Ножницы художницы

PDF

      ПОВЕСТЬ О ДЕТСТВЕ ХУДОЖНИЦЫ

      Глава 1

      Катя Лебедева сидела на полу и разбирала привезённые с дачи сокровища. Один за другим, осторожно поддерживая их снизу ладонью, вынимала она из плетёной корзинки сложенные вдвое газетные листы и, горестно поджав губу, смотрела на сухие плоские цветы. Пышную кисть сирени, уже не голубоватую, а бледно-жёлтую, выцветшую, Катя понюхала. Пахло сеном, а ничуть не сиренью.
      Катя переложила газетный лист в открытый ящик комода и опять нагнулась над корзинкой. Шиповник, воздушная звезда ветреницы, зубчатые лепестки иван-да-марьи, звонкие трубы повилики, но ставшие такими прозрачными, будто крылья вечерней бабочки-моли. Надо будет узнать, как сделать, чтобы лепестки не теряли цвет. Ещё веточка сирени — ни один бутон не распустился, все тупоносенькие, как пальчики сестры Шуры, когда ей не было ещё года.
      Конечно, это полезно — собирать гербарий: узнаёшь форму лепестков и листьев и можно написать рядом с цветком его учёное латинское название и даже запомнить его. Но где живое движение стебелька, отпрянувшего от взлетевшей пчелы?
      Зелёная лампа на комоде отбрасывает на выбеленную стену Катину тень. Катин нос похож на нос корабля. Корабль отправляется в плавание. Нос корабля разрезает волны моря.
      — Ищет бурю! — продекламировала Катя. — Как будто в бурях есть покой! — и улыбнулась самой себе.
      Она обхватила руками коленки, прислонилась головой к стене, очень довольная. Комната была повернуться негде. Не комната, чуланчик за кухней. Комод, столик и узкая кровать; даже стулу не нашлось места. Но это, в первый разе жизни, была её собственная комната, место, где никто не будет мешать ей, не будет шуметь и смотреть, как она рисует. Не то, что в прошлом году, когда Катину постель стлали в столовой и приходилось дожидаться, пока вся большая семья разбредётся на ночь, мама погасит висячую лампу над столом, а Катя засветит свою зелёную лампу и трепетной рукой поднимет карандаш над листком бумаги, вырванным из старой тетради.
      Каждую весну, перебираясь на дачу, Лебедевы бросали квартиру, где они зимовали. Квартиры были дороги, и не под силу было платить одновременно и за дачу и за городское жилище. Каждую осень переезжали в новое помещение, всегда тесное и недостаточное, где-нибудь поближе к управлению железной дороги, где работали и отец и мама. И наконец наконец-то! — впервые в жизни у Кати была своя комната, три шага в длину, полтора в ширину.
      В кухне топала кухарка Марьяна, расставляла посуду по полкам. В спальне тихо пела мама:
      — Шурочка, спи, спи! Придёт серенький волчок, спи, спи, спи, глазок!
      Вдруг в детской что-то упало, стукнуло. Миша заревел в голос — прямо настоящий медвежонок.
      — Тише! — крикнула мама из спальни.
      Катя вскочила и побежала в детскую.
      Здесь тоже вокруг открытой корзины стояли Валя, Манечка и трёхлетний Миша. Рот у Миши был раскрыт. Он сразу замолчал, услышав мамин голос, но продолжал ещё всхлипывать.
      — Что случилось? — спросила Катя голосом строгим, но снисходительным, как полагается самой старшей сестре.
      — Это мой мох, мой прекрасный мох, — заговорила Валя и показала зажатый в кулаке пучок моха. Он был такого глубокого зелёного цвета, что даже удивительно было смотреть на него здесь в городе. А над яркой зеленью кой-где стрелками взлетали тончайшие коричневые стебельки с треугольными цветочками на концах, будто длинные перья из хохолка жар-птицы.
      — Я не понимаю, — говорила Валя. Её брови были страдальчески подняты. — Я совершенно не могу понять, что это такое? Я всё лето искала этот кукушкин лён, потому что он такой красивый мох, и вдруг Миша хватает его и кладёт в свою коробку.
      — Мой, —— прошептал Миша. Мой! Ты его выбросила, а я подобрал.
      — Я ни в каком случае не могла выбросить такой красивый и редкий мох. Он нечаянно упал на пол.
      — Мой! Я спросил: «Можно взять?..», а ты сказала: «Отстань!» — значит, можно.
      — И всё это неправда!
      — Сама врёшь! закричал Миша, не в силах сдерживаться.
      Но не успела Катя вмешаться, как вдруг кто-то резко застучал в окно.
      Все разом замолчали и повернулись к окошку. Оно было тёмное, и из освещённой комнаты, конечно, ничего за ним нельзя было рассмотреть.
      — Стыдно! — сказала Катя. — Эта квартира на первом этаже, мимо ходят люди и слышат, как вы ссоритесь.
      — Это окно во двор, а не на улицу, сказала Валя. — И мы вовсе не ссоримся. Очень надо!
      — По двору тоже ходят люди, — сказала Катя.
      — Это мой мох, — вмешалась Манечка. Это я его нашла и отдала Вале, потому что тогда он мне не был нужен.
      — А теперь что же, обратно требуешь? — крикнула Валя, а Миша зарыдал:
      — Мой!
      И снова кто-то резко и тонко, будто сразу всеми пальцами забарабанил по стеклу.
      — Сейчас же замолчите, вы разбудите Шурочку! — приказала Катя. — Вы бы хоть маму пожалели, в воскресенье один тень она дома, а вы шумите. Я пойду посмотрю, кто это стучит.
      Он, наверное, давно уже ушёл, сказала Манечка, станет он дожидаться!
      Но Катя уже повернулась и вышла на крыльцо.
      Незнакомый двор лежал тихий и тёмный. Вдоль стены дома густыми чёрными пятнами на светлой черноте ночи виднелись три палисадника. Подальше, с другой стороны, — ещё два. Нигде не было ни одного человека.
      Катя сошла со ступенек, и ей в лицо холодным взмахом подул ветер. Тучи бежали по небу, тол пились, наступали друг другу на пятки, торопились к утру собрать дождик.
      Сквозь ветви кустов в палисаднике видно было освещённое окно детской и за ним трое детей, мирно играющих на полу, но снаружи под окном будто кто-то шевелился и шептал неслышно.
      Катя подошла ближе, и ветер снова взмахнул крылом. Ветви кустарника откинулись и забарабанили по стеклу окна, будто тонкие нетерпеливые руки. Рванулись, взлетели вверх и качнулись навстречу Кате.
      Катя поймала конец ветки. Сухие круглые листики двумя рядами жались по сторонам стебелька, узенькие стручки завернулись спиралью. Под ветром все они — ветки, стебли, листочки и стручки кланялись, шевелились, шуршали так тихо и напевно, будто где-то далеко на луне кто-то перебирал струны.
      — Кустик акации, шепнула Катя и выпустила дрожа тую ветку.
     
