НА ГЛАВНУЮ (кнопка меню sheba.spb.ru)ТЕКСТЫ КНИГ БК (кнопка меню sheba.spb.ru)АУДИОКНИГИ БК (кнопка меню sheba.spb.ru)ПОЛИТ-ИНФО (кнопка меню sheba.spb.ru)СОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИ (кнопка меню sheba.spb.ru)ПРОФЕССИОНАЛЬНО-ТЕХНИЧЕСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ В СССР (кнопка меню sheba.spb.ru)ФОТО-ПИТЕР (кнопка меню sheba.spb.ru)НАСТРОИ СЫТИНА (кнопка меню sheba.spb.ru)РАДИОСПЕКТАКЛИ СССР (кнопка меню sheba.spb.ru)ВЫСЛАТЬ ПОЧТОЙ (кнопка меню sheba.spb.ru)

Василий Шукшин

ПОЗОВИ МЕНЯ
В ДАЛЬ СВЕТЛУЮ

радиоспектакль





  mp3 — VBR до 128kbps — 44Hz — Mono  

 

1     2     3     4

ТИТР

Агриппина — Лидия Федосеева-Шукшина;
Николай, её брат — Михаил Ульянов;
Владимир — Юрий Комаров;
дед Евстигнеич — Иван Соловьёв;
Витька — Сергей Скрипкин;
Юрка — Вячеслав Молоков;
Оля — Наталья Потапова;
в эпизодах и массовых сценах — артисты московских театров;
Кузьма Егорыч — Николай Бриллинг;
Саша — Георгий Назаренко;
Профессор — Николай Емельянов;
Таисия Григорьевна — Павлина Степанова.

Постановка — Станислав Любшин.
Год записи: 1975

 

Полный текст произведения «Позови меня в даль светлую...»:

