Начнём с игры

DjVu

      МЫ БУДЕМ ИГРАТЬ

      — Мы будем играть.
      Я так и сказала на прошлом, самом первом занятии, когда новенькие обступили меня с вопросами.
      — И представлять будем?
      — И представлять будем.
      — Разные роли?
      — Разные роли. И прежде всего свою собственную роль в самых разных обстоятельствах.
      — Как это?
      — Ну, например... как было бы, если бы мы с вами вдруг очутились на неведомой планете с неизученными условиями. Что стали бы мы делать? Как бы мы стали себя вести?
      — А когда мы это будем делать?
      — На одном из ближайших занятий. Все зависит от того, как пойдет у нас дело. Вначале надо усвоить основные правила нашей игры, а то ничего не получится.
      — А когда мы будем выступать?
      — Когда научимся играть так, что наша игра будет всем понятна и интересна.
      — А это трудно?
      — Это увлекательно.
      ...Так было в прошлый раз. Сегодня у нас второе занятие. Время начинать, но ребята опаздывают. Мои новенькие все тянутся, и конца этому не видно. У всех причины: «Убирали класс», «Совет дружины», «Потерял ключ», «Провожала бабушку»...
      В школе хорошо. Там дисциплина. Там строго заведенный порядок. Там обязательное обучение. Там звонок — и все уже па месте. У нас не то. У нас не всеобщее обязательное. И звонка у нас нет (да он нам и ни к чему). Но у нас, как и в школе, определенные часы. И вот, пожалуйста, час пробил, а я сижу и жду, когда наконец все соберутся.
      В моей работе много всяких неудобств и затруднений. Одолеть их не просто. Долгие годы я сокрушалась по этому поводу, а потом научилась приспосабливаться и по возможности ставить наши «неудобства» себе на службу.
      Вот и сейчас. Опаздывают? Ничего страшного. Они ведь не нарочно! Вон какие раскаленные — хоть картошку на них пеки. Сейчас даже самой простенькой задаче не пробиться в их головы, так плотно они забиты информацией, полученной в школе, в семье, в городском транспорте. Пусть сначала отойдут немного.
      Злосчастные минуты вынужденного ожидания давно перестали быть для меня «злосчастными». С чистой совестью я включила их в свой рабочий план и нашла им резонное обоснование: «непосредственные индивидуальные контакты».
      Это означает вот что. Пока одни приходят в себя, а другие еще где-то на подходе к Дому пионеров, я как бы ненароком, а на самом деле вполне умышленно обращаюсь то к Ване, то к Оле по их личным вопросам. Они уже не совсем новенькие, и мы кое-что друг о друге знаем. Это дает много: я сразу оказываюсь в курсе всего на свете. Например, что у Ванн «полный завал» по английскому; что Коля решил свою пьесу оставить в покое, так и не закончив, и начать новую; что Алеша и Женя поссорились на всю жизнь: Алеша считает, что Женька его подло предал, а Женя считает, что все наоборот.
      Я пользуюсь случаем что-то для себя выяснить, что-то прокомментировать; по поводу ситуаций довольно острых — дать совет, а по поводу «тягчайших» проступков выразить свое безапелляционное «обжалованию не подлежит».
      Тем временем, смотришь, группа собралась. Чтобы настроить всех моих подопечных на определенный лад и четче обозначить начало занятий, я иногда прибегаю к хитрости: под каким-нибудь предлогом (например: мне необходимо позвонить по телефону) выхожу из зала и оставляю ребят одних. Они тут же начинают пользоваться свободой со свойственной им широтой и размахом. А я тем временем, к возмущению очевидцев из числа своих сослуживцев, без дела болтаюсь по коридору, чтобы через несколько минут снова войти в зал и, сразу взяв фокус на себя, сказать с подъемом: «Начинаем занятия».
      ...Но так будет, когда мы сойдемся покороче. Пока я нетвердо знаю даже имена этих ребят, поэтому считаю за лучшее не приставать к ним с лишними вопросами. Пусть на первых порах осваиваются и присматриваются друг к другу; я же сделаю вид, что сижу себе в уголке и заполняю журнал, а тем временем присмотрюсь к ним сама.
      Вот они входят, мальчики и девочки, учащиеся четвертых — шестых классов. Доступ к нам свободный, принимаем всех, без специального отбора, и сейчас их много. Одни пришли сознательно: хотят быть артистами и сниматься в кино! Другие — за компанию. Третьи — просто так: посмотрят, а потом, глядишь, пойдут и запишутся в какой-нибудь другой кружок... По опыту знаю, что к концу учебного года я буду подходить с большими издержками: в группе останется не больше пятнадцати человеко-душ. И сейчас, вглядываясь в каждого, я пытаюсь угадать заранее, с кем из них мне быть долго, может быть навсегда.
      Заранее угадать трудно. Все разные. Каждый до времени хранит в себе свой секрет. Каждый интригует своей непохожестью на других.
      Вот два юных джентльмена: один со стрижкой «рязанский паричок» и в расклешенных джинсах, а другой с осанкой кулачного бойца и с популярным значком «Ну, погоди!» на отвороте куртки... Или вот эта девочка, полупрезрительно взглядывающая на окружающих то через правое, то через левое плечо. Она явно «главная» в своих отношениях с застенчивой подругой; а та — очень милая, трогательная в своей долговязой нескладности: острые локотки прижаты к талии, и смотрит так хорошо. Но я знаю, что если ее повелительница вдруг не захочет ходить в театральный, то эта дурочка из преданности к ней — тоже. Значит, мне придется в первую очередь поладить именно с повелительницей... А вон тот у окна, с сосредоточенно-таинственным выражением круглого лица, — что это он делает?.. Ну, конечно, засунул в рот кусок искусственного «айсберга» и, обжигаясь, выпускает клубы снежных облаков на зависть и удивление другим!
      Кто из них найдет себя в нашем коллективе? Кто раскроется с наибольшей яркостью? Для кого все это обернется судьбой?
      Бывает всякое. Иногда тот, кто на первых порах явно выделялся, на определенном этапе вдруг начинает отставать, а другой, кто вначале и еще долго потом никак о себе не заявлял, вдруг, преодолев в себе какое-то препятствие, обретает внутреннюю свободу и раскрывается удивительно ярко, обнаруживая большие возможности.
      Трудно сказать заранее... Но можно быть уверенной уже сегодня, что из этих 25 в дальнейшем станут актерами двое-трое, а может быть и ни одного.
      И зачем тогда огород городить, и зачем капусту сажать? Если это в дальнейшем не станет делом их жизни — зачем?
      Вот эти девочки и мальчики, при всей своей загруженности, два раза в неделю будут отрываться от интересной книги, отказываться от возможности пойти в кино, посмотреть телевизионную передачу, погулять на свежем воздухе. С их стороны это — большие жертвы. Получат ли они взамен что-либо существенное? Что-то такое, что в дальнейшем удержит их от ошибок, укроет от жизненных невзгод, сделает их жизнь легче и благополучнее?..
      Легче и благополучнее — вряд ли. Но разумнее и интереснее — может быть...
      С чего я начну с этими новичками?
      С прослушивания каждого из них? Пожалуй, не стоит. Многих это может отпугнуть, а мне ничего не даст, поскольку по-настоящему оценить их способности я смогу только в процессе занятий.
      С беседы о том, что такое театральное искусство? Это потом, когда возникнет повод.
      С читки пьесы, которую мы возьмем для постановки? Еще рано.
      Начнем с того, что всего ближе их природе, — с игры. Я так и сказала на прошлом занятии: «Мы будем играть».
      Без игр не могут даже взрослые, а дети подавно. Кто не играл в детстве хотя бы в традиционные «дочки-матери»? Или «в партизан»? «В космонавтов»?.. Кто не придумывал своих собственных игр? Кто, увлекшись, не волновался, не испытывал радости, страха, отчаяния, торжества победы? Кому не открывались в играх особые, захватывающие просторы?
      Детская игра — это так естественно и так непросто. Не случайно великий Эйнштейн сказал как-то, что понимание атома — это детская игра в сравнении с пониманием детской игры.
      Откуда эта врожденная потребность человека в игре? Для какой цели заложена она в нас от природы? Может быть, играя, мы уже с младенчества бессознательно готовимся к участию в жизни, как бы репетируем предстоящее, облекая его в самые различные образы? Может быть, это одна из форм осмысления мира, самой природой указанный нам ход к уловлению связи вещей, к пониманию общечеловеческого?..
      Трехлетняя девочка, одевая куклу, чтобы идти с ней гулять, ничего не знает про условность. Но, условно гуляя по условной улице с условной дочкой, она испытывает совсем не условные чувства: и нежность, и тревогу, и гордость, — и все это выражается в характере ее поведения, в интонациях ее голоса... А то вдруг, не имея ни малейшего понятия о трансформации, перевоплощении, действии в предлагаемых обстоятельствах и ничуть обо всем этом не беспокоясь, она затевает нечто очень похожее на «театр одного актера»: изображает то зайца, то волка, то лисичку, то слона...
      А может быть, игра — это проявление инстинкта творчества? Иначе почему во все времена, на всех континентах, будто сговорившись между собой, все дети начинают с игр, т. е. ведут себя по законам творчества? Может быть, детская игра — этой есть начало всякого творчества?
      Что же касается театра, то «театр» и «игра» — понятия нераздельные, и, пожалуй, самое естественное — начинать с детьми занятия театральным искусством именно с игры. С игры — сценической импровизации.
      Импровизация — это такая игра, которая включает в себя разнообразное множество игр, и каждая из этих игр никогда не имеет однозначного решения. Все зависит от воображения и фантазии играющих.
      Суть импровизации в следующем: предлагается проиграть ту пли иную ситуацию в определенных обстоятельствах, ситуацию жизненную или вымышленную, вплоть до фантастической.
      Проигрывая различные ситуации, жизненные или вымышленные, вплоть до фантастических, мы учимся мысленно ставить себя в самые неожиданные условия и естественно реагировать на них своим поведением в зависимости от собственных характеров и мировосприятия. На языке театра это называется действием в предлагаемых обстоятельствах.
      В этой игре нам приходится ставить себя на место другого человека, входить в его положение — и на языке театра это называется перевоплощением.
      В этой игре нужно вести себя в соответствии с поведением и отношением к себе партнеров — и на языке театра это называется взаимодействием.
      Наконец, в этой игре мы учимся логически выражать свои мысли, последовательно действовать, быть наблюдательными и находить нашим наблюдениям образное выражение.
      И это далеко не все, поскольку театральное искусство, как и всякое искусство, есть сконденсированное образное отражение жизни, а жизнь исчислить нельзя: она во всем, и она в постоянном движении.
      И все же главное в нашей игре не в том, что она чему-то учит, а в том, что она воспитывает чувства, делает их богаче и тоньше, развивает способность живо откликаться на окружающую жизнь и вызывает потребность в творческом проявлении этих чувств.
      Всегда новая и нескончаемая, импровизация в своем динамическом развитии постепенно обрастает все новыми условиями, одно тянет за собой другое... Вот мы и будем осваивать эти условия, постепенно усложняя нашу игру и совершенствуясь в ней. И как знать, быть может, на самом деле мы будем таким образом осваивать сами законы творческого процесса?
      Потом мы незаметно «дозреем» до встречи с авторской пьесой, где все отточено, все зафиксировано раз и навсегда; где действующие лица каждый раз произносят одни и те же слова, совершают одни и те же поступки.
      Вот тогда-то мы и оценим по-настоящему значение наших игр. И хотя поначалу нам будет трудно в предлагаемых автором ситуациях говорить не свои слова, а слова героев пьесы, слова автора, элементы импровизации войдут в ткань всего спектакля, сделают работу над ним живее и увлекательнее. На языке театра это будет называться: этюдный метод работы над пьесой, а отдельные этюдные пробы на пьесе — проверка действием.
      Все это — элементы метода действенного анализа, открытого К. С. Станиславским. Открытие это носит отнюдь не узкопрофессиональный характер, касается не только театральной практики, — оно имеет значение и для общего воспитания и формирования подрастающей личности. Метод действенного анализа дает педагогу как бы отмычки к человеческой индивидуальности, с помощью которых можно глубже проникать в психику, активизировать сознание и чувства, направляя их в желаемое русло.
      Такая это игра.
      И в этой игре мне быть заводилой.
      Моя исходная позиция и мой «материал» — вот эти еще не искушенные новенькие. А цель — выполнение воспитательных задач и сверхзадач относительно этого материала.
      Тот, кто считает, что дети — это глина, глубоко ошибаются. Скорее их можно сравнить с различными породами деревьев, иногда с тем или иным металлом, а то и с драгоценными или полудрагоценными камнями... Но, во всех случаях, это не такой уж послушный, податливый материал. И уж конечно, все они вместе совсем не однородная масса. Придется долго, внимательно присматриваться, искать к каждому свой подход, что-то счищать, что-то вживлять, осторожно нащупывать скрытый в каждом из них драгоценный клад, чтобы помочь ему выявиться.
      Будут разочарования и большие издержки^ будут и пропущенные мячи, и мячи, забитые в собственные ворота. Сколько раз от тоски, что так трудно добиться элементарного, я буду про себя стонать: «Ликбез!»
      А каково будет, когда с таким трудом выстроенное здание вдруг рухнет при столкновении с безоговорочной родительской волей: «Не хочу, чтобы он стал артистом, пусть лучше уроки учит»? И уж совсем нож в спину: «Классный руководитель советует: воздержитесь отпускать в кружок, а то она в него слишком рвется».
      И все же мы будем играть, и через эту игру жизнь будет открываться перед нами шире и разнообразнее, и мы будем все лучше ориентироваться в ней, укрепляясь на позициях добра и человеческого достоинства.
      Артистами же станут только единицы — главным образом потому, что по мере взросления для многих откроются их истинные наклонности и способности, так же как и самые различные возможности применения этих способностей.
      ...Ну что ж, сейчас приведу моих новичков в норму и — начнем.
      Я выхожу из своего укрытия. Выдерживая паузу, сосредоточиваю внимание на себе.
      — Начинаем занятия, — говорю я. — Поставьте стулья полукругом и сядьте...
      Ребята, громыхая стульями, загалдели: «Это мой стул!» — «Куда ты лезешь?» — «Чур, я первая!» Пока каждый завоевывает для себя жизненное пространство, я в последний раз взглядываю на исписанную страницу в моей рабочей тетради. Что у меня на сегодня?..
      На сегодня у меня много:
      «Сядьте удобнее» — подчеркнуто красным карандашом. И еще — двумя красными чертами: «Не бойтесь ошибаться» и «Представьте себе...». То, что подчеркнуто красным, особенно важно, а подчеркнутое двумя чертами — главное.
      Далее тоже красным, но один раз: «Снять зажимы», «Заставить работать видение и воображение», «Подвести к творческой инициативе»... Между этих красных строк — сокращенно: «Релаксация... Внутр. контакт... Псих. установка... Действ. с воображ. предм. (мячи, шары, скакалки, веревочка)...». Это средства, с помощью которых я намереваюсь осуществить мои сегодняшние планы.
      Что еще записано на сегодня? Внизу, под общей чертой: «Выяснить, где корова». Гордость нашей костюмерной — наша любимая корова — пропала. Куда она могла деваться? Я так на нее рассчитывала!
      Кажется, уселись... Нет, сами они никогда не усядутся...
      Первым занятиям я придаю особенно важное значение. Если я не сумею с самого начала нагрузить моих новичков максимально, если не вызову в них ощущение радости от того нового, что с ними происходит и что у них получается, тогда все напрасно и все мои последующие планы ни к чему. И неоткуда будет мне ждать помощи — ни от родителей, ни от коллег. Настанут черные дни в моей жизни...
      Еще бытует пренебрежительное отношение родителей к занятиям своих детей театральным искусством. Признаться, я завидую некоторым своим коллегам по смежным искусствам. У дверей изостудии постоянно видишь заинтересованные, искательные родительские лица. А толкучка бабушек у дверей танцкласса — бабушек, отвоевывающих право заглянуть в щелочку на свою приму-внучку? И только редкий из родителей приведет сам сына или дочь в театральный кружок и скажет: «Вот — хочет заниматься». Чаще родители моих ребят поражают меня эксцентричностью своего поведения. Например, еще недавно сокрушались, что их дочь ничем всерьез не увлекается; но заметив, что она увлеклась и даже рвется в драмкружок, начинают волноваться и спешат прибрать ее к рукам: «Нечего, лучше делом займись!» А то и просто затевают беззастенчивую спекуляцию: «Будешь грубить — не пойдешь в кружок». Или: «Вот когда не будет троек, будешь ходить». А то, что тройки и даже двойки были у сына и до занятий в коллективе, — это ничего не значит.
      В лучшем случае дело приходится иметь с настроениями лояльно-снисходительными: «Ладно, пусть ходит — на улице меньше болтаться будет». И очень редко — с серьезным, заинтересованным отношением к увлечению своего ребенка, с поддержкой и помощью.
      Может быть, это происходит оттого, что наши успехи не имеют вещественной, видимой формы.
      Девочка в изостудии написала натюрморт — это видно, н можно по следующим работам судить о ее успехах. Мальчик уже играет на баяне песенку крокодила Гены — факт очевидный. Другой учится играть на трубе или тромбоне: «Молодец, учись, — и в армии пригодится».
      А в театральном? Стал лучше говорить, лучше держаться? Наблюдательнее стал? Начал вести дневник? Собирает репродукции? Так он же как-никак растет и, может быть, сам по себе развивается! Как дикорастущее деревце.
      Каждый раз в начале учебного года я совершаю подвиги, похожие на труды мифического Сизифа, чтобы собрать родителей моих новичков на общее собрание и все им объяснить. Мне надо сказать им, что воспитание детей средствами театрального искусства — это глубокий посев, всходы он дает не сразу и руками эти всходы потрогать нельзя: материя очень тонкая. Мне надо им сказать, что дети в театральном коллективе учатся не ломаться и прикидываться, как полагают некоторые, а, наоборот, быть естественными, правдивыми и чуткими. Что материал, которым пользуется актер, создавая сценические образы, — это в первую очередь его собственная природа, он сам, и внешне и внутренне. И чтобы добиться хотя бы малого успеха, эту природу необходимо совершенствовать и учиться владеть ею... Мне надо сказать им много и заручиться их поддержкой.
      Но на собрание, как правило, приходят лишь несколько редких родителей. И мое дело остается не защищенным от всех досадных случайностей и превратностей, и получается, что рассчитывать я могу только на себя.
      ...«А ну, подвинься, тебе говорят!» — «А ты не толкайся!» «Подумаешь, размахалась...» И только этот, с круглым лицом (кажется, его называют Саней), сидит спокойный и монументальный, уставив взор в пространство, и... что-то жует. Он меня беспокоит: что у него на уме и что у него во рту? И куда он дел свой «айсберг» — выплюнул или проглотил?
      «Убери свою ногу». — «Ой, я лучше — сюда!» — «Он на мое место сел»...
      Я намеренно тяну. Пусть сами почувствуют неловкость.
      «Ну хватит, ведь ждут». — «Да перестань ты». — «Тихо вы!»...
      Я выжидаю момент и беру бразды правления в свои руки.
      — Вы меня не поняли, — говорю я подчеркнуто тихо и спокойно, как говорят с понятливыми и очень заинтересованными людьми. — Надо было расставить стулья без суеты и ссор. Пусть каждый заметит, где сейчас стоит его стул. И бесшумно, без лишних движений отнесет его на прежнее место. А потом, по моему хлопку, так же бесшумно поставит его туда, где он стоит сейчас. Пожалуйста. Вот... Совсем другое дело. Молодцы, — поощряю я ребят, которые и сами удивлены, что на этот раз у них все получилось так легко и складно. И добавляю?
      — И никогда не передвигайте стулья с шумом, ни здесь, ни дома, ни в школе...