      Глава 2
     
      Когда Катя вернулась на кухню, Марьяна раздувала самовар. Кухня была уже прибрана, ящик из-под посуды вынесен, солома и обрывки бумаги подметены и засунуты в плиту растопка на завтра. За отдёрнутой ситцевой занавеской на Марьянином сундуке было постелено бордовое ситцевое одеяло и в изголовье громоздились четыре подушки. Тут же на стене был прибит календарь, и все листки оторваны до сегодняшнего числа 15 августа 1902 года.
      Марьяна подняла от самовара лицо, бордовое, как одеяло, и, отдуваясь, сказала:
      — Катя! Что я тебя хотела просить! Ты мне вырежь кружавчики для полок. Я тебе уж приготовила бумагу. Ты уж сделай, пока я соберу ужинать.
      Катя присела на табуретку, привычными пальцами сложила длинные полосы бумаги гармошкой. Самовар зашумел. Марьяна выпрямилась, потирая поясницу, и стояла, смотрела не отрываясь Кате прямо в лицо. От неё жарко пахло луком и углями.
      Слушай, сказала Катя. Хочешь, я вырежу совсем необыкновенное? Такие маленькие-маленькие листики акации и такие тонкие стебелёчки? Они будут гнуться туда и сюда.
      Марьяна обиделась.
      — Что ж это за кружавчики? — пробормотала она. Нет уж, Катенька, ты постарайся. Ты сделай, пожалуйста, понарядней! Чтобы зубчики и звёздочки... а, Катя?
      — Как хочешь, сказала Катя. Я хотела получше.
      — Нет уж, настойчиво повторила Марьяна. Ты уж постарайся!
      Катя вздохнула, взяла ножницы и на минутку задумалась. И вдруг глаза у неё заблестели, губы дрогнули и их уголки вздёрнулись кверху. Ножницы понеслись по краю бумаги, вырезая дугу, будто конькобежец, подняв ногу, сверкающим коньком резал лёд. Длинный обрезок бумаги, как сосулька с крыши, свалился с Катиных колен на пол.
      Ножницы начали крутиться, выхватывая мелкие зубчики. Потом вдруг с размаху вонзились остриём в толщу бумаги, со скрипом повернулись и, изгибаясь то вправо, то влево, нош ли плясать по кругу, вырезая звезду. Н вдруг, окончательно расшалившись, принялись с размаху выклёвывать мелкой россыпью кружочки и ромбики. Обрезки бумаги летели снежной пылью на стол, на Kaтин передник, на пол. Но кухне гуляла метелица, ножницы скрипели, как снег по морозу.
      — Ай, ай! — в восторге вздыхала Марьяна.
      — Вот! — крикнула Катя, вскочила и, схватив бумагу за кончик, взмахнула длинной кружевной бумажной лентой.
      — Давай гвозди и молоток, сейчас приколотим!
      Но тут послышался мамин голос:
      — Марьяна, неси самовар. Евгений Иваныч пришёл! — и Катя побежала ужинать.
      Когда, наконец, все дела были закончены, было проверено, всё ли приготовлено на завтра и уложено в ранцы, и подшиты чистые воротнички, когда Валины и Манечкины волосы были расчёсаны и заплетены на ночь в косички, все лица и руки помыты под рукомойником, все дети уложены в постель и все одеяла подоткнуты, когда лампа была погашена и засвечен ночничок, тогда Катя вернулась к себе в комнату.
      Она зажгла лампу под зелёным абажуром, достала листок бумаги и карандаш и начала рисовать.
      Она нарисовала стебелёк и круглые листики с обеих его сторон. Получилось похоже, будто смотришь с моста на лодку и видишь сверху головы гребцов. Катя поморщилась и принялась растушёвывать листики. Каждый аккуратно с одной стороны. Получился узор для салфетки из бесплатного приложения к журналу «Нива».
      Катя закрыла глаза и постаралась вспомнить, каким же на самом деле был кустик в прозрачном свете сумерек. Она ощутила на лице свежий ветер, вдохнула влажный вечерний воздух и услышала шёпот стручков на кустике.
      Тогда она решительно повернула бумагу чистой стороной кверху и стала рисовать весь куст. Получился веник. Такой самый, каким Марьяна подметала пол на кухне.
      Катя сжала голову руками, чтобы не расплакаться, и в отчаянии уставилась на свой рисунок. Это было не то, и совсем не то, и почему это было не то, она не могла понять.
      Ведь она старалась, она училась. На уроке рисования она лучше всех растушёвывала крынки, бутылки и горшки, чтобы на выпуклом боку получился ровный квадратик света, отражение окна. Учитель хвалил её и ставил пятёрку. Ведь целые ночи напролёт она срисовывала картинки из «Истории искусств» Гнедича, и мама и отец очень гордились её рисунками и показывали сослуживцам, и те тоже хвалили Катю. Почему же она не могла нарисовать живой кустик? Он ясно стоял перед её глазами, но ни за что, ни за что не хотел ложиться на бумагу.
      Катя взяла новый лист и, почти не касаясь бумаги, почти невидными чертами снова начала набрасывать рисунок куста.
      Осторожно, на цыпочках, крадучись, протянуть руку и внезапно поймать его — живого, движущегося. Не вспугнуть его рез ким росчерком карандаша, необдуманным движением. Вот так поднялись его ветки, так они качнулись, так, столкнувшись, переплелись, так...
      Вся бумага была покрыта перекрещивающимися чёрточка ми, нелепыми линиями без конца и без начала. Любое пятно на стене имело больше смысла.
      Тогда Катя решительно сунула бумагу в комод, разделась, погасила свет и легла в постель.
      «И очень глупо сразу расстраиваться, подумала она. Нельзя же так сразу опустить руки... Не опускать руки!.. Не заламывать руки: «Ах, не получается!» а работать, пока получится». И вообще, ведь ей всего двенадцать лет и времени впереди ещё много вся жизнь. Она вырастет и станет знаменитой художницей. Все будут говорить: «Ах, смотрите, эти цветы и травы на картине Лебедевой хочется взять в руки и понюхать. Они совсем живые. Ведь у каждого стебелька своё направление, у каждого лепестка свой изгиб — и непрямо растут, а каждый тянется к солнцу мимо всех препятствий».
      — Я преодолею все препятствия! Я буду рисовать, рисовать, пока не научусь.
      Тут она снова вспомнила кустик акации и серую сеть не складных чёрточек на бумаге, пробормотала: «Завтра обязательно получится», и приготовилась заснуть.
      Её охватила сладкая предсонная истома, в голове зажужжали рифмы, и сами собой начали складываться стихи об одиноком цветке, выросшем на каменистой почве. Его листья по крыты пылью, никто не замечает его скромной прелести, но он тянется ввысь, к солнцу, к счастью.
     
      Глава 3
     
      Недаром вечер с вечера гнал облака — под утро начался дождь.
      Отец часто по вечерам пел, аккомпанируя себе на гитаре «Не осенний мелкий дождичек». Но в это утро дождь действительно был осенний и мелкий. Он не лился ливнем, не струился струями. Его не украшали взблески молний и раскаты грома. Этот ровный дождь зарядил с утра и моросил, моросил...
      Три сестрички не боялись дождя. В непромокаемых синих плащах они шли в гимназию.
      Липа прохожих не видны были под раскрытыми зонтами. Мальчишка сапожника рысью бежал по лужам, сиреневая ситцевая рубашка прилипла к его спине. Хмурый городовой стоял, как чугунная тумба, его толстые усы обвисли книзу.
      Девочки шли вдоль канала. Вода в нём была серая и морщилась от бесчисленных уколов дождевых капель. Деревья были совсем мокрые, с каждого куста капало. Манечкина ручонка, мокрая и холодная, вздрагивала в Катиной руке.
      — Ты боишься первый раз идти в гимназию?
      — Я не боюсь. Я только не знаю, что надо будет делать.
      — Тебе не надо значь. Ты не бойся. Тебе покажут и скажут, а ты сделаешь. Зато скоро ты сможешь прочесть, что написано на вывесках, даже самыми маленькими буквами.
      Манечка дёрнула плечиками, ей не хотелось читать эти мокрые вывески.
      — А наша Рига и в дождик всё равно красивая, сказала Катя.
      — Красивая, согласилась Валя.
      Нo Манечка только поёжилась и ничего не сказала.
      В раздевалке было шумно. Открытые зонты заполнили всё пространство между вешалками, и из-под блестящих спин на плитки пола натекали лужицы. Девочки кричали друг другу приветствия:
      — Где ты была?
      — Хорошо было?
      Катя сперва отвела Валю и Манечку к их вешалкам, потом быстро повесила свой плащ и побежала к лестнице. Звенел первый звонок.
      Нa лестничной площадке стояла начальница Глазиус в синем платье с высоким воротником, подпиравшим отвисшие шёки. Девочки поднимались по лестнице непрерывным потоком, на площадке, как одна, повёртывались, приседали перед начальницей и, снова повернувшись, шли в актовый зал на молитву. А начальница смотрела выпуклыми выцветшими глаза ми, морщась от детского гомона, и время от времени произносила чью-нибудь фамилию. Жертва останавливалась выслушать выговор.
      — Почему у тебя волосы завиты?
      — Они сами вьются, Ольга Юльяновна. Это от дождя. Я...
      — Сейчас же пойди скажи своей классной даме, чтобы отвела тебя в умывальник, под кран...
      — Ольга Юльяновна, они мокрые сильнее вьются.
      — Прошу не рассуждать! Иди.
      И снова уже другой девочке:
      — Что это у тебя в ушах?
      — Ничего нет, Ольга Юльяновна, я мыла...
      — Я спрашиваю, что это у тебя в ушах? Что это за цыганские серьги? Прошу быть поскромнее. Иди!
      — Лебедева!
      У Кати сердце подпрыгнуло и провалилось в пятки. Лебедева, иди сюда. Ты что, не слышишь?
      Катя подошла и на всякий случай ещё раз сделала реверанс.
      — Почему у тебя юбка короткая? Ты что же не видела картинку формы в канцелярии? Там написано, сколько вершков длина формы. На тебя неприлично смотреть. Скажи своей матери, чтобы выпустила рубец. Можешь идти.
      Катя пошла. Рубец нельзя было выпустить. Его выпускали уже два раза и последний раз подшили коленкором. Неужели придётся шить новую форму, когда только что сделали форму Майечке? На будущий год — да. Тогда Катина форма пойдёт Вале. И Катя представила себе, как мама расстроится и будет говорить, что никаких денег не хватит и они текут, как вода
      Катя вошла в класс и хмуро поздоровалась с соседкой по парте Лизой Ковалёвой.
      —— Не обращай внимания!— шепнула Лиза. Она первый день всегда придирается, а завтра забудет. А форма ничего, приличная, носить можно.
      — Конечно, сказала Катя, и тут начался урок.
      Как назло, первый урок был немецкий, а немецкий язык преподавала сама начальница Глазиус. Дверь класса открылась, и вошёл швейцар Пуринь. Он шёл, выпятив вперёд грудь мундира, и в вытянутых руках торжественно нёс скамеечку для ног. На скамеечке гарусом был вышит попугай и гирлянда незабудок.
      Пуринь поставил скамеечку на пол, склонив голову набок, посмотрел на неё, подвинул по-другому и отступил. Девочки вскочили. Начальница вошла, села в кресло, поставила ноги на скамеечку. Пуринь удалился, неслышно прикрыл за собой дверь. Девочки сели.
      — Девицы, заговорила начальница. — Сегодня я не буду спрашивать урок, поскольку сегодня первый урок в этом году и новый урок ещё не был вам задан. Дайте мне ваши летние тетради, а потом мы немного побеседуем.
      По очереди девочки вставали и подавали свои тетради, стараясь ступать медленней, чтобы время скорее прошло. Наконец все тетрадки были сданы.
      Мы будем беседовать о том, какое было ваше лучшее впечатление от летних каникул. Старайтесь отвечать кратко, но внятно... Селецкая!
      — Моя мама и я ездили этим летом за границу, на курорт. Там было очень много приезжих. Мы каждый день гуляли по липовой аллее в парке. Все дамы и девочки были очень хорошо одеты. Один раз с нами по ошибке поздоровалась одна графиня. Всё.
      — Садись. Ковалёва, отвечай!
      Катя облегчённо вздохнула — пронесло мимо. Двух с одной парты не спросит. Лиза вскочила.
      — Этим летом у моего старшего брата была своя парусная лодка. Он иногда брал меня с собой покататься на лодке. Один раз был очень сильный ветер, но мой брат не испугался, и поэтому мы благополучно вернулись домой к чаю.
      — Хорошо! Сидякина!.. Сидякина, почему ты не отвечаешь, какое твоё самое большем. впечатление от летних каникул?
      — Браслетка.
      Что?
      — Моё самое сильное впечатление от летних каникул браслетка, которую мои родители подарили мне на день рождения.
      — Довольно, Сидякина. У тебя нет никакой фантазии. Лебедева!
      — Моё впечатление...
      — Лебедева, говори громче. Ты не в гостях, а в классе. Надо, чтобы все слышали.
      — Именины моей мамы по самой середине лета. Мы испекли очень много пирожков. Мы все их лепили, даже Миша помогал. Получился целый большой таз. Наша дачка была самая маленькая, дальше всех от моря, почти около деревни. Вечером мы в саду на всех деревьях и кустиках повесили фонарики и зажгли их. Вся листва была освещена. Это было красиво, как в сказке. Каждый листик был ясно виден. Даже из деревни пришли все бабы с детьми. Мы каждой гостье дали по пирожку.
      — Деревенские бабы — гостьи! воскликнула начальница Глазиус. — В первый раз в жизни слышу, чтобы таких гостей приглашали на дачу. Ты совершенно не обладаешь хорошими манерами, Лебедева. И рубец на твоей форме... Я принуждена беду сбавить тебе балл за поведение.
      В перемену заплаканная Катя побежала посмотреть, как себя чувствует Манечка первый день в гимназии. Манечка чувствовала себя хорошо.
      — Я съела весь хлеб с вареньем, который мама дала миг на завтрак, сказала она. — Как ты думаешь, завтра тоже будет с вареньем? Только я устала и хочу домой.
      — Ещё два урока, а потом уже домой, сказала Катя. — Если ты очень устанешь, я дам тебе потом откусить от моего завтрака.
     
