Саша. Ну вот и всё... Я знал, что так получится... (Едва заметное одновременное движение, может быть шаг, друг к другу.)
      Ира. И вчера знали?
      Саша. И вчера, и ещё тогда, у нас... Когда ты только пришла...
      Ира. И я тогда... (Пауза.)
      Саша. Ну говори что-нибудь...
      Ира. Зачем?
      Саша. Давай уйдём отсюда куда-нибудь.
      Ира. Да.
      Саша. Он не оставил ключа (смотрит на неё). Ладно, наплевать, бросим всё так. Пусть всё крадут — выплатим...
      Ира. Да.
      Саша. Что да?
      Ира. Вы-пла-тим. (Уходят, ещё не дотронувшиеся друг до друга, но уже близкие.)
     
      ГЛАВА ВОСЬМАЯ
     
      Детская площадка перед домом Малышевых. На качалке с двумя петушиными головками, смотрящими в разные стороны, сидят покачиваются Алексей и Пашкин. Рядом стоит с газетой Саша. Все мрачны.
      Саша. Вот!.. Вот гад!.. Вот гад!..
      Алексей. Ну, а дальше?
      Саша (читает). «Рабочая совесть не позволяет мне молчать... Прикрываясь высоким званием ударника комтруда...» Так... «Лишь бы только поддержать свою громкую и звонкую славу, Малышев не остановился перед срывом важного общественного мероприятия...» Чёрт те что!
      Алексей. Ну, дальше!
      Саша (читает). «И как всегда рядом с крикливой демагогией соседствует обман, по-рабочему говоря, липа. Малышев не раз подписывал фальшивки, помогавшие ему прикрывать...» Что он, гад, спятил?! Какие ещё фальшивки?
      Пашкин. Мало ли какие... Ты ж не на Марсе живёшь, а в Кузине! Ты что, никогда не оформлял воскресную работу другим числом? Никогда не зачислял такелажников турбинистами? И ещё...
      Саша. Так ведь иначе было нельзя... Иначе бы ребятам не заплатили. За работу ведь — не за липу! Все же знают!
      Пашкин. Так ведь все всё знают. Но правила игры! Раз ты их нарушаешь, требуешь, чтоб всё было по закону и моральному кодексу... Так уж позволь и им нарушать...
      Саша. Нет, но какое гадство!
      Пашкин. Сашок, ну рассуди сам. Он же тебя по-хорошему предупредил...
      Саша. Гиковатый?
      Пашкин. При чём Гиковатый?! Он что [хочешь ???] подпишет, если начальство попросит. Сухоруков тебя