      Всякий раз, изрекая подобные сентенции, я внутренне морщусь. Как-то неловко вот так, в лоб, говорить довольно взрослому Сане: «Не жуй на занятиях», — или какой-нибудь шестикласснице: «Убери свои апельсиновые корки с подоконника», — или, как сейчас, всей группе: «Не двигайте стулья с шумом и грохотом». Как будто все они — «темный лес» и до сих пор понятия не имеют о подобных пустяках. Но что делать, если возникает такая необходимость!
      Эта сторона дела удручает меня особенно, поскольку продвигается у меня медленно. Пройдет много месяцев, пока в один прекрасный день я не отмечу про себя, что мои «театралы», как их называют в стенах нашего Дома пионеров, выглядят и ведут себя вполне пристойно.
      Наконец расселись. Но руки, ноги, головы — все отдельно, все между собой не связано, никто не сидит спокойно. Ни дать ни взять стая обезьянок.
      — Сядьте удобно, — говорю я.
      Двадцать пять стульев на железных ножках залязгали с новой силой.
      — Еще удобнее. Почему ты дергаешь ногой? Тебе неудобно?.. Вот так. Положите руки свободно па колени.
      По лицам ребят вижу: они удивлены, для них это неожиданно.
      — Расслабьте плечи, — продолжаю я спокойно, но настойчиво. — Локти. Кисти рук. Не надо лишних усилий. Теперь — ноги... Хорошо.
      Ребята постепенно успокаиваются, даже входят во вкус нового для себя состояния. Некоторые начинают сладко позевывать По их позам, по выражению их лиц видно, что они устали за прожитые полдня и нуждаются хотя бы в кратковременном отдыхе.
      Вот они и отдыхают сейчас. Это и есть та самая релаксация, которая значится в моем рабочем плане.
      В наше чем только не переполненное время, которого всегда не хватает, аутогенная гимнастика — неоценимое средство. Я прибегаю к ней, чтобы снять с моих ребят лишнее напряжение, дать им короткую передышку, сосредоточить их на самих себе, а потом незаметно направить их сознание и чувства в русло наших занятий. В дальнейшем они сами постепенно научатся контролировать свое состояние и в течение дня снимать мешающие им внутренние и физические зажимы.
      — Прислушайтесь, как бьется ваше сердце, — продолжаю я. — И ни о чем не думайте. Отпустите мысли. Не гоните, а отпустите — пусть себе текут... А теперь побудьте сами с собой, с тем, что у вас на душе...
      Тихо. Так тихо, что слышно, как за окнами шумят деревья. На моих глазах происходит удивительное превращение. Оказывается, эти дети на самом деле вот какие! Очень естественные в серьезные.
      Возможности для каждого побыть с самим собой я придаю большое значение. Из хаотической текучки дня вернуться к самому себе, к тому, что в тебе глубже всего и искреннее. Это нужно, чтобы не растерять себя, не утратить собственной индивидуальности.
      Тишина. Каждый думает о своем... Но тянуть нельзя. Пора обратить их внимание на мою персону. Это нужно для того, чтобы между нами возникла обратная связь — взаимный интерес друг к другу, заранее запланированный мною внутренний контакт.
      — Теперь посмотрите на меня внимательно и долго, — говорю я. — Так, как если бы вам нужно было потом нарисовать мои портрет по памяти.
      Двадцать пять пар глаз устремляются на меня. Не столько внимательных, сколько любопытных. Смотрят как на диковину, которую раньше не замечали. Я стойко выдерживаю этот натиск. Мальчики смотрят молча. Кое-кто из девочек начинает шепотом обмениваться впечатлениями. «... — да?» — «Угу» — «...нет, с камешком», — «Седая». — «...парик, как у моей мамы...»
      — Смотрите внимательно, — говорю я. — Что за человек перед вами? Вам же придется иметь со мной дело, может быть, на протяжении многих лет.
      Снова воцаряется тишина. Главное сейчас — не стараться понравиться, не поставить себе плюсика ненароком... Молчат. Смотрят. Я тоже смотрю... За окнами отдаленный гул транспорта. Слышно, как птицы перелетают с ветки на ветку. Снизу доносится нестройная барабанная дробь: там сегодня занимаются горнисты и барабанщики.
      Снова задерживаюсь на лице Сани. Непроницаем. Глаза — как заслонки, и с их глянцевой поверхности все скатывается, не проникая внутрь. «Единственный в своем роде, — думаю я. — -Такого у меня еще не было».
      Я еще не знаю, что у Сани есть брат-близнец, точь-в-точь такой же. Их даже по разным классам рассадили, чтобы различать, кто из них кто. У них и планы на будущее одни: оба хотят стать шоферами... Ничего этого я еще не знаю.
      Я смотрю на ребят и констатирую про себя поверхностные факты: «До чего между собой не схожи! Что может быть общего между этим Саней и мальчиком, который сидит рядом с ним? В сравнении со своим неподвижным соседом он как кузнечик: быстрый, угловатый, щупленький. А лицо, хотя он и смотрит угрюмо, — умное, не по годам серьезное, решительное...» Я еще не знаю, что его зовут Игорем, что у него нет матери, что отец работает где-то на Крайнем Севере. Но у него есть бабушка, которая о нем заботится, и еще — друг. И этот друг — Саня... В интернатской спальне их кровати стоят рядом. И за партой они рядом. Все это мне предстоит узнать позднее от них самих, таких несхожих, но связанных взаимным расположением. Пока им не запретят отлучаться из интерната, я буду их видеть всегда вместе.
      Тишина густеет. Если я не прерву ее, она заколеблется сама и что-то между нами нарушится. Достаточно, что зацепка произошла, — теперь я для них живой, конкретный человек, а не просто некая полуабстрактная субстанция, олицетворяющая собой статус власти в этом зале.
      Остается договориться с ними о самых первых условиях нашей игры. Это и будет та «психологическая установка», которая отмечена в моей тетради.
      — Теперь послушайте, — говорю я просто и доверительно, как своим людям, которые все заодно. — Мы будем заниматься полтора часа. Будем играть. Это особая игра, сценическая. У нее есть свои условия, их надо соблюдать. Постепенно мы будем этому учиться. На сегодня условия такие: вы доверяете мне, а я доверяю вам. Вы остаетесь простыми и естественными, какие и есть на самом деле. Будьте внимательными и собранными. Пусть никто не боится ошибиться, сделать что-нибудь не так. Лишних усилий не надо: просто пробуйте делать то, что я вам скажу... Итак, договорились: вы верите мне, я верю вам. А теперь...
      Я делаю паузу, чтобы собраться с духом. Сейчас мне надо их взбодрить — перевести из расслабленного, пассивного состояния в активное, деятельное. Я меняю интонацию, говорю оживленно, уверенно, в нарастающем темпо-ритме:
      — А теперь вы отдохнули и чувствуете во всем теле необыкновенную легкость. Руки, ноги — легкие, упругие. Тело пружинит. Между лопатками — как от прохладного душа. Лицо подвижно. Подъем нарастает... Молодцы... Не резко, но энергично встаньте... Так. С удовольствием потянитесь... Хорошо. Поставьте стулья на место и выходите на середину — будем играть. Начнем с представления.
      Я взглядываю на часы — сегодня на подготовку ушло 15 минут.
     
     
      ПРЕДСТАВЬТЕ СЕБЕ...
     
      — Представьте себе мяч, — говорю я. — Небольшой, но довольно увесистый теннисный мячик. Он лежит перед каждым из вас...
      Оказавшись в центре круга, я медленно вращаюсь вокруг собственной оси — и продолжаю вглядываться в своих новых партнеров. Какие они, когда вот так стоят и ждут, что будет с ними дальше?..
      Они такие, какие есть на самом деле, как мы и условились, — простые и естественные. И смешные. Каждый из них мог бы быть превосходной натурой для художника в духе Бидструпа. Что ни поза, то находка. Вот, пожалуйста: ступни вовнутрь, живот вперед, а грудь назад. А тот — перекособочерный, с недоверчивой ухмылкой? Или эта толстушка — шею вытянула вперед и таращится на меня из-за челки, как юная неандерталка.
      Я улыбаюсь, одобрительно киваю головой: мол, все очень хорошо, все так и нужно... а может быть, сказать им сейчас? «Подойдите к стенке, поправьте свою осанку. Ноги вместе, руки опустите. Встаньте так, чтобы затылок, плечи, таз и пятки касались стены; плечи опустите, подбородок не поднимайте. Такая осанка и должна быть для вас самой удобной и естественной. Старайтесь сохранить ее.
      Обычно именно с этого я и начинаю подвижную разминку, пока ребята не приучатся контролировать и поправлять себя сами. Но не сегодня, не сейчас.
      Сейчас главное — «не испугать зверя». Это я вычитала когда, то в записках Ирины Бугримовой и приняла как полезный совет для завязывания моих отношений с новенькими.
      Кроме того, ребята уже настроились представлять и не стоит уводить их в сторону. Моя цель сегодня — растормошить их воображение, чтобы оно увлекло их и к концу занятия начало проявляться в действии — в их первых импровизациях. Остальное второстепенно.
      — Представили? — веду я дальше свою линию. — Теперь пусть каждый возьмет этот мяч в правую руку... Так. Вспомните, какая у него поверхность на ощупь, какой он на вес... Молодцы. Какая рука у вас сейчас тяжелее?
      Совершенно серьезно ребята взвешивают воображаемый мяч, еще не вполне доверяя себе, еще стесняясь и меня и друг друга. Наконец неуверенно отвечают:
      — Правая...
      — Правая...
      — Правая...
      — А может быть, левая? — пытаюсь я заронить сомнение.
      Ребята сосредоточиваются еще больше и окончательно утверждаются в верности своего ощущения: правая. На лицах удивление. Ведь никакого мяча на самом деле нет!
      — А ну, дай мне твой мяч, — обращаюсь я к смешливой толстой девочке, которую интересует не столько воображаемый мяч в руке, сколько настроение других ребят: насколько серьезно они относятся к такому несерьезному делу.
      Смущенно улыбаясь, она вяло протягивает мне пустую горсть; не ощущая формы предмета, ее ладонь непроизвольно сжимается.
      — Э, нет, так не пойдет, — останавливаю я. — Мы же условились: вы верите мне — я вам. Ты не поверила, что у тебя в руке мяч. Если бы поверила, то представила бы его себе отчетливо, он имел бы свой вес, свою форму. Ведь мяч имеет определенную форму, правда?
      Я обеими руками поднимаю с полу воображаемый мяч, на этот раз — большой, волейбольный.
      — На, — протягиваю ей и сама сжимаю его до размера пластмассового мячика от пинг-понга.
      Все смеются (так ведь не бывает). И больше всех — сама девочка (кажется, ее зовут Юлей).
      Я еще раз поднимаю с полу мяч, но уже теннисный, и снова даю ей:
      — Держи... Вот так. И постарайся больше не обманывать.
      — Но ведь на самом деле мяча нет! Вы тоже нас обманываете! — раздается протестующий голос за моей спиной.
      Я живо оборачиваюсь.
      — Правильно, на самом деле мяча нет. Но я вас не обманываю. Мяч все-таки есть. Он — в вашей памяти. И вы легко
      можете его представить. Вы прекрасно его помните и на вид, и на вес, и на ощупь. Вы его не раз держали в руках, и это отпечаталось в вашем сознании. Разве я не права?.. Мяч есть. Переложите-ка его в левую руку...
      На этот раз они держат мяч вполне прилично. Видно, как пытаются ощутить под пальцами его поверхность, почувствовать его вес, его форму.
      Я подхожу к Сане.
      — Какая рука тяжелее?
      Он тут же отвлекается от своего мяча, краснеет и безразлично пожимает плечами. Его сосед — я уже твердо знаю, что его зовут Игорь, — толкает его локтем и подсказывает:
      — Левая, левая.
      — Правильно, левая, — говорю я Сане и с облегчением отхожу, давая себе зарок больше к нему сегодня не обращаться.
      — Поиграйте в мяч, — предлагаю я. — Каждый со своим мячом.
      Ребята начинают подбрасывать и ловить воображаемые мячи, стучать ими об пол...
      К упражнениям с воображаемыми предметами я прибегаю с самого начала, чтобы мои новенькие сразу же поняли на практике, что значит осмысленное, конкретное физическое действие, если даже все это понарошку.
      Игровое начало таких упражнений вполне соответствует первому условию игры — представить себе что-то. «Представьте себе мяч, возьмите его — и самопроизвольно включаются память, воображение, внимание, видение. Это то, что действует на всю психофизическую систему сразу. Ребята не только видят или слышат внутренним глазом, внутренним слухом, чувствуют, ощущают, но и осмысливают заново знакомый предмет или явление — удивляются его интересности.
      Группа играет с воображаемыми мячами... Опять никуда не годится! То и дело они теряют мяч из виду, забывают о его форме. Но это естественно: сосредоточивать внимание и память на длительном действии с воображаемым предметом трудно. Это требует и специальной тренировки, и большой затраты внутренних сил. Кроме того, ребята еще недостаточно увлечены, поэтому их внимание рассеивается.
      Попробую облегчить их положение: предложу нечто очень подвижное, что само собой увлечет их своей динамикой, а заодно поднимет общий темп занятий.
      — Попрыгаем, — предлагаю я. — Вон на столах приготовлены скакалки, возьмите их...
      Ребята устремляются к столам, с шумом расхватывают веревки. На этот раз вполне вещественные, настоящие.
      Досталось только половине. Остальных я успокаиваю:
      — Не волнуйтесь, всем хватит, эти веревки только для того, чтобы подержать их в руках и запомнить, какие они на вес, какой длины. Для этой цели одной хватит на троих.
      Спустя две минуты я всех останавливаю:
      — Запомнили? Теперь отложите скакалки и станьте в круг. Шире... Представьте себе: перед каждым из вас прыгалки. Представили? Возьмите их... Так. Перекиньте через себя... Хорошо. А теперь...
      Я подхожу к проигрывателю и ставлю «Летку-енку».
      — Начали, — командую я. — Раз, два, три, четыре!.. Слушать музыку! Смелее! Где прыгалки? Держать их! Раз, два, три, четыре. Чтобы веревка стукалась об пол! Хорошо. Ноги вместе! Прыгайте выше, чтобы не задевать веревку. Раз, два, три...
      Ребята прыгают. У одних получается лучше, у других хуже, но они на глазах оживляются, все больше входят во вкус новой забавы, становятся свободнее и раскованнее. Их подхватила сама динамика упражнения.
      — Хватит... Взяли оба конца скакалки в одну руку. Не упускать, держать свои скакалки! Шагом марш по кругу! А теперь медленно — отдыхайте... Хорошо.
      И снова смена темпа.
      — Один прыгает, другой к нему влетает, — командую я, усложняя задачу, и пускаю пластинку. Теперь ребята прыгают попарно, непроизвольно приноравливаясь друг к другу. Все заняты, не до стеснения: одним надо крутить веревку так, чтобы она была видна партнеру, а другим — выбрать момент, чтобы, не задев веревки, влететь под нее и, точно согласуй свои движения с движениями партнера, начать прыгать в одном с ним ритме.
      — Общая веревочка! — нагнетаю я темп занятий, при этом не забывая следить за допустимой для ребят степенью физической нагрузки. — Двое крутят, остальные по очереди влетают. Вот вы вдвоем, — обращаюсь я к Тане и Лене, — возьмите веревку. Где концы? Вот так... Дальше, дальше друг от друга. Остальные отойдите, постройтесь в очередь... Начали! Хорошенько крутите веревку, чтобы все ее видели. Раз, два три, четыре...
      Неплохо. Совсем неплохо для начала. Особенно у тех, кто прыгает. Меньше повезло Тане и Лене. На их долю выпала скучная и однообразная работенка; самим бы попрыгать, а тут крути и крути. Ничего, скоро их сменят.
      — Раз, два, три, четыре. Выше веревку! Веселее! Так. Следующий!..
      Ребята ведут себя довольно убедительно. Местами можно подумать, что все это происходит на улице, на асфальтированной площадке. Ими руководит не столько стремление справиться с поставленной задачей «представить себе» (это они уже сделали), сколько желание просто прыгать через веревочку. Новизна условий придает только большую остроту этому естественному для них желанию: оказывается, прыгать можно и без веревки — достаточно представить ее себе, и получается очень даже весело.
      «Как важно, — думаю я, глядя на ребят, — угадать точное попадание в темпо-ритм, соответствующий их возрастной подвижности. Во многом она носит еще чисто моторный характер, надо этой моторике давать выход».
      — Стоп! Ты же задел веревку!.. Смени Лену... Внимательнее! Продолжаем: раз, два, три, четыре...
      Влетают. Вылетают. Каждый прыгает по-своему. Вот пошел Саня. Экий медведь ленивый. Не влетел, а как-то вошел под веревку, с безучастным спокойствием сделал три маленьких прыжка и вышел. Однако ни разу не задел. Молодец!
      А вот две Тани: та, которая повелевает, и та, которая подчиняется. С чрезвычайно важным видом прыгает первая. Тяжеловата. Напряжена. Полна желания производить впечатление. Если останется, немало придется с ней повозиться... Вот разбежалась и влетела другая, пригнувшись под веревкой. И на одной ножке, и на другой. Хвостик волос подскакивает кверху, остро торчат локотки. Еще ниже пригнулась, чтобы не задеть веревку, вылетела. Молодец!..
      «Интересно, в чем секрет власти над ней ее подруги?» — думаю я.
      А вот и первые реплики. Они возникают естественно, непреднамеренно: «Отойди, теперь я!» — «Выше веревку! Как вы крутите?» — «Давай сменю тебя!..»
      Первые упражнения должны быть простыми, посильными и увлекательными. Успешное выполнение точно поставленных задач стимулирует новичков и дает им уверенность в своих способностях.
      Лучше всего, чтобы упражнения носили массовый характер. Выполняя всё вместе со всеми, ребята чувствуют себя удобнее и смелее: у каждого остается спасительная возможность в любой момент стушеваться. И не надо лишать их этой возможности. Очень скоро они станут гораздо смелее и будут себя чувствовать удобно не только в массе, но и оказавшись в центре внимания всей группы.
      А теперь пора сменить ритм. Важно не упустить момент, за которым поначалу интересное начинает надоедать. Предложу им, пожалуй, «пластилин». Только сначала пусть доведут упражнение до конца и отдохнут немного.
      — Стоп! Достаточно. Сверните веревку. Дайте ее сюда. — Я беру воображаемую веревку и аккуратно наматываю на руку. — Возьми, Таня, положи ее на место. А теперь шагом марш по кругу!.. Отдыхайте.
      Производя значительно больше движений, чем требуется, ребята затопали, размахивая руками.
      — Отставить! — Ия вношу поправку: — Я оговорилась, ребята: маршировать не надо. Идите легко, свободно, не размахивайте руками. И вообще старайтесь не делать ненужных движений. Понятно?.. Пошли. Плечи опустите, голову держите прямо... Раз, два, три, четыре, — я подхожу к одной из девочек, несколько шагов иду с ней в ногу и, выбрав момент, легонько поправляю ее осанку:
      — Спину выпрями. Шею не напрягай.
      Теперь я могу себе это позволить — кому спину поправить, кому голову приподнять, кому просто одобрительно положить руку на плечо. Ребята приняли меня, значит, примут и мои замечания. Я даже понимаю, что тем, к кому я подхожу, это нравится.
      — Остановились... А сейчас мы будем лепить из пластилина. Будьте внимательны. Представьте себе: на полу перед каждым из вас приготовлена дощечка с горкой пластилина. Пусть каждый осторожно возьмет свою дощечку себе на колени. Не торопитесь, делайте все четко, последовательно. Отлепите от горки пластилина небольшой комок. Почувствуйте его в руках. Вязкий, правда?.. Разомните его. Чувствуете, как он теплеет и становится податливее?.. Скатайте из него шарик, а потом начинайте лепить, кто что хочет. Колени держите прямо, чтобы дощечки не скатывались.
      Я подхожу к проигрывателю, на этот раз выбираю «Времена года» Чайковского.