      Глава 4
     
      Чем дальше, тем Катины дела шли всё хуже и хуже. Можно было подумать, что какой-то жестокий морской вал подхват ил её житейский кораблик и швыряет его об скалы и подводные рифы. На уроке русского языка учительница Клавдия Амвросиевна первой вызвала Катю и велела ей прочесть стихотворение Лермонтова «Парус». Это были любимые Катины стихи. Она смело вышла к доске и, теребя длинную ленту в косе, вдохновенно глядя в потолок, начала декламировать бессмертные строки.
      Уже стихотворение подходило к концу, уже Клавдия Амвросиевна обмакнула ручку в чернильницу, чтобы поставить в журнале жирную пятёрку, уже девочки заёрзали на партах, гадая, кого вызовут следующей, но Катя, дочитав последнюю строчку, не остановилась. Громким и ровным голосом читала она всё дальше и дальше о том, как из голубого морского тумана встаёт цветущий остров, поливном аромате нездешних цветов, несущемся по морю навстречу парусу, и о страшных водоворотах, ожидающих его у далёкого берега.
      Класс замер. Учительница, всегда сухая и строгая, в недоумении улыбалась. Наконец Катя замолчала, н Клавдия Амвросиевна спросила:
      — Чьи это стихи?
      — Мои, — ответила Катя отчётливо и гордо.
      — Вот как, сказала Клавдия Амвросиевна. Это, наверное, не единственные твои стихи? У тебя ещё есть?
      — Да, ответила Катя. Она сама не понимала, что за волна несла её, что она вдруг гак, перед всем классом, выдала свою сокровенную тайну.
      — Принеси мне как-нибудь твои стихи, сказала Клавдия Амвросиевна. Мне очень интересно прочесть их.
      И Катя, не спросив разрешения, не сделав реверанс, бросилась к своей парте, вытащила толстую тетрадку, бегом вернулась к кафедре и подала тетрадь Клавдии Амвросиевне. Та протянула руку, и вдруг тетрадь раскрылась и из неё посыпалось множество звёздочек из папиросной бумаги. Их было так много, что казалось, пошёл снег. Тонкие и лёгкие, они разлетелись по всему классу, ложились на кафедру, на пол, забивались под парты. Вся красная, Катя ползала, подбирая их, и складывала за грудку передника. Девочки не смели без разрешения встать и, глубоко сочувствуя Катиной беде, только вскрикивали с мест:
      — Вон ещё одна!
      — Вот на ступеньке! Вон в том углу!
      И Катя всё ползала и подбирала...
      Те звёздочки, которые упали на кафедру, Клавдия Амвросиевна подняла и положила в Катину тетрадь. Потом, бегло перелистав страницы, усмехнулась и заметила:
      — Ты и Пушкина переделываешь?
      Но Катя уже не в силах была говорить и объяснять, что она не переделывает, а просто придумывает, что было дальше, потому что она так любит эти стихи и ей жалко, когда они кончаются. Поэтому она только опустила голову, а Клавдия Амвросиевна положила тетрадку в классный журнал и придавила его локтем.
      После урока классная дама подозвала Катю и сказала:
      — Что с тобой происходит, Лебедева? Ты занимаешься совершенно не тем, чем следует.
      — Как вы думаете, отдаст она мне мою тетрадку? — хриплым голосом спросила Катя. Глаза у неё были полны слёз, но она не смела вынуть носовой платок, чтобы девочки не заметили, что она плачет.
      — Про учительницу не следую говорить «она», это невежливо, — строго поправила классная дама. И выбрось свои глупости из головы. Ты бы лучше училась прилежнее, чтобы не получать тройки по математике. Пойди в умывальную и ополосни лицо.
      В умывальной девочки окружили Катю и начали её утешать.
      — Она обязательно отдаст, вот увидишь! Ты не думай, она тебе ещё пятёрку поставит за такие хорошие стихи.
      Нo другие возражали:
      — За свои стихи пятёрок не ставят. Только за те, которые в хрестоматии.
      Катя сидела на подоконнике и рыдала. Подоконник в умывальной был самое лучшее место для слёз это всем было известно.
     
      Глава 5
     
      Самое неприятное было то, что Кате не хватало времени.
      Манечке очень нравилось в гимназии, и она с гордостью говорила:
      — Нам сегодня по арифметике задали столбики. Катя, помоги!
      Катя помогала:
      — Сколько будет два плюс три?
      Девять.
      — Манечка, не гадай, а подумай!
      — Ну, значит, семь. Ой, смотри, какая муха по окну ползёт. А почему она не заснула? Ведь зимой мухи спят, правда?
      По крайней мере час Катиного времени уходил на Манечкины столбики...
      Валя готовила уроки сама. Она говорила:
      — Миша, уходи отсюда и не мешай мне!
      Она громким шёпотом подсеять раз читала заданную страницу. Она так старалась, что все пальцы были у неё в чернилах, и, наконец, обязательно приходила к Кате:
      — Проверь меня, пожалуйста!
      Катя проверяла, а Валя требовала:
      — Нет, ты мало проверила. Проверь ещё, пожалуйста!
      Мама весь день была на службе, а вечером штопала и шила.
      — Постельное бельё приходит в упадок, жаловалась она, я просто не справляюсь.
      И Катя, заваленная студёными лавинами мадаполама, клала заплатки на простыни. Простыни всегда были мадаполамовые, а не полотняные, потому что полотно было дорого.
      Наконец были ещё собственные Катины уроки, которые тоже надо было приготовить. Особенно алгебра и геометрия были что-то ужасное. Каждый раз приходилось читать весь учебник с самого начала и всё равно опять всё выскакивало из головы. Все эти иксы и а-бэ-цэ не имели никакого вида, какие-то неопределённые, но враждебные. Их просто нельзя было представить себе, и неравная борьба с ними тянулась по два часа.
      Когда, уже ночью, Катя садилась рисовать, то думала только о том, чтобы не заснуть, сидя за столом, и не забыть погасить лампу. Но всё-таки каждую ночь она рисовала — перерисовывала хоть один цветок из своего гербария, и иногда ей вдруг казалось, что цветок выглядит почти как настоящий и не хватает только чего-то, какой-то пустячной чёрточки, чтобы он ожил. Но это казалось ей, конечно, только с вечера, а утром, снова взглянув на свой рисунок, она самой себе презрительно улыбалась и клала его в комод, на самое дно.
      Так проходили дни, и однажды утром, выйдя на крыльцо. Катя увидела, что небо ярко-голубое и в нём нежатся малютки-облака, а трава на дворе покрыта сверкающим инеем и только кое-где тёмные пятнышки след лапок бродившей здесь ночью кошки. А кустик акации блестел в солнечном сиянье ледяным кружевом, тысячами кристалликов, будто за ночь распустилось множество мельчайших цветочков и засыпали его звёздной пылью.
      Когда Катя вернулась из гимназии, всё это волшебство успело растаять, но ясно было, что зима началась и пора было подумать о коньках.
      Отец сказал:
      Почему бы вам самим не сделать свой каток? Пустырь за нашим домом никому не нужен. Можно бы поговорить с Наташей Лисиной и другими детьми у нас во дворе. Залейте пустырь водой, она замёрзнет, и катайтесь вволю.
      Я сейчас пошлю телеграмму Наташе, — крикнула Валя и побежала в детскую. Здесь она достала листок бумаги и старательно написала:
      «Дорогая Наташа! Как ты поживаешь? Зальём пустырь водой, она замёрзнет. Скажи всем детям во дворе, когда выйдешь играть, Я тоже скажу всем детям. Будем кататься вволю. Передай поклон папе и маме. Приходи скорей. Твоя Валя».
      Телеграмма очень длинная, сказала Манечка, смотревшая ей через плечо. Когда мама один раз посылала телеграмму дяде Лёше, она всё чёркала, чёркала. Она все лишние слова вычеркнула, потому что телеграмма должна быть короткая.
      Я не знаю, что тут можно вычеркнуть, в раздумье ответила Валя. — Если не написать про поклоны, это будет невежливо. Ну ладно, я вычеркну про пустырь. Когда она придёт, я ей так всё расскажу.
      Она сложила бумажку вчетверо, написала на ней: «Телеграмма», обвязала ниткой и полезла на подоконник.
      На наружной стене дома, под самой форточкой была прибита большая катушка от ниток. Такая же была под форточкой у Наташи. На обе катушки была натянута толстая суровая нитка. Валя привязала телеграмму к этой нитке и начала её дёргать. Бумажка заскользила к Наташиному окну и остановилась у её катушки.
      — Всё, сказала Валя и слезла с подоконника. Надеюсь, она скоро выглянет в окно и получит телеграмму.
      ...В воскресенье с утра все дети столпились у водопроводного крана во дворе. Нод толстую струю подставляли одно ведро за другим, бежали за угол дома на пустырь и широким взмахом выплёскивали воду. Вода растекалась, и лёгкий морозен сразу схватывал её ледком. Скоро стало уже так скользко, что Наташа шлёпнулась и опрокинула полное ведро. Валя помогала ей подняться и сама упала руками в лужу и намочила варежки. Плачущую Наташу её мама увела домой. Наташа плакала не потому, что ушиблась — она и не ушиблась вовсе, а потому что у неё и шуба и гамаши — всё было мокрое и ей больше не разрешили носить воду.
      Днём пригрело солнышко, и лёд немного подтаял, а к вечеру опять подморозило и можно было бы кататься, но было совсем темно. Тусклый свет уличного фонаря за углом не достигал сюда, а кругом пустыря стояли слепые задние стены домов, и не было в них ни одного окна.
      Отец вышел, попробовал лёд ногой, сказал:
      — Вполне можно было бы кататься, если бы не темнота, — и вдруг воскликнул: — А мы всё-таки откроем сегодня наш каток! Дети, кто хочет кататься, тащите огарки свечей. Это будет вроде платы за вход на открытие катка.
      А мне мама не даст огарка, послышался жалобный голос из темноты.
      — Ладно, приходи без огарка. Кому мамы не дают, приходите так. Катя, где у нас фонарики от маминых именин? И захвати бельевую верёвку!
      На кол от остатков забора и на ржавый крюк в стене натянули верёвку. На неё повесили фонарики и засветили в них огарки. В красном, зелёном, оранжевом свете заплясали редкие мягкие снежинки, а по льду заскользили коньки, настоящие и самодельные. Иногда двое друзей делили пару коньков, каждому по одному. Миша кричал и требовал, чтобы его тоже пустили на каток, хотя ему ещё рано было кататься и давно пора спать. Отец попробовал выписать на льду вензель, но споткнулся о кочку и так подскочил, что просто невозможно было удержаться от смеха.
      Катя летела на коньках, будто воздух нёс её. Она пересекала красные, зелёные, оранжевые лучи, она врезалась в голубоватый полусвет снежного вечера. Она летела, как звезда в небесной бездне, кружилась вокруг планет, красных, зелёных, оранжевых, кивала луне и стремительной кометой убегала от неё. Мохнатые снежинки носились вверх и вниз и будто это были не снежинки, а далёкие звёздочки, вдруг ставшие близкими. Снежинки падали на Катин воротник. У них был нежный, свежий, чуть слышный запах. Они кружились, скользили вперегонки с Катей, такие прекрасные и живые. Белые звёзды, белые цветы...
     
