НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

Теннесси Уильямс

Царствие земное

радиоспектакль

Игорь Яцко

ТИТР


Часть 1 Часть 2 Часть 3 Часть 4

Цыплёнок – Игорь Яцко (на фото);
Мэртл – Евгения Симонова;
Лот – Валерий Сторожик.

Композитор – Борис Соколов.
Режиссёр – Александр Огарёв.


PEKЛAMA

Услада для слуха, пища для ума, радость для души. Запас в офф-лайне, который не помешает. Заказать почтой 500 советских радиоспектаклей на 9-ти DVD. Ознакомьтесь подробнее >>>>


 

«Я люблю этого драматурга, — комментирует режиссёр, — В этой пьесе чеховская тематика. Речь идёт об «уходящей натуре», об аристократии, вместо которой приходит новый социальный тип».

Это первый опыт работы режиссера на радио, но не первая постановка пьес Уильямса: Огарёв ставил «Стеклянный зверинец» в РАМТе и «Весеннюю грозу» в Белгородском театре.

СЮЖЕТ. На затопляемой наводнением ферме сталкиваются трое: умирающий от туберкулеза Лот, привезенная им из города «малютка-личность» по имени Мэртл, певичка из ночного клуба и его сводный брат Цыпленок, работающий на ферме. Бесправный метис Цыпленок крепко стоит на земле. Много хлебнувшая в жизни Мэртл пытается найти общий язык со своим молоденьким мужем, которому она, в сущности, совсем не нужна, и, отчаявшись, постепенно прибивается к неприветливому Цыпленку. За простеньким сюжетом — поэтический мир и высокая мысль. Телесная сила Цыпленка побеждает хрупкую духовность Лота, Лот умирает, а Цыпленок обещает вывести Мэртл на крышу, когда вода затопит ферму.

 

Полный текст.

 