      В небольшом русском городке, где-то на окраине, где дальше — за пустырем — виден уже и лес и не дымят трубы, в аккуратном домике из трех комнат жила женщина. Звали женщину красиво — Агриппина, Агриппина Игнатьевна Веселова, попросту — Груша. Было ей тридцать четыре года, и были у нее сын Витька двенадцати лет да брат Николай Игнатьевич, главный бухгалтер пригородного совхоза, да где-то был муж… С мужем они разошлись три года назад: тот взял в подруги… бутылку, и та подруга белоголовая завлекла его куда-то далеко, даже и не слышно было, где он.
      Брат Николай приезжал по воскресеньям к сестре и племяннику, старался как-нибудь им помочь, продукты привозил, деньжонок иногда.
      И один раз, в воскресенье, приехал он с важным каким-то делом… Но пока дело это не выкладывал, а как обычно они с Витькиной матерью воспитывали Витьку.
      — Ну сладу нет — не слушается, и все, — жаловалась мать. — Совсем парень выпрягся…
      — Что же это ты, Витька? — гудел большой дядя Николай, постукивая толстыми прокуренными пальцами по клеенке. — Не годится так, не годится. А что же дальше-то будет, если ты уже счас… черт-те чего вытворяешь? Ведь матери-то одной трудно с тобой, как ты это не поймешь!..
      — Ни дьявола не понимает! На днях чего удумал: взял да соседской свинье глаз выбил…
      — Глаз? — удивился дядя Николай.
      — Но! Ветеринар, сосед-то… ладно, мужик добрый — не пошел никуда жаловаться. А то было бы дело!
      — Зачем же ты ей глаз-то выбил? — спросил дядя.
      Лобастый Витька сидел тут же, за столом, делал вид, что усердно читает книгу. Молчал.
      — Витьк!
      — Ну?
      — Зачем глаз-то свинье выбил?
      — Я нечаянно, — буркнул Витька.
      — «Нечаянно»! — воскликнула мать. — Знаю я, как нечаянно… Нечаянно. — И повернулась к брату — рассказать: — Я его все в пример ставлю, ветеринара-то: выучился человек, теперь живет-поживает, в доме-то только живой воды, наверно, нет… Бери, мол, пример — приглядывайся. А он его и невзлюбил…
      — При чем же тут животное, если тебе человек не поглянулся? Витьк!
      — Ну?
      — Разве можно такие вещи делать?! Ты что, живодер, что ли?
      Витька молчал.
      — Папа родимый — набычится, и не сдвинешь с места, — заключил дядя Николай. Помолчал. Спросил сестру: — Где он счас? Не слышно?
      — «Где»! — горько воскликнула мать. — У него дорог много, и все — веселые.
      — Алименты-то шлет?
      — Шлет.
      — Эх, Витька, Витька… — вздохнул дядя Николай. — Что ж ты так живешь-то? А?
      Витька молчал.
      — Витьк!
      — Ну?
      — Чего молчишь?
      — Я читаю.
      — Что ты мне очки втираешь! — осердился дядя Николай. — Читает он!.. — Потянулся, взял у Витьки книгу. — Что ты читаешь? То ж — задачник! Кто же так задачник читает… как художественную литературу. Менделеев мне нашелся!
      — Вот так он меня все время обманывает, — сказала мать. — Спросишь: Витька, выучил уроки? Выучил! А где выучил, где выучил — ничего не выучил, одна улица на уме…
      — Ты эту улицу брось, Витька, — резонно стал убеждать дядя Николай. — Она до добра не доведет. Хватишься потом, да поздно будет. Вот он, близко будет, локоть-то, да не укусишь. Улица от тебя не убежит, а время уйдет, не воротишь. Ты лучше возьми да уроки хорошенько выучи, чем… глаза-то свиньям вышибать. Чем выбил-то, камнем, что ли?
      Витька водил пальцем по синим клеточкам клеенки. На вопрос только неопределенно поморщился и пожал плечами.
      Дядя помолчал и спросил совсем другим тоном — мирно, несколько удивленно:
      — Так что, здесь тоже свиней держут?
      — Держут, — откликнулась мать. — А чего? Мужик-то в доме, так и держут. Зато всю зиму без горюшка — с мясом. Мужик-то есть, чего не держать?
      — Витька, — повернулся дядя к Витьке, — иди учи уроки в ту комнату, мне надо с матерью поговорить.
      Витька незаметно с облегчением вздохнул и ушел в другую комнату. Накачка кончилась.
      — Я вот о чем с тобой, — заговорил Николай негромко. И посмотрел на часы. — Помнишь, я тебе говорил про мужика-то?
      — Ну, помню.
      — Это… видал я его в пятницу, говорил с ним…
      Груша насторожилась. Заинтересовалась.
      — Ну?
      — Он придет сегодня… — Николай опять глянул на часы, — через десять минут.
      — Батюшки! — испугалась Груша. — Чего же ты молчишь-то сидишь? Надо же хоть маленько прибраться, что ли?..
      — А что у тебя?.. Нормально и так…
      Груша вскочила было, но оглянула комнату и села опять.
      — Так ты расскажи про него… Что хоть за человек-то? Ты откуда его знаешь-то?
      — Учился с ним на курсах бухгалтеров вместе…
      — Так это когда было-то!
      — Давненько. А тут встретил его: я в банк приехал, и он туда же пришел. Ну, разговорились… Ну — как, мол, живешь? То-се… Одинокий он счас — разошлись тоже, двое детей было…
      — А чего разошлись-то?
      — Пил тоже…
      — Вот те на! Так это что же мне, шило на мыло менять?
      — Да погоди ты! Пил, счас не пьет — лечился, что ли, или так бросил, не спрашивал. Но твердо знаю, что счас не пьет. Хороший мужик. Я рассказал про тебя: вот, есть, мол, сестра — одинокая тоже, парнишка в пятом классе… Приду, говорит. Посмотри, может, что и выйдет у вас. Чего же одна будешь с этих лет…
      Через приоткрытую дверь в горницу Витька слышал весь разговор. Навострил уши.
      — Страшно, Коля, — говорила мать. — С одним всадилась до ушей… Но тогда хоть молодая была — простительно, а теперь-то — это уж глупость будет несусветная. Сама себя исклянешь…
      — А не торопись, никто тебя силком не гонит, — отвечал на это Николай. — Присмотрись сперва… Да и он, думаю, тоже не кинется сломя голову. Алименты только с него здоровые дерут…
      — Да это-то… черт бы его бей, с алиментами, они все нынче с алиментами. И я-то ведь не девка. Был бы человек хороший. Не зряшный какой…
      — Да нет, он так-то ничего вроде. Вон он идет! Особо не суетись — тоже не в поле обсевок. Но и… это… не строй из себя… Нормально, как всегда…
      — Да уж как-нибудь сумею. А семья-то его где, здесь живет?
      Николай не успел ответить. В дверь снаружи постучали.
      — Ну? — кивком показал на дверь Николай — откликнись, мол.
      Груша чего-то растерялась…
      Помолчали и вместе сказали:
      — Да!
      — Войдите!
      Вошел носатый, серьезный, преуспевающий на вид человек лет этак сорока трех — сорока пяти. В добром, сталистого цвета плаще, при шляпе и при большом желтом портфеле. Маленькими глазками сразу с любопытством воткнулся в женщину… Но смотрел ровно столько, сколько позволило первое приличие.
      — Ну вот, не заблудился, — сказал он. — Здравствуйте.
      Николай поднялся ему навстречу.
      Поздоровались за руку.
      — Сестра моя… Груша — знакомьтесь, — представил Николай.
      Груша, по-молодому еще стройная, ладная, тоже поднялась, подала руку.
      — Владимир Николаевич, — назвался гость.
      — Груша.
      — Груша — это… Графена?
      — Агриппина, — сказал Николай. — Это родители наши верующие были, ну, крестили, конечно… Хорошо, я под Миколу-Угодника угодил, а то был бы тоже какой-нибудь… Евлампий. — Николай мелко, насильственно посмеялся. — У нас был в деревне один Евлампий…
      — Он потом переменил имя, — сказала Груша.
      — Да, потом, правда, променял на… забыл, кто он стал-то?
      — Владимир.
      — Тезки, значит. — Владимир Николаевич тоже искуссвенно посмеялся.
      — Садитесь, — пригласила Груша.
      — Спасибо. Я бы разделся…
      — О Господи! — спохватилась Груша. И покраснела. — Раздевайтесь, пожалуйста!
      Она была еще хороша, Груша. Особенно заметно стало это, когда она суетилась и на тугие скулки ее набежал румянец, и глаза, широко расставленные, простодушно, искренне засмеялись.
      Владимир Николаевич опять ненароком прицелился к ней мелким, острым взглядом.
      — Витька! — громко позвал дядя Коля. — Иди-ка сюда.
      Вошел Витька.
      — Познакомься с… дядей Володей, — сказал дядя Коля.
      Витька стоял и смотрел на носатого дядю Володю.
      — Ну, герой!.. — добренько сказал дядя Володя. И поискал в карманах у себя… — На-ка — пиратом будешь. — Подал простенький пистолетишко, который даже и без пистонов был, а просто — чакал.
      Витька не мог сдержать снисходительную ухмылку. Чакнул пару раз…
      — Это — для первачей только.
      Матери стало неловко, что сын у нее такой неблагодарный. Она опять покраснела.
      — Ну, Витька!.. — сказала она. И засмеялась, и опять доверчиво и ясно засмеялись ее глаза.
      — Ну, дядя Володя тебя еще не видел, не знал, что ты такой большой, — пришел на выручку дядя Коля. — В следующий раз принесет… А что тебе, пушку, что ли, надо?! Какой!
      — Садитесь, Владимир Николаевич, — пригласила мать.
      Владимир Николаевич прихватил портфель и прошел с ним к столу. Присел, портфель поставил возле ног.
      — Тепло как на улице-то; — сказал он. — Все же — сентябрь месяц, должно уже чувствоваться…
      — Ну что, Витька? — спросил дядя Коля. — Небось на улицу лыжи навострил? Ну, иди, иди, а то там дружки твои заждались.
      Витька вопросительно глянул на мать.
      — Иди, поиграй, — разрешила мать.
      Витька ушел.
      Дружков у Витьки было несколько. Но самый задушевный, самый верный и умный, кому Витька подражал во всем почти, был Юрка, девятиклассник, квартирант старика Наума Евстигнеича, что жил по той же улице, через три дома.
      У Юрки нелегкое положение. Отца у него нет, погиб на лесоповале, одна мать, а у матери, кроме Юрки, еще трое на руках — мал мала меньше. Мать живет в небольшой деревне, в сорока километрах отсюда, там вот нет десятилетки. Мать бьется из последних сил, хочет, чтоб Юрка окончил десятилетку. Юрка и сам хочет окончить школу. Больше того, он мечтает потом поступить в институт. В медицинский. Единственный, перед кем Витьке совестно, что он плохо учится, — это Юрка.
      Огромный старик Наум Евстигнеич хворал с похмелья. Лежал на печке, стонал.
      Раз в месяц — с пенсии — старик аккуратно напивался. И после этого дня по два лежал в лежку.
      — Как черти копытьями толкут! — слабо удивлялся старик на печке. — О! О! Что делают!..
      Юрка учил уроки.
      — Кончаюсь, Юрка, — возвестил старик. — Все.
      — Не надо было напиваться, — жестко сказал Юрка; старик мешал ему.
      — Молодой ишо рассуждать про это — надо, не надо. Шибко уж много вы нынче знаете!
      Юрка ниже нагнулся к книге.
      — А что же мне делать, если не выпить? — Старику охота поговорить: все, может, полегче будет. — Все ученые стали! — Старик всерьез недолюбливает Юрку за его страсть к учению. У него свои дети все выучились и разъехались по белому свету; старик остался один и винит в этом только учение. — В собаку кинь — в ученого попадешь.
      Юрка молчит. Шевелит губами.
      Вошел Витька.
      — Здорово, Витька! — сказал старик. — Хвораю.
      — Опять? — спросил Витька.
      — Вон дружок твой ругает, что выпил… Должен же я хоть раз в месяц отметиться.
      — Зачем? — спросил Юрка, откинувшись на спинку стула и подмигнув Витьке на старика. — Зачем напиваться-то?
      — Что я, не человек, что ли?
      — Хм… — Юрка качнул головой. — Рассуждения, как при крепостном праве. Это тогда считалось, что человек должен обязательно пить.
      — А ты откуда знаешь про крепостное время-то? — Старик смотрит сверху страдальчески и снисходительно. — Откуда ты знаешь-то? Тебе всего-то от горшка два вершка, а сидит, рассуждает…
      Юрка скосоротился и безнадежно махнул рукой.
      Витька подсел к нему.
      — Как дела? — спросил Юрка негромко.
      — Ничего!
      — Все знают! — разошелся старик. — Все на свете знают. А чего человек с похмелья хворает, это вы знаете, товарищи ученые?
      «Ученые» переглянулись…
      — Отравление организма, — отчеканил Юрка. — Отравление сивушным маслом.
      — Где масло? В водке?
      — Так точно, ваше благородие! — Юрка с Витькой хихикнули.
      — Доучились! — Старик доволен, что поймал зеленых на явной глупости. — А сыра там нет случаем? Хэх, елки-палки!..
      — Хочешь, я тебе формулу покажу? — вскочил Юрка. — Сейчас я тебе наглядно докажу… На! Вот она, формулка…
      — Пошел ты со своей формулой! О-ох, опять накатило… О, что делается!
      — Ну, похмелись уж тогда, чего мучиться-то?
      Старик никак не реагирует на это предложение.
      Витька заговорщически наклонился близко к другу и сказал тихо:
      — Денег жалко. На похмелку-то.
      Юрка согласно кивнул головой: знаю, мол.
      — Я тебе сала маленько принес. В сенцах оставил.
      — Дядька приехал?
      Витька кивнул.
      — Еще какой-то гусь пришел — к маме. Володя какой-то.
      — Зачем?
      Витька пожал плечами.
      — Сватать, что ли… Он прямо не говорит. Пистолет вот подарил.
      — Ну-ка? Ой, ну и пистолет!
      — Он думал, я еще маленький.
      — Витька, отец-то пишет? — спросил старик. — Где он счас?
      — Не знаю, — неохотно сказал Витька.
      — Помогает вот он вам?
      — Не знаю. Помогает.
      — Носит нынче людей по белому свету… — сказал старик. — И моих где-то черт носит. Вот оно, ученье-то!
      — Радоваться надо, что дети выучились, а он… ворчит, — заметил Юрка.
      Старик приподнялся на локте.
      — Сколько тебе лет учиться до хирурга?
      — Шестнадцать. Десять плюс шесть в медицинском институте.
      — Так, — зловеще гнул старик. — А сколько ты будешь получать?
      — Не в этом дело…
      — Нет, сколько?
      — Я не интересуюсь зарплатой.
      — А-а — завилял? Зарплатой не интересуется… Видали ухаря? Витька, дай ему там подзатыльник, хвастунишке. Зарплатой они не интересуются!.. Только старикам шиш высылают.
      — Что, у тебя денег, что ль, нету?
      — Есть. Не про вашу честь.
      — Ну и вот.
      — Я тебе про другое толкую: на кой шут жилы-то из себя тянуть столько лет? Иди вон на шофера выучись да работай. Они вон по сколь зашибают. Да ишо приворовывают: где лесишко кому подкинет, где угля — деньги. И матери бы помог. У ей ведь трое на руках… Шутка в деле! Кажилится на тебя, кажилится, а ты потом — хвост трубой и завьесся в большой город.
      — Не твое дело.
      — Знамо, не мое. Я чужой человек, плотишь мне пять рублей — живи на здоровье. Мне матерю твою жалко. Легко, думаешь, ей одной с вами?..
      — Проживем! — резко сказал Юрка. — Никому до этого… Нечего! Жили и проживем.
      — Сбили вас с толку этим ученьем — вот и мотаетесь по белому свету. Ты ишо кто? — сосунок, а уж по квартирам сшиваешься. Дома родного не знаешь.
      — Если дома нет десятилетки, что я теперь?
      — Во-от! «Десятилетки», «пятилетки»… Жили раньше без всякого ученья — ничо, Бог миловал: без хлебушка не сидели.
      — У вас только одно на уме — «раньше»!
      — А то… ирапла-анов наделали — дерьма-то.
      — А тебе больше глянется на телеге?
      — А чем плохо на телеге? На телеге-то я если поехал, то хоть знаю: худо-бедно — доеду. А ты навернесся с этого своего ираплана — костей не соберут.
      Юрка махнул рукой.
      — Витька, спорь с ним, если охота. Мне надо учить.
      — А космос? — значительно спросил Витька старика.
      — Что «космос»?
      — Космос. Куда наши космонавты летают…
      — Летают, — поправил Юрка.
      — Летают, — поправился Витька.
      — Гагарин-то?
      — Не один Гагарин. Много уже.
      — А чего они туда летают? Ну и что, что летают? Что толку-то?
      — Во дает! — воскликнул Юрка, опять откинувшись на спинку стула.
      — Понял? — сказал Витька. — А что, им лучше на печке лежать?
      — Чего вы привязались с этой печкой? — обиделся старик. — Доживите до моих годов, тогда вякайте. Только сперва доживите.
      — Я же не в обиду тебе говорю, — продолжал Витька. — Но спрашивать, зачем люди в космос летают, — это, я тебе доложу…
      — Доложи, сделай милость. Доложи старику. Я, видишь, не спрашиваю, зачем ты, паршивец, ко мне в сад лазишь — знаю потому что, а в космос — не знаю, доложи, сделай милость.
      Витька великодушно пропустил мимо ушей замечание про сад.
      — Ну, во-первых: основание космоса — это… надо. Придет время, люди совсем сядут на Луну. А еще придет время — долетят до Венеры, так? А на Венере, может, тоже люди живут…
      — На Марсе, — поправил Юрка.
      — Ну, на Марсе. Разве ж не интересно глянуть на их?
      — Они такие же, как мы?
      Витька оглянулся на Юрку… Юрка пожал плечами.
      — Этого я точно не знаю, — честно сказал Витька. — Может, маленько пострашней, потому что там атмосфера не такая — больше давит.
      — Ишо драться кинутся, — сказал старик.
      — За что?
      — Ну, скажут: зачем прилетели? — Старик явно заинтересовался Витькиным рассказом. — Незваный гость хуже татарина.
      — Не кинутся. Они тоже обрадуются.
      — Еще неизвестно, кто из нас умнее, — включился в разговор Юрка. — Может, они. Тогда мы у них будем учиться. А потом, когда техника разовьется, дальше полетим… — Юрку самого захватила такая перспектива человечества. Он встал и начал ходить по избе. — Мы же еще не знаем, сколько еще таких планет, похожих на Землю. А их, может, много! И везде живут… существа. И мы будем летать друг к другу… И получится такое… мировое человечество. Все будем одинаковые.
      — Жениться, что ли, друг на дружке будете?
      — Я говорю — в смысле образования! «Жениться»…
      — У них одно на уме — жениться, — недовольно заметил Витька.
      — Может, где-нибудь есть такие человекоподобные, что мы все у них поучимся. Вот тогда будет жизнь! Захотел ты, допустим, своих сыновей повидать прямо с печки — пожалуйста: включил видеоприемник, настроился на определенную волну — они здесь, разговаривай. Ругайся, если хочешь. А медицина будет такая, что люди будут до ста — ста двадцати лет жить…
      — Ну, это уж ты… приврал.
      — Почему?! Уже сейчас эта проблема решается. Сто двадцать лет — это нормальный срок. Мы только не располагаем данными… Но мы их возьмем у соседей по Галактике.
      — А сами-то не можете — чтоб сто двадцать?
      — Сами пока не можем. Это медленный процесс… — Юрка даже слегка кокетничает, изображает из себя какого-то учителя. — Может, мы и докатимся когда-нибудь, что будем сто двадцать лет жить, но это еще не скоро.
      — Сто двадцать лет сам не захочешь. Надоест.
      — Ты не захочешь, а другие — с радостью. Будет такое средство…
      — «Средство»… Открыли бы лучше какое-нибудь средство от похмелья. А то башка, как…
      — Не надо пить.
      — Пошел ты!..
      Замолчали. Юрка опять решительно сел за учебник.
      — У вас только одно на языке: «Будет! Будет!» — опять начал старик. — Трепачи. Ты вот — шешнадцать-то лет будешь учиться, а начнет человек помирать, что ты сделаешь?
      Юрка не намерен больше болтать. Молчит.
      — Вырежет ему чего-нибудь, — сказал Витька.
      — Да если ему срок подошел помирать, чего ты ему вырежешь?
      Витька не знал.
      — Я на такие… темные вопросы не отвечаю.
      — Нечего ответить, вот и не отвечаете. Светлые ваши головушки… только мякиной набиты.
      — Нечего? — опять вскочил Юрка. — А вот эти люди?.. — сгреб кучу книг и показал. — Вот этим людям тоже нечего отвечать?! Ты хоть одну прочитал?
      — Там читать нечего — вранье одно. У меня на квартире жил один…
      — Во дает?! — сказал Витька.
      — Ладно! — Юрка опять начал ходить по избе. — Чума раньше была?
      — Была. У нас в двадцать…
      — Где она теперь? Есть?
      — Не приведи, Господи! Может, будет…
      — В том-то и дело, что больше не будет. С ней научились бороться. Дальше! Если бы тебя раньше укусила бешеная собака, что бы с тобой было?
      — Сбесился бы.
      — И помер бы. А сейчас — сорок уколов, и все. Человек живет. Туберкулез был неизлечим? Сейчас — пожалуйста: полгода — и человек как огурчик! А кто это все придумал? Ученые. «Вранье»… Хоть бы уж помалкивали, если не знаете.
      Старика раззадорил тоже этот Юркин наскок.
      — Так. Ладно. Собака — это ладно. А змея укусит?.. Где они были, доктора-то, раньше? Не было. А бабка, бывало, пошепчет — и как рукой снимет. А ведь она институтов ваших не кончала.
      — Укус был не смертельный, вот и все. Это элементарно.
      — Иди подставь: пусть она тебя разок чикнет…
      — Пожалуйста! Я до этого укол сделаю — и пусть кусает, сколько влезет, — я только улыбнусь.
      — Хвастунишка.
      — Да вот же они, во-от! — Юрка опять показал на книги. — Люди на себе экспериментировали! А знаешь ты, что когда академик Павлов помирал, то он созвал студентов и стал им диктовать, как он помирает…
      — Как это? — очень заинтересовался старик.
      Витька тоже не слышал про это.
      — Так. «Вот, говорит, сейчас у меня холодеют ноги — пишите». Они писали. Потом руки отнялись. Он говорит: «Руки отнялись».
      — А они пишут?
      — Они пишут. Потом сердце стало останавливаться, он говорит: «Пишите». Они плакали и писали. — У Юрки у самого на глазах показались слезы. На старика рассказ тоже произвел сильное действие.
      — Ну?
      — И помер. И до последней минуты все рассказывал, потому что это надо было для науки. А вы с этими вашими бабками еще бы… триста лет в темноте жили. «Раньше было! Раньше было!» Какие-то кулацкие уклоны… Вот так было раньше? — Юра подошел и включил радио. Пела певица. Немного все послушали ее. — Где она? — спросил Юрка.
      — Кто?
      — Певица-то. Ее же нет здесь, а — поет.
      — Так это по провода-ам.
      — Это радиоволны! «По провода-ам». По проводам — это у нас здесь. А она, может, где-нибудь в Москве или в Ленинграде поет — что, туда провода протянуты?
      — Провода. Я в прошлом годе ездил к Ваньке, видел: вдоль железной дороги провода висят. На столбах. Чего ты мне говоришь-то?
      Юрка махнул рукой.
      — Тебе не втолковать! Мне надо уроки учить. Все.
      — Ну и учи.
      — А вы отрываете. — Юрка сел за стол, зажал ладонями уши и стал усердно читать.
      Долго в избе было тихо.
      — Витька, а ты на кого хочешь учиться? — спросил старик.
      Витьку этот вопрос застал врасплох.
      — Я пока выбираю, — сказал он.
      — На кого он будет учиться! — оторвался от книги Юрка. — У него по арифметике плохо. Не исправил, Витька?
      — Не…
      — Что ж ты?
      — Знаешь, на кого учись? На судью, — посоветовал старик.
      — О-о! — удивились ребятишки. — Чего это?
      — Люди будут бояться. Скажут: вон, вон — судья идет! Большое дело.
      — Тогда уж — на прокурора, — сказал Витька. — Он пострашней.
      — Прокурор — это не все понимают, что страшно. А вот судья… это судья. Это уже тюрьмой пахнет.
      Еще помолчали.
      — Он есть на карточке? — спросил вдруг старик.
      — Кто?
      — Тот ученый, помирал-то который.
      — Академик Павлов? Вот он.
      Юрка подал старику книгу и показал Павлова. Витьке тоже показал редкостного ученого.
      — Старенький уж был, — сказал Евстигнеич жалостливо.
      — Он был до старости лет бодрый и не напивался, как… некоторые. — Юрка отнял книгу. — И не валялся потом на печке, не матерился…
      — Чего вы взъелись-то на меня?! — вскричал больной старик. — Ты гляди что — житья не дают! Комиссары нашлись… Вам ба по тогдашнему делу — только комиссарами быть. Они тогда молодые были… Такие же вот… молокососы заполошные. Командовали.
      Юрка сел опять за учебники, а Витька стал листать книжку с портретами ученых.
      — Ох, мать ты моя-а!.. — закряхтел опять старик. И полез с печки. Надел валенки, взял нож и вышел в сени.
      — Куда это он? — спросил Витька.
      Юрка пожал плечами.
      — Ну, и что этот гусь? — спросил Юрка. — Наверно, отцом твоим станет?
      Витька уставился на друга, точно до него только сейчас дошел истинный смысл прихода дяди Володи в их дом.
      — Отцом? — переспросил он.
      — Ну а кем же? Не родным, конечно, но жить-то у вас будет.
      Вошел старик… Нес в руке добрый кус сала.
      — Нате поешьте… ученые. А то, пока дойдете до своих хирургов-то, — загнетесь.
      — Зачем? У меня есть — мне Витька принес…
      — Ешьте! «Витька принес»… У Витьки у самого… зад сверкает. Безотцовщина. Ешьте, это доброе сало, не базарное.
      — Нам дядя Коля привез из деревни — тоже доброе, — вступился Витька за свое сало.
      — В деревне теперь разучились солить. Не разучились, а… не хотят. Тоже все на базар норовят: как попало посолил, лишь бы вид сохранить. — Старик опять полез на печку. — Ох, язви ты в душеньку!.. Как ляжешь, так опять подступает.
      — Давай, мы сбегаем за четвертинкой? — еще раз предложил Юрка.
      Старик помолчал.
      — Не надо, — сказал. — Перемаюсь как-нибудь.
      Ребятишки достали хлеб и принялись за сало.
      — Ну и как мне его теперь, папкой, что ли, звать? — спросил Витька негромко.
      Юрка пожал плечами.
      — К нам, когда папка помер, тоже приходил один… я его дядей Сашей звал. Не мог. Я папку-то хорошо помню.
      — И я помню.
      — Ну и будешь дядей звать… Нечего их наваживать. Старый?
      — Старый, — сказал Витька, всерьез озабоченный новым «папкой».
      — А у его, что же, родных-то никого не было, что ли? — спросил старик с печки.
      — У кого? — не понял Юрка.
      — У того академика-то. Одни студенты стояли?
      — У Павлова? Были, наверно. Я точно не знаю. Завтра спрошу в школе.
      — Дети-то были, поди?
      — Наверно. Завтра узнаю.
      — Были, конечно. Никого если б не было родных-то, немного надиктуешь. Плохо человеку одному. Не приведи Господи!
     