      Глава 6
     
      Наконец наступили рождественские каникулы, можно было вставать чуть попозже и, проснувшись, но не открывая глаз, немного помечтать.
      Вот она взрослая и идёт по полю, а в руках у неё настоящий этюдник и складной стул. У неё никаких забот, она не торопится весь день впереди. Она идёт рисовать с натуры. Подол белого полотняного платья намок от росы, и на нём жёлтые пятнышки цветочной пыльцы. Но это неважно, дома есть ещё другие платья, все выстиранные и выглаженные, и она не обращает на это никакого внимания. Она раскрывает стул и садится. Кругом цветы и травы. Она открывает этюдник и вдруг встаёт со стула и ложится на землю. Глазом к глазу они смотрят друг на друга маленькая, вырезная, вся завитая травка и Катин большой зрачок. Шершавая травинка щекочет ей щёку у виска, и Катя лёжа, скосив глаз, рисует её. «Верно я передала ваше выражение, моя глубокозелёная? Его нелегко поймать, у вас такой капризный характер!..»
      У детей были каникулы, а мама всё равно уходила на службу. Миша в ночной рубашке стоял на подоконнике и, провожая маму глазами, кричал непрерывно:
      Мама, до свидания, мама, до свидания, мама, до свидания... — Будто его завели, будто кукушка, будто часы, которые бьют двенадцать, и не могут остановиться, и уже пробили двадцать пять. А мама идёт по большому двору и всё время останавливается и оглядывается и машет Мише рукой, засунутой в маленькую барашковую муфту. Мама скрывается за воротами, а Катя хватает Мишу поперёк живота и тащит его умываться.
      Каникулы! Отец принёс три билета на благотворительный вечер в клубе маме, себе и Кате. Это ещё не скоро через неделю. Мама вертит билеты, и у неё странное выражение лица. Она говорит:
      — Я не пойду.
      — Оленька, но почему же? говорит отец. — Это будет очень весело.
      Мама опять повторяет:
      — Я не пойду.
      — Какая ты странная! Ведь должна быть причина.
      Мама бледнеет и говорит преувеличенно спокойно:
      — Конечно, причина есть. У меня нет подходящего платья и поэтому я не пойду.
      Мамочка, если ты не пойдёшь, можно я пойду? Мне так хочется! — просит Валя.
      Очень хорошо, говорит мама и уходит из комнаты.
      Каникулы. Отец принёс ёлку, такую кудрявую, просто красавицу. Надо будет сказать дворнику, чтобы сделал для неё крестовину. Дать ему гривенник.
      — Совсем лишнее звать дворника, •— говорит мама. Я сама сделаю.
      — Наша мама экономная, — говорит отец и смеётся
      Но мама не смеётся, а идёт на кухню и сама сколачивает крестовину.
      Елка стоит в столовой, но даже в Катином чуланчике пахнет хвоей.
      Коробка с прошлогодними игрушками почти пустая — все украшения с ёлки раздарили гостям. Мама даёт Кате новенький рубль, и Катя идёт в писчебумажный магазин за бумагой.
      — Я тоже пойду, — говорит Миша. — Я хочу тоже пойти — Сынок, — говорит мама. — Помоги мне смотать шерсть в клубок. Помощничек мой! Вот так, расставь руки.
      Миша, очень довольный, остаётся дома, а Катя уходит с Валей и Манечкой.
      Писчебумажный магазин самый увлекательный из всех магазинов — там на полках и на прилавке навалены и переводные картинки, и вырезные картинки, и картинки для наклеиванья, и коробки с красками, и краски в тюбиках, и бумага, белая и цветная, гладкая и гофрированная, для цветочных горшков и для хлопушек. И, по случаю рождества, золотой и серебряный дождь и пёстрые жестяные подсвечники для ёлочных свечей. И, конечно, наборы игрушек.
      — Купи деда-мороза, шепчет Манечка.
      — Деда-мороза мы сделаем сами, говорит Катя. — Нужно только купить картинку наклеить ему вместо лица.
      Девочки покупают картинку, бумагу, серебряный и золотой дождь, снег в коробочке и подсвечники. Новенький рубль большие деньги, и с него ещё дают сдачи. Тогда девочки, посоветовавшись, покупают несколько стеклянных птичек.
      Дома начинается самое интересное. Из цветной бумаги клеят смешные шляпы остроконечные клоунские колпаки и шутовские колпаки с ослиными ушами, маленькие цилиндры, треуголку Наполеона и голландские чепчики с торчащими кверху углами. Всё это украшают розетками и бантиками из дождя и кусочками оловянной бумаги от шоколада, которую копили весь год, от всех именин. Клеят хлопушки и прячут в них шляпы. То-то будет смеху, когда вечером в этих шляпах поведут хоровод вокруг зажжённой ёлки.
      «Я хочу треуголку, думает Миша. — Она в той хлопушке, где картинка с собачкой. Я скажу маме, я хочу хлопушку с собачкой. Она мне даст».
      Манечка мечтает о голландском чепчике и боится, что вдруг ей попадёт колпак с ослиными ушами.
      Валя, Манечка и Миша клеят бумажные кольца для цепочек. Катя вырезает гирлянды из маленьких-маленьких белых снежинок и звёздочек. Катя вырезает большие звёзды каждая другая, все разные. У одной лучи разбегаются тонкими дугами, как следы плоского камушка, брошенного в тихую реку. У другой из середины вылетают пучки стрел, как тычинки широко открытой лилии. У третьей каждый луч — тонкий стебелёк, усаженный круглыми листиками акации. Они ещё совсем маленькие, только начали распускаться.
      Все давно побросали ножницы и кисти с клеем, толпятся у Катиных колен, не сводят глаз с её рук.
      Валя говорит:
      — Твои звёзды такие живые! Их хочется лизнуть... или понюхать.
      Катя опускает руки и смотрит на Валю. Она нахмурила брови. Ей кажется, что Валя сказала что-то очень важное.
      — Ты думаешь, они живые? переспрашивает она.
      — Конечно. Смотри, они даже шевелятся,— говорит Валя.
      — Это от сквозняка, —— перебивает Манечка. — Марьяна жарила котлеты и открыла форточку на кухне.
      Вечером все сидят вокруг незажжённой ёлки — её зажгут завтра, сидят, молчат и радуются. У мамы на коленях спит Шурочка. Ей отдали все обрезки золота и серебра и папиросной бумаги, и она играла с ними, пока не заснула. В полутёмной комнате ёлка светится снегом и белыми звёздами, будто запушённая инеем. Мама говорит вполголоса:
      Под рождество я всегда вспоминаю, как я была вот такая, как Манечка, и ночью одна бежала по лесу. Как раз в ночь под рождество.
     