      Ребята погружаются в созидание. Наступает тишина. Только музыка заполняет пространство и придает общему настроению особую одухотворенность.
      Ребята лепят... Вдруг, чуть скрипнув, дверь приоткрывается, в зал заглядывает пара ребячьих лиц — то ли заблудились, то ли ищут кого-то. Я делаю им знак: не мешайте. Однако, зачарованные неожиданным зрелищем, любопытные застывают на пороге, пытаясь понять, что же здесь происходит.
      Я потихоньку выхожу к ним в коридор и прикрываю за собой дверь.
      — Что? — спрашиваю я.
      — А что это они делают?
      — А как по-вашему?
      Ребята смотрят друг на друга, растерянно улыбаются, пожимают плечами:
      — Может быть, из пластилина лепят, только ведь в руках у них ничего нет?
      — Правильно!
      Распрощавшись с неожиданными зрителями, я, довольная, возвращаюсь в зал. И что же?! Все пропало. Одни сидят в вольных позах, забыв и о дощечках и о пластилине. Другие переговариваются. Третьи, сбитые с толку соседями, хоть и продолжают что-то изображать, но уж лучше бы не изображали — так бессмысленно это выглядит...
      «Ну вот, — сокрушаюсь я. — Все было так хорошо, и ничего не осталось! Ни на минуту нельзя покинуть их!»
      — Где же ваши дощечки с пластилином? Куда все делось?!
      И, с трудом наладив чуть было не лопнувшее производство по изготовлению малой скульптуры из воображаемого пластилина, я наконец подвожу черту:
      — Покажите, что у вас получилось. Осторожнее держите ваши произведения, не помните.
      Обращаюсь к смешливой девочке:
      — У тебя человечек, Юля, да?
      — Буратино, — отвечает Юля и осторожно, двумя пальцами еще чуть-чуть вытягивает ему нос.
      — А у тебя?
      — Ракета.
      — А у меня — крепость.
      — Подводная лодка.
      — У меня — кошка...
      Сейчас у нас пластилин. Но в принципе это может быть все что угодно, лишь бы было всем хорошо знакомо. Можно пускать мыльные пузыри. Можно есть ягоды. Можно нанизывать на нитку бусы...
      С любым из предметов можно выполнять нескончаемое множество упражнений, варьируя их: каждое наполнять своим содержанием и окрашивать особым настроением, в зависимости от тех задач, которые преследует данное занятие. Одно дело — шарик улетел, другое дело — лопнул, третье — зацепился довольно высоко, но его можно достать. Можно нанизывать бусы и вдруг их рассыпать. При этом одно дело собирать крупные бусы, другое — бисер. И уж совсем иное дело, если нечаянно рассыпались дорогие мамины бусы, взятые без спроса!
      Сколько ребят, столько будет вариантов. Через несколько занятий они сами начнут предлагать различные ситуации, а мне останется по ходу их действий только подбрасывать манки, чтобы их придумки развивались и обретали убедительную действенность.
      Обычно со временем из суммы таких упражнений выкристаллизовывается нечто, имеющее как бы самостоятельную ценность: своеобразные, сценические зарисовки, вроде маленьких новелл, раскрывающих внутренний мир подростка. Тогда мы спешим закрепить найденное и включаем в очередную программу выступлений. Случается, что при встрече со зрителями такие сценки завоевывают право на довольно длительную жизнь.
      Но сегодня мы только учимся делать первые шаги, и упражнения с воображаемыми предметами — это лишь ступеньки к маленькой вершине, на которую мы должны взойти уже к концу урока. Да и все, что выполняется обычно на занятиях, — это звенья, из которых постепенно складывается целое.
      К настоящему моменту ребята успели достаточно освоиться. Стали внутренне свободнее. Почти не стесняются. Постепенно входят во вкус новой для них игры. Пусть еще не умеют выразить пластически, но уже знают, что значит представить себе предмет п осмысленно действовать с этим предметом. Они приняли условие — «представьте себе».
      Теперь попробуем расширить круг представляемых явлений и внесем дополнительное условие — обстоятельства. Если ребята начнут действовать в определенных обстоятельствах согласно своей природе и правде жизни, если это действие потянет за собой взаимодействие, то это и будет та самая относительная высота, которая обозначена у меня как венец нашей сегодняшней встречи: «Подвести к творческой инициативе».
      Я сознательно веду к тому, чтобы эта высшая точка пришлась на самый конец занятий, под занавес.
      — Возьмите ваши дощечки и уберите их — поставьте на столы или на подоконники. Осторожней, не поломайте ваши изделия. Не спешите, думайте, что делаете, и все доводите до конца. Так... — Я выдерживаю паузу, чтобы придать как можно больший вес тому, что за этим последует:
      — Вы молодцы, — говорю я с непререкаемой убежденностью и очень торжественно. — С вами интересно.
      Я знаю, как необходимы похвала и поддержка у истоков каждого дела. Это все равно что вода, от которой поднимаются и распрямляются самые слабые ростки.
      — А теперь давайте попробуем переместиться во времени и в пространстве, — предлагаю я. — В каком времени года вам хотелось бы сейчас оказаться?
      Застигнутые врасплох, ребята не сразу соображают, в чем дело. Потом начинают совещаться: «Ты в какое? Я в зиму» — «Лучше в май, а?» — «Я в лето. Давай?..»
      — Время года выбираем для всех одно, — объявляю я и, забыв о своем зароке, почему-то опять обращаюсь именно к Сапе: — В какое время года ты хочешь попасть?
      — В зиму, — глядя в сторону и без всяких видимых эмоций отвечает Саня и краснеет.
      «Опять привязалась», — укоряю я себя, терзаясь собственной неуправляемостью, и спешу поскорее отвести от него взгляд. Однако его пассивность задевает меня за живое: «В чем дело, в самом деле?»
      — В зиму! — В лето! — В весну! — перекрикивают друг друга осмелевшие голоса.
      «Зима, лето, весна, осень», — быстро пишу я на отдельных бумажках и быстро свертываю их.
      — Кидаем жребий! — кричу я так, чтобы перекричать всех сразу, и протягиваю два из четырех фантиков... опять бедному Сане.
      — Помоги, — говорю я и, как бычка на ярмарку, вывожу его на середину (в конце концов, пусть убедится, что я не кусаюсь). Вот ты, Таня, иди сюда... — И мы с Саней выставляем ей навстречу четыре кулака с зажатыми в них временами года. — В какой руке?
      Жребий брошен. Окруженные тесной толпой заинтересованных лиц, мы развертываем счастливый фант.
      — Зи-ма, — читаю я по слогам, с трудом скрывая разочарование, и, обратившись к Сане, добавляю: — Тебе повезло.
      А сама понятия не имею, что буду делать, раз зима, — застигнутой врасплох на этот раз оказалась я. Почему-то ведь я рассчитывала на лето. У меня и план заготовлен с любопытным мероприятием. В нем и земляника на лесной поляне, и бревно, перекинутое через глубокий ров, — по этому бревну мы благополучно перебрались бы на другую сторону. А потом с нами случилось бы непредвиденное происшествие... Так хорошо продумала, и всего лишь шаг в сторону все изменил: неожиданно для самой себя я предложила ребятам выбирать время года... А ведь зачем-то я это сделала! Скорее всего, мне захотелось как можно больше инициативы предоставить самим ребятам (хотя в тот момент это и не было мною осознано).
      Сиюминутная реакция, возникающая от непосредственного контакта с ребятами, в моей практике решает многое. В этом отношении моя позиция похожа на позицию человека, который говорит: «Там видно будет!», хотя до этого он основательно поскреб затылок, рассуждая про себя и. так и эдак.
      — Прекрасно, — говорю я нарочито уверенно и громко, как говорят актеры, забывшие свою роль, и мне почему-то хочется добавить знаменитое гагаринское «Поехали!». Но, вовремя удержавшись от неуместного заявления, я продолжаю:
      — Итак, приготовьтесь: мы с вами перемещаемся во времени и в пространстве. Представьте себе: зима, идет снег... Представили? Крупные, тяжелые хлопья... Начали...
      И ребята начали. Недолго думая, с готовностью запредставляли, залицедействовали...
      «Ну и обезьяны, — смотрю я на них. — И откуда им известно такое испорченное „искусство”?»
      Наблюдаю, как они кривляются, отчаянно потирая руки, и судорожно подергиваются, всем своим видом заявляя, что им холодно, поскольку зима и идет снег, а сами ничего не видят и ничего не чувствуют. Да это и не удивительно: вполне естественная реакция на мой беспомощный лепет.
      — Постойте, — прерываю я наконец это зрелище. — Послушайте внимательно — это очень важно...
      И я начинаю внушать им:
      — Не надо, не надо ничего изображать. Не надо ничего специально показывать. Вы не мне это представьте, а себе. Просто представьте себе: зима, вечереет. Вы на улице. Идет снег. Крупные, тяжелые хлопья падают вам на плечи, на волосы, на лицо... Вы должны это не показать, а увидеть сами. И все почувствовать. Не торопитесь. Представьте все это себе. Хорошо представьте...
      ...И снег пошел. И в мире все сместилось — и время года, и время суток. Все мы повисли в пространстве, где-то между осенней листвой за открытыми окнами и снежными зимними сумерками в нашем зале. Скучный линолеум на нашем полу — уже не линолеум, если Игорь осторожно носком ботинка рыхлит только что выпавший снег, а Юля присела на корточки и собирает его в пригоршни. А Лена — та просто стоит и смотрит, как летят и летят белые хлопья. Вот стряхнула снежинку со щеки... А снег все идет.
      ...Однако и время тоже идет. До конца урока остаются считанные минуты. Уже несколько раз приоткрывалась дверь, и в нее заглядывали нетерпеливые лица ребят из старшей группы. Сейчас бы задержаться на этом тихом снеге, дать ребятам как следует вжиться в атмосферу, не будоражить их. Хорошо бы найти действенное оправдание такому их поведению: почему это они все вместе зимой на улице и, судя по всему, никуда не торопятся?..
      Но наше время кончается. А у меня есть и неотложные намерения.
      В построении урока всегда должен быть свой расчет. Смена ритмов, верное распределение энергии, нарастающая линия увлекательности — все это как бы кривые, на которых пишется содержание урока. Экспромты экспромтами, однако нельзя, увлекаясь ими, терять сквозную задачу.
      «Действенное оправдание успеется, — думаю я. — А вот заинтересовать ребят так, чтобы у них появился азарт, — это мне нужно сегодня, сейчас. Важно, чтобы они ушли увлеченными и с нетерпением ждали следующего занятия.
      — Начинайте лепить снежки. А ну, живее!.. Снег сырой, мороза нет — можно голыми руками... По-настоящему, по-настоящему лепите!.. Что, все же мерзнут руки? Ничего, сейчас разогреемся!.. Оля, ты же не целишься. В кого ты метишь?! Целься так, чтобы попадать!.. А ну, защищайся!..
      В глазах у ребят уже озорные чертики... Бац! Если бы я не увернулась, увесистый снежок угодил бы мне в лицо и, чего доброго, разбил бы очки, но так он только скользнул по уху и снег попал за воротник. Я делаю жест «играйте без меня». Дай им волю, они тебя и в снежный ком закатают.
      «Ах так, ну, держись!» — «За шиворот, да?» — «Смотри, Жанночка, теперь не попадайся мне!» — «А ну, отвали, сейчас врежу»...
      Ребята действуют и взаимодействуют. Одни активнее, другие пассивнее. И в том, как каждый себя проявляет, можно разглядеть не только их актерские способности, но и некоторые черты натуры. Оказывается, Лена — обидчивая недотрога. А вон та девочка очень трудно входит в контакт с ребятами и мучительно страдает от этого. А щупленький Игорь — вожак и заводила.
      — Стоп! — Широким, решительным жестом я разделяю группу на две половины. — Вы быстро прячетесь за эти стулья, а вы — за те столы. Стулья и столы — это снежные крепости. Это — ваша крепость, а та — ваша. Начинайте готовиться к обстрелу!..
      Ребята спрятались, затаились. Готовят снежные ядра. То одна голова, то другая выныривает из-за укрытия и тут же скрывается в блиндаже.
      — Начинай!..
      Но лишь только с обеих сторон полетели снаряды, я звоню в наш самодельный колокольчик.
      — Отставить! Занятие окончено.
      — Как, уже?.. А обстрел?! Давайте еще поиграем!..
      — Продолжение следует, — говорю я. — Сейчас — задание на дом.
      И дождавшись, когда ребята сели и успокоились, продолжаю:
      — Присмотритесь к предметам, с которыми вам приходится иметь дело в повседневной жизни, чтобы в любой момент вы могли их себе легко представить. Понаблюдайте, как вы себя чувствуете и ведете в разных условиях: дома, в классе, на улице, и особенно — когда вы попадаете в незнакомую обстановку. Почаще обращайте внимание на небо, на деревья — на природу. Чем больше интересного вы заметите, тем лучше: все это нам очень пригодится. А теперь — быстро одевайтесь, и по домам.
      — А на следующем занятии мы будем играть?..
      — И представлять будем?
      — А сейчас здесь что будет?
      — А остаться посмотреть можно?..
      — А у нас ещё одна девочка записаться хотела, вы ее примите?..
      Я открываю журнал — объемистый документ финансово-трудовой дисциплины — и углубляюсь в него. После некоторого раздумья в тесной графе «содержание занятий» пишу. «Упражнения на развитие воображения» — и рядом проставляю — «2 ч.».
      — До свидания...
      — До свидания...
      — До свидания... — Это уходят младшие.
      — Здравствуйте. Можно?.. — Это входят старшие.
      Я им рада.
      — Представьте себе, что корова-то наша пропала, — спешу я поделиться печальной новостью. — Что делать будем?..
     
     
      ТАК — ЗМЕЯ, А ТАК — МОЧАЛКА
     
      — Так — змея, — говорит Юля, и веревка в ее руке начинает змееобразно извиваться по полу. — А так — мочалка, — и девочка тут же собирает ее в горсть и делает вид, что намыливается.
      — А еще что?
      — А еще — вот! — Юля резким взмахом рассекает веревкой воздух. — Нагайка! — жестко комментирует она, и в прищуре ее глаз вспыхивает холодный огонек.
      Затем повязывает веревку вокруг талии — а вот уже не змея и не нагайка, а обыкновенный пояс.
      Юля на мгновение задумывается, что-то соображает — и вдруг, перевернув пояс концами назад, торжествующе заявляет:
      — Обезьяний хвост! — и для пущей убедительности начинает потешно прыгать и гримасничать: впрямь обезьянка!
      Должно пройти какое-то время, прежде чем ребята натренируют^ свой глаз настолько, чтобы из хаоса жизненных впечатлений отбирать то, что может оказаться материалом для наших импровизированных сценок. А па первых порах этот материал создается как бы сам собой, возникая из процесса наших занятий.
      На^ примере такого занятия легко проследить, как любая случайность в сиюминутном творчестве, вызывая различные ассоциации, может быть преображена фантазией в совершенно иные, неожиданные образы; как эти образы в свой черед сплетаются каждый раз в новый, неповторимый узор, в чем, по сути, к заключается сам принцип импровизации.
      Сегодня мы начали с упражнений с предметами. У каждого какой-нибудь предмет (кому что досталось, без выбора). Каждый в задумчивости крутит его и так и эдак, стараясь угадать в нем как можно больше скрытых возможностей. Кто больше их обнаружит, тот и молодец. Это для начала. Потом к этой задаче прибавятся дополнительные.
      Юле досталась веревка. Оказывается, эта обыденная вещь может дать неисчерпаемую пищу воображению. Вот она сделала на ее конце большую петлю и неопытно, но лихо метнула ее, как лассо, пытаясь заарканить Иру Уткину. А та, не подозревая об опасности, самозабвенно мекает и бренчит связкой ключей, не оставляя сомнений в том, что она — заблудившаяся овца с колокольчиком на шее. Ей не досталось никакого предмета, и она обходится тем, что у нее всегда с собой, — ключами от квартиры.
      А Юля с трудом поспевает за собственной фантазией: она уже сделала роскошный бант на поясе; потом, осторожно взявшись за конец веревки, стала испуганно смотреть на змею; потом продела голову в петлю и, пояснив, что это собачий ошейник, взялась за исполнение одновременно двух лиц: капризно упирающейся собачонки, не желающей следовать за хозяином, и самого хозяина, который настойчиво тянет ее за поводок.
      — А что у тебя? — обращаюсь я к Игорю.
      — Конь, — говорит Игорь, ласково похлопывая по спинке стула, как по холке копя; затем, вскочив на коня верхом, начинает подпрыгивать на сиденье, как в седле. — А еще?
      Игорь меняет положение па стуле: садится на него прямо, крутит воображаемую баранку. Потом переворачивает стул, кладет его на пол, а сам прячется за ним: это уже не стул, не конь и не машина, а пулемет или другое артиллерийское орудие, и Игорь ведет из него огонь по врагу.
      К Сане я подхожу не очень охотно. Он лениво обмахивается фанерной крышкой от небольшого ящика.
      — Это у тебя веер? — спрашиваю его.
      Саня не то кивает, не то пожимает плечами — жест с определенной ясностью выражает полное безразличие.
      На мгновение Санина скука передается мне.
      — А что еще? — настаиваю я сникшим, каким-то уж очень заземленным голосом.
      Саня напряженно молчит. Я еле удерживаю тоскливый вздох: ну что мне с ним делать, как мне его встряхнуть? Отсутствует у парня ассоциативное воображение.
      — Поднос, — пытается выручить его Игорь.
      Саня молчит.
      — Кухонная дощечка, на которой овощи режут, — подсказывает Юля.
      Саня непроницаем.
      Потеряв надежду, я уже готова отойти от него, как вдруг Саня заявляет:
      — Кормушка для птиц.
      — Хорошо, — живо оборачиваюсь я. — Очень хорошо. Подумай еще.
      — Еще на нее можно класть лист бумаги, когда рисуешь, — говорит Саня.
      И в том, как он говорит это, пи намека на условность. Все всерьез, все по-деловому: речь идет о практическом применении данной дощечки.
      «Хорошо это или плохо?» — размышляю я. С одной стороны, меня подкупает безыскусственная деловитость и неподдельность Сани, а с другой — заботит вопрос: не отсутствие ли воображения держит его в круге чисто житейских практических представлений? Как бы то ни было, Саня пока остается как бы вне нашей игры.
      — Правильно, планшет для рисования, — соглашаюсь я. — Ты рисуешь?
      Тот же, типичный для Сани жест — ни да, ни нет.
      — Рисует, рисует! — забыв о своем стуле, спешит на выручку Игорь. — Он здорово рисует, особенно зверей, птиц всяких.
      Саня смущен.
      «Стесняется очень, — думаю я. — Не верит в свои способности. Наверное, взрослые его никогда не хвалят или даже успели внушить, что он ни на что не способен. Отсюда эта зажатость, скрытность. И глаза-заслонки — одна из форм самозащиты... Ах, Саня, Саня, знаю, что наши игры тебе ни к чему. Ты приходишь сюда из-за Игоря, терпеливо ждешь его целых два часа, чтобы потом вместе идти по улицам. Как же быть с тобой? Ясно одно: тебе необходимо внимание...»
      Я подхожу к Свете. Ей досталась пластмассовая решетчатая маска — забрало на резиночке из разрозненного комплекта игрушечных фехтовальных принадлежностей. Повесив ее на кокетливо согнутую в локте руку, она поясняет:
      — Корзиночка.
      — А еще что?
      — Шапочка, — и Света надевает маску на голову. Получается интересный головной убор, который при случае можно с успехом использовать в какой-нибудь сказке.
      Кстати, таких маленьких неожиданных На. ходок на каждом занятии в избытке.
      — Прекрасная шапочка, — говорю я. — И все?
      — Еще — люлька для куклы! — подскакивает вездесущая Юля. — А еще — дуршлаг. — И она норовит завладеть маской, чтобы продемонстрировать ее чудесные превращения.