      …Мать Витькина громко засмеялась.
      — Не знаю, — сказала она. — Я так не думаю.
      — Уверяю вас! — тоже улыбаясь, воскликнул слегка заалевший Владимир Николаевич.
      И дядя Николай тоже слегка заалел… Всем было хорошо, все слегка поразмякли.
      — А не спеть ли нам?! — догадался дядя Николай. — А? Эх, Витьки нет, он бы нам счас на баяне подобрал какую-нибудь.
      — Хорошо играет? — спросил Владимир Николаевич.
      — Мой подарок, — не удержался, похвастал дядя Нико-лай. — На день рождения ему отвалил — пускай учится.
      — Люблю музыкальных детей, — сказал Владимир Николаевич.
      — Так споем, что ли!
      — Какую? — спросила Груша.
      — Давай какую-нибудь. Ты у нас песельница.
      — Ну, прямо!.. Нашел песельницу.
      И вдруг Владимир Николаевич, прикрыв маленькие петушиные глаза, зачастил не шутя, козлом:
      Хотел-то он всерьез, но так это вышло смешно и нелепо, что Николай и Груша засмеялись. Тогда засмеялся и Владимир Николаич — будто он хотел пошутить.
      — Давай, Груша! — попросил опять Николай. — Помнишь, про колечко как-то… Про любовь, про колечко. Ты часто пела…
      Груша, справившись со смущением, вскинула голову, как-то простецки-смело глянула на «суженого», усмешливо улыбнулась и негромко, красиво запела:
      Брат Николай неожиданно хорошо, в лад поддержал:
      Они, видно, певали раньше — славно у них вышло.
      повела дальше Груша, -
      Владимир Николаич заблеял было:
      Но — смолк. Не умел он. Стал слушать.
      Брат с сестрой пели:
      Тут вошел Витька.
      Песня погибла. Мать что-то опять смутилась, вскочила из-за стола, улыбаясь, и какой-то извиняющийся тон появился.
      — Сынок пришел! Поесть хочешь?
      — Нет, — сказал Витька. — Я у Юрки поел…
      — Господи!.. «У Юрки». Он и так едва концы с концами сводит, а он объедает ходит…
      — Нам дед Ефим сала дал.
      — Витьк, ну-ка сыграй нам! — сказал дядя Коля. — А?
      — Я уроки не выучил, — сказал Витька. И посмотрел на дядю Володю не очень любезно.
      — Ну, сыграл бы… — попросила и мать.
      — Хо!.. Говорю же: уроки не выучил…
      — Что ж ты до сих пор не выучил? — обиделся дядя Коля. — Ох, Витька, Витька… Ну, иди учи.
      Матери неловко стало за столь открытую нелюбезность сына.
      — Ну, иди, иди — учи, — тоже сказала она.
      Витька ушел в горницу.
      Дядя Володя поднялся…
      — Ну, пора и честь знать, как говорят.
      — Да посиди еще! — воскликнул Николай. — Чего ты? Еще успеешь. Куда торопиться-то?
      — Посидите, — сказала и Груша.
      — Да нет, пойду… А то темно станет. Включу счас телеви-зор, постановку какую-нибудь посмотрю.
      Витька у себя в горнице похоже передразнил дядю Во-лодю.
      — Да нет, пойду… А то темно станет, хулиганов полно на улицах… Гусь-Хрустальный.
      — Ну, приходите… Не забывайте, — слышалось из большой комнаты. Мать говорила.
      — Ладно, ладно — приду, — опять изобразил Витька ненавистного ему гостя. — В воскресенье приду. Может, в субботу… Явлюсь, так сказать.
     