      Глава 7
     
      — Нас было очень много детей, начала мама, и семья была очень бедная. Первое в жизни новое платье мне сшили родственники к маминым похоронам, а до тех пор я всегда ходила в обносках с чужих детей. Я стояла в церкви на отпевании — мне было семь лет — и всё время поправляла на себе платьице, а потом всех оглядывала — смотрят ли они, видят ли моё новое платье. И не помню, как прощалась с мамой и как её закопали, а только помню платье, чёрное, кашемировое, в жёстких сборках и лиф с высоким жёстким воротником. Я стояла и вертела шеей, чтобы чувствовать, как воротник трётся об меня.
      После маминой смерти всех пас, сироток, по одному разобрали родственники. Все они были тоже очень бедны и больше, чем по одному ребёнку, не могли взять. Я попала к дяде, дорожному сторожу. Будка, где он жил с женой, стояла недалеко от опушки леса, и на несколько вёрст кругом не было человеческого жилья. Только будка, колодец и маленький огород.
      Дядина жена была добрая женщина и жалела меня, а я к ней так привязалась, что повсюду ходила за ней, как собачка. Она дрова несёт, и я за ней тащу пару полешек. Она по воду, я держусь за дужку ведра, помогаю.
      И вот случилось, что под самое рождество тётя почувствовала себя плохо. Дядя ушёл в обход, должен был не скоро вернуться, и дома мы были только вдвоём.
      — Оленька, — сказала тётя. — Мне так больно. Если мне никто не поможет, я умру.
      Я ответила:
      — Тётенька, я схожу в деревню, приведу кого-нибудь.
      — Как же ты пойдёшь? — сказала она. Ведь уже ночь, а до ближней деревни четыре версты лесом.
      — Я пойду, тётенька, — ответила я. Я не хочу, чтобы ты помирала.
      Она сперва не хотела меня пускать, а потом ей опять стало худо, а когда боль немного полегчала, она сказала:
      — Хорошо, иди, — и достала из комода коробок спичек. — Только помни, береги эти спички пуще глаза. Спрячь их за пазухой, чтобы не отсырели. В лесу могут тебе встретиться большие собаки. Ты не пугайся, а как увидишь собаку, сейчас же зажигай спичку. Пока спичка горит, собака тебя не тронет.
      Потом она закутала меня своей шалью, благословила, и я пошла.
      Иду я и думаю: «Какие же собаки в лесу? Собаки всегда около жилья». И вдруг меня осенило: «Да ведь это волки!» Как я поняла это, мне так страшно стало! И от будки я уже отошла далеко, а всё равно нельзя возвращаться — тётенька помрёт, надо идти в деревню. Я и пошла вперёд, и шла, и шла, и всё сжимала рукой коробок спичек под шалью. Снег был глубокий, не побежишь по такому. Я и оступалась и несколько раз падала, но спички ни разу не выпустила из сжатого кулака.
      Волки мне не повстречались, и я добралась до деревни. Только коробок сплющила, так крепко я в него вцепилась, и головки спичек отсырели и осыпались, потому что ладони у меня вспотели от страха. А обратно я уже шла не одна, а пошли со мной две женщины с фонарём.
      Тётеньку мы застали живую, и под утро у неё народился ребёночек, девочка, прехорошенькая, и сейчас она в Орле живёт, и у неё теперь свои детки есть.
      — Мамочка, — сказала Катя. — Какая же ты храбрая! Я бы ни за что не решилась.
      — И неправда, и неправда! — вдруг закричала Манечка. Ты сама самая храбрая! Как ты меня тогда спасла!
      — Маня, молчи! — перебила Валя. — Ведь мы решили не говорить про это.
      — Что такое? — спросила мама. — Это ещё что за секреты?
      Девочки молчали.
      — Сейчас же говорите, — приказала мама. — Валя, говори!
      — Мамочка, только не сердись. Мы не хотели, чтобы ты испугалась, и потому решили не говорить тебе.
      — Ну, сказала мама, я жду!
      Катя отступила в тень за мамино кресло, Валя в смущенье теребила уголок передника. Но Манечка дёрнула сё за руку и сказала:
      — Ты расскажи. Ведь ты одна всё видела.
      — Ну и что ж, что видела? — возразила Валя, но потом собралась с духом и заговорила:
      — Летом на даче, там эта река Да. Ты не велела в ней купаться, раз мы никто не умеем плавать. Но было так жарко, прямо не стерпеть. Мы подумали мы только окунёмся и сейчас же обратно; это не называется купаться. Мы сложили наше платье наверху, на высоком берегу под кустиком, быстренько окунулись и вылезли. Я первая, и уже начала одеваться. Тут Катя вышла и взобралась наверх. А Манечка замешкалась. И вдруг мы слышим — она кричит таким голосом, прямо не своим: «Тону!..» Я только увидела, как надо мной пролетели Катины босые ноги, над моей головой, такие длинные, на секундочку всё небо закрыли. Тут внизу всплеснула вода, и это Катя прямо с берега прыгнула в речку и спасла Манечку. И ведь она неумела плавать. Мамочка, я считаю, что Катя самая храбрая!
      — Я не знаю, — заговорила Катя. — Ведь это была одна секунда. Я даже подумать не успела. Я только знала, я виновата, я разрешила окунуться. Я и прыгнула. Я даже не успела испугаться. Но мне кажется, так, как мама шла, шаг за шагом, час за часом, вперёд и вперёд, — это страшней. Это и есть настоящая самая большая храбрость.
     
      Глава 8
     
      На вечере в клубе Катя и Валя выиграли дивные подарки.
      Валя от волнения и ожидания с самого утра не могла найти себе места. И как ей было не волноваться, когда Катя, которая уже была там в прошлом году, рассказывала всякие чудеса.
      Лестница там такая широкая, что тебе придётся делать па каждой ступеньке по два шага. Может быть, даже два с половиной. Елка в зале до самого потолка и вся золотая и серебряная, важная, как царица. И люстры горят, как жар-птицыны перья!
      Конечно, Валя думала, что это она сочиняет, но всё-таки волновалась.
      Ещё накануне мама сама расчесала им на ночь волосы и каждую прядь отдельно навертела на бумажку и завязала верёвочкой, так что вся голова была в волосяных шишках и невозможно было заснуть. Нo это была единственная неприятность, а дальше всё было очень хорошо.
      Сейчас же после обеда в спальне зажгли не только керосиновую лампу, но ещё две свечи в подсвечниках, так что было светлей, чем днём. Мама достала из комода две новые белоснежные ленты для волос, но, пока она Причёсывала Катю, Миша, который всё время вертелся под ногами, нечаянно сел на эти ленты и помял их. Но Катя очень ловко прогладила их на горячем стекле лампы.
      Когда девочки были причёсаны, мама провела у них за ушами мокрой пробкой от флакона с духами, чтобы волосы хорошо пахли. Пробка была холодная, и Валя ёжилась и смеялась от щекотки, а Катя попросила ещё. Наконец они были совсем готовы в праздничных белых передниках поверх форменных платьев. Пока надевали шубки, Марьяну послали за извозчиком. Катя села в сани рядом с отцом, а Валю посадили к отцу на колени. Извозчик взмахнул вожжами, сани тронулись, и они поехали — ура, ура!
      Действительно, в клубе всё было так, как рассказывала Катя, но только в тысячу раз лучше. Гремел оркестр, будто на юродском катке, и под эту музыку все танцевали. Катя пошла танцевать с отцом и летала, как пёрышко. А Валю вдруг пригласил танцевать незнакомый мальчик. Он, кажется, был ещё приготовишка и чуть-чуть пониже Вали ростом, но танцевал он хорошо. Когда музыка заиграла особенно громко, он покраснел и спросил Валю, как её зовут.
      Валя прищурила глаза и ответила:
      — Валентина. Я десятого февраля именинница.
      Мальчик очень обрадовался и сказал, что у него бабушка тоже Валентина.
      А Катя всё время танцевала с большими гимназистами и даже с одним студентом. Было ужасно весело, и казалось, лучше уже не может быть. Но самое лучшее было ещё впереди.
      Вдоль стен зала были выстроены лёгкие красивые домики, беседки и будочки, где торговали разными вещами в пользу бедных. У Вали даже глаза разбежались, столько там было игрушек, вазочек, диванных подушек-, корзиночек и красивых коробок. И вдруг отец взял обеих девочек за руки, сказал:
      — Пойдём, попытаем счастье! — и они пошли к одному павильону, где на прилавке стояло большое стеклянное колесо и в нём лежали свёрнутые в трубочки бумажки. За прилавком стояла нарядная дама, вся в газовых рюшах и с голыми руками.
      Отец вынул из бумажника деньги и дал их даме, и она повертела колесо, чтобы бумажки все как следует перемешались. Катя и Валя взяли по бумажке, развернули их, и там был написан номер. И по этим номерам дама сняла с выставки две большие коробки, перевязанные лентами, и протянула их девочкам. Валя уже схватила конец ленты, чтобы дёрнуть и развязать, но отец не велел раскрывать коробок, потому что так хорошо уже не завернёшь, и сказал, что дома они успеют насмотреться. Хорошо ему было говорить! А каково было терпеть до дому!
      На обратном пути Валя потихоньку сняла перчатку и пальцем провертела в своей коробке дырочку, но ничего не сумела нащупать.
      Дома в столовой кипел самовар, и все сидели и ожидали их, и даже Мише мама позволила не ложиться спать, а ещё немножко посидеть со всеми.
      Валя открыла свою коробку — там была розовая вата и больше ничего. У Вали вытянулось лицо, она удивлённо прошептала:
      — Что это?
      Но мама взяла коробку у неё из рук и сказала:
      — Это, наверное, что-нибудь очень хрупкое и закутано в вату, чтобы не разбилось. Смотри!
      Она осторожно отделила комок, положила его на ладонь, чак осторожно, будто только что снесённое яйцо, кончиками пальцев начала раздёргивать вату и вдруг вынула красивую рыбку, всю пёстренькую, с плавниками и хвостом.
      — Дай, дай! попросила Валя, нагнулась над коробкой, пробормотала: — Не пойму, где здесь конец, где начало! И отщипнула кусок ваты. Оттуда высунулось что-то красное, маленький кусочек.
      — Дождевой червяк, басом сказал Миша. — Это кончик его хвоста.
      — Фу! — закричала Манечка.
      Валя, не обращая на них внимания, стала расщипывать вату, и это оказался вовсе не хвост, а наоборот, клюв — красный клюв прекрасного серого гуся.
      Одна за другой из розовой ваты ещё вылупились гусыня и уточка с зелёной спинкой и жёлтым клювом и ещё полосатая рыбка, и ещё пёстрая рыбка, и лебедь с изогнутой шеей, и уткины утята — и столько всего!..
      — Они из воска и внутри пустые! сказала мама. — Если их пустить на воду, они поплывут.
      Марьяна сейчас же принесла таз с водой, в него пустили всех рыб и птиц, так что им даже было тесно. Отец, и мама, и Марьяна, и Валя, и Манечка, и Миша — все смотрели, как они плавают, и смеялись и радовались. Только Кати с ними не было.
      А Катя сидела на кровати в своей каморке, и на коленях у неё лежала открытая коробка. Катя прижала руки к груди и ничего не трогала, а только глядела не отрываясь, и глаза у неё блестели от счастья.
      В коробке лежали кусочки разноцветной кожи и, на образчик, — несколько вырезанных из кожи листьев и лепестков и, тоже на образчик, пышный кожаный георгин малинового цвета с жёлтой серёдкой. Ещё там лежали ножницы с острыми-острыми кончиками и позолоченными кольчиками, и костяные палочки, закруглённые и заострённые, чтобы формовать лепестки, и маленькая книжка с объяснением, как делать цветы из кожи.
      Катя глядела на зло богатство и тихонько улыбалась. Ей мерещились всевозможные прелестные цветы, которые она вырежет из этой восхитительной, яркой кожи.
     