Если уж говорить о спасении души, то надо признать — в утверждении, что ты или спасен, или не спасен, есть большая доля истины, и поэтому лучше всего — понять, что из этого относится к тебе, и этого и держаться. Для большинства людей личное удовлетворение стоит превыше всего, поэтому незачем напрягаться и бороться за то, что тебе на роду не написано.
Я уже прошел тот период своей жизни, когда постоянно боролся. Все началось из-за разговоров, которые эта баба Галлавей распространяла по всему округу — насчет того, что у моей матери была часть негритянской крови. Во всем этом не было ни слова правды, но поскольку зависть — составная часть человеческой природы, и еще надолго ею останется, некоторых людей, слушающих всякую клевету, нужно держать в рамках. Я был, как говорят, выблядок. Мой папаша заделал меня с женщиной с примесью крови индейцев чероки. Я на одну восьмую — чероки, а на девять восьмых — белый. Но эта баба Галлавей распустила слухи обо мне по всему округу. Люди отвернулись от меня. Вели себя подозрительно. У меня слишком много гордости, характера или не знаю чего, чтобы навязывать свое общество там, где меня не хотят, и я жил один, ни с кем не общаясь. Очень меня обидело, как себя повела эта баба Галлавей после того, как мы с ней расстались. Я сначала чувствовал себя одиноким, как потерявшаяся собака, и не знал, за что хвататься и куда бежать.
А как-то вечером, когда в наших краях проповедовал Джипси Смит, я пошел к нему и услышал чудесную проповедь о духовной борьбе. После этого я начал думать о грешном теле и о том, как я должен вести борьбу с ним. И долго же я боролся с ним после этой проповеди! Может, у меня и был бы какой-нибудь шанс, если бы Лот не привез сюда эту женщину из Мемфиса, которая показала мне, насколько бесполезна вся эта борьба, по крайней мере, для меня лично.
Лот вернулся домой из Мемфиса прошлым летом, однажды утром в субботу, и привез с собой эту женщину. Я работал на южном поле, опрыскивал проклятых гусениц, когда увидел, что с шоссе к нашему дому поворачивает шевроле. Машина была желтая, вся запыленная, и без запаски. Я решил, что запаску он заложил, чтобы заплатить за бензин по дороге.
Я пошел к дому, чтобы встретить их, и увидел, что Лот был пьян.
— Это моя жена, — сказал он. — Ее зовут Мэртл.
Я ни слова на это не сказал. Я просто стоял и смотрел на нее в упор. На ней был костюмчик из белой юбки и бело-голубого полосатого верха. Причем верх был сделан из двух больших полосатых платков, которые она сшила вместе. Он висел на ней горбом, частично открывая ее сиськи, больше которых мне на молодом женском теле видывать не доводилось, загорелые — цвета сорго — почти до сосков, а дальше — чисто белые и с жемчужным отливом.
— Ну, — сказала она, — привет, братец, — и сделала такое движение, как будто хотела меня поцеловать, но я с недовольным видом отвернулся, потому что хотел, чтобы она знала, что я обо всем этом думаю. Это был по-настоящему сучий трюк, жениться на умирающем, а она должна была знать, что Лот умирает. У Лота была чахотка, и в такой форме, что ему в Мемфисе уже удалили одно легкое. Я думаю, она знала, что имение было Лота, а не мое, хотя работал в нем один я. Но Лот был законным сыном, и поэтому, когда папаша помер все имение он оставил ему. После того, как папаша помер и я понял, как меня поимели, я уехал в Меридиан работать в бочарной мастерской, но Лот завалил меня жалостливыми письмами с просьбами вернуться, и я согласился, думая, что когда Лот умрет, а это должно случиться уже очень скоро, имение перейдет ко мне.
— Ну, — думал я про себя после встречи с этой женщиной, — остается только лечь на дно и посмотреть, что из всего этого получится, хотя бы вначале. Поэтому я отправился обратно в поле и продолжил опрыскивать гусениц. На ужин я не пошел. Я велел девушке-негритянке, Кларе, принести мне ужин в поле. Она принесла мне его в корзине, и после него я пошел в «Кроссроудинн» выпить пива. Там был Лютер Пибоди. Он поставил мне выпивку, и, пока мы пили, спросил у меня:
— Что это я слышал насчет Лота, он что, вернулся с женой?
— Кто сказал — с женой? — спросил я его.
— Ну, — сказал Лютер, — так говорят, а еще говорят, что Лот привез домой жену, здоровую, как дом.
— Дом и Лот, — произнес Скотти, который работал за стойкой, и все заржали.