      — Без тебя не знают, — надувшись, косится на нее Света, защищая свою маску. — Есть у тебя веревка, и не лезь. — И, сердито отвернувшись от Юли, солидно продолжает: — Сито, чтобы просеивать что-нибудь крупное... А вот так — на черепаху похоже, правда? — Перевернув маску выпуклостью кверху, она бережно кладет ее на колени и осторожно поглаживает по решетчатому панцирю.
      «Хорошо, молодцы, — перевожу я взгляд с одного на другого. — Воображение работает. Но еще не действуют. Комментируют, показывают, что-то изображают, и только».
      В начальном периоде занятий от меня требуется, в сущности, совсем немного: подбрасывать ребятам то одно, то другое, с тем чтобы получить от них уже имеющееся и самой себе. Подбрасывать манки и смотреть, как на них идут. Отмечать про себя, что упускают, чего еще не хватает. И исходя из этого находить практические ходы, чтобы каждый на деле понял, чего же от него добиваются.
      Но сейчас этого уже мало: надо, чтобы ребята не просто пассивно фантазировали, а проявляли это в целенаправленном, конкретном действии. Это — основное условие сценической игры.
      Значит — стоп. Значит, необходимо заострить общее внимание именно на этом моменте. Попробуем использовать и развить тот же прием импровизирования с предметами.
      — Хорошо, достаточно, — ставлю я точку. — А теперь следующая задача: пусть каждый остановится на чем-нибудь одном. Например, у одного — корзина, у другого — змея, у третьего — планшет. Найдите вашему предмету целесообразное применение н начинайте с ним действовать, как если бы это была не игра, а самое настоящее жизненное дело. — И добавляю: — Кто хочет, может оставить за своим предметом его истинное значение.
      — Ка-а-к? — не понимает Юля.
      — Очень просто: веревка так и может оставаться веревкой, стул — стулом. Сейчас важно решить, что вы будете с ними делать. Что можно делать с веревкой? — обращаюсь к Юле.
      — Мало ли что, — отвечает она. — Белье на нее можно вешать.
      — Пожалуйста, вешай белье. Только ведь прежде надо натянуть веревку, правда? Или она у тебя уже натянута? Постарайтесь все представить себе отчетливо, в деталях и в целом. Всем понятно? — И я вношу необходимые организационные указания: — Для начала действовать будете все сразу. Разойдитесь по залу и не обращайте внимания друг на друга, пусть каждый занимается своим делом. Потом, может быть, некоторых из вас мы все посмотрим отдельно.
      Еще несколько вопросов, еще несколько ответов — и ребята притихли: думают, соображают; кое-кто приступает к делу. Постепенно группа оживляется. Только Саня бессмысленно вертит свою фанерку и смотрит в противоположный угол на Таню. У той точно такая же фанерка. Вот она накрылась ею, будто от дождя, и осторожно переступает воображаемую лужу.
      Вот видишь, — мысленно говорю я Сане. — Все уже увлечены игрой — следуют за своим воображением, а ты сидишь, потому что не задаешься такими отвлеченными понятиями, как „если бы”».
      Я беру со стола лист бумаги и карандаш — все самое настоящее — и подхожу к нему.
      — Говоришь, это у тебя планшет для рисования? Тогда вот — возьми и начинай действовать.
      — Рисовать? — недоверчиво спрашивает Саня.
      — Конечно.
      — По-настоящему?
      — По-настоящему.
      — А что рисовать?
      — Что хочешь.
      Саня задумывается, смотрит в пространство, рассеянно концом карандаша стучит по зубам.
      — Санек, ты коней нарисуй! — оказывается рядом Игорь. Удивительное дело: что бы он ни делал, как бы ни был увлечен, ни на одну минуту не выпускает из вида своего Саньки. Дружбе этих мальчиков я симпатизирую все больше.
      — Не мешай, — тем не менее навожу я порядок. — Что он, сам не знает, что ему рисовать? И не отвлекайся от собственного дела.
      Игорь возвращается к своему стулу, деловито, угрюмо начинает осматривать, ощупывать его со всех сторон (по всему видно, собирается учинить ремонт), однако нет-нет да и оглянется с беспокойством на Саню: как там у него дела?
      А рядом — Света: ползает на четвереньках по полу, собирает в свою маску-корзиночку ягоды (пока непонятно, какие).
      Юля уже раздумала сушить белье — придумала себе дело поинтереснее. Она растянула веревку на полу и, балансируя руками, осторожно переступает, всем своим видом показывая, что она цирковая канатоходка. Хотя, по законам правды, уже несколько раз должна была плохо кончить, сорвавшись со своего каната самым катастрофическим образом...
      Ира — та, что была овцой с колокольчиком, — на этот раз стоит у закрытой двери и таращится на нее с ужасом. Это означает, что она потеряла ключ от квартиры. В подтверждение этой ужасной драмы она очень громко вздыхает и отчаянно хлопает себя по карманам.
      Другие не лучше.
      Только Саня сидит себе и без печали что-то рисует настоящим карандашом на настоящем листе бумаги. И то, как он спокойно и просто это делает, особенно подчеркивает всю неправду, происходящую в зале.
      Нет, не действуют. Только прикидываются — изображают действие, а на самом деле не верят. От этого и ошибок много в самой логике их поведения.
      «Действуют — не действуют» — насущная, постоянная забота каждого режиссера-педагога. Так было вчера, так будет завтра — так будет всегда. Извечная узкопрофессиональная проблема, которую никогда нельзя решить раз и навсегда. Но идти к ее решению надо: мы занимаемся театральным искусством.
      Действовать — на языке театра значит: вести себя в предлагаемых обстоятельствах с подлинной верой в эти обстоятельства, инстинктивно или сознательно учитывая бесконечное множество различных факторов.
      «Ну что ж, — думаю я, глядя на своих „мартышек”. — -Попробуем разобраться». И я обращаюсь то к одному, то к другому с вопросами:
      — Какие ягоды ты собираешь, Света? Ты когда-нибудь собирала землянику? Как она растет, какая она? А когда ты собираешь ягоды, ты так ничего больше вокруг и не замечаешь?
      — Что у тебя со стулом, Игорь? Покажи... Не вижу... Вот теперь понятно: сломана ножка и на спинке отошла обивка. А ты сможешь это сделать?
      — Ира, когда ты подошла к двери, ты уже знала, что потеряла ключи?.. Не знала. Почему же ты сразу начала отчаиваться? И что же ты будешь теперь делать, какой ты найдешь выход из положения?
      Я только спрашиваю. Но обычно после таких вопросов ребятам не терпится все поскорее исправить: «Можно снова?» — «Можно еще раз?» — «Можно я повторю?»
      Несмотря на видимую бесхитростность, этот период занятий наиболее ответствен, так как именно сейчас происходит самое главное: направляются первые шаги, из отдельных кирпичиков закладывается фундамент — основа всего, что должно получиться потом. Подсказывая, направляя их наводящими вопросами, подбрасывая новые задачи, я по существу добиваюсь органического освоения тех же программных понятий, таких, как «действие в предлагаемых обстоятельствах», «взаимодействие», «физическое самочувствие». И все же основной акцент в этом периоде я ставлю па развитие творческой смелости и активности, ассоциативной памяти, воображения и фантазии.
      Именно поэтому так и задумано, чтобы наши экспромты возникали по принципу «танцуем от любой печки». Нам нужно единственное — от чего-то оттолкнуться.
      В этом смысле упражнение, которое в программах театральных училищ называется «оправдание позы физическим действием», представляется мне золотым ключиком к раскрытию импровизаторских способностей.
      — Кто знает игру в «замри — отомри»? — спрашиваю я после того, как ребята выполнили еще несколько упражнений и отложили свои предметы. — Все знают? Очень хорошо. Значит, вы сразу поймете условие нашего театрального «замри — отомри».
      В такой упаковке я преподношу им это упражнение, чтобы одновременно и заинтриговать, и популярнее объяснить.
      — Вы идете по кругу — я командую: вприпрыжку, бегом, присели, встали и так далее. Неожиданно я говорю: Замри, — и вы замираете. Потом я даю команду: Отомри... — Я сознательно выдерживаю паузу, чтобы заинтересовать ребят как можно больше. — И тут начинается самое интересное: каждый из вас должен перейти из позы, в которой замер, к какому-нибудь физическому действию, т. е. суметь оправдать эту позу. Попятно?..
      Нет, не понятно...
      Занятия с ребятами таят в себе много неожиданностей, как всякое живое дело.
      Вот и сейчас:
      — Ну хорошо, давайте для начала попробуем все на мне. Это же совсем просто! — неосторожно предлагаю я и в пылу педагогического азарта выхожу на середину.
      — Вот я двигаюсь, — громко заявляю я, что и без того очевидно, так как я с большой энергией произвожу довольно бессмысленные телодвижения: взмахиваю руками, приседаю, подпрыгиваю... Ребята смотрят как завороженные. «Зрелище века», — ехидничаю я над самой собой и чувствую себя совсем глупо. В довершение на память приходит один урок. Педагог вот так же перевоплощался в паровоз, объясняя ребятам превращение тепловой энергии в механическую! ездил вперед-назад между партами, пыхтел, гудел; одна рука была у него шатуном, другой он шевелил клапаном своего кармана, и, как уверяли ребята, из кармана валил настоящий пар. Все смотрели потрясенные, но никто ничего по физике не понимал — такой оглушающей была изобразительная сторона этого урока.
      — Ну что же вы?! Где ваше замри?! — взываю я к своим зрителям, не переставая перерабатывать механическую энергию в тепловую.
      — Замри!
      — Замри!
      — Замри! — спохватившись, кричат ребята, и я обрываю свое соло, сложившись пополам, с болтающимися над самым полой кистями РУК.
      Как же выйти из этой хатха-йоги? Но, к счастью, я нахожусь:
      «Полощу белье на речке», — и я начинаю оправдывать позу физическим действием.
      — Что я делаю? — спрашиваю ребят.
      — Белье полощете!
      — А теперь?
      — Выжимаете!.. Теперь встряхиваете!
      На всякий случай, чтобы закрепить объяснение, уже без лишних затей и «энергетических затрат», я делаю еще несколько простых движений и останавливаюсь. Вот я замерла с поднятой вверх рукой. Зафиксировав позу, оправдываю ее.
      — А теперь?
      — Машину останавливаете!
      — Правильно... А если так?
      — Машете кому-то вслед!..
      — Всем понятно?.. Давайте попробуем. Будьте внимательны, Ребята двигаются по кругу. Я командую:
      — Вприпрыжку. Присели. Встали. Замри! — И все замерли, каждый в своей позе, смешные и неестественные, все вместе похожие на раскадровку мультфильма или на склад уцененной, пугающе натуралистичной садовой скульптуры.
      — Отомри, — командую я. И «статуи» зашевелились, некоторые пытаются оправдать свои позы, остальные не находятся и смущенно топчутся на месте.
      — Ничего, — подбадриваю я. — Лиха беда — начало. Вы, главное, не насилуйте себя, не торопитесь непрерывно что-то «выдать». Пусть все возникает естественно, без напряжения, — тогда получится само собой.
      Как часто нашим успехам мешает суетливое желание во что бы то ни стало выдать уже готовый результат! Как будто дело только в результате!
      Мои старшие ребята уже заметили сами: если выходишь на середину с хвастливой мыслью — «Вот я сейчас всем вам нос утру», то знай: ничего толкового не получится. Надо вникнуть в задачу и выходить с намерением: «Попробую».
      — Не бойтесь сделать что-нибудь не так или совсем ничего не сделать. У нас и не должно всегда все получаться? мы только учимся.
      Свободу от запретов делать ошибки, свободу от боязни показаться непонятливыми, неумелыми я возвожу в степень обязательной установки и настойчиво напоминаю об этом ребятам. Никому не интересно злоупотреблять такой свободой. Зато какой внутренний простор она может дать, сколько творческой энергии и смелости высвободить!
      Но рассуждения рассуждениями, а дело у нас что-то не вытанцовывается. «Где же ошибка? — думаю я. — В чем причина?»
      — Давайте попробуем еще раз. Начали: раз, два, три — стоп!
      Ребята замерли. Я смотрю: позы скованные, напряженные... «Вот оно что, — соображаю я. — Мышечное напряжение. Оно-то и не пускает. Какая уж тут свобода!»
      — Все ясно, — говорю я весело. — Так у нас с вами никогда ничего не получится. Вы же не дети, а окаменелости какие-то — так скованы.
      Мы останавливаемся и учимся только замирать и тут же незаметно снимать мышечное напряжение.
      Наконец все в порядке: позы естественные, живые, непринужденные. Можно продолжать игру. Время у нас есть: осталась еще добрая половина занятия.
      Дело идет на лад. Ребята увлечены. Оправдывающих свои позы становится все больше.
      Но опять та же закавыка: только делают вид, что что-то делают, а на самом деле притворяются самым бессовестным образом. Вот Игорь, запрокинув голову, смотрит из-под руки (в такой позе его застало «стоп»). Одним глазом он смотрит на потолок, а другим угрюмо поглядывает на меня: как я отношусь к такой его находке.
      — Что это ты делаешь? — спрашиваю его.
      — На журавлей в небе смотрю, — отвечает Игорь.
      — Что же ты смотришь на них одним глазом?
      Подхожу к Юле, которая тоже изо всей мочи старается обратить на себя внимание.
      — Это что означает?
      — Матрас пихаю.
      — Как это — пихаешь?
      — А вот, — и Юля тычет в пустоту кулаками, молотит воздух, как боксерскую грушу.
      — Ты его взбиваешь, наверное, матрас этот?
      — Ага, взбиваю!
      — Так что же ты его в одном месте взбиваешь?
      И я обращаюсь ко всей группе:
      — Вы не всё поняли. Понять, по нашим условиям, — значит суметь сделать. А вы опять не делаете, а только изображаете действие. Вы забыли, что прежде надо все хорошо себе представить, а потом уже действовать... Попробуем сначала.
      Еще несколько проб, еще несколько подсказок — и свои случайные позы ребята уже обосновывают и находчивее, и точнее, и убедительнее.
      Теперь можно идти дальше. Оправдав случайную позу физическим действием, попробуем непрерывно развивать это действие.
      После очередного «отомри» я подбрасываю ребятам дополнительное условие:
      — Не обрывайте действие, а развивайте его непрерывно. И не ждите, когда я вас остановлю, — может быть, я вас вовсе не остановлю.
      «Интересно, — думаю я, — что из этого выйдет?»
      ...У Игоря была поза с поднятыми руками: одна рука выше другой. Он начинает обосновывать ее. «Что это он делает? — наблюдаю я. — Ах, вот оно что: в левой руке у него удилище, правой он наживляет на крючок живца. Размахнулся, закинул леску — ждет, когда клюнет...»
      Юля замерла почти в такой же позе, как Игорь, только еще больше вытянувшись всем корпусом вверх... Вот правой рукой она что-то пригнула к себе. Ветку?.. Ну конечно. Вот перехватила ветку левой рукой, а правой что-то сорвала и положила в карман. Посмотрела на ветку — ничего больше нет — и отпустила ее. Вынула из кармана это «что-то», расколола зубами. Все понятно: собирает орехи.
      А Ира для оправдания подобной позы нашла другое решение: она пишет мелом на доске.
      «Понятливый народ, — радуюсь я, глядя на ребят. Но тяну, не останавливаю. — Интересно, насколько их хватит?..»
      Действие развивается.
      У Игоря уже клюнуло. Он дергает удочку — рыбешка повисает в воздухе. Он ловит ее, трепещущую, скользкую...
      Юля съела свои орехи и смотрит вверх: ищет глазами, где они там еще притаились...
      Ира задумалась у доски. Вот взяла тряпку, стирает...
      Действие, движимое сиюминутной работой воображения, сплетается в неповторимые действенные узоры, выстраивается в логическую последовательность. Оно будет развиваться, пока я не остановлю его.
      Вот в банке у Игоря уже несколько мальков...
      Внимание Юли привлечено не то жучком, не то божьей коровкой...
      А Ира все решает и никак не может решить свою задачу... Началось же все со случайной позы.
      Посмотрим, что еще можно извлечь из нашего «замри — отомри». Попробуем направить ребят на освоение взаимодействия.
      Сейчас все будет так же. Но оправдывать позу и развивать действие начнет кто-нибудь один: тот, па кого я укажу. Остальные должны внимательно смотреть, чтобы понять, что он делает, н быть готовыми по моему знаку включиться в это действие.
      — Пожалуйста, — обращаюсь я к Тане, когда вся группа опять замерла.
      Пауза... Пауза затягивается... Таня ни с места.
      — Попробуй ты, Игорь.
      Игорь остановился на полусогнутых коленях, склонив корпус с опущенной к полу рукой. Помедлив секунду, он начинает входить в действие. Остальным я делаю знак «вольно» — они наблюдают.
      Вот Игорь повел вдоль пола опущенной рукой и пошел, не меняя положения корпуса, по направлению этого жеста. Вот перепрыгнул, подогнал что-то рукой, вытер руку о куртку, пошел быстрее...
      Саня, оставив свое рисование, настороженно следит за действиями друга.
      — Что он делает? — присаживаюсь я подле него, намереваясь вместе с ним разобраться в происходящем.
      Но тут Игорь зовет:
      — Санек, задержи лодку — там крутой склон!
      Саня, оставив меня без ответа, тут же встает, перешагивает через воображаемый ручей и, наклонившись, ждет, когда подплывет лодка. Потом спокойно вылавливает ее и на ладони протягивает Игорю.
      «Ай да Саня! — изумляюсь я. — Можно подумать, он специально задался целью кидать мне под ноги петарды, чтобы я не очень надеялась на свои умозаключения». Я взглядываю на оставленный им на стуле незаконченный рисунок, ожидая увидеть и здесь нечто неожиданно интересное. Какая жалость: всего лишь пресловутый «Ну, погоди!».
      — Хорошо, — возвращаюсь я к корабликам. — Очень хорошо, молодцы.
      Но, воздав должную хвалу, дальше начинаю «взыскивать»:
      — Я так поняла, что все это происходит в марте, когда еще лежит рыхлый снег. Правда? Был снег у вас под ногами или не был?
      — Был, — не очень уверенно говорит Игорь.
      — Не был, — говорю я. — Вы шагали не по снегу, а по полу, — и предлагаю: — Попробуем еще раз.
      — А где же твои кони? — спрашиваю его. — И звери, птицы всякие? — И, подумав, добавляю: — Не могли бы вы оба прийти в следующий раз пораньше? Если есть рисунки, несите.
      Наконец ребята расходятся. Я принимаюсь за журнал: «Был, был, не был... Упражнения на развитие творческого воображения и фантазии — 2 ч.».
      Потом записываю в свою рабочую тетрадь то, что пришло мне на ум во время сегодняшнего занятия и что я хочу предложить ребятам на следующем:
      «Раздать детали костюмов. Воротники, шляпы, платки и пр. Пусть найдут им обоснование действием и намеком на образ.
      Обыграть те же детали костюмов в придуманной ими ситуации.
      Переиначить детали костюмов и обыграть соответственно с этим.
      Отобрать предметы, издающие звуки, предложить пофантазировать с ними...»
      Прислушиваясь к разговорам ребят, которые все никак н разойдутся, я думаю: «Еще и то немаловажно, что здесь о могут хотя бы частично реализовать свою жажду необыкновенных происшествий — такого, чего с ними не случается в повседневной жизни. Это надо иметь в виду».
      Неожиданно передо мной возникает Юля. На груди, поверх пальто, скрученная в несколько рядов веревка.
      — А так что? — лукаво спрашивает она, перебирая серые вериги.
      — Не иначе — драгоценное ожерелье из клыков хищных зверей, — говорю я без тени сомнения. — Тебе очень к лицу.
      И мы обе смеемся.
     
     
      МОЖНО — Я?
     
      — Можно потом я? — канючит под самым ухом Юля.