      Глава 9
     
      Всю последнюю неделю каникул Катя, как очарованная, вырезала кожаные цветы.
      У неё было чувство удивительной лёгкости и радости, ей казалось, что она в Тысяча-и-одной-ночи в пещере Али-Бабы. Яркие лоскутки кожи были драгоценней изумрудов и рубинов. От них нельзя было оторваться, на них невозможно было наглядеться. Ножницы с золотыми кольчиками были одной породы с семимильными сапогами и скатертью-самобранкой. Стоило взять их в руки, и они чудесным образом сами собой вырезали невозможные, несуществующие цветы.
      У Кати не было никаких мыслей о том, похоже ли то, что она делает, на живые цветы. У неё вообще не было никаких мыслей. Она вырезала фиолетовые ромашки и зелёные лилии и всё время улыбалась. Это было какое-то колдовство.
      Прекрасней всего получилась голубая роза. В серёдке она была бирюзовая, а ближе к краям всё темней, сперва лазурная, потом васильковая и, наконец, синяя, как вечернее небо. Лепестки этой розы были все зазубренные, как у пиона.
      Катя преподнесла эту розу маме. Мама повертела её в пальцах и как-то растерянно поблагодарила. А Манечка дёрнула плечиками и сказала:
      — Если бы свинопас подарил эту розу принцессе, она сейчас же пошла бы за него замуж.
      — Какой свинопас? спросила Катя и потёрла уголок глаза, будто разгоняя дурной сон.
      — Известно какой, сказала Манечка. — Из сказки Андерсена. Это настоящий искусственный цветок. Ничего в нём нет живого.
      — Мамочка, если тебе не нравится, я возьму его обратно, — сказала Катя.
      Мама вдруг смутилась и заколебалась, а потом проговорила:
      — Да, пожалуйста, возьми.
      Катя молча взяла цветок, ушла к себе в каморку, бросилась на постель и заплакала.
      Стукнула входная дверь, послышались голоса. Это Лисины пришли к чаю. Марьяна на кухне колола лучину для самовара. Отец в столовой заиграл на гитаре. Наташа Лисина закричала: А где же Катя?
      И мамин голос ответил:
      — У неё что-то голова разболелась. Не трогайте её.
      Катя села на кровати и заломила руки действительно, у неё как будто всё болело. Было жарко и душно.
      «Настоящий искусственный цветок, сердито подумала она. Разве искусственное это не искусство? Искусственная нога — значит деревянная нога, не живая. А искусство разве живое? Живёт в веках! Ах, я ничего не понимаю. Я за эту неделю разучилась думать. Я сама живая или нет?»
      Она встала и вышла на кухню. Марьяна посмотрела на её припухшее заплаканное и злое лицо и спросила:
      — Ты куда, Катенька?
      — Я хочу подышать воздухом!
      — Да как же раздевшись? Ведь на улице зима. Ты хоть мою шаль возьми.
      Катя молча закуталась в большую серую шаль и вышла во двор.
      Вечер был такой ясный, снег такой чистый. Катя дышала и дышала, и изо рта тонким облачком поднимался пар, точно что-то таяло внутри неё.
      — Искусственное это значит выдуманное, — сказала она громко и топнула ногой. — А искусство — это настоящее. Живое!
      Она ещё постояла. Сухими глазами смотрела на колючую ветку акации, сказала:
      — Всё дело в том, что мне так трудно рисовать, а играть в игрушки легко и весело. Понравилась яркая ерунда. Просто у меня нет таланта! Кожаные цветы, лепестки толстые. Ведь придёт же в голову! Кожаные цветы, ватный снег, деревянная нога. Тоже художница!
      И вдруг ей стало так легко на душе. Будто кончилось волшебство, туман рассеялся, глаза открылись.
      «А к чаю сегодня настоящие пирожные из кондитерской!» И она побежала в столовую, крикнула:
      — А вот и я! — и как ни в чём не бывало взяла из маминых рук чашку чая.
     
      Глава 10
     
      — Ну, что вы хотите, Лебедева? спросил учитель рисования. Урок кончен. В перемену нельзя оставаться в классе.
      Катя с мольбой посмотрела на учителя — лицо у него было не сердитое, только равнодушное.
      — Я вас очень прошу, — повторила она и протянула свёрнутые трубочкой рисунки.
      — Что с вами поделаешь! — сказал учитель. Показывай те! И ещё розовая лента.
      Он брезгливо усмехнулся, дёрнул ленту за кончик, развязал, и быстро начал перебирать рисунки. На одном-двух чуть задержал взгляд. Снова свернул трубкой и вместе с лентой отдал Кате.
      — Ну что ж, очень хорошо. Ведь у вас на моих уроках, кажется, одни пятёрки. Очень чистенько нарисовано.
      — Я знаю, что это плохо, — сказала Катя. Но я потому просила вас посмотреть, что не знаю, как сделать, чтобы они были живые.
      — Если бы я знал, как сделать рисунок живым, то я писал бы картины, а не давал бы уроки в женской гимназии.
      — Я думаю, сказала Катя, что это очень благородно передавать другим свои знания.
      — Меня это не утешает, — ответил учитель. Он присел на подоконник, достал потрёпанный кожаный портсигар, но передумал и сунул его обратно в карман. — Ведь я понимаю, вы хотите, чтобы я сказал вам, что вы будете художницей. А я не могу этого сказать, потому что не знаю.
      — Я буду работать над собой, — шепнула Катя.
      — Это само собой понятно, без работы вообще ничего не бывает. Но, сколько ни работай, если нет таланта, врождённого дара, то всё равно толку мало.
      — Рисовать, — сказала Катя и прижала руки к груди, — это цель моей жизни!
      — Если цель жизни, то это серьёзно, — сказал учитель и усмехнулся. Но время идёт, сейчас начнётся новый урок. Выкладывайте скорей все ваши вопросы.
      — Можно стать художником, если рисуешь только цветы?
      — Конечно, можно. Были художники, и очень знаменитые, которые писали только цветы и плоды, цветы и насекомых.
      — Я люблю цветы и снег.
      — Что же — можно и снег... Ещё есть вопросы?
      — Но настоящие художники, они ведь пишут только картины? А если вырезать ножницами — это настоящее искусство?
      — Не всё ли равно? Каждый выражает себя тем способом, который ему ближе. Можно писать картины на полотне или на стене по сырой штукатурке. Резцами резать или травить кислотой гравюры. И можно вырезать силуэты. И если это настоящее, то это искусство, а если нет, то хоть на голову становись вверх ногами — все равно это никому не нужно.
      — Но всё-таки как отличить настоящее?
      — Вот мы опять с вами вернулись к началу нашего разговора. Настоящее—это то, что живёт. Прежде всего, оно, конечно, должно быть похоже — чтобы любой человек мог узнать, что художник хотел сказать... Но это само собой понятно. Искусство художника в том, чтобы постоянно наблюдать жизнь, долго-долго смотреть и вдруг поймать, запечатлеть единственное, мгновенное, неповторимое движение... Движение мысли в человеческом лице, движение чувства, сократившее мускулы. Движение облака в небе и его движущееся отражение в воде, обтекающей камушек. Движение солнечного луча, пронизывающего листву, и трепет тени от этого луча. Жизнь это движение, а искусство говорит ему: «Мгновение, остановись!» Я сказал «неповторимое», но поймите, это не значит «случайное». Каждый весенний день новый, но его не спутаешь ни с осенью, ни с ночью. У каждого человека своя походка, но никто не ходит, как тигр или таракан. И вот эта закономерность в многообразии — то условие, без которого зритель не поймёт художника. Давным-давно дрогнул уголок рта, качнулся цветок, упала капля дождя, а через сотни лет зритель вновь переживает давно ушедшее мгновение.
      — Голубая роза неподвижная и неживая, — сказала Катя.
      — Почему голубая? — недоумённо спросил учитель.
      Звенел звонок. Перемена кончилась.
     