— Он привез с собой надомную сиделку, — сказал я им. И это все, что я должен был им сказать.
Было, наверное, половина одиннадцатого, когда я вернулся домой. На кухне горела лампа, и она была там, разогревала что-то на плите. Я сделал вид, что даже не заметил ее присутствия. Я прошел прямо за ее спиной и поднялся на чердак. Я поставил свою кровать под крышу, чтобы был хоть какой-нибудь ветерок, но не было нм дуновения.
Я обдумал все это, но пока ни к какому решению не пришел. Ближе к утру я услышал какой-то шум. Я босиком сгустился вниз. Дверь в спальню была открыта, и они там пыхтели, как две гончих собаки.
Я вышел на улицу и бродил по полям, пока не взошло солнце. Тогда я вернулся домой. Негритянка уже готовила завтрак, а вскоре на кухню вышла эта женщина. На ней было голубое атласное кимоно, которое она даже не потрудилась подпоясать. Черная девушка, Клара, смотрела на меня и хихикала, а когда Клара поставила передо мной тарелку, Мэртл спросила меня:
— Что вы смотрите?
Я сказал:
— Так, ничего.
А потом она заржала, как лошадь. Я ее не стыжу. Что я могу сказать про них, двух расфуфыренных господ!
После завтрака я вызвал Лота на крыльцо поговорить.
— Послушай, — сказал я ему, — в половине шестого утра я подслушивал тебя и эту женщину в вашей спальне. Сколько ты еще, по твоему мнению, продержишься при твоей болезни? Через месяц эта милая мисс Мэртл поймает твое последнее дыхание, и свежая, как роза отправится обратно в мемфисский бордель, откуда ты ее и выкопал.
Моя речь очень его разозлила, и он замахнулся на меня своим кулачком. Ноя его опередил и врезал ему так, что он слетел с последней ступеньки. Потом вышла она. Назвала меня грязным хером и прочими милыми именами вроде этого, а потом начала плакать.
— Вы не понимаете, — закричала она, — он любит меня, а я люблю его!
Я засмеялся ей в лицо.
— Прошлой зимой, — сказал я ей, — он сам стелил простыни.
— Что вы имеете в виду? — спросила она меня.
— Спросите Лота, — сказал я ей и оставил их вдвоем ломать над этим голову.
Я ушел, смеясь. Солнце стояло уже высоко и жарило изо всей силы. Мой кувшинчик с виски был припрятан в зарослях колючего молочая. Я сходил и отпил от него изрядную дозу. И сразу же опьянел, потому что немало выпил накануне вечером. Почва под ногами начала качаться вверх и вниз, как пароход. Меня несло вперед, а потом почему-то назад, и я безумно смеялся над тем, что сказал этой женщине. Наверное, сказать такое про человека было не очень порядочно, но я был зол на него, как собака, за то, что он сделал — вернулся с таким важным видом и с проституткой, которую называет своей женой без всякой причины, просто, чтобы показать свою независимость.
Я вернулся туда, где оставил свой опрыскиватель. Негры сидели вокруг него и травили байки. При виде меня поднялись без особого энтузиазма. Я сказал:
— Послушайте, если вы все не хотите работать, попрошу убраться отсюда. Хотите — пошли работать. — И они пошли. Когда мы закончили, было опрыскано все северное поле от дороги до реки. (Если за этими гусеницами не следить, они не только поле — и тебя сожрут с потрохами.)
Когда стемнело, я поставил опрыскиватель под большим хлопковым деревом и пошел домой. Света нигде не было, поэтому я зажег лампу на кухне и разогрел себе ужин. Мне оставили немного зелени, кукурузы и батата. В горшке на плите был кофе. Я выпил его черным, вопреки своим собственным суждениям. Это помогает мне не спать летом, особенно когда у меня все время стоит из-за того, что не с кем, а прошло уже шесть недель с тех пор, как я спал с женщиной. Я подумал: «Мне двадцать пять, я сильный. Мне пора перестать болтаться впустую, надо найти себе девушку и остепениться». Причина, по которой я еще не нашел никого — это ложь, распространяемая этой бабой Галлавей. Ее этим летом здесь не было. Она отправилась на север, брюхатая, не от меня, но прежде разнесла обо мне брехню по всему нашему Двуречному округу. Девушка, которая отпускает гамбургеры у шоссе, говорила мне, что она слышала это, но не скажет, от кого. Я вычислил, что наверняка первые разговоры завел Лот. Я спросил его впрямую. Он, конечно, начал клясться, что он — никогда. Я устроил ему взбучку, избил чуть не до полусмерти, потому что кроме него, ни у кого нету никакой причины говорить так, это он завидовал, просто задыхался от зависти.