      И стал дядя Володя являться. По субботам и воскресеньям.
      Раз явился:
      — Здравствуйте. Немного все же похолодало. Чувствуется. Лист уже пожелтел.
      Два явился:
      — Здравствуйте. Сегодня потеплей. Но все равно скоро — конец. Лист только до первого ветра: слетит.
      Три явился:
      — Слетел. Голенькие стоят. Пора…
      Один раз мать с Витькой откровенно поговорили.
      — Уроки выучил?
      — Выучил.
      — Ну-ка, сядь — поговорим. Как тебе дядя Володя-то?
      Витька хотел увильнуть от ответа. Пожал плечами, как он делал, когда не хотел говорить прямо.
      — Что? — спросила мать.
      — Ничего…
      — Не глянется?
      Витька опять пожал плечами.
      Мать кивнула головой, подумала… И вдруг засмеялась милым своим, ясным смехом.
      — Ох, и но-ос!.. На семерых рос, одному достался. А, Витька?.. Вот так нос!
      Витька моментально осмелел, затараторил:
      — Да он этим своим носом всю мебель нам посшибает! Это же не нос, а форштевень!
      — Руль, — коротко определила мать. — Но… Витька… дружок: нам не до жиру — быть бы живу. Так, сына. Дело наше… неважнецкое.
      — Да что, с голоду, что ль, помираем?
      Мать засмеялась.
      — Да нет, что же?.. Нет. Немолодая уж я, сынок, — выбирать-то. Вот штука-то. Время мое ушло. Ушло времечко… — Мать вздохнула. — Десять бы годков назад — этот бы дядя Володя… — И не стала досказывать. А стала говорить совсем другое — может, себя убеждала:
      — Да он неплохой — так-то… Вон какой рассудительный. Не пьет.
      — Не пьет, а по бутылочке всегда приносит.
      — Да это ж… что ж? Разве это пьет? Так-то пьет — это не страшно.
      — С бутылочки все и начинается, — стал тоже рассуждать Витька.
      Мать опять засмеялась.
      — Нет, у него тоже уж теперь — не начинается. Сам не молодой. Нет, так-то… зачем же зря человека хаять? Не надо. Не витязь, конечно, но…
      — Какой уж там витязь — гусь!
      — Не надо так! — строго велела мать. — Разговорился! Малой еще — так разговаривать. Ишь ты… Подрасти сперва, потом уж рассуждай. А то… больно языкастые нынче стали.
      И опять пришел дядя Володя.
      Витька увидел его раньше, в окно.
      — Идет! — крикнул он.
      — Кто?
      — Ну, кто?.. Хрустальный!
      — Витька! — сердито сказала мать. — Ну-ка, отойди оттуда, не торчи.
      Витька отошел от окна.
      — Играть, что ли?
      — Играй, какую-нибудь… поновей.
      — Какую? Может, марш?
      — Да зачем же марш-то? Генерал, что ли, идет? Вот, какую-то недавно учил…
      — «Венок Дуная»? Мы его еще не одолели. Давай «Смешное сердце»?
      — Играй. Она грустная?
      — Помоги-ка снять… Не так чтобы очень грустная, но за душу возьмет. Ручаюсь.
      Мать сняла со шкафа тяжелый баян, поставила Витьке на колени.
      — Там есть, например, такие слова: «Смешное сердце, не верь слепой надежде: любовь уходит…» Куда уж грустней — зареветь можно.
      — Да уж…
      Витька заиграл «Смешное сердце».
      Вошел дядя Володя, аккуратненько отряхнул шляпу у порога и тогда только сказал:
      — Здравствуйте.
      — Здравствуйте, Владимир Николаич, — приветливо откликнулась мать.
      Витька перестал было играть, чтоб поздороваться, но увидел, что дядя Володя не смотрит на него, отвернулся и продолжал играть.
      — Дождик, Владимир Николаич?
      — Сеет. Пора уж ему и сеять.
      Дядя Володя говорил как-то очень аккуратно, состоятельно, точно кубики складывал. Положит кубик, посмотрит — переставит. За время, пока он сюда ходил, он осмелел, вошел во вкус единоличного говорения — когда слушают.
      — Пора… Сегодня у нас… что? Двадцать седьмое? Через три дня — октябрь месяц. Пойдет четвертый квартал.
      — Лист облетел? — спросил Витька.
      — Весь. Отдельные листочки еще трепыхаются, но… скоро и эти слетят.
      Дядя Володя прошел к столу, вынул из портфеля бутылку шампанского. Поставил на стол.
      — Все играешь, Витя?
      — Играет! — встряла мать. — Приходит из школы и начинает — надоело уж… В ушах звенит.
      Это была несусветная ложь; Витька даже приостановился играть, изумленно глянул на мать… и продолжал играть. Вообще Витьку удивляло, что мать, обычно такая живая, острая на язык, с дядей Володей во всем тихо соглашалась.
      — Хорошее дело, — похвалил дядя Володя. — В жизни пригодится. Вот пойдешь в армию: все будут строевой шаг отрабатывать, а ты — в Красном уголке на баяне тренироваться.
      — На баяне не тренируются, — сказал Витька. — Тренируются на турнике.
      — А на баяне что же делают?
      — Репетируют.
      Дядя Володя снисходительно посмеялся… Посмотрел на мать, показал глазами на Витьку.
      — Все знают.
      — Ну, они нынче…
      Витька тоже посмотрел на дядю Володю… И ничего не сказал. Продолжал играть «Смешное сердце».
      — Садитесь, Владимир Николаич. Садитесь.
      — Если талант есть — большое дело, — продолжал дядя Володя, сев за стол. — С талантом люди крепко живут.
      — Наоборот, — опять не выдержал Витька. — Юрка говорит: талантливым всегда первым попадает.
      — Витя!..
      — Какой Юрка?
      — Да мальчик тут один… по соседству, — пояснила мать. — Давайте, Владимир Николаич…
      — С плохими товарищами не знайся, — сказал дядя Володя.
      — Да он хороший мальчик… учится хорошо. На квартире здесь живет. Витя, ты если сел играть, играй.
      — Играю.
      — Попадает, Виктор, не талантам, попадает… неслухам, грубиянам — этим попадает, верно. А талант… — это талант. Ну, и учиться, конечно, надо — само собой.
      — Вот учиться-то… — Мать строго посмотрела на Витьку. — Лень-матушка!.. Вперед нас, видно, родилась.
      Витька поддал на баяне.
      — Витька, смори маленько. В ушах, правда, звенит.
      — Плохо с учебой, Виктор?
      — Чего только не делаю: сама иной раз сяду с ним: «Учи! Тебе ведь надо-то, не мне». Ну!.. В одно ухо влетело, в другое вылетело. Был бы отец-то… Нас-то много они слушают!
      — Отец-то пишет, Виктор?
      — А чего ему писать? — отвечала мать. — Алименты свои плотит и довольный. А тут рости как знаешь.
      — Алименты — это удовольствие ниже среднего, — заметил дядя Володя. — Двадцать пять?
      — Двадцать пять.
      — Стараться надо, Виктор. Маме одной трудно.
      — Понимали бы они…
      — Ты пришел из школы, сразу раз — за уроки. Уроки приготовил — поиграл на баяне. На баяне поиграл — пошел погулял.
      Мать вздохнула.
      Витька играл «Смешное сердце».
      Дядя Володя открыл бутылочку шампанского.
      — Как она у нас — пук! — засмеялся он, довольный.
      — Надо наклонять, — встрял Витька, — тогда и «пук» не будет.
      — Шампанское должно пу… стрелять, — авторитетно сказал дядя Володя. — Прошу вас, Агриппина Игнатьевна. — И дядя Володя опрокинул шампанское в большой рот.
      — Х-у-у, — сказал он и поморгал маленькими глазами, — в нос дает.
      Витька захохотал.
      Мать с укоризной поглядела на него.
      — Держите, Агриппина Игнатьевна.
      Мать тоже выпила… И долго улыбалась и вздрагивала.
      — Стремиться надо, Витя, — продолжал дядя Володя, наливая еще два фужера.
      — Уж и то говорю ему: «Стремись, Витька…»
      — Говорить мало. Что говорить!
      — Как же воспитывать-то?
      Дядя Володя кивнул головой, приглашая Грушу опрокинуть фужерчик.
      — Ху-у-у, — опять сказал он. — Все: пропустили по поводу воскресенья, и будет. — Дядя Володя закурил. — Я ведь злоупотреблял, крепко злоупотреблял…
      — Вы уже рассказывали. Счастливый человек — сократились… Взяли себя в руки.
      — Бывало, утром на работу идти, а от тебя, как от циклона, — на версту разит. Зайдешь, бывало, в парикмахерскую — не бриться, ничего — откроешь рот, он побрызгает, тогда уж идешь. Хочешь на счетах три положить — кладешь пять.
      — Гляди-ка!
      — Да. В голове — дымовая завеса, — обстоятельно рассказывал дядя Володя, полагая, что это и занимательно, и поучительно. — А у меня еще стол напротив окна стоял, в одиннадцать часов солнце начинает в лицо бить — пот градом!.. И мысли же комичные возникают: в ведомости, допустим, написано: «Такому-то на руки семьдесят пять рублей». А ты думаешь: «Это ж сколько поллитр выйдет?!» Хе-хе… И ведь начинаешь делить, вот что самое любопытное. Делить начинаешь невольно!
      — До чего можно дойти! — сочувственно заметила мать. — Ай-яй!
      — Гораздо дальше идут. У меня приятель был — тот все по ночам шанец искал…
      — Что это?
      — Шанс. Он его называл — шанец. Один раз искал-искал, и показалось же ему, что кто-то позвал с улицы, шагнул с балкона — и все, не вернулся.
      — Разбился?
      — Ну, с девятого этажа… Он же не голубь мира. Когда летел, успел, правда, крикнуть: «Эй, вы что?!»
      — Сердешный, — вздохнула мать.
      Дядя Володя посмотрел на Витьку
      — Отдохни, Виктор. Давай в шахматы сыграем. Заполним вакум, как у нас главный говорит. Тоже бросил пить и не знает, куда деваться. Не знаю, говорит, чем вакум заполнить. Давай — заполним.
      Витька посмотрел на мать.
      Мать улыбнулась.
      — Ну отдохни, сынок.
      Витька с великим удовольствием вылез из-под баяна… Мать опять взгромоздила баян на шкаф, накрыла салфеткой.
      Дядя Володя расставлял на доске фигуры.
      — В шахматы тоже учись, Виктор. Попадешь в какую-нибудь компанию: кто за бутылку, кто разные фигли-мигли с женским полом, а ты — раз — за шахматы: «Желаете?» К тебе сразу другое отношение. У тебя по литературе как?
      — Трояк.
      — Плохо. Литературу надо назубок знать. Вот я хожу пешкой и говорю: «Е-два, Е-четыре, как сказал гроссмейстер». А ты не знаешь, где это написано. А надо бы знать. Двигай.
      Витька походил пешкой.
      — А зачем говорить-то: «Е-два, Е-четыре…»? — спросила мать, наблюдая за игрой.
      — А — шутят, — пояснил дядя Володя. — Шутят так. А люди уже понимают: «Этого голой рукой не возьмешь». У нас в типографии все шутят. Ходи, Виктор.
      Витька походил фигурой.
      — А вот пили-то, — поинтересовалась мать, — жена-то как же?
      — Жена-то? — Дядя Володя задумался над доской: Витька сделал неожиданно каверзный ход. — Реагировала-то?
      — Да, реагировала-то?
      — Отрицательно. Из-за этого и разошлись, можно сказать. Не только из-за этого, но большинство из-за этого. Вот так, Витька! — Дядя Володя вышел из трудного положения и был доволен. — Из-за этого и горшок об горшок у нас получился.
      — Как это? — не понял Витька.
      — Горшок об горшок-то? — Дядя Володя снисходительно посмеялся. — Горшок об горшок — и кто дальше.
      Мать тоже засмеялась.
      — Еще рюмаху, Владимир Николаич?
      — Нет, — твердо сказал дядя Володя. — Зачем? Мне и так хорошо. Выпил для настроения, и будет. Раньше не отказался бы. Я ведь злоупотреблял…
      — Вы говорили уже. Не думаете сходиться-то? — вдруг спросила мать.
      — С кем, с ней? Нет, — твердо сказал дядя Володя. — Дело принципа: она мне параллельно с выпивкой таких… вещей наговорила… Я, по ее мнению, оказываюсь — «тоскливый дятел».
      Мать и Витька засмеялись. Но мать тотчас спохватилась.
      — Что же это она так? — сказала она якобы с осуждением той, которая так образно выразилась.
      — Сильно умная! — в сердцах сказал дядя Володя. — Пускай теперь…
      Пока дядя Володя волновался, Витька опять сделал удачный ход.
      — Ну, Виктор!.. — изумился дядя Володя.
      Мать незаметно дернула Витьку за штанину — уступи, мол. Витька протестующе дрыгнул ногой — он вошел в азарт.
      — Так, Витенька… — Дядя Володя думал, сморщившись. — Ты так? А мы — вот так!
      Теперь Витька задумался.
      — Детей-то проведуете? — расспрашивала мать.
      — Проведую. — Дядя Володя закурил. — Дети есть дети. Я детей люблю.
      — Жалеет сейчас небось?
      — Жена-то? Тайно, конечно, жалеет. У меня сейчас без вычетов на руки выходит сто двадцать. И все целенькие. Площадь — тридцать восемь метров, обстановка… Сервант недавно купил за девяносто шесть рублей — любо глядеть. Домой придешь — сердце радуется. Включишь телевизор, постановку какую-нибудь посмотришь. Хочу еще софу купить.
      — Ходите, — сказал Витька.
      Дядя Володя долго смотрел на фигуры, нахмурился, потрогал в задумчивости свой большой, слегка подкрашенный нос.
      — Так, Витька… Ты так? А мы — так! Шахович. Софы есть чешские… Раздвижные — превосходные. Отпускные получу, обязательно возьму. И шкуру медвежью закажу…
      — Сколько же шкура станет?
      — Шкура? Рублей двадцать пять. У меня племянник часто в командировку в Сибирь ездит, закажу ему, он привезет.
      — А волчья хуже? — спросил Витька.
      — Волчья вообще не идет для этого дела. Из волчьих дохи шьют. Мат, Витя.
      Дождик перестал, за окном прояснилось. Воздух стал чистый и синий. Только далеко на горизонте громоздились темные тучи. Кое-где в домах зажглись огни.
      Все трое некоторое время смотрели в окно, слушали глухие звуки улицы. Просторно и грустно было за окном.
      — Скоро зима, — вздохнула мать.
      — Это уж — как положено. У вас батареи не за… Хотя у вас же печное! Нет, у меня паровое. С пятнадцатого затопят. Ну, пошел. Пойду включу телевизор, постановку какую-нибудь посмотрю.
      Дядя Володя надел у порога плащ, шляпу, взял портфель…
      — Ну, до свиданья.
      — До свиданья.
      — Виктор, а кубинский марш не умеешь?
      — Нет, — сказал Витька.
      — Научись, сильная вещь. На вечера будут приглашать. Ну, до свиданья.
      — До свиданья.
      Дядя Володя вышел.
      Через две минуты он шел под окнами по тротуару, осторожно обшагивая отставшие доски, — серьезный, сутуловатый, положительный.
      Мать и Витька проводили его взглядами… И долго молчали.
      — Так это что же, — не скрывая изумления, заговорила мать, — он так и будет ходить теперь? Чего же ходить-то?
      — Тоже ж… один кукует, — сказал Витька. — Вот и ходит. Гнать его в три шеи!
      — А?
      — Так и будет ходить. А чего ему?
      Мать все никак не могла понять:
      — Нет, так чего же тогда ходить? Нечего и ходить тогда.
      Витька о чем-то вдруг задумался.
     
      Дня через два они с Юркой решали одну хитроумную задачу. Волновались, спорили.
      Тут же, в избе, у порожка, старик Наум налаживал улей.
      — Если тут вот подпилить, он здесь наступит — она только вон где сработает. Она же не достанет его. — Так рассуждал умный Юрка.
      — Пошто не достанет?
      — А рычаг-то вот где! Вот — нога наступила, а вот — рычаг, а вот аж где голова.
      — Ну, а как?
      — Надо рычаг ближе… И под тротуаром маленько подрыть…
      — Кого эт там пилить-то собираетесь? — спросил старик.
      — Кто собирается? — поспешно сказал Витька. — Никто не собирается.
      — Пакостить чего-нибудь надумали?
      — Одно на уме! — воскликнул Витька.
      — Это у вас одно на уме: где бы напакостить.
      — Дед, — вступил Юрка, — надо сперва доказать, потом уж говорить. Чего же зря-то говорить?
      — Да ну его, — прошептал Витька. — Я понял: надо доску короче выбрать. Эти, другие, все маленько с виду подпортить, а эту нарочно сверху подновить — чтоб он на нее и наступил. Понял? Он наступит… Понял?
      — А вдруг другой кто-нибудь пойдет и наступит?
      Витька об этом не подумал.
      — А знаешь как? Как ему выходить, я выскочу и незаметно чурбак вытащу. А до этого чурбачок будет подпирать, чтоб никто не провалился. У нас там ходят-то — в день три человека. Я это все там сделаю.
      И опять было воскресенье. Опять приходил дядя Володя. Приносил бутылку шампанского… Опять играли с Витькой в шахматы, опять говорили с матерью о сервантах, коврах и… алкоголиках. Долго, нудно…
      А теперь дядя Володя стоял у порога и обстоятельно, нудно прощался.
      — Ну, до свиданья.
      — До свиданья, до свиданья, — говорила мать.
      — Виктор, сейчас в моду входит летка-енка. Не умеешь?
      — Не умею.
      — Красивый танец.
      — Все равно не умею.
      — А вы, Агриппина Игнатьевна?.. Не умеете?
      — Не умею.
      — Вообще-то… это… я бы на вашем месте научился. Попробуйте.
      — Кто, я, что ли? — удивилась мать.
      — Да.
      — Танцевать?.. Или на баяне?
      — Нет, танцевать. Есть одно обстоятельство… Ну, ладно, потом. До свиданья.
      — До свиданья.
      — У меня тут родственники… У нас один диссертацию защищает… Ну, ладно, потом. До свиданья.
      — До свиданья.
      Дядя Володя вышел.
      Мать не знала, сердиться ей или смеяться.
      — Так и не отелился. Мычал, мычал — и никак. Вот же смешной человек!
      — Сейчас он у нас… захохочет, — тихонько сказал Витька, глядя в окно.
      В окне показался дядя Володя — серьезный, даже несколько важный…
      Вдруг дядя Володя делает руками — так, и его по шляпе хлопает доска…
     