      Глава 11
     
      Луна заходит, и восходит солнце. После печали наступает радость. Но Катины горести ещё не кончились.
      За ужином Манечка спросила:
      — Мама, мы летом опять поедем на дачу?
      — Нет, — ответила мама.
      — Но это была такая хорошая дача. Другая, может быть, будет хуже.
      — Мы вообще в этом году не поедем на дачу, — сказала мама.
      И Манечка замолчала, и никто не решился больше спрашивать.
      Когда детей уложили спать и Катя осталась одна с мамой, она всё-таки спросила:
      — Мамочка, почему мы никуда не поедем?
      — У нас нет денег. В этом году были большие расходы. Прошлый год отец брал работу на дом, а сейчас он не так здоров.
      — Мама сказала Катя, может быть, я могу сделать эту работу?
      — Видишь ли, объяснила мама, — эта работа не трудная. Это не только ты, но даже Валя могла бы сделать. Конторские книги изнашиваются, и их приходится переписывать. Это не трудно, но требует внимания и терпения. Каждая книга должна быть переписана одним почерком и без помарок. И нельзя начать, а потом бросить, иначе книга будет испорчена. И работу нужно сделать к определённому сроку.
      — Возьми эти книги, — сказала Катя. — Валя перепишет одну, а я — остальные.
      — Чепуха, — сказала мама. — На первом месте уроки. Если вы обе останетесь на второй год, много радости вы поручите от дачи!
      — Я понимаю, — сказала Катя. — Я не маленькая. Конечно, уроки на первом месте. Но как же без дачи, и особенно Манечке и Мише? Мы будем переписывать по вечерам.
      — Это значит — без прогулок, без коньков. Вы замучаетесь. А твоё рисование?
      — Будем дышать полчасика в день в гимназию и обратно. Вдоль канала очень хорошая прогулка, а рисование подождёт один месяц. Мамочка, приноси книги.
      И на следующий день обе сестры принялись за работу.
      Какая это была унылая и скучная работа! Цифры, цифры, цифры — каждая в своей графе. На раскрытую страницу книги клали линейку, чтобы не сбиться, не пропустить строку. Как медленно линейка ползла книзу! Ныла спина, затекала рука, державшая перо. Вечер за вечером, неделя за неделей.
      По воскресеньям дети во дворе играли в колдунчики, в собачки, в прятки, в мяч. Мимо окон, звеня коньками, бежали на каток. Мама говорила:
      — Валя, ну пойди побегай немножко.
      Но Валя писала медленно и никак не могла кончить свою одну-единственную книгу. Она встряхивала головой, как усталая лошадка, и говорила:
      — Мамочка, потом! не сбивай меня, а то я спутаюсь.
      В воздухе пахло весной и особенно на канале нестерпимо желанно пахло морем. По крайней мере так казалось девочкам. И в один прекрасный день Валя вдруг положила ручку и воскликнула:
      — Если я хоть один разок не поеду к морю, я не выдержу.
      Катя тоже положила ручку, потянулась, закрыла глаза, чтобы дать им отдохнуть, и пробормотала:
      — Я бы тоже не отказалась. Надо будет поговорить с мамой.
      Мама сперва возражала холодно и ветрено и ещё не время — но, когда Манечка и Миша тоже начали приставать к ней, она уступила. Мише, единственному сыну, она не могла отказать.
      Отца нельзя было оставить одного на целое воскресенье — ему всё время нездоровилось. Решили, что с детьми поедет Марьяна и обед в этот день не будут готовить, а разогреют вчерашний.
      Поезд был почти пустой, и за окном двигались неинтересные загородные виды и поэтому все начали жевать взятые с собой пирожки. И вдруг, совсем неожиданно, хотя дети знали, что сейчас это будет, поезд с грохотом пронёсся по мосту через реку, и на этой станции они вышли. Отсюда до моря было совсем недалеко.
      Было ветрено и холодно. не успели пройти нескольких шагов, как Манечка пожаловалась, что она устала. Марьяна повернулась спиной к ветру и перевязала Мишин башлык так, что ему стало невозможно дышать и неловко смотреть. Но всё-таки, раз уж приехали, решили идти вперёд.
      Ветер гудел и визжал в кронах сосен и швырялся острыми белыми песчинками, так что они даже сквозь гамаши кололи ноги. Манечка чихала. Марьяна вытерла Мише нос и дала ему пирожок.
      Но Катя ничего этого не замечала. Она стояла на песчаной дюне над берегом, она сложила руки на груди, как Наполеон, и смотрела на море. Оно двигалось ей навстречу. Волны набегали и катились обратно, и Кате казалось, что и она катится на волне навстречу морю.
      Волны вздымались и опускались, дышали вместе с Катиным дыханием. Волосы выбились из-под круглой шапочки и летели по ветру. Казалось, ещё мгновение — и ветер поднимет Катю и понесёт её. Это было так страшно и радостно, что она подняла руки и крикнула:
      — В бурях есть покой!
      Глаза были мокрые — от ветра? От капелек морской воды? От счастья?
      И вдруг, будто её омыло ветром и морем и воздухом, на душе у неё стало так спокойно и так всё понятно! С чего это она вздумала, будто ей плохо? Хорошо, что она трудилась над скучными книгами, теперь она уже никакой работы не испугается. Хорошо, что она увлекалась глупыми искусственными цветами, больше она не соблазнится. О, милая, прекрасная, трудная жизнь! Какие радости ждут её впереди?..
      На обратном пути Марьяна жаловалась:
      — Ну и выдумали! Сами заморились и ребёнка, не дай бог, простудили.
      Валя говорила:
      — Ни за что, ни за что больше в такую погоду не поеду к морю.
      Катя закрыла глаза. Она просто не могла, не в силах была сейчас разговаривать.
      «О, милая, милая жизнь!»
     
      Глава 12
     
      Книги были сданы, деньги получены, дача снята. На деревьях вдоль канала набухали почки. Наступала весна.
      На уроке немецкого языка Катя декламировала стихи Гёте:
      Roschen, Roschen, Roschen rot
      Roschen auf der Heiden,
      что значит:
      ...шиповник, шиповник, красный шиповник,
      шиповник в степи...
      Начальница Глазиус сказала:
      — Лебедева, ты читаешь с большим чувством, — достала из кармана белоснежный платочек и приложила его к носу.
      Учительница русского языка Клавдия Амвросиевна вернула Кате тетрадь со стихами, но бумажных звёздочек там не было. И вдруг на весенней выставке школьных работ Катя увидела их на стене актового зала. Наклеенные на синюю бумагу, лучше бы их наклеили на чёрную, они висели высоко на стене. Катя смотрела на них, они смотрели на неё. За Катиной спиной две девочки сказали:
      — Какие красивые звёзды!
      Учитель рисования встретил Катю в коридоре, улыбнулся и спросил:
      — Как дела, Лебедева?
      От неожиданного внимания Катя смутилась, сделала реверанс и ответила:
      — Мерси!
      И в один прекрасный день, прекрасный весенний день, Катя, возвращаясь из гимназии, вдруг увидела, что на кустике акации распустились первые листики. Они были ещё сморщенные, пушистенькие, только что вылупились на свет.
      Катя бурей ворвалась на кухню, бросила книги и шапочку на Марьянину постель, кинулась в свою каморку, схватила бумагу, карандаш и ножницы и выбежала во двор. Здесь она присела на крыльцо, торопясь, набросала на бумагу очертания листиков, сломала карандаш, кинула его и начала вырезать. Сердце билось, Катя глотала воздух, чтобы оно не выскочило. Обрезки бумаги упали в лужу. На ладони у Кати лежала тоненькая веточка, нежные листочки акации, живые, мгновенно схваченные, неповторимые, каждую весну новые. Катя встала, уронила ножницы, подняла их и пошла домой. Лёгкие листочки на ладони тихонько шевельнулись.
     
     
      Альбом художницы Е. Е. Лебедевой
     
      Маленькая Катя стала художницей, но стала ею только при советской власти. Свой талант, своё творчество она посвятила редкому искусству — искусству вырезания. С увлечением она передавала его детворе во дворцах пионеров, домах народного творчества, в школах, на детской площадке, объединявшей ряд домов, в одном из которых она жила в Москве. Её можно было видеть и среди испанских ребят, нашедших приют в СССР. Дети, в свою очередь, тянулись к ней и любили её.
      Художница Лебедева Екатерина Евгеньевна охотно показывала приёмы вырезания детям и взрослым в садах и парках нашей столицы.
      В большинство орнаментов Е. Е. Лебедевой предельно просто и совершенно вплетены мотивы природы средней полосы нашей страны, где родилась художница и прожила почти всю жизнь. Скромные полевые цветы, луговые травы, злаки, вырезанные ею из бумаги, кажутся живыми, ароматными. Они радуют глаз, они живут и сейчас после смерти художницы.
      Перед вами, юные читатели, альбом узоров Е. Е. Лебедевой, вырезанных из бумаги. Познакомьтесь с ними, идя от самых простых к более сложным. Они вам расскажут, что могут сделать простые ножницы в руках художника. Может быть, вам самим захочется научиться искусству вырезания. В этом вам поможет следующий раздел книги: «Первые уроки вырезания».
     