Хотя Бог с ним, все уже в прошлом.
Воздух на кухне был горячий и вроде как звенел. Это, наверное, кровь у меня перегрелась. Моя рука сама собой упала на колени, между ногами. Голова моя устала, и прежде чем я понял, что делаю, я уже вынул его и начал с ним играть. Я не хотел этого, клянусь. Поэтому я быстро вскочил и пошел за дом к дождевой бочке, брызнул водой себе в лицо, облил все тело. Но от воды он стал только еще тверже. И даже признака того, что он опустится, не было. Я взял его обеими руками и подрочил немного. Он у меня без преувеличения — здоровый. Две руки помещались на нем свободно, и он еще высовывался. Так я и сидел возле дождевой бочки и дрочил моего дружка. Луна взошла, белая, как голова блондинки. Я подумал об Алисе, но пользы от этого было мало, и дрочить — тоже невеселое занятие, поэтому я перестал, просто сидел там, вздыхал и прихлопывал комаров. Ветра не было. Не было даже малейшего движения воздуха. Я посмотрел наверх. В их спальне горела лампа. Я прислушался и смог различить их хрюканье. Да, все то же. (Я мог слышать, как они оба хрюкают как пара свиней в загоне, разлегшись на солнышке по весне, когда солнце начинает пригревать.) Я думал о ее ногах, мягких, как шелк, без темных волосков, о ее сиськах, самых больших, какие я когда-либо видел на теле молодой женщины цвета сорговой мелассы сверху до половины, а ниже чисто белые с капельками пота на них. Потом об ее животе, круглом и немного выпячивающемся. Здорово, наверное, было бы прижаться к нему, или перевернуть ее и поставить на колени, а самому пристроиться сзади, вставлять его и вынимать. О Господи, всунуть до самого конца, по самые яйца, а потом начать вставлять и вынимать, чувствовать, как становится горячее, и она начинает стонать, и все это горячее, влажное происходит между нами. Хорошо, хорошо, хорошо. Самое лучшее на свете — это обжигающее ощущение, и потом истекание, сладкое расслабление, все из тебя выстреливает в нее, а ты остаешься расслабленным и полностью удовлетворенным и готовым ко сну. Да, ничего похожего на это нет во всем свете, даже сравнивать не с чем. Идеально только это, и ничто больше. Все остальное дерьмо. А это — здорово, и если ты никогда не имел ничего, кроме этого, ни денег, ни имущества, ни успеха а это — имел, то тебе стоило жить на этом свете. Ты можешь вернуться в дом с жестяной крышей, раскаленной под солнцем, не найти ни капли выпивки, поискать еды и не найти ни крошки. Но если у тебя на кровати обнаженная женщина, может, и не слишком молодая и красивая, и она взглянет на тебя и скажет: «Я хочу этого, папочка…», ну тогда можешь сказать, что ты отхватил жирненький кусочек пирога у этой жизни, а всякий, кто так не думает, еще никогда не ебал настоящую женщину.
Но от такого рода мыслей лучше мне не стало ни капельки, и поэтому я вернулся на кухню, набил свою трубку и закурил. Я смотрел на раковину, на посуду, громоздящуюся в ней. Эта Мэртл тут уже много чего хорошего сделала. Иначе она не была бы женщиной. Женщина — это женщина, а пизда — это пизда, и вот кто такая эта Мэртл — дешевая задница. Я могу использовать женщину в этом нет сомнения. Но если я привожу ее домой, чтобы жить вместе со мной, то она должна быть такой, чтобы я хоть немного уважал ее.
Я пошел за перегородку помочиться, и мне пришлось ждать несколько минут, прежде чем я смог. Где-то вдалеке залаяла собака. Грустный звук. Как я ни боролся с собой, мысли мои потекли обычным порядком. Я думал об этой бабе Галлавей, о ночах, что мы провели вместе на Лунном озере, танцуя, выпивая, флиртуя на лодочной станции. Она часто делала мне по-французски, ну и остальное тоже. Если бы я захотел болтать, то мог бы рассказать, как она делала мне по-французски. Ни одна чистая женщина так бы делать не стала. Старая проститутка рассказывала мне, что они этот способ называют поцелуй змеи, способ, когда языком обвивают его, и должен признать, что когда тебе так делают, то это очень приятно, а она была экспертом в этом деле.