      — Подожди, не мешай, — отмахиваюсь я, не отрывая глаз от происходящего на середине.
      А на середине — невыразительный осенний денек и трое невыразительных ребят якобы на опушке леса собирают хворост для костра. Все остальные, освободив для них жизненное пространство, сидят с обеих сторон от -меня и киснут в ожидании своей очереди.
      «Какая погода? — почти не глядя на лист бумаги, записываю я по ходу действия, стараясь не отвлекаться из-за шуршания фантиков, звона падающих монеток, скрипа стульев, перешептывания. — Ветрено или тихо?.. Сколько спичек? С какой целью костер?..»
      Место действия выгородкой не обозначено. Хворост, спички, опавшие листья — все воображаемое. Никакой вещественности, за что можно было бы уцепиться, и, может быть, еще и поэтому ребята выглядят уж очень беспомощными и неинтересными.
      «Совсем не смотрятся, — думаю я, глядя на них. — Кто где, вне всякого пластического рисунка, еще не понимают, что такое мизансцена, что такое пространственная композиция. Для начала надо будет попробовать игру «Море волнуется». Пусть учатся вписывать себя в сценическое пространство в соответствии с движением своих партнеров».
      Я стараюсь не пропустить ни одной из допускаемых ошибок, попутно соображая, как помочь делу. Андрей плохо справляется с хворостом. Предложу-ка собирание хвороста всем — как общее упражнение на действия с воображаемыми предметами... Вот Лена опять прошла прямо по костру. Надо всем сказать: пусть предварительно обозначают мелом на полу, где у них что: костры, лужи, ямы, чтобы не топать по ним то и дело как ни в чем не бывало...
      А справа от меня назойливо:
      — Юлька, Юлька, потом пойдем ко мне? У меня родителей дома нет...
      Сдерживая раздражение, я с трудом вслушиваюсь в невнятицу на середине. А слева — вполне отчетливо:
      — Отстань, тебе говорят, сейчас врежу!
      — Тише! — шикаю я. — В чем дело?
      — А Телепаев дерется. — И на меня невинно смотрят глаза цвета небесной лазури.
      — Она сама цепляется, — отводит честный взгляд Телепаев.
      Ребятам скучно, констатирую я еще один прискорбный факт. Прошла пора общих «хороводов», а вместе с ней и пора саморегулируемой дисциплины. На первых этапах все были заняты общими упражнениями и отвлекаться было некогда. А как быть сейчас, когда задачи усложнились и требуется более кропотливая работа? Настало время копнуть поглубже: и так повернуть каждого, и эдак. И не раз. Без поправок и повторов не обойтись.
      Но что делать при такой вот ситуации, когда двое или трое выполняют упражнение или этюд, а потом с учетом замечаний вносят необходимые поправки, остальные же сидят без дела и только мешают работать?
      Разогревшись в предварительной разминке, каждый хочет действовать сам. Интереса к тому, что делают товарищи, надолго не хватает. Энергия ищет выхода и начинает выплескиваться через край. Такова ребячья природа: они постоянно должны быть чем-нибудь заняты и, если не занять их делом, каждый придумает себе какое ни на есть занятие, лишь бы убить время.
      Так что же делать? Ограничиться хороводами? Или как-то мириться с таким положением?..
      Я долго мирилась, принимая это бедствие как неотвратимый факт. И так приноравливалась, и эдак — тратила много энергии впустую, пока однажды не нащупала маленькую лазейку.
      — Вот что, друзья: наконец вы созрели настолько, что уже можете быть моими помощниками — ассистентами, — так я однажды сказала моим старшим. Тогда они тоже были вот такими, как эти. Сейчас я вовремя вспомнила уже проверенный ход.
      — С сегодняшнего дня вводится новое правило: пока один или несколько человек выполняют этюд, каждый не занятый в этюде смотрит работу своих товарищей, как если бы он был педагогом-режиссером. Вы отмечаете про себя все допущенные ошибки и ищете тот подсказ, который поможет исправить эти ошибки. Согласны?
      Все согласны. И результат не замедляет сказаться. Прежде всего — самой противной своей стороной.
      Тишина устанавливается, но надо видеть это множество стерегущих глаз: точь-в-точь вражеская засада. Этюд еще не закончен, а мои ассистенты, тесня и перебивая друг друга, спеша! уличить пойманных с поличным.
      — Можно я скажу?!
      — Можно я?!
      — Чур, я сперва!..
      И пошло:
      — Неинтересно, — начинает Оля, презрительно поводя носом из стороны в сторону. — Топтались, топтались, что-то мямлили. Как вареные курицы.
      — Подумаешь, невареная! — тут же огрызаются исполнители.
      — Ничего... Так себе, — смягчает приговор своей подруги вторая Оля.
      — Они, — тычет пальцем в сторону виновных Игорь, — плохо себе все представили. Не по правде все было.
      — Зато у тебя все по правде, — надувшись, парирует Андрей, и у всех троих вид такой, будто вот-вот откроют стрельбу по своим недругам.
      Встает Света. В ее глазах костры инквизиции.
      — Ну что это, что?! — клеймит она позором неудачников. — Какие-то вялые! Что-то мямлят, а что — не слышно! А ты, Лена. — все видели — два раза прямо по костру прошла. Вам все было безразлично. — И, закончив свою тираду, она с достоинством садится.
      «Какие злые! — кошусь я на юных агрессоров. — В чем дело? Откуда в них такое?.. Может быть, слово „замечание” они поняли как-то по-своему? Думают: раз замечание, значит, оно должно причинять обиду и боль? На себе не раз испытали?»
      — А что было хорошего? — спрашиваю.
      Недоуменная пауза. Никто ничего хорошего не заметил. Не то желание руководило ими.
      — Как же так? — вступаюсь я за потерпевших. — Разве никто не заметил, сколько правды было в том, как Лена разглядывала осенний лист? как хорошо, как верно она крутила его за стерженек? Правда, это трудно было разглядеть: она делала это не на виду, и при этом Алеша то и дело ее загораживал. А по костру она ходила, потому что мальчики начали его раскладывать за ее спиной. Это их общее упущение. Опять все та же ошибка. Надо было всем троим предварительно условиться о точном месте для костра. На дальнейшее учтите это, чтобы не допускать таких же ошибок.
      — А где же подсказы? Подсказы есть? — обращаюсь я к притихшим критикам.
      Опять встает Света.
      — Садись, — спускаю я ее с высокой трибуны, — говори с места, мы тебя слушаем.
      Света, тут же перестроившись, миролюбиво улыбается:
      — Вот я и хотела сказать: надо вначале точно обозначить место для костра...
      — Без тебя не знают, — перебивают ее все трое. — Нечего сказать, так молчала бы! — и шепотом: — Выскочка...
      Я спешу восстановить порядок и общее взаимопонимание. Во избежание дальнейшего обострения обстановки внушаю, внушаю, внушаю. Стараюсь поостроумнее преподнести азбучные истины о роли критики и самокритики, пока не выходит так, что без них никуда. И только потом возвращаюсь к главному:
      — Давайте разберемся в новом правиле и уточним условия. Во-первых, такие замечания, как «не понравилось», «так себе», «вареные курицы», и тому подобные обидные слова не принимаются, потому что не имеют никакого смысла. Какая польза от таких замечаний? Никакой. Надо конкретно указать, что именно плохо, почему «так себе», — вы же ассистенты, помощники. Ваши замечания должны быть умными и доброжелательными, только тогда они смогут принести пользу. Если вам что-то не нравится, но вы еще не знаете, в чем ошибка и как ее исправить, не торопитесь высказываться, а продолжайте думать, ищите подсказ. Кроме того, вы должны быть готовыми не только четко выразить свои замечания и подсказы, но, если потребуется, и показать, как надо, по вашему представлению, вести себя в данных обстоятельствах.
      Я обращаюсь к Лене, Алеше и Андрею:
      — Игорь «прав, и вы напрасно не хотите прислушаться. Вы действительно плохо себе представили обстановку действия, поэтому и получилось все неубедительно. Как вы оказались осенью втроем на опушке леса?
      — В воскресенье на даче. Мы соседи, пошли в лес, гуляем. «Значит, все-таки кое-что оговорили», — отмечаю я про себя. — Ас какой целью вы разводите костер? Просто так или это зачем-то нужно?
      Молчание... Но вот глаза у Андрея загораются: он что-то сообразил.
      — Какая погода? — продолжаю я наводить их на мысли. — Ветрено или тихо? Или, может, моросит дождь? А вы умеете на ветру зажигать спички? Кстати, сколько у вас их в коробке? Что, если, к примеру, только две?
      — Мы поняли, поняли! — оживляются Лена, Андрей и Алеша. — Можно снова?!
      — Вначале договоритесь между собой как следует, обдумайте все. А сейчас...
      И тут же воздетые руки, просящие глаза... Даже на лице Сани заметно волнение. Света лезет вперед, гипнотизируя меня взглядом.
      — Наша пещера! — молит она, оглядываясь за поддержкой на своих партнеров: Игоря, Таню и Иру. — Прошлый раз все показали, только одни мы остались, вы сказал и, что сегодня...
      Ничего не поделаешь, обещание надо держать. Хотя и страсть как надоела мне эта пещера.
      — Хорошо, выходите. Всем остальным — внимательно смотреть и быть готовыми подсказать и показать.
      Вырвавшаяся на середину, четверка в темпе готовит свою пещеру. На этот раз мелом обозначают на полу ее пределы и подземные повороты, уславливаются, что где будет. А я, наблюдая за их действиями, уже догадываюсь, что и на этот раз ничего нового и оригинального по части замысла не ожидается. Пещера та же, что была па прошлом занятии, и, судя по всему, происходить будет примерно то же, что происходило у всех остальных: обнаружат какую-то таинственную надпись, потом кости, или череп, либо еще что-нибудь в этом роде. Все будет как у всех. Дальше этого фантазия ни у кого пока не идет.
      Я невольно улыбаюсь, вспоминая прошлое занятие. С каким удовольствием каждая группа, дождавшись наконец своей очереди, норовила застрять в подземелье по возможности на целый урок! Они были готовы развивать до бесконечности вяло текущее, маловыразительное действие, так что я вынуждена была прерывать эти «приключения:», чтобы и другие тоже успели проявить себя в таких необычных обстоятельствах.
      Не перегружая их сложными заданиями и не запугивая замечаниями по поводу стандартности мышления, растянутости и несобранности действия, я главным образом следила за тем, как они справляются с поставленными задачами: как оценивают воображаемую обстановку, насколько подлинно к ней приспосабливаются, как по-разному себя ведут... Это и само по себе небезынтересно и совсем не маловажно, а если рассматривать только в аспекте сценического действия, то это и есть главное, и только этим можно было бы довольствоваться. Тем не менее я спешу записать пришедшую мне в голову мысль: «Спелеология. Станция метро „Киевская”. Это курс моего дальнейшего действия, и пригодится мне уже сегодня».
      — Как, уже начали? — поднимаю я голову...
      Воцаряется тишина. Начинается действие.
      «...Вот, — говорит Игорь и останавливается возле стула. — Что я говорил?..» А дальше не слышно.
      Света присаживается на корточки и заглядывает под стул. «Дай фонарь, обращается она к Игорю. — Ничего не видно».
      Игорь вынимает из кармана футляр от очков (наверное, взял у Тани) и, что-то пробурчав себе под нос, начинает им светить иод стул...
      «Ой, у меня поджилки трясутся», — хнычет Ира. На нее набрасываются Игорь н Света: «Тогда валяй отсюда, возиться здесь с тобой!» — «Что я говорила? — она всегда так»... И еще много каких-то слов, но их не разобрать... Таня молчит, и правильно делает: комментарии не обязательны. Она очень натурально вглядывается через головы и плечи ребят в пещеру, и по ее позе видно, что ее это по-настоящему волнует.
      Я оглядываюсь на ассистентов. Выражение их лиц такое, какое бывает у зрителей во время спектакля, когда они с интересом следят за развитием действия.
      «Лезь ты первый, — может, ты нас разыгрываешь», — говорит Света. Хорошо говорит — вполне внятно и достаточно громко. Не как остальные. Игорь, светя себе очешником, вползает в пещеру... «Вдруг обвалится?» — явно переигрывая, дрожит Ира. «Трусиха несчастная, — стыдит ее Света. — Я бы с тобой в разведку не пошла».
      «Ну где вы там?!» — зовет Игорь уже из пещеры, освещая фонарем низкие своды... Вот пролезла Света. За ней Таня. А Ира так и не решается — она в растерянности топчется у входа и чуть не плачет. Потом, что-то про себя сообразив, кричит под стул: «Я буду здесь, на поверхности, вас караулить — вдруг что-нибудь случится!» И, притулившись к стене, которая уже и не стена вовсе, а отвесная скала, затягивает заунывно и картаво: «И только надпись „Вероника”...»
      Мы все смеемся. Ира, не выдержав реакции зрителей и засмеявшись сама, поскорее отворачивается лицом к стене и делает вид, что царапает что-то на скале.
      Действие развивается. Шаг за шагом, с большим для себя риском, ребята продвигаются в темном подземелье. Впереди Игорь. Он шарит лучом фонаря и наконец останавливает его на чем-то таинственном. Слов не слышно, но можно догадаться: «Видите? — показывает он своим попутчицам. — Что-то белеет...» На этот раз дрожит Таня. Притворно дрожит, краем глаза поглядывая на зрителей. «Скелет, — преподносит Игорь девчонкам, как подарок. — Ну что, врал я, да?» — «Ой, мамочки, я боюсь!» — вдруг поверив, что все это действительно так, в неподдельном страхе отступает Таня, впопыхах забывая о запретной меловой черте на полу. Света, как всегда, образцово-показательна: «Подумаешь, скелет! Ну и что, съест он тебя, что ли?»
      Но тут неожиданно кто-то из моих ассистентов для пущего страха издает зловещий звук: не то вой, не то лай, — и отважная Света непроизвольно хватает Игоря за руку, отчего тот роняет очешник.
      — Свет погас! — подбрасываю я на затравку. — Темно!
      Ребята тут же подхватывают неожиданно возникшее обстоятельство, начинают в него вживаться. Вот уже девчонки в кромешной темноте, подвывая от страха, ползут на четвереньках к выходу из пещеры. Игорь вслепую шарит по полу руками — ищет фонарик и никак не может его найти.
      Зрители смеются.
      Мне не терпится еще больше заострить ситуацию.
      — Ира, ты видишь: идет бык! Огромный, прямо к тебе направляется!
      Ира увидела, заметалась в преувеличенном ужасе и, не зная, куда спрятаться, полезла под стул ногами вперед, загораживая девочкам выход.
      И началось светопреставление: Ира вопит перед мордой воображаемого быка, который вот-вот ее забодает; Света и Таня вопят, поддавшись паническому страху, и, упираясь в Ирины ступни, пытаются вытолкнуть ее, как пробку, из пещеры. А та застряла под стулом и ездит с ним вперед-назад по полу под общий дружный хохот. У Игоря вид обиженный: он уже вышел из игры и досадливо машет рукой (что за дела такие, когда гора вместе с пещерой сдвинулась с места и поехала на спине девчонки!).
      — Всё! Достаточно, — кладу я конец этой небывальщине.
      И сразу же передо мной возникают наши костровые — Лена, Алеша и Андрей:
      — Мы готовы, можно?
      — Хорошо у нас было? — подбегают Светлана, Ира и Таня. Воодушевленным общим вниманием и смехом, им не терпится поскорее пожать плоды своего успеха. Игорь уже около Сани.
      Тот что-то ему говорит, а Игорь, опустив голову, внимательно слушает.
      — Терпение, — говорю я «костровым». — До вас очередь еще не дошла. — И обращаюсь к своим ассистентам: — Пожалуйста, у кого какие замечания? Саня, ты что-то говоришь Игорю, у тебя к нему замечания?
      Саня только слегка краснеет.
      — Говори, — подталкивает его Игорь. — Что ты, Санёк, все правильно, говори.
      Ио, не добившись толку от своего друга, он говорит за него сам:
      — Саня сказал, что я подошел к этой пещере, а сам не видел ее, что я увидел стул, а не пещеру, а надо было подойти к пещере, а не к стулу...
      — Перевод с Саниного языка сделан блестяще, — не удерживаюсь я. — Саня, у тебя прекрасный переводчик!
      Ребята смеются, а Саня смотрит на меня настороженно, не зная, как это понимать: хвалю я его друга или ругаю.
      — Все правильно, — говорю я, обращаясь к Сане. — А как надо было вести себя ребятам, чтобы подойти не как к стулу, а как к пещере?
      — Санек говорит... — пытается Игорь и дальше развивать идеи Санька, но его прерывает дружный смех, и он смущенно замолкает.
      Мне досадно: сама все дело порчу. («Нечего было выскакивать с остротами, пора бы знать, что непосредственность педагога часто свидетельствует о его обыкновенной посредственности».)
      «Однако — что такое? — изумляюсь я. Саня решается высказаться сам... Значит, все же преодолел себя. Ну-ну-ну, давай, Саня, давай».
      — Они, — кивает Саня на Игоря и его партнерш. — Ну, это... будто из-под земли сразу выросли. И пещера — тут же, как будто тоже из-под земли под самым у них носом выросла... Надо, это... идти к ней, еще издали увидеть это место, потом искать этот лаз в пещеру. Ну, не искать, а... ну, это...
      Саня начал было говорить с места, но, подталкиваемый Игорем, приподнялся над сиденьем и стоит в нелепой, неудобной позе на полусогнутых ногах, не решаясь ни выпрямиться во весь рост, ни сесть.
      Слушая вполне дельные замечания этого мальчика, я переживаю вместе с ним все его муки: чувствую, как ему жарко от прилившей к лицу крови, как неловко ему стоять, как он мучается, подбирая слова, стесняется своей беспомощности, не умея легко и гладко выразить такие простые мысли. «Наверное, в интернате его дела совсем плохи, — думаю я. — Как он отвечает у доски? И вообще — как ему живется? Как помочь ему?..»
      — Вы согласны? — обращаюсь я к Игорю и девочкам.
      Игорь — да, согласен. А его партнерши нет. Им явно не по душе замечания Сани, и скрыть это они не в силах.
      — Все правильно, — поддерживаю я Саню. — Замечание и подсказ толковые.
      А сама открываю рабочую тетрадь и записываю: «Отобрать и продумать упражнения на развитие речи» — и подчеркиваю два раза, как особенно важное.
      — Можно я скажу, можно?! — тянут руки осмелевшие ассистенты-помощники.
      — Пожалуйста...
      Ребята по очереди высказываются: «Хорошо было, интересно, только они загораживали друг друга. Почти не слышно было, что говорили Игорь и Таня, — надо громче и отчетливее говорить». — «Таня стала пятиться и прошла через стенку пещеры. Это не по правде. А так было хорошо». — «Вначале у Иры было хорошо, а когда мы начали смеяться, она не выдержала и засмеялась сама, а не надо было обращать внимания, — мало ли что мы смеемся!» — Света не следила за лучом фонаря. Игорь уже в другую сторону его направил, а она все смотрит и смотрит в одну точку, а луч уже оттуда ускользнул, а она все смотрит, как будто что-то видит, а там же темно, ничего не видно. Можно мы покажем, как надо?..»
      Эти замечания непритязательны по форме, однако по сути касаются таких специальных понятий, как «четвертая стена», «физическое действие», «взаимодействие и общение».
      Что касается терминологии, то я и сама стараюсь прибегать к ней как можно реже, и ребят не приучаю оперировать такими категориями, как «действие в предлагаемых обстоятельствах», «физическое самочувствие» и т. п. Практика показывает, что смысл этих понятий каждый раз нуждается в расшифровке. И даже в работе со старшими, которым уже знаком этот специальный язык, такие простые вопросы, как «откуда пришел?», «куда вошел?», «чего добиваешься?», а также сведенные до минимума конкретные действенные указания: «ищи выход из положения», «думай» — дают больше, чем общие формулы.