      — Хватить миндальничать! — сказал дядя Коля. Они разговаривали с матерью в большой комнате. А в маленькой горенке сидел грустный Витька и катал по столу бильярдный шар. — Дальше еще хуже будет. Испортим парня… Завтра поедет ко мне и поживет пока. До зимних каникул хотя бы. Не реви, не хуже делаю, не хуже. Наоборот, мои ребятишки ему там по школе помогут.
      Мать Витькина плакала, вытирала слезы концом платка.
      — Жалко, Коля… Сердце запеклось, ничего тебе и сказать-то путем не могу… Жалко…
      — Да что, насовсем, что ли! — убеждал брат. — Да было бы хоть далеко!.. Двадцать верст — эка! Ну, приедешь когда, попроведуешь… До Нового года-то пускай поживет. Не даст он вам тут дело наладить, не даст. А наладить надо. И зря ты про мужика так думаешь, зря. Хороший мужик…
      — Да больно уж он какой-то…
      — Какой? А тебе что, красавца кудрявого…
      — Да не красавца! У него же разговоров больше нету: пить бросил да мебель покупает.
      — Ну и что, хорошее дело.
      — Да что же — все об одном да об одном.
      — Ну, рад, что бросил, вот и говорит про это. Потом, не знаю, конечно, но ему тоже, наверно, охота с лучшей стороны себя показать. Вот — мебель покупает. Бабам же нынче что — лишь бы не пил да деньги зря не мотал. Вот он и жмет на это. Его тоже понять надо. Мой тебе совет: не торопись с выводами. Подожди. А Витьку я заберу. И не переживай: хуже не будет. Будет только лучше.
      — У тебя у самого там тесно… 
      — Ничего.
      — Да Нюра бы не осердилась. Скажет — во-от, еще племянника привез. Своих мало!
      — Ну и дура будет, если так скажет. Да и не скажет сроду — поймет. Давай, нечего думать. Испортим парня. А так — мы его счас оторвем от всяких его дружков да от улицы, он волей-неволей за книжки сядет. Пусть поживет в деревне, пусть… Давай, собирай его — прямо счас и поедем. Чего тянуть-то? Да и мне надо сегодня же вернуться… Давай. Где он?
      — Там.
      Дядя Коля заглянул в комнату.
      — Да где?
      — Нету?! — испугалась мать. — Мать пресвятая Богородица!.. Здесь был!
      Дядя Коля подошел к окну, тронул створки — они распахнулись.
      — Не пужайся — здесь он где-нибудь. В окно вылез.
      Мать кинулась сразу к Юрке.
      Витька был там. Юрка и Витька сидели на лавочке, дед лежал на печке, но не хворал, а так — погреться залез. Молчали.
      Быстро вошла встревоженная мать.
      — Витька… Здравствуйте! Ох, Витька… — Мать успокоилась, но еще не могла отойти от быстрой ходьбы. — Что же ты ушел, сынок? Там дядя Коля ждет…
      Витька, Юрка и старик молчали.
      — Пойдем домой. — Матери стало неловко, потому что она почувствовала в их молчании суд себе.
      — Что, Витька… в ссылку ссылают? — сказал старик.
      — В какую ссылку?! — вспыхнула мать. — Что ты, дедушка, говоришь-то!
      — Да я шутейно, — успокоил старик. — Так я… болтанул. В гости он поедет. Хорошее дело.
      — Пойдем, Витя, — опять сказала мать.
      Витька сидел. Молчал.
      — Я не в осуждение говорю, — продолжал старик. — Кого осуждать? Такая теперь жизнь. Но вот раньше понимали: до семнадцати годов нельзя парня из дома трогать. У нас тада вся деревня на отхожий промысел ходила… И вот, кто поумней был — отцы-то, те до семнадцати лет сына в город не отпускали. Как ушел раньше, так все: отстал человек от дома. Потому что — не укрепился, не окреп дома, не пустил корешки. А как раньше время оторвался, так все: начинает его крутить по земле, как лист сухой. Он уж и от дома отстал, и от крестьянства… А потому до семнадцати, что надо полюбить первый раз там, где родился и возрос. Как полюбил на месте — дома, так тебе это и будет — родина. До самой твоей смерти. Тосковать по ей будешь…
      — Чего ты, дедушка, мелешь лежишь! — осердилась мать. — «Полюбил», «не полюбил»… Чего попало! Пойдем, Витька.
      Витька встал… Подал Юрке руку.
      — Пока.
      — До свиданья. Пиши.
      — Ладно. Ты тоже пиши. До свиданья, деда.
      — До свиданья, Витька. Не забывай нас.
      — Господи, прямо как на войну провожают… — не могла скрыть удивления мать. — Или, правда, — на заработки куда. Он едет-то — двадцать верст отсюда! К дяде родному.
      — Это хорошо, — опять сказал старик. — Чего же?
      Потом, когда шли по улице, мать сказала:
      — Тебе там хорошо будет, Вить.
      Витька молчал.
      — Неохота?
      Витька молчал.
      Мать тоже замолчала.
      Зато дома мать выпряглась.
      — Никуда он не поедет, — заявила она брату с порога. — Не пущу. Вот.
      Дядя засмеялся.
      — Ну, конечно, не надо: а то он там… потеряется. Заблудится. Волки его съедят… Витька, а ты-то чего? Тоже, как баба, елки зеленые! Чего ты? Мужик ты или не мужик?..
      Ехали в деревню к дяде в легком коробке, сытая сильная лошадь бежала податливо. Коробок мягко качался на рессорах.
      — Витька, почему ты не учишься, как все люди, — хорошо?
      — Все, что ли, хорошо учатся! У нас в классе семь двоечников.
      — А тебя разве самолюбие не заедает, что ты попал в эту семерку?
      Витька промолчал на это.
      — И все семь — мальчишки? Или и девчонки есть?
      — Одна. Мы ее жучим, чтоб она исправлялась. Она бестолковая.
      Дядя захохотал.
      — Дак а себя-то… ха-ха-ха!.. Себя-то чего не жучите? О какие!.. А вы-то чем умнее — такие же двоечники, как она. А? Витьк?
      — Она к нам не касается. Она же работать не пойдет.
      — Во-он вы куда-а!.. — понял дядя. — Вот оно что. Та-ак. Ну и кем, например, ты хочешь работать? Когда подрастешь мало-мало.
      — Шофером.
      Дядя даже сплюнул в огорчении.
      — Дурак! Вот дурак-то! Это вас кто-нибудь подговаривает там? Или вы сами придумали — с работой-то?
      — Сами.
      — Вот долдоны-то! А учителя знают про ваш уговор?
      — Нет. По восемь классов мы как-нибудь кончим…
      — Тьфу! — расстроился дядя. — Хоть поворачивай и выдавай всю эту… шайку. Ты думаешь, шофером — хитрое дело? Это ведь кому уж деваться некуда, тот в шофера-то идет. Голова садовая! Ну, ничего, ничего! Я возьмусь за тебя. Шофером!.. Да это уж кого приперло: грамотешки нет — ну, в шофера. А так-то его бы черт туда затолкал, в шофера-то. А тебе… Ну, ничего, я тебя направлю на путь истинный. Ты у меня пятерочник будешь — на удивление всем.
     
      А ехали лесом, воздух в лесу был зеленый. Тишина пугала. Витьке было интересно… И грустно.
      запел вдруг дядя негромко, задумчиво, -
      И замолчал. И задумался.
      — Эх, Витька-а, — сказал дядя невесело, — махнулся б я с тобой годами. Эх, и махнулся бы — не глядя! Я б — не то что учиться, я бы черту рога свернул. Знаю теперь, как их свернуть можно, только… Но нам, Витька, война дорогу пере-ехала. Война, будь она проклята. Не война, так я б теперь высоко-о летал. Да-а… А ты учиться не хочешь. Глупыш ты такой.
      — Мама же вон не воевала, а тоже не выучилась.
      — Мама не воевала, зато с голоду пухла здесь… Мама лет с пятнадцати работать пошла. Чего ты на маму киваешь? Счас не то время. Счас ты бо-ольшого дурака сваляешь, если не выучишься. Большого, Витька. Попомни мое слово.
      …Приехали в деревню затемно.
      Распрягли во дворе лошадь, дали ей овса.
      — Ну, пойдем знакомиться… Не робей, там все свои.
      В большой прихожей избы сидела за столом одна только круглолицая, ясноглазая, чем-то отдаленно напоминающая Витькину мать девушка, учила уроки.
      — Знакомьтесь, брат с сестрой, — сказал дядя Коля.
      — Это Витя? — радостно спросила девушка.
      — Витя. Собственной персоной. — Дядя разделся, взял у Витьки чемодан. — Раздевайся, Витька, будь как дома. Где все-то? Мать…
      — Телевизор у Баевых смотрят.
      — А наш чего же?
      — Опять сломался. Раздевайся, Витя! Давай, я тебе помогу. Ну?.. Меня Ольгой зовут… — Ольга помогла Витьке снять пальтишко. Была она рослая, красивая и очень какая-то простая и приветливая. Витьке она очень понравилась.
      — Надо же: такие глаза, и парню достались! — засмеялась Ольга.
      Глаза у Витьки, правда, девичьи: большие, синие. Витька смутился. Нахмурился.
      — Ты сперва не глаза разглядывай, — строго сказал отец, — а давай-ка накорми нас. Потом уж глаза разглядывай. А потом сделаешь мне его отличником. Срок — три месяца.
     