Я знал, конечно, что никакой пользы не будет, если такие мысли будут ворочаться у тебя в голове, как будто тасуешь старую колоду карт, но мои мозги, похоже, зациклились на этом предмете, и ничто не могло их остановить. Помню, проповедник говорил, что ворота души должны быть закрыты для тела, тело должно быть за этими воротами, иначе тело разрушит эти ворота и захватит душу и все, что в тебе сохранилось чистого. Только дело в том, что никаких ворот, чтобы их закрыть, у меня нет. Меня сделали без всяких ворот. Бывает, наверное. Просто сделали без всяких ворот, у меня совершенно точно их нет. А то я сказал себе: «Это неприлично», вспомнил, что сказал проповедник, и начал борьбу за закрытие ворот для тела. Подошел к воротам, чтобы закрыть их, а никаких ворот-то и нет. Продолжая стоять на ступеньках, я думал про себя: «Ты, урод, ты напустишь полный дом комаров, и ничего больше не добьешься». Поэтому я повернулся и снова пошел на кухню. Там было точно так же жарко, как и на улице, но был хоть стул, чтобы можно было сесть. И я уселся на стул возле кухонного стола. Ноги я забросил на краешек стола. Между ногами этот мой громадина бился и пульсировал. Бился и обжигал меня, как будто пчела жалила меня туда, и не было ворот, чтобы я мог закрыть их от этого.
Наверное, мои проблемы — из-за недостатка образования. Я никогда ни о чем другом не думал, кроме как выпить, потрахаться, выложиться, чтобы как-нибудь использовать этот орган, но без всякого успеха. Думаю, что если мужик может на ночь почитать книжку, то это совсем другое дело. Я, конечно, умею читать, и я знаю очень много слов, но мне чтение что-то не помогло закрыть ворота для тела. Я как-то пытался, но быстро закрыл книжку и выбросил ее куда подальше, не понравилось. Выдумки меня не удовлетворяют. Во всей этой писанине не было ни слова правды, я думаю, а парень что написал это, просто дурачил народ. Так я и вернулся к тому, с чем боролся. Я люблю играть в покер, только и эту страсть мне все время приходится усмирять. Я люблю ездить в город и смотреть кино, или сходить на карнавальное шоу, но только изредка, а не все время, как некоторые. Смотреть на всех этих звезд экрана не только не помогает закрыть ворота для тела, это и придумано как раз для противоположного. Я много раз видел ребят, которые в кино играли сами с собой, и я их даже не виню. У какого парня не встанет, если сидишь в темноте и пялишься на какую нибудь красивую актрису, разгуливающую в кружевных трусиках или во фривольном халатике. В киноиндустрии заправляют евреи, у которых в штанах всегда очень горячо, поэтому они снимают все эти сексуальные фильмы. Выходишь оттуда и чувствуешь, что в тебе не осталось ни миллиметра души, не захваченной желаниями тела.
Так я и сидел на кухне чуть не всю ночь, и только чувствовал — что-то этой ночью должно случиться, и не ошибся. Было, наверное половина первого, когда внезапно началась большая суматоха. Я услышал его кашель, а потом — как она побежала в коридор и начала звать меня по имени.
Я продолжал сидеть, как ни в чем не бывало, и ждать, что будет дальше.
Очень скоро она спустилась на кухню, наполнила кувшин водой.
— Ты что, не слышал, что я звала тебя, Цыпленок? — спросила она.
Я продолжал сидеть и смотреть на нее. На ней было только шелковое белье, отчего у меня в голове всплыла надпись на стене туалета на мемфисской автобусной станции. Девушки, конечно, носят чудные французские трусики, а парень, что писал там, мысленно представлял себе девушку, сложенную, как Мэртл.
Она наполнила графин водой и поставила его на стол.
— Лоту плохо, — сказала она мне.
Я не сказал ничего.
— Ему, кажется, очень плохо. Я хотела вызвать врача, но он сказал, что утром все будет в порядке.
Я опять ничего не сказал.
— Что с ним? — спросила она меня через какое-то время.
— Чахотка, — ответил я ей.
Она сделала вид, что шокирована.
— Это плохо? — спросила она.
Я рассказал ей, что в мемфисской больнице у него уже вырезали одно легкое, потому что рентген показал, что оно все съедено болезнью.
— Почему мне никто об этом не сказал? — спросила она.
Она посидела там и немного похныкала, я молчал и продолжал смотреть на нее.
— Не везет мне, — сказала она. — Вам не понять, как это бывает с нами, с женщинами. Я работала в магазине бакалеи в Билокси.
— И что вы хотите рассказать, — спросил я, — историю всей вашей жизни?