      Сейчас я довольна своими ассистентами: молодцы, замечания верные и тактичные по форме. Жаль, что Ира, Света и Таня выслушивают их неприязненно. Мне хочется указать им (и всем ребятам) на Игоря и Саню: вот вам образец доброжелательной, заинтересованной критики и самого внимательного и уважительного к ней отношения. Но я колеблюсь: стоит ли афишировать их дружбу, выставлять ей баллы? Это не для наглядного пособия, не для всеобщего обсуждения...
      — Можно мы?! — Можно мы?! — рвутся ребята продемонстрировать на деле правильность своих подсказов.
      Однако тратить массу времени на выслушивание бесконечны х. часто однообразных замечаний, а потом проверять эти замечания действием в наших условиях означало бы топтаться на месте, без конца обсасывая одну тему. Массовые высказывания и показы — это только для начала, для осознания необходимости внимательно смотреть, прикидывая про себя, что получается хорошо, а что не так и почему. Все дело в этой психологической установке. В дальнейшем я обращаюсь к ребятам за подсказами по своему усмотрению, в зависимости от тех задач, которые в том или ином случае решаются: надо ли активизировать общее внимание и тем восстановить необходимый порядок, или возникает необходимость основательнее остановиться на каком-то разделе с чисто учебной целью.
      При этом труднее всего самой быть последовательной и от занятия к занятию следить за тем, чтобы установка смотреть, замечать и искать нужный подсказ входила в привычку и становилась естественной потребностью каждого. Тогда это не только поможет в наведении порядка на занятиях, но и принесет пользу во многих других отношениях: будет способствовать развитию внимания, наблюдательности, умения анализировать происходящее и формулировать свои соображения; наполнит занятия более глубоким содержанием и оживит их; воспитает в ребятах доброжелательно-критическое отношение друг к другу и к самим себе. В свою очередь, это сыграет положительную роль при работе над постановкой спектакля.
      — Можно я?!
      — Можно мы?!
      — Я скажу!..
      — Хватит, хватит! — машу я и головой и руками и признаюсь, что устала от «подземельных ужасов», что сил больше нет смотреть одно и то же. — Мы, как пещерные ящеры, застряли в сырых потемках и ни шагу к свету, — говорю я, а сама думаю: «Вернемся мы к пещерам, вернемся, только уже с других позиций. Даже в конце этого занятия вернемся — когда буду предлагать задание на дом... Фантазия, воображение — все это хорошо, но сами по себе они мало что значат. Если не отталкиваться от конкретного знания предмета, им нет простора...»
      И, чтобы утвердиться в правильности этой мысли, я делаю крутой вираж:
      — Между прочим, существует еще и бездна неба! Не пора ли нам на звездные тропы?
      Вот это — эффект! Девчонки рукоплещут и подпрыгивают, в глазах у мальчишек — веселая решимость. И только Лена, Алеша, и Андрей решительно никуда улетать не хотят, прежде чем не разожгут свой костер на опушке леса. В пылу новых дерзаний мы совсем о них забыли, а они требуют своего, чуть ли не со скандалом отвоевывая свою опушку леса у космического плацдарма.
      Ничего не поделаешь — приходится задержать старт в небеса и восстановить человеческую справедливость на земле.
      — Так нечестно, — увещеваю я космонавтов, указывая на обиженных костровых. — Я про них забыла, а вы и рады. Они же готовились по вашим же замечаниям.
      — Кто нм не дает, пусть разжигают!
      — Только давайте недолго, а то не успеем!
      И ребята торопливо рассаживаются по местам, не прекращая разговоры об орбитах, гермошлемах и кнопках связи.
      Не везет сегодня костровым. Они чувствуют нетерпение всей группы, и от этого им трудно собраться, трудно овладеть общим вниманием.
      И мне тоже — опять трудно... Напрасно грозными мимическими жестами я взываю к совести моих ассистентов: они уже не ассистенты, а космонавты, им не до увещеваний, они торопятся перед стартом увязать между собой все земные дела и сговориться о предстоящих космических. И, судя по всему, что-то у них не увязывается.
      «Опять попались, — торжествую я, наблюдая за их усилиями- — Все правильно: без знания предмета высоко не взлететь».
      Андрей, Лена и Алеша, не чувствуя связи со зрителями, совсем сникли, остановились:
      — Мы не так хотели, у нас не получается.
      Что же мне делать с ними? Как обеспечить необходимые условия для показа? Вот тебе и ассистенты-помощники: одну ниточку упустила — и все затрещало по швам.
      — Послушайте, — нахожу я выход из положения. — Мы упустили из виду весьма существенное: каждый космонавт перед полетом в космос проходит много испытаний и основательную подготовку, психологическую и теоретическую. Вот вам первое испытание: на волю и сосредоточенность. Проверьте себя.
      И я излагаю, что от них требуется как от космонавтов:
      — Вы сейчас должны полностью переключить свое внимание на опушку леса и на то, что там будет происходить. Чтобы сосредоточиться, потребуется волевое усилие и собранность. — И, помолчав, очень внушительно добавляю: — Это будет подготовка к визуальным наблюдениям в космосе... Итак — опушка леса. Пожалуйста, Лена, Андрей и Алеша.
      Совсем другое дело! В такой обстановке работать можно. Все заняты: одни тренируют волю и наблюдательность, другие выполняют чисто учебные задачи с учетом замечаний.
      ...Вот теперь опушка леса есть. Она в том, как Алеша сгребает в кучу воображаемые листья, как Лена подняла воротник и потуже запахнула на себе куртку. Вопрос о том, какая погода, отпадает — все ясно... Труднее Андрею: с собиранием валежника у него все же не ладится — не хватает навыков.
      А в целом — молодцы ребята. И как интересно придумали на этот раз! Уже законченная ситуация. Оказывается, костер разжигается не просто так, а для того, чтобы высушить туфли: Лена нечаянно соскользнула с берега в речку и зачерпнула воды. Вот друзья и раскладывают костер, чтобы выручить ее из беды. Погода ветреная, сырая, спячек мало, хорошей растопки нет. А тут еще пошел дождь, да какой! Теперь уже бессмысленно сушить туфли. Ребята под дождем убегают.
      Этюд закончен. И подготовка к визуальным наблюдениям в космосе — тоже. Мои ассистенты на этот раз спокойно, не выскакивая и не перебивая друг друга, поднимают руки: тренировка на волю и собранность продолжается.
      — Пожалуйста, ваши наблюдения и замечания. Начинай ты, Сережа.
      — А что? Хорошо, — говорит Сережа. — Короче, интересно. Только половину было не разобрать, когда говорили. И еще — бот ты, — показывает он на Андрея. — Ты набрал хворосту. Держишь его. Потом стал еще собирать. Короче, двумя руками поднял с земли палку. Короче, куда же хворост делся, который ты держал?
      — Ну вот, она стоит, — продолжает другой ассистент, Юля.
      — Кто она? — пытаюсь я ее поправить.
      — Ну, она, — показывает она на Лену. — Она стоит и ничего не делает, а он, — жест в сторону Алеши, — сгребает листья в кучу. Он же для нее их сгребает, чтобы она ноги в эту кучу закопала, пока туфли сушиться будут. Ну, а она стоит и ждет. Помогла бы лучше, разогрелась бы, ведь так стоять холодно, а то стоит и ждет, как принцесса. Ну вот...
      — Ну и что, — картавой скороговоркой возражает Ира. — Если у нее такой характер? Если она на самом деле такая принцесса?.. А что не слышно было, это правда.
      Света, как всегда, не говорит, а выступает: очень авторитетно и с очень четкой дикцией, но по сути повторяет замечания, которые уже высказаны.
      — А так хорошо, только тихо, — заканчивает она.
      Очередь Сани:
      — Ну, это... — начинает Саня. — Тут дождь пошел, а они, особенно он... — кивает на Андрея. — Дождь ведь льется, ты что, непромокаемый?
      ...Ребята высказываются. Еще не умея отличить главное от второстепенного, связывать отдельные подробности с целым, они нередко цепляются за мелкие оплошности, обычно приключающиеся от невладения техникой актерского мастерства. Однако наряду с этим во всех замечаниях звучит и принципиально важное наблюдение: плохо говорили. Это справедливо и, к сожалению, касается не только тех, кто показывал этюд: речь самих критикующих тоже отнюдь не идеальна. Особенно досадны бедность и засоренность их лексики.
      По об этом потом. Сейчас другая задача. Пока я довольна тем, как мы с ней справляемся: почти каждый имеет свои замечания, свои подсказы.
      Только Игорь что-то на этот раз не поднимает руки, а рассеянно смотрит в пространство, чему-то загадочно улыбаясь.
      — А у тебя разве никаких замечаний?
      — Я не как этот... ну, как его... не как ассистент смотрел, — говорит он, продолжая мечтательно улыбаться. — Я как будто из звездолета наблюдал. Я был... этот... — И Игорь многозначительно показывает в потолок: — Оттуда. С другой планеты. Они, — он кивает в сторону исполнителей, — меня не видели, а я смотрел на них через сильные увеличительные приборы...
      — Интересно, — поощряю я.
      — Ага, — соглашается Игорь, — интересно. Визуальные наблюдения. Я сделал открытие: они такие же, как мы на нашей планете, только растительность у них вся желтая и коричневая, оранжевая такая, а на нашей планете, где я, круглый год синяя-синяя и блестит, как фольга.
      — Это где же «у вас», на какой планете? — спрашиваю я, все больше заинтересовываясь.
      Игорь задумывается, поглядывает на Саню, как бы ожидая подсказки.
      — Еще не знаю, — говорит он с сожалением. — Мы подумаем.
      — А замечания у тебя какие-нибудь есть в результате таких наблюдений?
      — Ага. Только вот я не понял, — удивляется он с позиции пришельца из других миров: — что они все делали? Ты что, — обращается он к Андрею, — каких-то пресмыкающихся собирал, что ли? Неподвижные такие, высохшие пресмыкающиеся. Нет, правда: собирает их, собирает, а потом вдруг выпустит на волю и тут же других поновой собирает...
      Ребята смеются. Им нравится такой неожиданный поворот. Только Андрей, глядя на Игоря, многозначительно крутит указательным пальцем у виска:
      — Хворост я собирал, а не пресмыкающихся. Эх ты, летающая тарелка!..
      — Откуда мне знать, что такое хворост, — упорствует Игорь в своем первозданном неведении. — Я так понял: будто это какие-то ящерицы серые и их зачем-то складывают в кучу, а потом собираются вокруг них и топчутся, а зачем, непонятно.
      — Не понял, что мы костер раскладывали?
      — Костер? — с трудом, будто что-то непонятное, выговаривает Игорь. — У нас уже много веков не жгут растительность: она же это... живая и ценная, мы ее бережем. Если хотите знать, все топливо у нас карманное, — все больше воодушевляясь, сочиняет он на ходу. — А ходим мы босиком. Да! А ноги смазываем этой... такой специальной мазью!
      — По погоде и дороге! — иронизирует Алеша.
      — А что?! — соглашается Игорь. — Такая мазь! Намажешь ею ногу и тут же мазь высыхает и превращается в лакированный сапог!
      Постепенно Игорь увлекает своими фантазиями всю группу — и каждый спешит внести что-то свое:
      — Во живут! Намажешь до щиколоток — ботинки, намажешь до колен — сапоги. Хочешь — короткие, хочешь — длинные, хочешь — в крапинку, в клеточку, в цветочки.
      — А из чего может быть такая мазь? — скребет затылок Андрей.
      — Гонят ее из синей-синей растительности. Точно! — с жаром заявляет Игорь.
      — Добавят солнечной энергии — получается золотая, добавят лунной — серебряная! — подхватывает Ира.
      — А одевается тот хорошо, кто умеет красиво намазаться!
      «Что же получается, — теряюсь я под напором буйной коллективной фантазии. — А как же насчет необходимости знания предмета? В данном случае скорее полное отсутствие конкретных знаний дает простор фантазии. Никаких препон — спотыкаться не обо что...» И я делаю очередной вывод, заново изобретая велосипед: «Каждая задача имеет множество путей к своему решению».
      Спохватившись, взглядываю на часы: ну конечно, времени осталось совсем немного. Совершенно очевидно, что полеты придется перенести на следующее занятие. Вот только надо дать возможность каждому хоть как-то проявить себя в действии. Пусть все получат возможность на собственном опыте понять затруднения Алеши в собирании воображаемого хвороста.
      Все в той же форме игры я предлагаю приступить к следующему испытанию — на логическую последовательность физических действий. Это ведь тоже пригодится в сложных условиях работы в космосе.
      Делю группу на две половины, которые будут действовать по очереди. Предупреждаю всех, чтобы не теряли контроля над собой — все делали с головой: нашел хворостину — прикинул, годится или нет, подобрал — ищи следующую, а найденную не выпускай из рук, не забывай про нее.
      — Ну что ж, хорошо, — говорю я, после того как одна группа справилась со своей задачей. — Пожалуйста, следующие...
      Но тут же дружный возглас:
      — А замечания?! Замечания как же?!
      — Верно, верно, — соглашаюсь я со своими ассистентами. — Выходите на середину и покажите всё в действии. Постарайтесь ничего не упустить из того, что, по вашему мнению, пропустили ваши товарищи.
      Так последовательное исполнение этюда двумя группами превращается во взаимный контроль и в соревнование на правдивость и точность физических действий.
      Естественно, что само по себе собирание хвороста — случай частный. Сегодня хворост, вчера скакалки, завтра это может быть море после отлива. Важно найти естественный предлог к тому, чтобы развивать в ребятах видение, воображение, внимание, собранность, умение логически выстроить свои действия.
      Наконец, я предлагаю последнее испытание — на память физического самочувствия. Были замечания, что Лена, Андрей и Алеша недостаточно убедительно вели себя под дождем. Пусть сейчас все попробуют это проверить на себе, пусть вспомнят дождь: вначале чуть-чуть моросящий, потом постепенно усиливающийся. Напоминаю ребятам, что ничего специально показывать не надо — надо только поверить, что он действительно идет, и соответственно себя вести.
      Дождь, снег, зной, ветер — все что угодно. На таких упражнениях чувства ребят активизируются и воспитываются, становятся более податливыми и восприимчивыми. Ну, а попутно на таких упражнениях, как нам положено, мы осваиваем элементы актерского мастерства.
     
      ...Дождь разошелся не на шутку. Вот уже кто натянул себе на голову куртку, кто поднял воротник, кто просто втянул голову в плечи.
      Прыгают через лужи, спешат поскорее укрыться под какой-нибудь кровлей.
      — Всё! — останавливаю я дождь. — Хватит, ребята, наше гремя истекло, конец!
      И когда все успокоились, даю задание на дом:
      — Теоретическая подготовка. Запишите. Думаю, вы сами чувствуете в ней острую необходимость. Так вот: прежде чем лететь, продумайте программу предстоящего полета. Это раз. И второе: вы должны быть прекрасно подготовленными и знать множество вещей. Например: с какой скоростью вы летите? Что собой представляет ваш звездолет? Какой аппаратурой вы располагаете? Что конкретно вы делаете на борту корабля или при выходе из него в открытое пространство? Как вы это делаете?.. Постарайтесь собрать как можно больше информации о работе космонавтов. — Ис еле уловимым оттенком шутливости, однако очень торжественно я продолжаю:
      — Нам повезло, дорогие друзья, свои полеты мы затеваем вполне своевременно: сейчас на орбите наша отечественная гордость — сложный пилотируемый комплекс. Каждый день по нескольку раз идут передачи по телевидению и радио. Пользуйтесь случаем: будьте особенно внимательными и дотошными. Вслушивайтесь, всматривайтесь, вникайте — готовьте себя теоретически.
      Для развития кругозора школьников существует много общедоступных средств: радио, телевидение, книги, журналы, не говоря уже о самой школе. Но я заметила: если в человеке нет насущной, личной потребности в той или иной информации, то многое проходит мимо него, как нечто необязательное, не задевая воображения, не откладываясь глубоко в сознании. Эту личную потребность я и пытаюсь смоделировать на наших занятиях. Вот как сейчас, например: хотите играть в космонавтов — пожалуйста. Но для этого надо кое что знать — только тогда игра получится по-настоящему интересной.
      Я заглядываю в свои записки: не забыла ли еще что-нибудь важное на сегодня? Ну, конечно...
      — Кстати, о пещерах, — делаю я неожиданный нырок из космических глубин в земные. — Знаете, почему у всех получалось одно и то же?..
      — Потому что они у нас сдули! — просто и без обиняков заявляют первые пещерные.
      И опять началась распря: «Подумаешь, у них сдули! Было бы чего!» — «Мы первые придумали и надпись, и кости, а вы потом все у нас только слизывали!» — «Вы первые только под стул полезли — вот н все! А мы, если хотите знать, исправляли ваши ошибки!» — «Мы не тряслись, как вы, от страха, и еще
      мы дубинку обнаружили, а вы нет! Подумаешь, кости!» — Если кости — подумаешь, то что же вы их у нас слизали?!» — «Слизали, слизали! Заладили, как попугаи, одно и то же!»
      «Подвижность чувств, — усмехаюсь я про себя. — Сама виновата: не так поставила вопрос и тем самым вызвала у них потребность оправдываться, когда они ни в чем не виноваты. Попробуй теперь остудить эти страсти!»
      — Я совсем не к тому, вы меня не так поняли, — успокаиваю разбушевавшихся, как могу. — Я только хотела вас спросить: кто знает, как называется наука о пещерах?
      Успокоились. Молчат. Переглядываются. Никто не знает.
      — Спелеология, — торжествующе заявляю я и спешу увлечь свою паству в сказочные подземные пустоты и древние горные пещеры. — Между прочим, станция метро «Киевская» облицована мрамором, который привезен из пещер Закавказья, — тороплюсь я закончить неглубокий и в общем-то затруднительный для себя экскурс в эту область знаний и предлагаю: — Давайте договоримся: вы разыщете все что можно о пещерах — почитаете, расспросите знатоков, а когда накопите знания, мы снова вернемся к этюдам и посмотрим, тогда получится. Теперь всё, друзья, по домам! Не главное — теоретическая подготовка.
      Но ребята, как обычно, не могут разойтись сразу.
      — А можно фантастику? Как будто мы летим в космос на какие-нибудь спортивные соревнования.
      — Хоть на соревнования, хоть на собрание, хоть на фестиваль — только соответственно подготовьтесь.
      — Как, вы сказали, называется эта, ну, как ее — наука о пещерах? — возвращается уже распростившийся со мной Игорь.
      — Спелеология.
      — Спе-лео-ло-гия, — затверживает Игорь и, выбегая из зала, кричит: — Слышь, Сань. спелеология!
      ...Что мне надо сегодня у завхоза? Не могу никак вспомнить, отвлекаясь на оживленный говор между младшими и старшими ребятами, встретившимися на стыке занятий. Ковер-самолет? Ну конечно же: обещали кусок старого ковра. Надо брать, пока дают. О чем они так оживленно?
      — Лучше летите на соревнования по фигурному летанию, — советует старшая Оля двум младшим Олям.
      — А еще лучше — космогонки, — подбрасывает Ваня свое предложение. — Космогонки по кольцу Сатурна! Звучит?
      Передо мной неожидано возникает Юля:
      — А что сейчас будет? Можно, я останусь?
      — Нет, тебе пора домой.
      — Ничего, я успею, — говорит Юля — Я хочу вам показать моего кота. Фотографию, — и она начинает рыться в мешке для обуви. — Вот. Правда, красивый? Он сибирский, мой кот Тишка. Можно, я в космос полечу с ним?
      — С котом? Он нам будет мешать, ты только сорвешь занятия.
      — А если вместо Тишки будет моя меховая шапка? Можно?
      — Можно, — киваю я рассеянно, думая о том, что меня больше всего заботит. И подчеркиваю в моих записках жир. пой красной чертой: «Отобрать и продумать упражнения на развитие речи».