      В городке дела хоть медленно, но подвигались к завершению.
      В одно воскресенье Владимир Николаич пригласил Грушу к себе домой.
      Шли принаряженные по улицам городка.
      — Меня тут… некоторые знают… — предупредил Владимир Николаич, — могут окликнуть или позвать… куда-нибудь.
      — Куда позвать?
      — В пивную. Не надо обращать внимания. Ноль внимания. Я их больше никого не знаю, оглоедов. Чужбинников. Я сейчас опять на почете стал… Меня в приказах отмечают. Они злятся. Им же ведь все равно: уровень, не уровень — лезут!..
      — А самого-то не тянет больше к ним?
      — К ним?! Я их презираю всех до одного!
      — Хорошо, — искренне похвалила Груша. — Это очень хорошо! Теперь жить да радоваться.
      — Я и так пропустил сколько времени! Я бы уж теперь главным был.
      — А теперь-то еще опасаются пока главным-то ставить?
      — Я думаю, что уже не опасаются. Но дело в том, что у нас главным работает старичок… Он уже на пенсии вообще-то, но еще работает, козел. Ну, вроде того, что — неудобно его трогать. Но думаю, что внутреннее решение они уже приняли: как только этот козел уйдет, я занимаю его кабинет.
      Пошли через городской парк.
      Там на одной из площадок соревновались городошники. И стояло много зрителей — смотрели.
      Владимир Николаич и Груша остановились тоже, посмотрели…
      — Делать нечего, — негромко сказал Владимир Николаич, трогаясь опять в путь.
      — А у вас, Владимир Николаич, я как-то все не спрошу, родные-то здесь не живут?
      — Здесь! — почему-то воскликнул Владимир Николаич. — Тут вот в чем дело: они все на известном уровне, а я — отстал, когда принялся злоупотреблять-то. Ну, и… наметилось такое охлаждение. — Владимир Николаич говорил об этом, не сожалея, не огорчаясь, а как бы даже злясь на этих, которые «на известном уровне». — Но они об этом еще крупно пожалеют. Я им не… это… не мальчик, понимаешь, которого можно сперва не допускать к себе, потом, видите ли, допустить. У меня ведь так: я молчу, молчу, потом ка-ак покажу зубы!.. Меня же вот в районе-то — все же боятся. Как выезжаю куда с ревизией… А дело в том, что меня иногда как сильного бухгалтера просят из других учреждений съездить обревизовать на местах. Как приезжаю, так сразу говорят: «Дятел прилетел!» Страх и уважение нагоняю. Меня же ничем не купишь. Сколько уж раз пытались: то барана подсунут, то намекнут: мол, шифоньер по заказу сделаем или книжный шкаф… Фигу! А один раз поехал в промартель, тут вот, километров за сорок, ну, сижу в конторе. Приходят: «Владимир Николаич, мы тут валенки хорошие катаем… Может, скатать?» Что ж, давайте, говорю. Я заплачу по прейскуранту, все честь по чести. Это не возбраняется. Ладно. Через два дня приносят валенки. Так они что сделали: чтоб угодить мне, взяли да голенища-то несколько раз — вот так вот — изогнули, изогнули… Раза в три слой получился.
      — Как бурки?
      — Как бурки, только это не бурки, а нормальные валенки, но с голенищами такая вот история. Ладно. Я помалкиваю насчет голенищ. Сколько, спрашиваю, стоит? Да ничего, мол, не надо. Кэ-эк я дал счетами по столу, как заорал: цена?! Полная стоимость по прейскуранту! И — развернуть голенища, как у всех трудящихся!.. Я вам покажу тут!..
      Прохожие, некоторые, стали оглядываться на них — Владимир Николаич всерьез кричал.
      — Потише, Владимир Николаич, — попросила Груша. — А то оглядываются.
      — Да, да, — спохватился Владимир Николаич. — Это не очень интеллигентно. Горячность чертова…
      И вот пришли они домой к Владимиру Николаичу.
      Этакая уютненькая квартирка в пятиэтажном кирпичном ковчеге… Вся напрочь уставленная и увешанная предметами.
      — Ну-те-с… вот здесь мы и обитаем! — оживленно сказал хозяин.
      И стал вежливо, но несколько поспешно предлагать Груше: снять плащик шуршащий, болонью, сесть в креслице, полистать журнал с картинками — с журнального столика на гнутых ножках… Вообще дома он сделался суетливым и чего-то все подхихикивал и смущался. И очень много говорил.
      — Раздевайтесь. Вот так, собственно, и живем. Как находите? Садитесь. Я знаю, вы сейчас скажете: не чувствуется в доме женской руки, женского глаза. Что я на это скажу? Я скажу: я знаю! Не хотите? — журналишка… Есть любопытные картинки. Как находите квартирку?
      — Хорошо, хорошо, Владимир Николаевич, — успела сказать Груша.
      — Нет, до хорошего тут еще… Нет, это еще не называется хорошо. — Владимир Николаевич налаживал стол: появилась неизменная бутылка шампанского, лимоны в хрустальной вазочке, конфеты — тоже в хрустальной вазочке. — Хорошо здесь будет… при известных, так сказать, обстоятельствах.
      — Холодильник-то как? В очереди стояли?
      — В очереди. Мы вместе в очереди-то стояла, а когда разошлись, я сходил да очередь-то переписал на новый адрес — на себя. Она даже не знает — ждет, наверно. — Владимир Николаич посмеялся. — Ругает, наверно, советскую власть… Прошу! Сейчас мы еще музыку врубим… — Владимир Николаич потрусил в другую комнату и уже оттуда сообщил: «Мост Ватерлоо»!
      И из той комнаты полилась грустная, человечнейшая мелодия.
      Владимир Николаевич вышел довольный.
      — Как находите? — спросил.
      — Хорошо, — сказала Груша. — Грустная музыка.
      — Грустная, — согласился Владимир Николаич. — Иной раз включишь один, плакать охота…
      Груша глянула на него… И что-то в лице ее дрогнуло — не то жалость, не то уважение за слезы, а может, — кто знает? — может, это любовь озарила на миг лицо женщины.
      — Прошу! — опять сказал Владимир Николаич.
      Груша села за стол.
      — Нет, жить можно! — воскликнул Владимир Николаич. И покраснел. Волновался, что ли. — Я так скажу, Агриппина Игнатьевна: жить можно. Только мы не умеем.
      — Как же? Вы говорите, умеете.
      — В практическом смысле — да, но я говорю о другом: душевно мы какие-то неактивные. У меня что-то сердце волнуется, Груша… А? — Владимир Николаич смело воткнулся своим активным взглядом в лицо женщины, в глаза ей. — Груша!
      — А?
      — Я волнуюсь, как… пионер. Честное слово.
      Груша смутилась.
      — Да чего же вы волнуетесь?
      — А я не знаю. Я откуда знаю? — Владимир Николаич с подчеркнутым сожалением перевел взгляд на стол, налил в фужеры шампанского. — Выпьем на брудершафт?
      — Как это? — не поняла Груша.
      — А вот так вот берутся… Дайте руку. Вот так вот берут, просовывают, — Владимир Николаич показал как, — и выпивают. Вместе. М-м?
      Груша покраснела.
      — Господи!.. Да для чего же так-то?
      — А вот — происходит… тесное знакомство. М-м?
      — Да что-то я… это… Давайте уж прямо выпьем?
      — Да нет, зачем же прямо? Все дело в том, что тут образуется кольцо.
      — Да неловко ведь так-то.
      — Да чего тут неловкого?.. Ну, давайте. Смелей! Музыка такая играет… даже жалко. Неужели у вас не волнуется сердце? Не волнуется?
      — Да нет, волнуется… Господи, чего говорю-то?.. Зачем говорить-то об этом?
      — Да об этом целые книги пишут! — взволнованно воскликнул Владимир Николаич. — Поэмы целые пишут.
      Груша все никак не могла уразуметь, почему надо выпить таким заковыристым образом.
      — Ну?.. — торопил Владимир Николаич. Он и правда волновался. Но жесты его были какие-то неуверенные, незавершенные. — Ну? А то шампанское выдыхается.
      — Да давайте прямо выпьем, какого лешего мы будем кособочиться-то?
      — Так образуется два кольца. Неужели непонятно? После этого переходят на «ты».
      — Ну и перейдем на «ты»… без этих фокусов.
      — Мы сломаем традицию. Традицию не надо ломать. Смелей!.. Просовывайте сюда вот руку… — Владимира Николаича даже слегка трясло. — Музыка такая играет!.. Мы ее потом еще разок заведем.
      — Вот наказание-то! — воскликнула Груша. И засмеялась.
     
      Витьку принялись подгонять в учебе сразу три отличницы: сестра Оля и две ее подружки, Лидок и Валя. Все девушки рослые и, как показалось Витьке, на редкость скучные. Особенно Витька невзлюбил Лидок. Лидок без конца сосала конфеты и поглаживала Витьку по голове. Витька стряхивал ее руку и огрызался. Девушки смеялись.
      — Ну! — скомандовала Оля. — Повторим домашнее задание.
      — Хоть уж в воскресенье-то… — попробовал было увильнуть Витька. Но Оля была непреклонна:
      — Никаких воскресений! Ты у нас будешь… Циолковским.
      — Нет, он у нас будет Жолио Кюри. — Лидок погладила Витьку по голове. — Верно, Витя?
      — Да иди ты! — Витька так тряхнул головой, что у него шея хрустнула.
      Девушки засмеялись.
      — Не хочет. А кем же ты хочешь, Витя?
      — Золотарем.
      Лидок не знала такой профессии. Решила, что это что-то связанное с золотом.
      — Ну, Витя, это тяжело. Это где-то в Сибири — там холодно.
      Витя, в свою очередь, посмеялся от души. И не стал объяснять невестам, кто есть золотарь.
      Сели за стол.
      — Ты таблицу умножения знаешь, конечно? — начала Лидок.
      — Знаю, конечно.
      — Перемножь вот эти цифры. Только не сбейся.
      Витька умножил скучное число на число еще более скучное, получил скучнейший результат.
      — На.
      — Пра-ально. Еще. Тренируйся больше.
      — Ну и дура ты! — не выдержал Витька.
      Лидок сделала большие глаза и перестала сосать конфетку.
      — Витя, да ты что?! — изумилась сестра Оля. — Разве так можно?
      — А чего она?..
      — Чего она?
      — «Тренируйся»… Кто же тут тренируется? Тренируются на турнике или в футбол.
      — А зачем же обзываться-то? Нехорошо это.
      — А еще — городской! — вставила Валя.
      — Они, городские-то, хуже наших, — заметила Лидок. — Получают там раннее развитие… и начинают. — Она опять принялась сосать конфетку. — Давай дальше. Умножь от это на это.
      Витька стал умножать.
      Лидок склонилась над ним сзади и следила.
      — Непра-ально, — сказала она. — Семью осемь — сколь-ко?
      — Пятьдесят шесть.
      — Ну… А ты сколько пишешь?
      — Шесть пишем… А!
      — Ну, о-от.
      Витька принялся снова вычислять.
      Лидок стояла над ним.
      — Та-ак, та-ак…
      — Перестань сосать свои конфеты! — взорвался Витька.
      Лидок толкнула ладошкой Витьку — носом к тетрадке.
      — Умножай.
      — Дура, — сказал Витька.
      — Папа! — позвала сестра Оля.
      Из горницы вышел дядя, строгий и озабоченный: он составлял какой-то отчет, на столе в горнице лежал ворох всяких ведомостей.
      — Как же ему помогать? — пожаловалась Оля. — Он на нас говорит — «дуры».
      — Зайди ко мне, — велел дядя Коля.
      Витька без робости зашел к дяде в горницу.
      — Вот что, дорогой племянничек, — заговорил дядя, стоя посреди горницы с бумажкой в руке, — если ты будешь тут язык распускать, я с тобой по-другому поговорю. Понял? Я тебе не мать. Понял?
      — Понял.
      — Вот так. Иди извинись перед девками. Они целые невесты уж, а ты… Сопляк какой! С ним же занимаются, и он же начинает тут, понимаешь… Иди.
      Витька вышел из горницы. Сел на свое место. Девушки неодобрительно посматривали на него.
      — Попало? — спросила Лидок.
      Витька взял чистый лист бумаги… подумал, глядя на крупную Лидок… И написал размашисто, во весь лист: «ФИФЫЧКА». И показал одной Лидок.
      Лидок тихонько ахнула, взяла лист и тоже что-то написала. И показала Витьке.
      «ШИРМАЧ ГОРОДСКОЙ» — было написано на листе.
      Витька не понял, что это такое. Взял новый лист и написал: «СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА».
      Лидок фыркнула, взяла лист и быстро написала: «ТЫ ЕЩЕ НЕ ДОРОС».
      Витька долго думал, потом написал в ответ: «СВЕЖАСРУБЛЕННОЕ ДЕРЕВО ДУБ».
      Лидок быстро нагнулась и выхватила лист у Витьки. И пошла было с ним в горницу.
      — Ну давай умножать-то?! — воскликнул Витька. — Чего ты бегаешь-то туда-сюда?
     