— Нет, — сказала она. — Просто хочу кое-что сказать. Я тогда была худенькая, не красила волосы и была очень привлекательна. Мне тогда было пятнадцать, и я не гуляла с мальчиками. Я была хорошенькая, как любая девочка в моем возрасте. И вы можете себе представить, что произошло. Управляющий магазином стал все время ходить мимо меня, и каждый раз касаться моего тела. Сначала руки, он каждый раз слегка щипал меня за руку, потом плечи, потом дело дошло до ягодиц. Я рассказала об этом подружке. Она мне посоветовала делать вид, как будто я ничего не замечаю, просто попытаться игнорировать это, может он потом и перестанет. Но она не знала Чарли. Он стал щипать меня сильнее и крутиться рядом все дольше. Что мне было делать? Не замечать этого? Я сказала подружке, она мне опять посоветовала отвести его в сторонку и честно поговорить с ним. Сказать ему, что к такому поведению не привыкла. Я так и сделала. Я пошла к нему в кабинет позади магазина. Была суббота, после обеда, в середине лета. Я сказала: «Мистер Портер, думаю, что вы ведете себя нечестно и некрасиво». «Что вы хотите этим сказать?» — спросил он у меня. «Мне кажется, — сказала я, — вы пользуетесь своим положением и позволяете себе вольности, которые мне не нравятся, потому что я получила приличное воспитание». Но Чарли только ухмыльнулся. Он подошел ко мне и положил свои руки мне на ягодицы. «Вы это имеете в виду?» — спросит он меня. Потом он меня поцеловал. А потом со мной было покончено. Я пыталась бежать, Чарли стал меня толкать в другую сторону. Он закрыл дверь кабинета прижал меня к большому столу и силой овладел мною. Он лишил меня девственности прямо на этом столе. Ему было около сорока, рыжие волосы были уже с проседью. Вы знаете, о ком я говорю, о типе людей, которые, как здоровые быки, и я влюбилась в него. Должна сознаться что он сделал меня счастливой в то лето, и память о нем — до сих пор самое ценное, что у меня есть. Говорят, что с девственностью теряешь и сердце. Ничего не могу сказать. Многим девушкам это сначала не нравится, но я должна сознаться, что мне понравилось с самого начата.
Она вытерла глаза кончиком скатерти.
— Это конец истории? — спросил я ее.
— Нет, — сказала она, — это не конец, это только начало. Я ему надоела в конце концов. Он сказал, что жена все узнала, и он должен меня уволить. Некоторые девочки сказали мне, что у него будут неприятности. Он не мог меня уволить, потому что мне тогда было всего пятнадцать. Но у меня было гордости в избытке, поэтому я упаковала вещи и перебралась в Пенсаколу. Потом в Новый Орлеан. Потом в Мемфис. До этого я никогда не работала в доме, а тогда пришлось, потому что мне надо было заплатить за аборт, который мне пришлось делать.
Лота я подцепила на улице. Он выглядел как ребенок. Такой худенький и немного жалкий. Меня очень тронуло, что он вел себя со мной по-детски. Он казался таким одиноким, я полюбила его, правда. Он спал в моих объятиях, как спал бы младенец, а когда проснулся, спросил не поеду ли я с ним к нему домой и не соглашусь ли стать его женой. Я сначала засмеялась. Мне это показалось смешным. А потом я подумала: «Прекрасно, раз парень говорит, то секс, в конце концов, это не только, когда два человека прыгают друг на друге, это нечто гораздо большее!» Поэтому я сказала: «Да», и мы отправились в путь на следующее же утро…
— Что мне теперь делать? — спросила она.
— С чем? — спросил я ее.
— С тобой, — сказала она. — С той минуты, как я увидела тебя, с самого первого взгляда на это мощное тело, я сказала себе: «Твоя песенка спета, Мэртл!» Так что мне делать?
— Хорошо, — сказал я, — если чья-то песенка спета, надо, чтобы она была спета в хорошей компании.
Я взял со стола лампу и стал подниматься по лестнице. Она пошла следом. У дверей комнаты Лота она остановилась, но я продолжал подниматься. Я знал, что она пойдет за мной. Я поднялся на чердак, сбросил с себя одежду прямо на пол рядом с кроватью, сам сел на кровать и стал ждать ее, я знал, что она поднимется. Наверное, еще ничего в жизни я не ждал так сильно, как того, чтобы эта женщина легла со мной в постель. Конечно, у меня стоял и рвался в бой, но дело было не только в этом. Дело было еще в том, что она была женой Лота, а имение перешло к Лоту, и он был законным сыном, а я выблядком, которого обвиняют в том, что в нем есть и негритянская кровь. Здесь все смешалось. И, тем не менее, я никого еще так не ждал в своей жизни, как эту женщину, того, чтобы она поднялась ко мне и легла со мною в постель. Не прошло и пяти минут, как я услышал ее шаги на лестнице ко мне на чердак. И тогда я понял, что молюсь. Я молил Бога послать мне на чердак эту женщину. Спрашивается, зачем? С какой стати Господь должен отвечать на такого рода молитвы? Какой такой Бог будет отвечать на молитвы, идущие от такого — вроде меня, кто продан дьяволу, когда тысячи добрых молитв, вроде молитв за страждущих, страдающих и умирающих, остаются без ответа, как будто возносятся от сверчков, стрекочущих летом на дворе. Это только показывает, как мало толку от всех этих религий и всех разговоров о спасении души. Круглых дураков на земле — тоже круглой — большинство.