     
     
      РАССКАЖИ. ПОЖАЛУЙСТА
     
      — ...Расскажи теперь ты, пожалуйста, — обращаюсь я к следующему собеседнику. — Что у тебя было интересного за последние два дня?
      «Интересное, интересное, что бы такое рассказать интересное ...» — лихорадочно соображает Андрей, и вдруг стоп — нашел.
      Во! — обрадованно возвещает он. — Как я разбил голову! — И опять загвоздка: выразить впечатление словами, оказывается, непросто. — Значит, это... Зазвонил звонок на урок, ну, я это... ринулся бежать, ну и врезался головой в эту, как ее... в первую ступеньку. И все...
      Группа заливается. Ни намека на сочувствие — всем весело, больше всего от формы этого сообщения.
      Ребята рассказывают, я слушаю. После занятия я запишу в журнале: «Работа над речью — выявление индивидуальных и общих недостатков». Хотя такая формулировка далеко не исчерпывает всех моих забот.
      Речь ребят — дело мудреное. Все тут переплетено, все взаимосвязанно: и вопросы общего развития, и узкоспециальные задачи.
      Приступаем мы к решению этой проблемы исподволь, путями идем извилистыми и — увы! — никогда не достигаем окончательного, постоянного результата, чтобы с чистой совестью можно было утверждать: вот так надо говорить. Но, может быть, в нашем деле иначе и нельзя? Ведь наша художественная практика ограничена возрастными рамками воспитанников; дети подрастают и уходят от нас. И уносят в свое взрослое будущее еще недозревшие плоды наших совместных трудов. А мы остаемся, чтобы еще раз пройти уже пройденный путь с другими ребятами. При этом не только мы помогли детям в их развитии, но и они обогатили нас, дали возможность приобрести еще частичку опыта и мастерства. И снова: сегодня наши новые воспитанники невразумительны и неказисты, зато завтра будут чуть-чуть лучше, а через два года все будет выглядеть совсем иначе, хотя до совершенства опять-таки останется еще далеко.
      Гласные, согласные, речевые такты, смысловые акценты... Трудно. Но не это составляет мою главную заботу, тем более что в одолении этих трудностей нам помогает большой методический опыт специалистов по технике речи: рекомендуемые тренинги, готовые таблицы, указания...
      Но вот как помочь ребятам научиться свободно говорить? Не только четко и логично произносить заученный и отработанный текст, а формулировать свою мысль и доносить ее до слушателей? Как сделать, чтобы их собственные слова стали действенными и убедительными? В наших занятиях, где многое рассчитано на воспроизведение собственных замыслов экспромтом, без предварительной подготовки, это является непременным условием. Ребята должны сметь и уметь выражать себя через собственное слово, а я, со своей стороны, должна заботиться о том, чтобы им было что выражать, — об их внутреннем запасе.
      Дело долгое, трудное. Мы в самом начале. Вот с Андреем не все ясно.
      — Больно было? — спрашиваю сочувственно.
      — Ага, — почему-то радостно улыбается Андрей и почесывает лохматую голову. — Все мозги отбил, прямо все помутилось, еле очухался. — И, помолчав, торжествующе добавляет: — Зато с урока отпустили. Как раз перед этой, ну, как ее, — перед самой географией. Я жуть как ее не люблю!
      Не может свободно и связано рассказывать. Не собран», — отмечаю я про себя.
      — Географию не любишь?
      — Да нет, эту самую — географичку нашу. Жуть! Слово скажешь — к доске. За одну ошибку пару ставит. Не могу прямо! А мне с ней это, ну, как это — сработаться нужно.
      — А у нас!.. А у нас!.. — налетает на меня шквал заявок на горячую тему.
      Я спешу восстановить порядок (не было бы хуже!) и вернуть всех к поставленному вопросу. Вопрос носит разминочный характер, отчасти поставлен провокационно. Я знаю, что ничего, кроме поверхностных впечатлений, он не вызовет. Как правило, на память приходят события случайные. Но зато таким образом я буду посвящена в будничные, повседневные дела моих ребят.
      — Твоя очередь, Ира. Пожалуйста. Что у тебя интересного?
      Пауза... Пауза затягивается. Ира скользит взглядом по стенам, будто ищет, за что бы зацепиться.
      — Ну, что-нибудь такое, что произвело впечатление, — выжимаю я из своей любимицы. — Ведь что-то было!
      — Вот... ну вот у меня... — И, чуть всхлипнув, Ира умолкает с трагическим выражением лица, остановившись взглядом на электрическом плафоне.
      «Вот она — зона молчания! — отмечаю я. — В этюдах умели бы так выразительно молчать».
      Наконец, набравшись духу, Ира плаксиво и шепеляво заводит на одной ноте:
      — Ну, вот у меня... это... я как раз собиралась на кружок, а в это время моя мама как раз уехала в другой город, в эту, как ее, командировку, а была бабуфка, и когда она поехала, она сказала, фто меня не надо пускать далеко, а в крушок недалеко, а она схватила меня за сумку...
      «Ах, Ира, Ира, — сокрушаюсь я втихомолку. Мое внимание невольно ускользает от нудной, хотя и взволнованной невнятицы. — Кто же все-таки уехал, а кто остался и фто мне с тобой делать?»
      Следующий — Игорь, потом Оля, потом Маша...
      Я слушаю, отмечаю для себя то одно, то другое, из многих недостатков пытаюсь выявить общие беды и понять их причины. А между тем передо мной возникают картинки из жизни ребят в их собственном освещении: акценты их внимания, их приятие и неприятие, их печали и радости. Чтобы быть с ребятами во внутреннем контакте, чтобы не бить мимо цели, мне необходимо чувствовать и понимать их такими, какие они есть на самом деле, не обольщаясь детской непосредственностью самой по себе и не закрывая глаза на недостатки и промахи в их воспитании, развитии.
      Нельзя только отвечать на их откровенность морализирующим комментарием. Лучше всего, чтобы все делалось как бы само собой: незаметно направлять ребят к выводам, которые они должны сделать.
      — Теперь ты, — обращаюсь я к Свете, которая, как обычно, заплетает и расплетает свои косички. Она поспешно складывает руки на коленях и, видно, хочет начать рассказывать, но не сразу решается.
      — У нас сегодня на последнем уроке, — молвит она наконец очень робко, еле внятно, — ну, на уроке пения, — и Света смущенно хихикает. — У нас учительница по пению, — Света уже давится смехом, так что разобрать можно только отдельные слова. — Не... сказать... очки на носу... поет — вдруг; апч-хи!.. дальше поет... мы... а она... что, я виновата?..
      Как видно, всем близко и в общем понятно, поскольку опять оживление, опять незапрограммированные страсти: «А у нас одна есть — мы ее Клетчатой зовем!» — «Противный по рисованию, его здорово доводить...»
      К заранее заготовленным вопросам, которые сегодня ребята запишут себе на дом, я спешу добавить еще один и ставлю его первым номером: «Что ты заметил хорошего в учителе, который тебе не нравится?»
      У нас всегда так: потянешь одну ниточку — вытащишь сразу несколько, и на каждой свои хитрые узелки. С какого конца начинать? Что вначале, что потом? Все важно. И все, чего ни коснись, задевает вопросы нравственного и общего воспитания, общей культуры. Без учета этих факторов, без внимания к ним ни одна форма работы с детьми не может дать серьезных результатов. Неизбежно приходится смещать акценты с узко профессиональных задач в сторону заботы о том, что ребятам может пригодиться не только на сцене, не только в их любимом увлечении, но в первую очередь — в жизни, в любой возможной их деятельности.
      — Кто еще не рассказал?.. Алеша? Мы тебя слушаем...
      — Вот мы с Андреем собирались ехать сюда, короче, в Дом пионеров, — тянет Алеша, как тяжкий воз в гору, свою «короткую» историю.
      «И почему эти „короче”, „ну”, „значит” называют словами-паразитами? — думаю я. — Пожалуй, наоборот: это слова-работяги, слова-искатели. Они выполняют очень активную роль. Когда мысль не собрана, не дисциплинировано сознание, эти проныры бегают туда-сюда: ищут, нащупывают, пытаясь собрать растрепанные обрывки и связать их в нечто целое. Не будь их, ребята просто пропали бы, не в состоянии выразить простейшее. Беда не в этих „ну вот”, „значит”, „так сказать” — это только производное от главного, — а в общей несобранности, внутренней недисциплинированности. А при данной постановке вопроса: «Что было интересного за последние два дня?» — несобранность усугубляется еще и тем, что ребятам нечего сказать: они оказались как бы застигнутыми врасплох».
      Из того, что сейчас происходит на занятиях, можно сделать ложный вывод о бедности, унылости ребячьего восприятия. Нет, не уныло, не бедно их восприятие. Ребята приметливы, понятливы и восприимчивы, и круг их впечатлений широк и разнообразен. Но их сознание не нацелено на художественный отбор. Большое и малое, значительное и ничтожное — все у них вперемешку, все слито в море беспрерывно текущей жизни.
      Одна из моих двух Светлан сама поняла это: «Даже не знаю, что рассказать. Так много всего было за эти два дня! Что самое интересное?..»
      В этом «многом» трудно разобраться, трудно сразу из хаоса впечатлений отобрать наиболее существенное, наиболее яркое. Но на следующий раз им уже будет что рассказать, а пройдет некоторое время — и эти же ребята на этот же вопрос будут отвечать действительно содержательно и интересно.
      А пока достаточно, что внимание ребят сориентировано на отбор своих впечатлений в дальнейшем. Я же, со своей стороны, выявила для себя частные дефекты их речи и некоторые общие для всех беды.
      Красным карандашом я старательно обвожу у себя в тетради: «Общая несобранность. Отсутствие внутреннего контроля. Нет сознательного отбора».
      Сейчас небольшая подвижная разминка, а потом мы попробуем поставить вопрос иначе: может быть, удастся копнуть поглубже.
      Но все же как быть с самим произношением слов, с этой их беспомощной невнятицей? «Не слышно», «непонятно», «невразумительно» — пестрят замечаниями мои записи. Удивительное дело: такие дерзкие, шумные, крикливые, они оказываются тихими мямлями, когда нужно от них добиться слова. Так в жизни, так и в наших играх.
      Понять это можно. Ребята приняли условие: действовать в воображаемых обстоятельствах так, как если бы это все было на самом деле. И они стараются соблюсти это условие — вести себя как в жизни. Но в результате оказывается: не слышно, невыразительно, непонятно.
      Пока сидят и старательно, по правилам техники речи произносят отдельные звуки, словосочетания, скороговорки — все слышно, все отчетливо, все понятно. Стали двигаться, действовать — началась милая органичная невнятица, смерть любому сценическому действу. Хотят исправиться, стараются говорить громче, тщательно произносят слова, и сразу нажим, поза, фальшь в поведении. Сами не верят в правдивость собственных действий, а значит, уже неинтересно, уже неувлекательно.
      В противоречие вступают требования сценической выразительности и естественное чувство жизненной правды, желание говорить в свойственной тебе манере и интонации, не заботясь, слышна твоя речь на расстоянии или не слышна, выразительна или не выразительна.
      Как же быть?
      Я думаю: не торопить результаты. Не натаскивать ребят р угоду своему честолюбию до уровня сценических стандартов. Не нужно это даже и в отношении отдельных, особенно одаренных ребят. Все, что касается специальной профессиональной шлифовки, они получат в театральных училищах, если туда поступят. А сейчас и для них важнее всего развитие их творческих сил, общее формирование их личности.
      Не торопить результаты, но и не пускать все на самотек. Не насиловать природу, а потихоньку помогать ей. Пусть каждый возьмет для себя столько, сколько он сможет и захочет взять.
      Сейчас разминка. В нее включаются такие упражнения, в которых движение, физическое действие сочетается со словом.
      Это могут быть упражнения с предметами, к примеру с теми же скакалками. Прыгая через веревочку, ребята громко, отчетливо и в ритме движения произносят подходящий к этому случаю стихотворный текст, который все знают или специально для этого разучили («Весна, весна на улице, Весенние деньки...»).
      По такому же принципу можно действовать и с воображаемыми предметами, например подбрасывать и ловить воздушные шары («Разные, разные: Голубые, красные, Желтые, зеленые — Воздушные шары»).
      Можно предложить выходить по очереди в круг и так, чтобы всем было слышно, называть свое имя, фамилию, класс и школу, где учишься. Это можно делать и в разных характерах, и с разным значением: с угрозой, с вызовом, с жалобой. Каждый сам для себя решит это, а остальные должны разгадать, с чем он вышел.
      Есть у нас такая игра — в считалочку (роль считалочек могут выполнять н Скороговорки). Каждый в свой черед выходит в круг и считает. Двигаясь под музыку, он произносит слова своей считалочки, указывая на партнеров не рукой, а глазами. Это вызывает необходимость направлять слово точно по адресу, тренирует чувство контакта. Постепенно это упражнение можно усложнять. Например, предложить считать не в полный голос, а тихо, почти шепотом, однако так, чтобы всем все было слышно и понятно. Такая задача обяжет к особенно четкой артикуляции и дикции. Можно усложнять игру, постепенно раздвигая круг. Чем больше расстояние друг от друга, тем активнее должно быть слово, тем больше заботы о том, чтобы донести его.
      Упражнения для работы над речью могут быть самые разные. Мы предпочитаем такие, в которых словесное действие сочетается с физическим, и делаем упор именно на них.
      ...Разминка окончена. После того как ребята хорошо потрудились (пришлось по конвейеру передавать друг другу воображаемые тяжести, поторапливая друг друга и подбадривая словами), я снова перевожу их в намеченное русло: сегодня у вас вопросы и ответы.
      Итак, попробуем поставить вопрос иначе — обратимся к помощи ассоциативных связей.
      — Расскажите, что у вас возникнет в связи со словом, которое я сейчас произнесу, — обращаюсь я к ребятам. — Никаких усилий не надо, специально ничего не придумывайте: возникнет — хорошо, не возникнет — не беда, так бывает поначалу. Может быть, все же что-то забрезжит в вашем сознании: случай из жизни, или образ какой-то, или просто настроение. Тогда постарайтесь это поймать и выразить словами. Поняли?.. Итак: что у вас возникает в связи со словом...
      И я произношу то, что приходит мне на ум, наверное, в связи с выражением ребячьих лиц:
      — Радость...
      Наступает тишина. Ребята как бы прислушиваются к себе.
      Одна... две... три руки... Остальные медлят. На некоторых лицах непонимание. Юля настойчиво ловит мой взгляд, спрашивает глазами: «Можно я?» Я также молча ей киваю: «Расскажи, пожалуйста:».
      — У меня возникло, — говорит она. — Я маленькая. Болею. Приходит мой папа и приносит мне серого котенка. Это мой Тишка. Вы его видели, я вам фото показывала.
      — А у меня — радуга, — как-то особенно, нараспев произносит Алеша и зачарованно по слогам повторяет: ра-дость — ра-дуга...
      Ну что ж, у него возникла ассоциация по сходству звучания слов.
      — Во! — выкрикивает Андрей. — Отпустили одного купаться!
      — Наша команда выиграла в хоккей! — и, победно потирая руки. Игорь подпрыгивает на стуле.
      Постепенно ребята становятся активнее. Рук поднимается все больше. Ассоциации возникают все интереснее. У девочек они носят особенно эмоциональный характер.
      — Мне вспомнилось, — говорит Ира, — под Новый год пришла моя бабуфка и подарила мне наконечник к елке, красивый-красивый!
      «Та самая бабушка, с которой она сегодня воевала», — смекаю я.
      — Парк. Растут деревья, — рассказывает Таня. — Мне хорошо, и я ни с того ни с сего начинаю танцевать.
      — А у меня, — говорит Света мечтательно, — что-то такое прямо необыкновенное: все солнечное и разноцветное — дождь бьет по листьям, осыпаются сережки и много, много разноцветных зонтов... Весна!
      — Бегу я по поляне, — рассказывает Оля, — спотыкаюсь о корягу и падаю. Мне больно, я уткнулась лицом в траву и плачу. Подбегает моя собака Дэн и лижет меня. Я поднимаю голову и вижу — ромашковое поле.
      Общий эмоциональный настрой передается и мне: я чувствую себя приподнято.
      «Вот они какие! — ликую я, будто только что их узнала. — Надо только зацепить их за живое. И куда девались все эти „ну вот”, „значит”... Выходит, то, что отложилось глубоко, выявляется уже сформированным?»
      И странное чувство возникает во мне — какое-то затаенное беспокойство: можно ли делать то, что я делаю? Дозволено ли?.. На память приходит, как в Яснополянской школе крестьянские дети писали сочинение и их учитель Лев Николаевич Толстой испытывал чувство, будто он касается того, чего нельзя касаться, видит то, чего не должен видеть человек, — тайну зарождения цветка поэзии.
      Сейчас мне это так понятно! Но вопреки чувству недозволенности я продолжаю. Эта тайна меня завораживает. «Воспитание немыслимо без опоры на чистый душевный отклик», — думаю я.
      Горе. — И, затаив дыхание, я жду чуть ли не с трепетом, что за этим последует.
      И опять наступает тишина. Лица ребят тихие, простые. Грустнеют, уходят в себя. Рук на этот раз не поднимают, только смотрят...
      — В том году мы нашли воробья с подбитым крылом, — задумчиво начинает Андрей. — Боря взял его к себе, а его мама выбросила его. — И лицо у Андрея серьезное, без обычной для него шаловливости.
      Настроение Андрея, его отношение к животным будто заразили всю группу. Последовали рассказы о животных — одни печальнее другого.
      — Летом мы с бабушкой ездили в ее деревню, там у нее родные, — рассказывает Игорь. — Мой дядя и двоюродный брат Генка поймали в лесу лисенка и оставили у себя. Такой хороший лисенок — мы все к нему привыкли. А он подрос и стал у соседей кур воровать. И тогда его убили. А разве он виноват?..
      — Для породы надо отрезать ушки, хвостик и два пальца, — делится своим потрясением Света. — Представляете? Такое злодейство! Изуродовать собаку! И вот лежит она, бедная, вся в крови. Это жестоко и непонятно, — заканчивает она решительно, и все с нею согласны, и лица у всех встревоженные.
      — У нас жили два маленьких попугайчика. Однажды было открыто окно и не заметили, как один улетел. А другого поймали — он запутался в тюлевой занавеске. Остался он один н зимой умер. Может быть, он скучал, а может быть, от холода — он же не привык, — и Ира тяжело вздыхает: — Горе такое...
      Я понимаю, что это не все, что есть н другие горести-печали, не только в связи с животными. Некоторые таят в себе такое, что так просто не скажешь. Вот и Саня как-то уж очень тяжело погрузился в себя...
      — Жизнь, — произношу я, чтобы поднять настроение. Но ребята отходят не сразу.
      — Ну что же вы?.. Жизнь. — пытаюсь я вывести их из грустной задумчивости. — Андрей!
      — Да вот шел пьяный по проезжей части, — начинает он «про жизнь». — А на него такси чуть не наехало. Шофер резко затормозил — весь белый вышел из кабины, пот со лба вытирает. А пьяному хоть бы что: не понимает, что на волосок от смерти был. И шофер бы из-за него пострадал. — И, тяжело вздохнув, Андрей философски резюмирует: — Вот она — жизнь-то.
      — Кто еще? — спрашиваю я и повторяю слово с особой приподнятой интонацией: — Жизнь...
      — У меня возникло, — говорит Игорь, — поле, а на нем рожь.
      — Когда я был на Кавказе, — рассказывает Алеша, — мы в горы ходили. И вот был закат, и солнце как будто на вершину горы наделось. Я сфотографировал, но не вышло.
      — Зеленый сад па даче, — радостно улыбаясь, рассказывает Таня, — Возле забора растут кусты шиповника. Моя сестренка Оленька играет на песке: подбрасывает его совочком и смеется.
      Саня смотрит на меня, видно, хочет рассказать, но стесняется.
      — Что у тебя, Саня?