     
      Е. Е. ЛЕБЕДЕВА
      ПЕРВЫЕ УРОКИ ВЫРЕЗАНИЯ
     
      Хочешь научиться вырезать ножницами? Это очень просто, а главное — интересно: у тебя всегда будут получаться самые разнообразные узоры. Если ты даже совсем не умеешь рисовать и не можешь придумать никакого своего рисунка, то ножницы помогут тебе сделать это: научись только владеть ими.
      Давай попробуем вырезать вместе.
      Для начала возьми ровную полоску белой бумаги и перегни её пополам слева направо, как указано здесь, на рисунке 1.
      У тебя получится тетрадочка из двух страничек (рис.2).
      Сейчас эти странички приоткрыты. Чтобы начать вырезать, надо плотно прижать их друг к другу. Тетрадочку держи в левой руке, а правой повёртывай её так, как тебе удобнее будет вырезать.
      На перегибе тетрадочки вырежи половину кружка, как показано здесь, на рисунке 3.
      Если выйдет не совсем ровно, подровняй.
      Теперь разверни (рис.4).
      Видишь, у тебя оказался вырезанным целый кружок, хотя ты вырезал только его половину.
      Теперь возьми другую полоску бумаги, сложи её так, как складывал первую, и вырежи маленький треугольник, как показано на рисунке 5.
      Разверни.
      У тебя оказался вырезанным треугольник, в два раза больший (рис.6). Теперь тебе понятно, что когда ты складываешь бумагу пополам и на перегибе вырезаешь половину какой-нибудь фигуры, то вторая её половина вырезается сама собой.
      Попробуй теперь вырезать самый простой узор. Возьми кусок бумаги, сложи его пополам, а сам смотри сюда, в книгу, вот на этот рисунок (рис.7).
      Вырежи на своей бумаге тс места, какие ты видишь заштрихованными здесь. Разверни, и у тебя получится вот какой узор (рис.8). Наклей его на бумагу другого цвета.
      До сих пор мы с тобой складывали бумагу один раз, пополам, слева направо. Возьми ещё кусок бумаги, сложи его, как и раньше, а потом перегни второй раз пополам в ту же сторону. Видишь, бумага твоя сложена сейчас уже вчетверо, и у тебя получилась вот какая тетрадочка (рис.9). Перегибы у неё с двух сторон.
      Для этой новой тетрадочки я даю тебе рисунок (рис.10). Вырежи заштрихованные на этом рисунке места. Разверни, и V тебя получится полоска бумаги с узором (рис.11).
      Теперь возьми ещё кусок бумаги. Перегни его пополам, как уже делал; потом второй раз пополам и ещё раз пополам в ту же сторону. Посмотри: бумага твоя сложена сейчас уже восемь раз. У тебя получилась тетрадочка, как на рисунке (рис.12).
      Для неё я даю тебе новый рисунок (рис.13). Срежь на тетрадочке те места, которые заштрихованы, и у тебя получится новый узор (рис.14).
      А теперь попробуй вырезать по-своему. У тебя получатся другие, свои узоры.
      Складывая бумагу несколько раз, можно вырезать не только полоски, треугольники, кружки, но и листья, цветы, веточки, птиц, животных и вообще какие хочешь фигурки (рис. 16, 17, 18, 19). Ты вырезаешь одну такую фигурку, а у тебя получается две четыре — восемь в зависимости от количества перегибов бумаги. Главное, помни, что на перегибе тетради всегда надо оставлять какие-нибудь места несрезанными. а то все листочки разлетятся.
      Если ты внимательно посмотришь на любой узор в этой книге, ты сразу скажешь, какая часть рисунка повторяется в нём и сколько раз. И, конечно, легко догадаешься, на сколько частей была сложена бумага для вырезания.
      Например, сколько раз эта частица рисунка 21 повторяется в рисунке 20? Восемь раз. Значит, бумага была сложена в тетрадочку из восьми страниц.
      Теперь сложи бумагу один раз пополам слева направо, а другой раз пополам снизу вверх. У тебя получится тетрадочка, как на рисунке 22.
      На такой сложенной тетрадочке попробуй вырезать рисунок 23. У тебя получится вот какой узор (рис, 24). Ты всегда можешь повторить свою вырезку несколько раз. Для этого сложи бумагу на столько частей, сколько раз в вырезке повторяется рисунок. Если он, как здесь, повторяется четыре раза, значит, и бумагу сложи вчетверо.
      Повторные вырезки ты можешь прикладывать друг к другу по-разному: узкую сторону к узкой, широкую — к широкой. Один и тот же узор ты можешь вырезать то из белой бумаги, то из красной и наклеивать их на чёрную, как показано здесь, на рисунке 24; можешь взять бумагу и какого-нибудь другого цвета.
      Теперь возьми листок бумаги и нижний левый угол перегни по линии, указанной на рисунке 25. Справа у тебя останется лишний кусок бумаги (рис.26). Срежь его, а сложенную бумагу разверни (рис.27). Видишь, все стороны твоей бумажки равны. У тебя получился квадрат. Если ты любой квадрат сложишь один раз пополам слева направо, а другой раз пополам снизу вверх, у тебя получится тетрадочка из четырёх равных страничек. Для сложенной таким образом тетрадочки я даю тебе рисунок 28. Вырежи его и разверни.
      Ты увидишь тюльпаны.
      Из одного узора можно сделать много новых. Вырежи этот узор несколько раз из разноцветной бумаги. Одни вырезки раздели пополам, другие на четыре равные части и соедини их, как показано на рисунках 29 и 30, или ещё как-нибудь по-другому. Каждый раз у тебя будут получаться новые узоры.
      Вырежи снова из бумаги квадрат и сложи его, как ты уже делал; теперь держи его за тот уголок, где у тебя находится середина квадрата. Перегни бумагу ещё раз пополам по линии, указанной чёрточками (рис.31).
      У тебя получится тетрадочка из восьми одинаковых треугольников (рис.32). Для такой тетрадочки я даю тебе рисунок 33.
      Держи тетрадочку за угол, обозначенный стрелкой (рис.33), и вырежи все места, которые здесь заштрихованы. Раскрой и посмотри. У тебя выйдет вот какой узор (рис.34).
      До сих пор мы складывали на разное число одинаковых между собой частей полоски или квадратные листы бумаги. Легко можно сложить также вырезанный из бумаги круг.
      Обведи карандашом по бумаге блюдце или другой круглый предмет. Полученный из бумаги круг сложи на восемь одинаковых частей. Ты сделаешь это, трижды перегнув вырезанный круг пополам (рис.35). Нужно только следить, чтобы при каждом перегибе бумаги линия перегиба проходила через середину, или центр круга.
      После четвёртого перегиба получишь круг, разделённый на 16 частей.
      В этой книге есть узоры, составленное не только из 2—4—8 или 16 частей, но также из 6—12 и из 5—10 частей (рис. 37, 38, 39). Ребята постарше, пользующиеся циркулем, без труда разделят окружность на 6—12 и на 5—10 частей.
      Если ты не умеешь ещё пользоваться циркулем, ты можешь разделить круг посредством шаблонов. Шаблоны сделай сам или с помощью взрослых из картона (рис. 40, 41). Нужно свести чертёж шаблона сначала на папиросную бумагу, а затем через копировальную на картон или плотную бумагу. В местах пересечения линий деления с окружностью и в центре надо сделать небольшие отверстия, а затем вырезать шаблон. Как пользоваться шаблоном?
      Наложи шаблон на лист бумаги, обведи его карандашом и слегка наколи булавкой бумагу через отверстия в центре и в точках пересечения нанесённых на шаблоне линий с окружностью. После снятия шаблона нужно через проколы провести на бумаге линии карандашом. Складывать по этим линиям бумагу нужно так, чтобы линии перегибов проходили через центр и две противоположные точки (рис.42).
      Приглядись внимательно к узорам в этой книге, и ты увидишь, что все они вырезаны или из полосок бумаги, или из квадратных и круглых листов бумаги.
      Сложи бумагу и вырежи, как показано на рисунке 43. У тебя получится вот какой узор (рис.44). Ты всегда можешь на сложенной тетрадочке нарисовать какой хочешь рисунок. Тогда вырезать тебе будет легче, и узор выйдет аккуратнее.
      Теперь сложи бумагу вчетверо и вырежи по этому рисунку (рис.45) два одинаковых узора из красной бумаги и один из чёрной.
      Догадайся, на какие части надо разделить эти вырезки и на какой тон бумаги наклеить их, чтобы у тебя получился этот узор (рис.46). Любую вырезку ты можешь разделить на части, в которых повторяется какой-нибудь рисунок. Наклей, если хочешь, эти части на бумагу других тонов и расположи их по-разному: одни отодвинь, другие приблизь друг к другу.
      Передвигай их, и у тебя будут получаться всё новые и новые узоры.
      Вырезку ты можешь раскрасить красками, можешь срисовать с неё рисунок и раскрасить его.
      Попробуй, вырежи узор по рисунку 47 и разверни его. Ты найдёшь его на следующей странице (рис.49). Срисуй этот узор в свою тетрадь. У тебя получится рисунок с твоей вырезки (рис.48).
      Теперь раскрась его, как показано на рисунке 50.
      Ты можешь вырезать и нарисовать все цветы, какие ты знаешь. Сорви цветок или лист с дерева, травку или веточку. Положи перед собой, приглядись к ним и попробуй вырезать из бумаги или сначала нарисуй, а потом вырежи. А можешь придумать и самые необыкновенные цветы и раскрасть их по-своему. Можно также обвести рисунок чёрной тушью, а разноцветной раскрасить его.
      Из таких узоров ты можешь сделать многое. Составь альбом своих вырезок и рисунков. Сделай закладки для книг, оклей коробочки, повесь разноцветные бумажные звёздочки на ёлку.
      Можно сделать гирлянду флажков на ёлку. На разноцветной бумаге с обеих сторон таких флажков наклей вырезанных из бумаги птиц, рыб, цветы, ягоды и т. п.
      Некоторые узоры можно вышить или выпилить. Своими вырезками и рисунками можешь украсить стенгазету и свой уголок.