Но сейчас — не об этом. Сейчас — о том, что жена Лота ложится ко мне в постель. И когда я услышал ее шаги, он встал так прямо, что на него можно было повесить шляпу или кое-что потяжелее. Я расставил и вытянул свои ноги, она подошла ко мне, встала рядом с кроватью, погладила его и поцеловала как некую святыню. Она захихикала, замурлыкала и проделала что-то заморское. Я просто лежал на спине, глядел в небо и наслаждался. Потом она раскачалась и запрыгнула ко мне в кровать. Я чувствовал ее тело. Такое большое и горячее, как гора, внутри которой — печь. Я хотел войти в эту чудесную гору. Я сорвал трусики с ее зада. Она столкнула их с кровати. Потом я влез на нее. Она вставила его головку. Я толкнул им, и она закричала: «Боже всемогущий!» Я вынул его немного и снова засадил, и она сказала: «О, Святая Мария». Она произносила свои молитвы — или то, что было похоже на молитвы — все время, пока я давал его ей. А когда я кончил, и она кончила в тот же момент, я мог поклясться, ее крики могли сорвать крышу с дома. «Мария Пресвятая, Матерь Божья», — кричала она. Я начал смеяться. Я подумал что крышу снесет. И он там, внизу, все это должен был слышать, потому что как раз в это время он начал выкрикивать наши имена.
Еще не спустившись утром с чердака, я знал, что Лот мертв. Так оно и было. Я нашел его тело лежащим поперек порога. Он сполз с кровати, смог доползти до двери спальни. Он смог толкнуть ее, открыть до половины. Его тело вытянулось через порог, а кровь, которая уже начала высыхать в горячем желтом солнечном свете, образовала ручеек, точнее, это было ручейком, пока не высохло, от ножки кровати до того пятна, в котором лежала его голова. Кровать выглядела так, как будто в ней закололи свинью. Я не удивился, потому что всю эту длинную, как жизнь, ночь я слышал его крики.
— Мэртл. Мэртл, Мэртл! — А потом он начал выкрикивать и мое имя:
— Цыпленок, Цыпленок Цыпленок!
Раз или два она сказала равнодушно:
— Может мне спуститься и заставить его заткнуться, чтобы не орал?
Но я сказал:
— Орать полезно для его легких. — И мы продолжали развлекаться на нашем чердаке. Крики постепенно ослабевали, и вскоре посте восхода солнца прекратились, стало тихо, и я подумал про себя: «Лот мертв».
Я позвал Мэртл, она спустилась вниз. Мы стояли вдвоем перед дверью и смотрели на него.
— Бедняжка, — сказала Мэртл. Она начала плакать. Но не очень сильно и не слишком долго.
— Все к лучшему, — сказал я ей, и она вскоре подтвердила, что и по ее мнению, так оно и есть.
В ту зиму мы поженились. Я думаю она давно готова была к этому, но немножко покочевряжилась, делая вид, что никак не может решить, вернуться ли ей в спортивный дом в Мемфисе или остаться здесь. Я делал вид, что мне вес равно, как она решит, поэтому она походила еще и сказала:
— Да, я остаюсь здесь.
Так мы и поженились — первого декабря. У нас есть свои трудности, но мы справляемся с ними, как справляются большинство молодых пар по стране. К концу лета мы ждем ребенка. Если будет мальчик, мы назовем его Лотом, в честь моего брата, а если девочка, мы назовем ее Лотти.
В моей жизни кажется все выправилось. Я больше не волнуюсь по поводу духовных ворот, которые проповедник велел держать закрытыми. Есть ворота, нет ворот, это никого не спасает от трудностей. А, кроме того, кто из нас знает что-нибудь о Царствии Небесном? Я ухаживаю за землей, и я честен теперь с ней, и не делаю вид, что я не такой, какой я есть — грешное существо, желающее удовлетворения, и вполне вероятно, что я получу его в полной мере.

 

НА ГЛАВНУЮТЕКСТЫ КНИГ БКАУДИОКНИГИ БКПОЛИТ-ИНФОСОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИЗА СТРАНИЦАМИ УЧЕБНИКАФОТО-ПИТЕРНАСТРОИ СЫТИНАРАДИОСПЕКТАКЛИКНИЖНАЯ ИЛЛЮСТРАЦИЯ

 

Яндекс.Метрика


Творческая студия БК-МТГК 2001-3001 гг. karlov@bk.ru