      Какой-то родственник Владимира Николаича защитил диссертацию. По этому случаю давался банкет в ресторане. Приглашены были и Владимир Николаич с Грушей.
      Опять шли улицей городка. Опять было воскресенье; где-то из громкоговорителя рвалась железная музыка.
      Шли под ручку. И были нарядны пуще прежнего.
      — Я вот этого знаю, — негромко сказал Владимир Николаич. — Только не оглядывайся! Попозже оглянись.
      Груша прошла несколько шагов и оглянулась.
      — Ну? И что?
      — Он раньше в Заготконторе работал… Мы однажды приехали с ним в командировку, он говорит: «У меня тут приятель в доме отдыха, пойдем к нему». Ну, пошли к приятелю… Выпили, конечно. И вот этот, который сейчас прошел-то, Струков его фамилия, берет гитару и начинает петь «Не шей ты мне матушка». Потом идет в прыгательный бассейн… А там какие-то соревнования по прыжкам были. Он идет с гитарой на самую вышку и прыгает солдатиком — и поет.
      — Да он что?!
      — И что характерно: даже когда летел, он умудрялся играть на гитаре. Потом вынырнул, вылил из гитары воду и все равно продолжал играть и петь.
      — В воде-то? Как же?
      — Ногами работал… Ну, конечно, сообщили на работу. Приходил ко мне: «Напиши, как свидетель, что я случайно сорвался».
      — Ну, и ты что?
      — Ничего. Что я, дурак, что ли? Он случайно зашел на вышку, случайно прыгнул, случайно плавал в бассейне и орал… Все случайно! Кто поверит? Не стал я ничего писать.
      — Ну, выгнали? С работы-то?
      — Наверно. Не знаю, не встречал его после. Наверно, выгнали. Таких спортсменов долго не держат.
      — Вот дурак-то!
      — Не дурак! Какой он дурак? Это так называемые духари: геройство свое надо показать. Я, если напивался, сразу под стол лез…
      — Под стол?
      — Не специально, конечно, лез, но… так получалось. Я очень спокойный по натуре.
      В ресторане для банкета был отведен длинный стол у стены.
      Приглашенные, некоторые, уже сидели за столом. Сидели чинно, прямо. Строго поглядывали на другие столики, где ужинали, выпивали, курили, разговаривали…
      Играла музыка, низенький, толстый человек пел итальянскую песню.
      — Гордо, но — с уважением, — учил второпях Владимир Николаич, пока они с Грушей шли через зал к банкетному столу. — Станут интересоваться, где работаешь, — фабрика тонкорунного волокна. Все. Кем — неважно. В поведении можно быть немного небрежнее. Вон та, в голубом платье… Да вон, вон!.. — зашипел Владимир Николаич, показывая глазами. — Возле самовара-то!
      — Ну?
      — Эту опасайся насчет детского воспитания: она в садике работает, какая-то там начальница, — загрызет…
      — За что?
      — Все. — Владимир Николаич широко заулыбался, полу-поклонился всем и пошел здороваться с каждым отдельно.
      Груша следовала за ним. На нее смотрели вопросительно, строговато. Женщина в голубом платье посмотрела даже подозрительно. Груша очень смущалась.
      Наконец они сели на отведенное им место. Получилось — напротив женщины в голубом, а по бокам пожилые и не очень пожилые, серьезные люди, явно не завсегдатаи ресторанные, больше того, кажется, презирающие всех, кто в тот вечер оказался в ресторане.
      Смотрели в зал, переговаривались. Делали замечания. Не одобряли они все это — весь этот шум, гам, бестолковые разговоры.
      — А накурено-то! Неужели не проветривается?
      — Дело же в том, что тут специально одурманивают себя. Зачем же проветривать?
      — А вон та, молоденькая… Вон-он, хохочет… Заливается!
      — С офицером-то?
      — Да. Вы посмотрите, как хохочет! — будущая мать.
      — Почему будущая? У них сейчас это рано…
      — Это уж вы меня спросите! — воскликнула женщина в голубом. — Я как раз наблюдаю… результат этого хохота.
      — А где наш диссертант-то? — спросил Владимир Николаич.
      — За руководителем поехал.
      — За генералом, так сказать?
      — За каким генералом?
      — Ну, за руководителем… Я имею в виду Чехова, — пояснил Владимир Николаич. И повернулся к Груше: — У него руководитель — какой-то известный профессор.
      — А ты говоришь, генерал.
      — Ну, генерал — в переносном смысле, — даже рассердился Владимир Николаич. Но говорил он негромко. — Я шучу так. Ты тоже пошути с кем-нибудь… Состри чего-нибудь. Чего сидишь, как…
      Груша, изумленная таким требованием, посмотрела на своего жениха… И ничего не сказала.
      — Немножко будь оживленнее, — уже мягче сказал Владимир Николаич. — Не теряйся, я с тобой. Покритикуй алкоголиков, например.
      Груша молчала.
      А вокруг говорили. Подходили еще родственники и знакомые диссертанта, здоровались, садились и включались в разговор.
      — Кузьма Егорыч, — потянулся через стол Владимир Николаич к пожилому, крепкому человеку, — не находишь, что он слишком близко к микрофону поет?
      — Нахожу, — кивнул пожилой, крепкий. — По-моему, он его сейчас съест.
      — Кого? — не поняли со стороны.
      — Микрофон.
      Ближайшие, кто расслышал, засмеялись.
      — Сейчас вообще мода такая: в самый микрофон петь. Черт знает, что за мода.
      — Ходит с микрофоном! Ходит и поет.
      — Шаляпин без микрофона пел…
      — Шаляпин! Шаляпин свечи гасил своим басом, — сказал пожилой, крепкий. Сказал так, как если бы он лично знавал Шаляпина и видел, как тот гасил своим басом свечи.
      — А вот и диссертант наш! — сказали родные.
      К столу пробирался мимо танцующих мужчина лет сорока, гладко бритый, в черном костюме. И с ним — пожилой, добрый, несколько усталый, очевидно, профессор.
      Встали, захлопали в ладоши. Женщина в голубом окинула презрительным взглядом танцующих бездельников.
      — Прошу садиться, — сказал диссертант.
      — А фасонит-то! — тихо воскликнул Владимир Николаич. — Фасонит-то! А сам на трояк, наверно, с грехом пополам натянул. Фраер.
      — Откуда ты такие слова знаешь? — удивилась Груша.
      — Боже мой! — в свою очередь удивился Владимир Николаич. — Выпивать-то с кем попало приходилось. Нахватался, так сказать.
      Захлопали бутылки шампанского.
      — Салют! — весело сказал один курносый, в очках. — В честь свежеиспеченного кандидата.
      — Товарищ профессор, ну, как он там? Здорово плавал?
      Профессор вежливо улыбнулся.
      — За здоровье нового кандидата! — зашумели.
      Кандидат встал.
      — За здоровье наших дам! — сказал он.
      Это всем очень понравилось.
      Выпили. Потянулись к закуске. Разговор не прекращался.
      — Огурчики соленые или в маринаде?
      — Саша, подай, пожалуйста, огурчики. Они соленые или в маринаде?
      — В маринаде.
      — А-а, тогда не надо. У меня сразу изжога будет.
      — Тебе подать в маринаде? — спросил Владимир Николаич Грушу.
      — Подай.
      — Саша, подай-ка, пожалуйста, в маринаде. Что там за огурчики?..
      — А танцуют ничего. А?
      — Сергей… уже отметил. Слышите?! Сергей уже отметил: «Танцуют ничего». Засмеялись.
      — Подожди, он сам скоро пойдет. Да, Сергей?
      — Можно. А что?
      — Неисправимый человек, этот Сергей!
      Владимир Николаич потыкал вилкой в огурчики, в салат… Потянулся поговорить с Кузьмой Егорычем. Но его как-то не замечали.
      Поднялся курносый в очках.
      — Позвольте?!
      — Тише, товарищи!
      — Дайте тост сказать! Двинь, Саша.
      — Товарищи! За дам уже выпили… Это правильно. Но все-таки мы собрались здесь сегодня не из-за дам…
      — Да, не из-за их красивых глаз.
      — Да. Мы собрались… приветствовать нового кандидата, нашего Вячеслава Александровича. Просто, нашего Славу! И позвольте мне тут сегодня скаламбурить: слава нашему Славе!
      Посмеялись, но недружно.
      Курносый посерьезнел.
      — Мы надеемся, Слава, что ты нас… так сказать, не подведешь в своей дальнейшей деятельности.
      Захлопали. Курносый сел было… Но тут же вскочил.
      — И позвольте, товарищи… Товарищи, и позвольте также приветствовать и поздравить, так сказать, руководителя, который направлял, так сказать, и всячески помогал, и являлся организатором руководимой идеи! За вас, товарищ профессор!
      Опять захлопали. Дружно захлопали.
      Еще закусили. Но больше налегали на разговоры.
      Кузьма Егорыч и человек с золотыми зубами наладили через стол разговор с укорами. А так как гремела музыка, то и они тоже говорили очень громко.
      — Что не звонишь? — спросил Кузьма Егорыч.
      — А?
      — Не звонишь, мол, почему?!
      — А ты?
      — Я звонил! Тебя же никогда на месте нет.
      — А я виноват, что меня нет на месте?
      — Ну, так позвонил бы хоть! Я-то на месте.
      — А я звонил вам, Кузьма Егорыч, — хотел влезть в разговор Владимир Николаич.
      — А? — не расслышал Кузьма Егорыч.
      — Я, говорю, звонил вам!
      — Ну и что? А чего звонил-то?
      — Да так. Хотел… это…
      Но Кузьма Егорыч уже отвернулся.
      — А где бываешь-то? В командировках, что ли? — опять стал допрашивать он человека с золотыми зубами.
      — В командировках, — откликнулся тот. Но говорить ему не хотелось, он больше посматривал на танцующих.
      — Ну, как? — спросил Владимир Николаич Грушу. — Ничего?
      — Ничего, — сказала Груша. — Долго тут будем?
      — А что?
      — Да ничего, просто спросила.
      — Не нравится, что ли?
      — Нравится.
      — Я уж думал, тебя перевели куда! — кричал Кузьма Егорыч.
      — Никуда меня не перевели.
      — Думаю, повысили его, что ли?!
      — Дожидайся, повысят! Скорей повесят.
      — Ха-ха-ха-ха!..
      — Ну, что, Таисья Григорьевна? — обратился Владимир Николаич к женщине в голубом. Но женщина в голубом постучала вилкой по графину и сказала всем:
      — Товарищи, давайте предложим им нормальный, хороший вальс! Ну что они… честное слово, неприятно же смотреть!
      — В чужой монастырь, Таисья Григорьевна, со своим уставом не ходят.
      — Почему не ходят? Мы же в своей стране, верно же? Давайте попросим сыграть вальс.
      — Не надо. Не наше дело: пусть с ума сходят.
      — А вот это… очень неправильное суждение! В корне неправильное!
      — Да хорошо танцуют, чего вы? — сказал человек с золотыми зубами. — Я был бы помоложе, пошел бы… подергался.
      — Именно — подергался. Разве в этом смысл танца?
      — А в чем?
      — В кра-со-те, — отчеканила Таисья Григорьевна.
      — А что такое красота? — все пытался тоже поговорить Владимир Николаич. — А, Таисья Григорьевна? Если вы находите, что, допустим, вот этот виноград…
      — Нет, Алексей Павлыч, вы что, не согласны со мной?
      — Согласен, согласен, Таисья Григорьевна, — сказал человек с золотыми зубами. — Конечно, в красоте. В чем же еще?
      Владимир Николаич помрачнел.
      — Пойдем домой? — предложила Груша.
      — Подожди. Неловко. Поймут как позу.
      — Саша, Саш!.. У тебя Хламов был? — разговаривали за столом.
      — Был. Позавчера.
      — Ну, как он?
      — Он в порядке!
      — Да? Устроился?
      — Да.
      — Довольный?
      — Что ты!..
      — Пойдем, Володя, — еще сказала Груша.
      Владимир Николаич вместо ответа постучал вилкой по графину.
      — Друзья! Минуточку, друзья!.. Давайте организуем летку-енку? В пику этим…
      — Да что они вам?! — вконец рассердился человек с золотыми зубами. — Люди танцуют — нет, надо помешать.
      Владимир Николаич сел.
      Помолчал и сказал негромко:
      — Ох, какие мы нервные! Ах ты, батюшки!..
      Взял фужер с шампанским и выпил один.
      — Володя, ты что это? — встревожилась Груша.
      — Какие мы все… воспитанные, но слегка нервные! — не мог успокоиться Владимир Николаич. — Зубы даже из-за этого потеряли.
      Никто не слышал его. Их с Грушей как будто даже и не было за столом — никто с ними не общался, никому не было до них дела.
      — Какие мы все нервные! Да, Таисья Григорьевна?! — повысил голос Владимир Николаич, обращаясь к женщине в голубом. — Воспитанные, но слегка нервные. Точно?
      Таисья Григорьевна внимательно посмотрела на него.
      — Нервные, говорю, все!.. — Владимир Николаич насильственно посмеялся.
      — Что, опять? — спросила Таисья Григорьевна.
      — А вы только не смотрите, не смотрите на меня таким… крокодилом-то: я же не в детсадике. Верно? Что вы на меня так смотрите-то?
      К Владимиру Николаичу повернулись, кто сидел ближе и слышал, как он заговорил.
      Владимир Николаич встал.
      — Пойдем! — велел Груше.
      И они вышли из-за стола… И пошли…
      За столом замолчали. Смотрели вслед им.
      Пробрались через танцующих…
      Надели в гардеробе плащи…
      И вышли из ресторана.
      — Что с тобой? — спросила Груша.
      Владимир Николаич молчал.
      — Зачем надо было так уходить?..
      — Помолчи! — резко сказал Владимир Николаич. Но спохватился, что — резко… Взял Грушу под руку. — Не сердись.
      — Чего ты на них так?
      — В гробу я их всех видел! — зло и громко сказал Владимир Николаич. И еще добавил: — В белых тапочках!
     
      Витька ходил по избе и учил наизусть.
      Витька передохнул и еще повторил:
      Подошел к окну и засмотрелся на улицу.
      По улице, поднимая пыль, шло стадо коров… Коровы мычали. Хлопали ворота, впуская кормилиц. А где ворота не открывались, там коровы сами пробовали рогами поддеть их. Мычали.
      Вошла сестра Оля.
      — Что не учишь? — спросила.
      — Я выучил. — Витька был настроен грустно.
      — Проверим, — сказала Оля. Взяла учебник… — Какое задавали?
      — «Утро».
      — Давай. С выражением.
      Витька стал читать:
      — Здравствуй! — воскликнула Оля. — Поехал.
      — Что?
      — Куда заехал-то? «Дремлет чуткий камыш…».
      — А-а!
      — Ладно. Еще что?
      — Составить описание вечера в деревне.
      — Составил?
      — Составил.
      — Читай.
      Витька прочитал:
      — «Вечер. Солнышко закатилось. Курицы залезли на длинные жердочки и заснули. Петух спел последний разок и тоже задремал. Ночью опять будет орать. Стало тихо. У нас в городе лучше».
      — И все?
      — Все.
      Оля засмеялась.
      — Вечером вместе напишем. Я сейчас в кино бегу. «Длинные жердочки». — Оля опять засмеялась. — На — письмо тебе от мамки.
      Оля ушла, а Витька пристроился ближе к окну и стал читать письмо. Читал, и письмо слегка подрагивало в его руках…
      Пришел дядя Коля с работы.
      — Здорово, Витька. Что это?.. От мамки? Ну-ка, чего она там?
      Дядя Коля стал читать… Нахмурился, помычал, покусал губу…
      — Ну! — сказал он огорченно. — Так у нас ничего не выйдет: не успел отъехать, она уже… ночей не спит. Эдак она себе всю душу растравит и нам тут… Чего так-то уж?
      Дядя Коля посмотрел на Витьку.
      Витька пожал плечами. Промолчал.
      — Ты, Витька, читать читай, а к сердцу всякие эти… слова не допускай. Она — женщина, а ты — мужик, должен быть крепче ее. Садись и напиши ей: ты, мол, мамка, не блажи там, у меня, мол, все в порядке, и душу мне не береди такими письмами. Я сам ей напишу. Мы ее сюда в гости позовем. Пусть возьмет с недельку за свой счет и приедет. Ладно, Витька?
      Витька кивнул головой — ладно.
      — Не расстраивайся, — сказал дядя Коля. И ушел в горницу.
      Витька посидел немного у окна… И вышел из избы.
      …И ушел он за деревню, на косогор… Сел и стал смотреть и степь.
      Вечер был серый, темное небо образовало над степью крышу. Под этой крышей было пасмурно, тепло и просторно. На западе сквозь тучи местами пробивалась заря. Ее неяркий светло-розовый блеск делал общую картину еще печальней. Стал накрапывать мелкий-мелкий теплый дождик. Витька свернулся калачиком и лег. Земля была тоже теплая. Витьке сделалось совсем грустно. Он думал о матери… 
      Он вспомнил, как мать разговаривает с предметами — с дорогой, с дождиком, с печкой… Когда они шли в прошлом году из леса с грибами, она просила: «Матушка дороженька, помоги нашим ноженькам — приведи нас скорей домой». Или, если печка долго не разгорается, она выговаривает ей: «Ну, милая… ты уж сегодня совсем что-то… Чего раскапризничалась-то? Барыня какая». Витька любил мать, но они, к сожалению, не всегда понимали друг друга. Витьке, правда, очень хотелось быть шофером… А мать со слезами (вот еще не нравилось Витьке, что она часто плакала) умоляла его: «Учись ты ради Христа, учись, сынок! Ты видишь, такая теперь жизнь пошла — ученые-то вон как живут! Я осталась неученая, так хоть ты-то выучись. Нам с тобой надеяться не на кого». Этим ветеринаром, соседом, она все глаза протыкала Витьке. Когда он едет домой на своей машине, она всякий раз вздыхает и говорит: «Вот живет человек, Витька! Вот это — живет». Верно, что из-за этого Витька и выстегнул его свинье глаз. Левый. Два дня караулил ее у забора с рогаткой…
      — Матушка степь, помоги мне, пожалуйста, — попросил Витька.
      А в чем помочь, он сам хорошо не знал. Он хотел бы быть сейчас дома. А как это сделать?
      Он незаметно заснул.
     