      — Мне представилось: длинная-длннная дорога и мы трое — дед, отец и я — идем по этой дороге, а на горизонте солнце закатывается. И туман...
      «Вот он, Саня, — радуюсь я за него. — Оказывается, он способен видеть и мыслить образами».
      Мне приходит в голову: а нельзя ли таким образом получить от них нечто такое, что поможет в постановке спектакля? Мы Q ними собираемся ставить «Снежную королеву» (какая детская самодеятельность не ставила эту сказку!). Интересно, что особенно глубоко запало в их душу от этой сказки, какое получило преломление в их сознании? Но прежде всего — как воспринимают они самого автора?
      — Ганс Христиан Андерсен, — говорю я. — Только, пожалуйста, ничего не придумывайте, а сразу, что возникнет.
      — У меня, — как-то особенно задушевно говорит Ира, — комната со старинной мебелью и много полок с книгами.
      — А у меня, — улыбается Таня, — старинная улица и пожилой человек, одетый по-старинному, идет по этой улице, а за ним бежит мальчик и держит оловянного солдатика.
      — Андерсен в саду сидит за столом, а вокруг него дети, и он их угощает, а лицо у него доброе-доброе.
      — Вокруг холодно, ветер дует, и вдруг — маленькая дверь, вроде калитки, открывается, а там тепло и много-много роз.
      — Большой межпланетный корабль, — начинает Игорь. (Совсем, видно, помешался на космосе!) — На борту люди в шлемах и скафандрах. Это переселенцы, они летят на другую планету. Среди них мальчик и девочка, они сидят и смотрят картинки в книжке «Сказки Андерсена».
      — А почему межпланетный корабль? — спрашиваю.
      — Не знаю, — щуря глаза в неведомую даль, говорит Игорь. — Так возникло. — И, помедлив, добавляет: — Я бы взял с собой книжку Андерсена.
      «Вот так-то, — мысленно щелкаю я себя по носу, — стереотипно мыслишь».
      — Снежная королева, — говорю я.
      — И опять картины и образы. И все необыкновенно, и все сказочно одухотворено.
      Мальчик, который наводит зеркальцем солнечные зайчики. Девочка, пытающаяся их поймать. Осколки этого зеркальца — девочка собирает их. Вихревые кони в белых облаках, крик» «Кай! Кай!» — и эхо, возвращающее этот крик назад. А потом: туманное отражение замка на поверхности льда и трещина на этом льду — отражение рушится, ломается. И капель с ледяных наростов на выступах стен. И расцветающие морозные тропики на стеклах окон...
      Примолкнув, я все это впитываю в себя. Увиденное внутренним взором этих удивительных ребят тут же преломляется в моем сознании — додумывается, дофантазируется, связывается между собой, и я уже не знаю, где мое, где их.
      «Эхо, которое возвращает крик Герды, непременно надо оставить, — думаю я. — А может быть „Кай! Кай!” провести через весь спектакль как настойчивый зов, обращенный к самому сердцу? Это могло бы связать все воедино, как сквозная мысль. Солнечные зайчики, а потом осколки на полу... А почему бы и нет? В этом тоже — и мысль, и образ, и ассоциация с кривым зеркалом злого тролля, с которого в сказке Андерсена все и начинается. В каком же месте это может быть?.. Пожалуй, в самом начале пьесы. Дети в ожидании бабушки играют, и солнечные зайчики можно вплести в ткань игры...»
      Я уже вижу, как Андрей — будущий Кай — от неожиданности, что входит не бабушка, которую они с Гердой так ждали, а какой-то чужой важный господин, неловко роняет зеркальце и оно разбивается. «Так, — мысленно констатирую я приход Советника как событие. — Теперь начнется». И я слышу, как хрустнул осколок под его ногой, как чуть слышно вскрикнула Герда, едва успев отдернуть руку из-под башмака незваного гостя. «Да, и бабушки нет, — мысленно переживаю я развитие действия, — и этот неприятный господин появился, и зеркальце разбилось, и что делать с этими осколками на полу...»
      И мне уже не терпится увидеть все это въяве.
      «Надо попробовать, надо предложить ребятам сделать это этюдно... Но вот кони... Коней не будет — не вытянем мы коней, не получатся они на нашей сцене... И трещины на льду, и дворцовые руины — тоже. Хотя... А что, если попробовать все это сделать с помощью световой проекции? Ну конечно — фонарь с проекционной приставкой! И даже кони получатся! — я уже предвкушаю театральные чудеса. На стеклянной вращающейся приставке нарисуем их — вихревых, сказочных. Фонарь светит, приставка крутится — и по сцене, по потолку, по стенам зала летят в снежных облаках белые кони, уносят Кая в царство Снежной королевы. «Кан! Кай!» — слышен голос Герды — и занавес закрывается: конец первого действия.
      Потом, в процессе работы над спектаклем, будет еще много всего. А многое уйдет, отсеется. Что-то, материализовавшись, утратит прелесть первоначального замысла, но что-то непременно останется, разовьется и обретет сценическую плоть.
      Как бы там ни было, у нас уже есть из чего выбирать, есть над чем думать, есть первые ростки общего замысла. И мысль еще не раз будет возвращаться и кружиться вокруг того ценного, что дали сейчас ребята.
      «Я бы взял с собой книжку Андерсена в космос», — сказал Игорь. Может ли это найти преломление в зрительном образе спектакля? В принципе может: все зависит от точки зрения режиссера и его фантазии. Разве нельзя допустить в решении спектакля такое: космический корабль и на его борту — переселенцы на другую планету, а среди них девочка и мальчик читают сказку Андерсена? Разве нельзя допустить, что дети будущего видят себя героями этой сказки — такой земной, такой им близкой?..
      Или такой мотив: кругом холодно, и вдруг маленькая дверь, вроде калитки, приоткрывается, а там тепло-тепло и много-много роз... Это так наивно и так безыскусственно, что специально не придумаешь. И как верно по настроению! Но можно ли от этого что-то взять в постановку, хотя бы чуть-чуть?.. А что, если
      р самом конце спектакля, когда Герда и Кай наконец возвратятся из своих странствий, окажется: кустик розы, который копа-то подарил им Сказочник и который они пестовали, за время их отсутствия разросся и превратился в прекрасный розовый сад?..
      Сколько раз потом я буду недовольна своими ребятами, порой мы будем даже ссориться. Но сейчас у нас счастливые минуты полного согласия и взаимопонимания!
      — Спасибо, — говорю я, сдерживая волнение. — Вы сами не знаете, какие вы молодцы! Вы сейчас подсказали мне многое для нашего спектакля. Вы очень интересные люди и очень нравитесь мне такими.
      Ребята и горды, и смущены, и рады, и чуть сами не кланяются мне: мол, спасибо и вам, мы и не знали, что можем вам что-то дать, берите, берите, пожалуйста...
      — А теперь запишите задание на дом, — перехожу я на волевые нотки. Ребята огорчены: «Уже все?» — «Еще рано!» — «Давайте еще так поиграем! Интересно!»
      — Не успеем, на этот раз длинное задание, много вопросов. Вот посмотрите. — Я показываю им сплошь исписанный листок бумаги и для пущей убедительности добавляю: — Это обязательный тренинг. Во-первых, на наблюдательность, во-вторых, на самоконтроль и, в-третьих, на самовоспитание.
      Вопросов ребятам задают много. В учебниках, в задачниках, в школе на уроках — по физике, по русскому, по географии... в детских передачах по радио и телевидению. Все это ради того, чтобы проверить их знания, расширить, закрепить. В этом отношении держат их строго. Сколько маленьких трагедий из-за неправильных ответов, из-за плохих оценок в дневниках!
      Я тоже задаю вопросы. Только не на оценку. И с виду совсем пустяковые, бесхитростные. Ответы на них в учебниках искать не надо — они в самой жизни, в собственном к ней отношении, в самих себе. Но чтобы ответить на эти вопросы, ребятам придется чуть-чуть больше задуматься, на чем-то подольше остановить внимание, при этом невольно контролируя и познавая себя.
      — Пишите: «Что ты заметил хорошего в учителе, который тебе не нравится?»
      Первая реакция — удивление. Потом заминка. Потом реплики: «А если ничего не заметишь?» — «Если нет ничего хорошего?» — «Ха-ха, хорошее! Ей надо только, чтобы все дрожали!..»
      Я терпелива — я ограничиваюсь безобидным замечанием:
      — Если вы не сможете заметить ничего хорошего, значит, вы не умеете видеть и понимать человека. Или смотрите на него злыми, обиженными глазами, а это всегда вводит в заблуждение. Так не бывает, чтобы в человеке было одно плохое.
      — Л сейчас можно сказать?! — выскакивает Юля. — У нас есть один такой, Сергей Васильевич. Он, правда, противный, мы его всем классом доводим, но он хороший, только, правда, бешеный. Он нам дает интересную работу, даже не по программе, и рассказывает интересно. А еще его интересно доводить: он разозлится, головой трясет, хохол прыгает — смешно так!..
      Я с трудом сдерживаюсь. «Что же делать-то, а? Люди добрые, помогите!»
      — На следующем занятии, — говорю я спокойно, — расскажешь о Сергее Васильевиче только хорошее. Постарайся заметить как можно больше и чтобы все это была истинная правда.
      Конечно, я могла бы сейчас же выразить свое непримиримое отношение к Юлиному и другим выступлениям. Но вряд ли этот мой протест повлиял бы на них глубоко и надолго, зато у некоторых вызвал бы опасение в дальнейшем откровенничать со мной. Будет значительно лучше, если ребята сделают собственные выводы в результате наблюдений и размышлений.
      Через несколько занятий, когда они расскажут все хорошее, что заметили в своих нелюбимых учителях, мы, по общему согласию, введем новое правило: никогда не говорить о своих учителях в неуважительном тоне. И придет время — эта же самая Юля полностью пересмотрит свое отношение к Сергею Васильевичу, и переведет его в разряд своих любимых, и развернет в своем классе настоящую кампанию в защиту его авторитета.
      Это будет потом. А сейчас записываем вопросы на дом:
      Что особенно запечатлелось в твоей памяти за последние два дня?
      Какое ненужное слово ты чаще всего употребляешь, когда что-нибудь рассказываешь?
      Что ты, как правило, не успеваешь сделать за день?
      Что ты обычно делаешь кое-как?
      Как часто ты грубишь дома, в школе, своим товарищам?
      Из-за чего по большей части у тебя случаются неприятности дома и в школе?
      Что ты особенно не любишь делать?
      Что тебе не нравится в самом себе?
      Какими качествами ты хотел бы обладать?
      Что для тебя самое трудное?
      Ребята тут же, по ходу дела, спешат высказать первое, что приходит им в голову в связи с тем или иным вопросом. Они уже производят себе маленькую ревизию, и первые ее результаты и обескураживают, и потешают своей наивностью: «Кое-как болею: родители уйдут, а я вскакиваю и начинаю бегать». — «Стол убираю кое-как: сгребу все в ящик — бух-бух!» — «Одно и то же есть не нравится». — «Не нравится поднимать что-нибудь, что не ты насорил». — «Водить в игре не нравится: водишь-водишь — надоест!» — «Я сегодня на улице какой-то бабуле нагрубила: зачем же вы пинаете собаку ногами, — говорю ей, — а еще потом жаловаться будете, когда она вас укусит»...
      «Вот она, приблизительная высота нравственной требовательности к себе, — мысленно посмеиваюсь я. — Настраивайся на нее, а то так и будет: ты им про Фому, а они тебе про Ерему».
      — Можно задать вопрос? — спрашивает Ира. — Ну вот, как раз этот вопрос: «Какое ненужное слово ты чаще всего употребляешь?» Ну вот, я как раз знаю, что я все время говорю: «ну вот», «ну вот», «ну вот». Ну вот... что делать?
      — А что делают с ненужным? — навожу я Иру на мысль. — Правильно, выбрасывают, чтоб не мешалось. — Ия обращаюсь ко всей группе:
      — Я думаю, что, прежде чем что-то сказать, надо собраться с мыслями, подумать, что именно вы хотите сказать, а потом уже говорить. Тогда и слов ненужных будет значительно меньше. Давайте проверим: потренируйтесь за эти два дня, и на следующем занятии будет видно, есть результат или нет.
      Потом я объясняю ребятам, что в целом это задание долгосрочное, хотя и будет систематически проверяться; что ответить на эти вопросы раз и навсегда нельзя: время будет идти, вопросы останутся, а ответы на них будут становиться все сложнее и сложнее; что вслух отвечать на вопросы, если того не хочется, не обязательно, главное — научиться честно и до конца отвечать самим себе, а это иногда бывает нелегко.
      Я говорю, а сама смотрю на ребят: понимают ли? Не утомила ли я их? Нет, слушают, воспринимают заинтересованно. Любят, когда с ними говорят серьезно и на равных. Всё они понимают, и нельзя недооценивать этой их способности, — в который раз отмечаю я про себя. — И значение прямого слова, направленного к их сознанию, тоже нельзя недооценивать.
      И я продолжаю говорить. Признаюсь им, что то, чего я от них добиваюсь, нужно не только им, но и мне тоже; что мне совсем не безразлично, с кем я имею дело — с думающими, требовательными к себе людьми или с самодовольными потребителями. Мне бы хотелось еще сказать им о том, как проявляется внутренний мир каждого из них. Стоит ему только выйти на середину и начать действовать, как сразу становится ясно, какая это натура — богатая или бедная, честная или в чем-то фальшивая. Но я воздерживаюсь: боюсь сковать их свободу, их естественность в самопроявлении. Я говорю им только:
      — Если вы всерьез захотите поработать над собой, я постараюсь вам помочь. Но для этого надо, чтобы вы сами осознали такую необходимость. Для начала подумайте над вопросами, которые вы записали, постарайтесь сформулировать свои соображения. Подойдет время — расскажете...
     
      * * *
     
      — Здравствуйте! Это мы. Пустите бедных крошек под вашу кровлю, — просунув в дверь курчавую голову, дурачится Стас, а у самого рот до ушей. — Почему вы без света?
      Не переступая порога, он привычно дотрагивается до выключателя. Зал ярко освещается. Сосредоточенной задумчивости как не бывало — все, будто очнувшись, весело хлопают в ладоши (наверное, просто от избытка чувств).
      — Да будет свет! — польщенный шумным приемом, провозглашает Стас, воздевая руку с огромной холщовой папкой собственного производства.
      — Это мы, здравствуйте, — выглядывает из-за его спины Оля Шумихина и тоже почему-то радостно смеется. — Можно?
      А за ней еще: Таня, Лена, Иван...
      Значит, пора переключаться.
      — Заходите, — говорю, — у нас здесь разговоры, увлеклись мы, даже про свет забыли.
      И я виновато взглядываю на моих младших: «Всё — занятие окончено».
      Те неохотно, с явной завистью поглядывая на старших — таких взрослых, таких уверенных в себе, начинают собираться. Всеми своими чувствами я еще с ними. После наших откровений мне тоже не хочется отпускать их так просто. Но старшие обступают меня тесным кольцом.
      — Принес эскизы, — говорит Стас, намереваясь с ходу приступить к делу. — Надо обсудить. Кажется, я все же нашел принцип оформления: никаких затрат, никаких особых трудов — сплошная импровизация.
      — Сочинил песню, не знаю, подойдет ли, — говорит Иван и нетерпеливо пощипывает струны гитары. — Сейчас послушаете или потом?
      — Выгородки сразу ставить или начнем с разминки?
      — Вот пластинка — то самое, что мы ищем. Проигрыватель в порядке?
      — Дайте, пожалуйста, ключи от кладовки!
      — Мы хотели с Вами посоветоваться. Разговор долгий. Когда это можно?
      — Вот светофильтры. Не горят под любым накалом. Вы о таких говорили?..
      Я решительно отмахиваюсь от такого мощного напора: «Потом, подождите», — и, глазами указывая на младших, поясняю:
      — Вначале давайте проводим. Не хочется с ними так просто расставаться — сегодня они были такие молодцы!
      Старшие притихли. Теперь уже они внимательно и чуть завистливо смотрят на своих младших преемников. Похвалу в их адрес они воспринимают без всякой снисходительности: раз хвалят, значит, действительно молодцы — в чем-то всерьез отличились. Еще бы! Они такие непосредственные, у них такое чувство новизны. Не случайно, если у кого-то из старших начинают появляться признаки штампа, ему предлагается посетить одно-два занятия младшей группы, чтобы с малышами поделать их немудреные упражнения и этюды, заразиться от них свежестью и непритязательностью...
      До свидания! — До свидания! — До свидания!.. — расходятся младшие.
      — Здравствуйте! — Здравствуйте! — продолжают подходить старшие. И с каждым новым приходом в зал будто вливается свежая струя воздуха.
      Вот пришел Алеша. С гордостью демонстрирует чудо-крючок, который можно крепить на любую основу, — и тогда вешай на него, что хочешь, — хоть картину, хоть зонт, хоть ту же гитару (незаменимая вещь для оформления сцены в наших условиях).
      Лена Нахаева предлагает свой вариант музыкального оформления к спектаклю, горячится, волнуется. Очень интересное и умное решение...
      И все рады друг другу, и всё спешат поделиться последними новостями.
      Мой стол постепенно заваливается множеством вещей: пластинка, журнал, сборник стихов, подборка графического материала к спектаклю...
      — Прочитала, — говорит Оля и кладет мне на стол книгу. — Очень понравилось. Я выбрала самый конец; по-моему, мне это подойдет.
      — Вот статья, про которую мы говорили, — и Алеша кладет на стол журнал.
      — Я принес, — говорит Коля и бережно вынимает из сумки заветную тетрадь — свои первые литературные пробы.
      А между тем вокруг все преображается: скучные стандартные столы на железных ножках сдвигаются, причудливо переворачиваются, ставятся один на другой и превращаются в удивительный интерьер — без единого гвоздя, без финансовых и трудовых затрат. На фоне светлых плоскостей перевернутых столов и черного кружева железных ножек даже будничная одежда ребят выглядит необыкновенно выразительно, эффектно. Звучит музыка и сообщает ребятам особую естественную пластику н одухотворенность.
      Фонарь с новыми светофильтрами отбрасывает странный и таинственный свет на лица, фигуры, самообразующиеся мизансцены... Вот Стас разложил прямо на полу свои эскизы, и ребята столпились около них тесным полукругом.
      — Ты это чем рисовал? — спрашивает Ваня. — Что-то я не пойму.
      — Разноцветные чернила н немного белил — искал новую технику.
      — Здорово!
      — Слушай, а это зеркало, как его сделать, из чего?
      — Это может быть обычный гимнастический обруч: сплющить его с обоих боков и обмотать желтыми шелковыми тряпками. Сейчас покажу...
      Обмениваясь с ребятами замечаниями, удивляясь и радуясь вместе с ними новым выдумкам, в какой-то момент я ловлю себя на том, что вот эта атмосфера взаимной доброжелательности и совместных поисков мне особенно желанна и необходима, что это, пожалуй, и есть моя личная жизненная среда, без которой я не могу обходиться.
      И вот уже я мысленно с кем-то спорю, отстаивая преимущество нашего дела:
      «Неправда, что здесь нет места режиссеру. Где еще от него требуется такая изобретательность?.. При минимуме средств максимум выразительности — это непросто. Как знать, может быть, именно этот злосчастный минимум и постоянные поиски выхода из него и формируют режиссерскую фантазию?
      А разве не в работе с детьми требуется совершенно особое чутье, особое ощущение материала, с которым имеешь дело? И чисто художническое, и просто человеческое? И это очень серьезно и ответственно, потому что становление человека, иногда даже его судьба, во многом зависит от того, с какими взрослыми он повстречается в детстве, в самом своем начале, когда все — в будущем».
      Однако как быстро идет время, спохватываюсь я и деловито оглядываю зал: выгородка поставлена, группа в полном сборе, все готово — пора начинать. Что у меня на сегодня в занятиях со старшими?..
      Однако об этом я надеюсь рассказать в другой книге.