      …Разбудил его дядя Коля.
      Когда Витька проснулся, дядя Коля стоял над ним и снимал с себя брезентовый плащ. Все сеялся нехолодный мелкий дождик. Было совсем темно.
      — Замерз? — спросил дядя Коля.
      — Не…
      — Нет… — Дядя Коля поднял Витьку и стал закутывать в плащ. Плащ громко шуршал, а дождик тихонько шумел. — Ох, Витька, Витька… обормот ты мой милый… — Он взял Витьку на руки и понес. Тут только увидел Витька, что рядом стоит конь. — Садись.
      Витька устроился на теплой конской спине. Дядя Коля сел впереди в седло.
      — Ну, что? — спросил он, когда поехали.
      — Ничего.
      — Тоскуешь без мамки?
      Витька промолчал.
      — Что мне с вами делать? — вздохнул дядя Коля. — Охота помочь, и не знаю как. Вот же судьба, черт ее!.. Выпала. Стрел бы где-нибудь папу твово… родимого, я бы ему сказал пару ласковых. Дурак. Себе жизнь загробил и другим… Дурак, — еще раз крепко сказал дядя Коля. — Нашел радость в жизни. Пьют же люди, но не так же, чтобы все за ее, гадину, отдавать. Все, самое дорогое…
      Дядя Коля закурил и долго молчал.
      Ехали шагом.
      Дождик перестал сеяться. Кое-где показались на небе звезды. По селу лаяли собаки. Разговаривали невидимые люди, слышался молодой беспечный смех. Близко где-то били палкой по чему-то мягкому, по перине, наверно, и приговаривали:
      — Ты гляди, что делается — пыли-то! Пыли-то!
      — Ничего, Витька… — заговорил дядя Коля. — Этот дядя Володя-то, он неплохой мужик. Пить хоть не будет. Не витязь, конечно… но уж… что теперь? Черт его бей — уж хоть такой: все хоть поможет вам. Все мужик в доме…
      Витька представил почему-то, как дядя Володя танцует в их доме летку-енку. За него — сзади — держалась мать и тоже подпрыгивала. А за матерью подпрыгивали дед Наум, Юрка, разные молодые тети, подружки материны…
      …Когда приехали домой, у Витьки окончательно созрел план действий.
      У ворог дядя Коля соскочил с коня, открыл одну воротину, впустил Витьку.
      — Расседлай его и насыпь овса. Седло в сенцы занеси — дождь, наверно, опять будет. Я пошел на собрание. Сам раздевайся и лезь сразу на печку.
      Дядя Коля пошел от ворот и сразу пропал из виду, растворился в чернильной темноте.
      Витька подождал, когда совсем затихнут его шаги, выехал из ворот, подстегнул коня…
      Мерин разохотился в беге, нес ровно, быстро. Витька сперва ждал, что он где-нибудь споткнется, потом успокоился. Дорогу конь находил сам.
      …К рассвету Витька приехал домой.
      Мать спала, когда Витька въехал во двор. Она услышала стук копыт, вскочила. Прильнула лицом к окну.
      Витька соскочил с коня, набросил повод на штакетину, постучал в дверь.
      — Кто там? — Мать не на шутку испугалась.
      — Я, — сказал Витька.
      — Витя?! — Мать трясущимися руками долго отодвигала засов и все повторяла: — Господи, да что же это?.. Господи!.. Витенька, родной ты мой-то! — Она обняла сына, прижала к себе. — Господи!.. Да ты как? А дядя Коля где?
      — Я один.
      — Оди-ин?! — От испуга мать даже запела. — Да ты что? Да как же? Да говори ты скорей, Господи!.. Не случилось ли чего с вами дорогой-то?!
      — Нет. — Витька прошел в комнату, дождался, когда мать включит свет. Огляделся — искал, видно, признаки присутствия в доме чужого человека.
      Мать во все глаза смотрела на сына.
      — Да что случилось-то, Витька?!
      — Ничего. — Витька присел на краешек кровати, долго молчал. И мать молчала, смотрела на Витьку… Какой-то он был странный, повзрослевший, что ли.
      — Мам… — Голос у Витьки чуть дрогнул. — Ты… замуж-то не выходи. Не надо. Я теперь послушный буду. Учиться… ладно уж — хорошо буду. Мне только захотеть — я сумею… — Витька говорил негромко, с трудом. Смотрел куда-то в сторону.
      Мать вспыхнула горячим румянцем, посмеялась — совсем некстати…
      Заговорила торопливо, фальшиво как-то — она что-то вдруг растерялась.
      — Да тебе кто сказал, что я замуж-то выхожу? Во!.. Ты откуда взял-то? Ты что?
      — Пойду коня расседлаю, — сказал Витька.
      Когда он вышел, мать скоро натянула платьишко, покружилась по комнате, не зная, что сделать, потом села к столу и заплакала. Плакала и сама не понимала отчего: от радости ли, что сын помаленьку становится мужчиной, от горя ли, что жизнь, кажется, так и пройдет… так и пройдет теперь.
      Когда Витька вошел, она еще плакала.
      Витька сел напротив матери… Неловко, бережно тронул ее по волосам — погладил.
      — Не надо, мам.
      — Я ничего, сынок. Я — так. Чаю хочешь?
      — Я насовсем приехал…
      — Ну и хорошо! Это хорошо, сынок. Я бы в субботу сама за тобой приехала. Плохо мне без тебя… Не могу.
      …Когда Витька засыпал уже в своей маленькой горенке, в своей родной кровати, он слышал неясно: приехал дядя Коля. Обрывки разговора слышал.
      — Да уж вижу, вижу — конь-то стоит. Отлегло от сердца… Чуток не рехнулся, ей-Богу, — гудел дядя Коля. — Ладно бы свой… А тут — вдвойне…
      — Утром… не рассвело хорошо, слышу: стук — воротца стукнули…
      — Да, главное, пришел домой, разделся, лег уж — я-то! Ну, спит, думаю. И мои — тоже — не хватились. А потом вспомнил: а чего же конь-то не заржал? А он у меня всегда: как прихожу откуда ночью, потихоньку всегда заржет. Соскочил да в сарай — нет коня…
      — Я-то думала: вы вместе ехали-то. Думаю, задержался где…
      — Думали, думали, — сказал полусонный Витька. — Я думал, ты думал, он думал… Мы думали.
      Потом, совсем уж сквозь сон, едва-едва — слышал:
      — Да почему? Почему? Ты можешь толком мне объяснить?
      — Не могу. Сама толком не знаю: не лежит душа, и все. Хоть ты что! Сама себя уговаривала, убеждала — не могу. Лучше век одна буду жить, только… Нет! Нет, нет и нет!
      — Во! — удивился дядя Коля. — Это даже суметь надо — так опротиветь за короткий срок. Чем уж он так насолил-то?
      — Да, наоборот, все хорошо. Ни одного грубого слова… Нет, все хорошо. Только — нет, и все тут.
      — Ну, на нет и суда нет. Насильно мил не будешь, не зря говорят. Ладно… Я думал, у вас выйдет что-нибудь… Ладно…
      Дальше Витька не слышал. Заснул.
      Проснувшись, Витька маленько поперебирал свое хозяйство: бильярдные шары, подковы, покрышку футбольного мяча, лампочку от автомобильной фары, зеркальце автомобильное… Все было на месте.
      В прихожей комнате, на столе, лежала записка:
      «Витя! Я поехала на базар. Поешь молоко и хлеб. Все в шкафу, скоро приду».
      Витька открыл шкаф… Но есть не хотелось… Он вышел из дому.
      Пошел к Юрке.
      Старик и Юрка были дома. Очень обрадовались, увидев Витьку.
      — О!.. Кто к нам пришел-то!
      — Витька?.. Эгей! — смешно обрадовался старик. — На побывку, что ли?
      — Совсем, — сказал Витька.
      — Совсем? — удивился Юрка.
      — Совсем. — Витька тоже был очень рад. Но он радость свою никогда особо-то не показывал. — Чего делаете?
      — Чего делаем? — переспросил старик. — Мы тут, брат Витька, с разных сторон жизнь окружаем: я — сзади, он — спереду. Я себе гроб вот строгаю, вроде того, что досвиданькаюсь с ей, с жизней-то, а Юрка в лоб ей метит — переделать норовит. — Старик и правда строгал какие-то доски, но вид у него был вовсе не печальный. — Вот чем мы тут занимаемся, Витька.
      Витька посмотрел на Юрку: правда ли, мол, что гроб-то?! Юрка кивнул, что правда.
      — Я уж тут убеждал, убеждал его — бесполезно, — сказал он.
      — Нет, тут вы меня не убедите. В своем гробике буду лежать… Своими руками сделанный.
      — Во дает! — сказал Витька.
      — Я ее, каждую тесиночку-то, с лаской обделаю, аккуратно… Как жених в ем буду лежать!
      — Да зачем?! — загорячился было Юрка. — Что за… дикость такая?
      — Это не дикость. Какая дикость? У нас в деревне все старики так: кто мог, завсегда сам себе гроб делал. Что я, не знаю, какой мне гроб сделают? Тяп-ляп — и готово. Лежи потом… в хреновом гробу. Там сук вылезет, там трещина… На кой мне это надо? Я лучше сам… все тут по-людски сделаю.
      — А что, заболел, что ли?
      — Ничего подобного. С пенсии — опять заболею. А так — ни одно ребрушко еще не ноет. А гроб… Сделаю — пусть стоит, места-то не простоит. Вот так, ребятушки, так, орелики мои… Ничего тут удивительного нет: все помрем! Я уж, слава Богу, пожил. Да ишо поживем! Пенсия вон скоро… масла опять купим в магазине… — Старик искренне засмеялся. — По Юркиному учению — это масло. Потом хворать полезу на печку…
      — Вот логика! — сказал Юрка, тоже улыбаясь. — Железная. А чего ты приехал, Вить?
      — Да этот гусь-то… он больше не будет ходить. Мама не велела больше.
      — Да?
      — Да.
      — Давайте чай пить, раз такое дело! — весело сказал старик. Отложил рубанок, стряхнул с рубахи и со штанов стружки. — Счас медку принесем, яблоков… Заварим чай с парами. Слыхали такой — чай с парами?
      — Нет. А как это?
      — А вот счас сделаем. Это меня один сибиряк научил… У их там холода страшенные, вот они и выдумали чай с парами. Подмети пока, Юрка, а я за медом схожу. Подмети, чтоб и мы в чистоте посиживали и чаек попивали. Будем чаек попивать и беседовать.
      Старик вышел, а Юрка взял веник и стал подметать.
      — Хорошо в деревне? — спросил он.
      — Хорошо. Только скучно.
      — Ну, это ты… не понимаешь. Разве там скучно? Это ты один там оказался, поэтому тебе показалось скучно. А так-то там не скучно.
      — Может быть. Мне здесь больше нравится.
      — Ну, конечно, — согласился Юрка. — Хорошо, что ты приехал.
      — Я там скучал без вас, — признался и Витька.
      — Мы тоже тебя тут вспоминали…
      Вошел старик.
      — Вот и медок. Счас… загуляем, запьем и ворота запрем. Не журись, ребяты, — не пропадем!

 

 

НА ГЛАВНУЮ (кнопка меню sheba.spb.ru)ТЕКСТЫ КНИГ БК (кнопка меню sheba.spb.ru)АУДИОКНИГИ БК (кнопка меню sheba.spb.ru)ПОЛИТ-ИНФО (кнопка меню sheba.spb.ru)СОВЕТСКИЕ УЧЕБНИКИ (кнопка меню sheba.spb.ru)ПРОФЕССИОНАЛЬНО-ТЕХНИЧЕСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ В СССР (кнопка меню sheba.spb.ru)ФОТО-ПИТЕР (кнопка меню sheba.spb.ru)НАСТРОИ СЫТИНА (кнопка меню sheba.spb.ru)РАДИОСПЕКТАКЛИ СССР (кнопка меню sheba.spb.ru)ВЫСЛАТЬ ПОЧТОЙ (кнопка меню sheba.spb.ru)

 

Яндекс.Метрика
Творческая студия БК-МТГК 2001-3001 гг. karlov@bk.ru